По пути Синдбада [Тим Северин] (fb2) читать онлайн

- По пути Синдбада (пер. А. Николаев) (и.с. Биографии великих путешествий) 5.84 Мб, 264с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Тим Северин

Настройки текста:



Тим Северин По пути Синдбада


Экипаж «Сохара»

Капитан — Тим Северин

Матросы (все совершили полный переход от Маската до Кантона):
Камис Хумайд аль-Арайми

Мусалам Ахмед Салех аль-Шайади

Камис Саид Сбайт аль-Мукайни

Джумах Матар Мубарак аль-Саад

Абдулла Мубарак Селим аль-Сали

Эйд Абдулла Салех аль-Алави

Салех Юсуф Салех аль-Алави

Джумаил Мархун Джамил аль-Саад

Специалисты:
Питер Доббс, британец, аквалангист и специалист по оружию — совершил переход от Маската до Кантона

Эндрю Прайс, британец, морской биолог — от Маската до Кантона

Том Восмер, американец, радист — от Маската до Шри-Ланки и от Сингапура до Кантона

Дэвид Бриджес, британец, кинооператор — от Маската до Суматры и от Сингапура до Кантона

Терри Харди, британец, звукооператор — от Маската до Суматры и от Сингапура до Кантона

Брюс Фостер, новозеландец, фотограф — от Маската до Шри-Ланки. Фотографии выполнены Брюсом Фостером и Ричардом Гринхиллом. Пользуясь возможностью, благодарю Ричарда за ту быстроту, с которой он откликнулся на мое приглашение, и, конечно же, за его прекрасные фотографии

Шенби аль-Валучи, пакистанец, кок — от Маската до Индии

Джон Харвуд, британец, морской биолог — от Маската до Индии

Дейв Таттл, новозеландец, аквалангист — от Маската до Индии

Трондур Патурссон, датчанин с Фарерских островов, художник — от Маската до Индии

Роберт Мур, британец, океанограф — от Маската до Индии

Мухаммед Исмаил, индус, кораблестроитель — от Маската до Индии

Ибрагим Хасан, индус, кок — от Индии до Кантона

Питер Ханнем, британец, морской биолог — от Индии до Шри-Ланки и от Суматры до Кантона

Ник Холлис, британец, врач — от Шри-Ланки до Кантона

Тим Ридмэн, британец, аквалангист и интендант — от Шри-Ланки до Кантона

Ричард Гринхим, британец, фотограф — от Шри-Ланки до Кантона

Дик Дэлли, британец, морской биолог — от Шри-Ланки до Кантона

Предисловие

Мое путешествие, позволившее пройти по стопам Синдбада-морехода, одного из героев «Тысячи и одной ночи», финансировал Его Величество султан Омана Кабус бен Саид, а непосредственным спонсором стало оманское министерство национального наследия и культуры, глава которого, Сайид Файсал аль-Саид, оказал мне неоценимую помощь при подготовке и реализации проекта. Редко когда какая-либо экспедиция получает такую всеобъемлющую поддержку, и я надеюсь, что, успешно осуществив свое начинание, я в какой-то мере отблагодарил руководство Омана за великодушие и поддержку, оказанные в лучших арабских традициях.

На подготовку и осуществление путешествия, а также на отчеты о нем (написание этой книги, изготовление слайдов и монтаж кинофильма) ушло почти пять лет. В течение всего этого времени мне помогала, не щадя сил, Сара Уотерс, державшая в своих руках все нити проекта. Ее не миновала ни одна деловая бумага, ее телефон и телекс были вечно загружены, она следила за отправкой необходимых мне материалов и оборудования, встречала самолеты, поддерживала связь с семьями членов моего экипажа. Все мои люди и, прежде всего, я сам ей многим обязаны.

«Галф эйр», авиакомпания, принадлежащая Бахрейну, Оману, Катару и Объединенным Арабским Эмиратам, перевозила моих людей и грузы бесплатно — еще один пример необычайной арабской щедрости. Департамент нефти Омана предоставил в наше распоряжение свои технические ресурсы во время сумятицы, сопутствовавшей последним приготовлениям к отплытию, а также выделил нам значительную дотацию для съемок фильма о путешествии, которое нам предстояло совершить. Не меньшую помощь нам оказал Британский банк Среднего Востока; во время нашего путешествия материнская организация этого банка, Банковская корпорация Гонконга и Шанхая, оказала нам помощь, о которой Синдбад-мореход не мог и мечтать.

В этой книге я рассказал лишь о людях, которые наиболее ярко проявили себя в событиях, предшествовавших нашему путешествию и произошедших в пути. Надеюсь, что рассказ мой получился занимательным, а люди, о которых я умолчал на страницах повествования, на меня не обидятся. В конце книги я привожу список лиц, которые помогли мне осуществить мой проект. Но даже этот список не полон, что лишний раз говорит о том, что для того, чтобы в наше время построить средневековый корабль и отправиться на нем в дальнее плавание, необходима помощь большого числа людей. Командуя таким судном, мне посчастливилось пройти по стопам Синдбада, легендарного морехода из книги «Тысячи и одной ночи», и я надеюсь, что читатели одобрят этот необычный проект.


Тим Северин

Кортмакшерри, графство Корк, Ирландия весна 1982 г.

Глава 1. Назад — во времена «Тысячи и одной ночи»

Акула, должно быть, проглотила наживку еще в предутренние часы, поскольку, когда мы ее заметили, она казалась достаточно обессиленной. Издавая громкие восторженные возгласы, несколько человек подбежали к бортовому лееру корабля, схватили проволочную лесу и, перебирая ее, стали тащить. Семифутовая торпедообразная рыбина судорожно забилась, почувствовав, что ее вытаскивают из родной стихии. Вокруг акулы вода бурлила и пенилась. Леса, хотя и представляла собою трос, не выдержала бы веса громадной рыбины при ее подъеме на борт. Помочь поднять акулу мог длинный шест с крюком на конце. Его и подвели к хищнице, стараясь зацепить ее за пасть, за глаз или за одну из щелей позади головы. Однако маневр не удался: шест лег поперек лесы, а в это время акула, собравшись, видимо, с последними силами, обрушила всю массу своего тела на шест, и леса, оказавшись под ним, лопнула от непомерного натяжения. Акула немного постояла в воде, а затем медленно поплыла в сторону и вскоре исчезла в пучине моря.

— Черт побери! — раздался возглас отчаяния. — Я рассчитывал, что на завтрак получу недурственное жаркое.

— А вы видели ремору, прилипшую к брюху акулы? — заинтересованно спросил другой голос. — Редкий экземпляр, дюймов шестнадцать.

— Интересно, как долго мы буксировали акулу? — задумчиво произнес третий голос.

Люди, собравшиеся у борта, начали расходиться. Они представляли собой странное и довольно живописное зрелище. Прежде всего бросалось в глаза различие в цвете кожи. Богатая палитра оттенков начиналась с цвета бронзового загара и кончалась насыщенно черным, эбеновым. Большинство людей были по пояс обнажены, а обувью не пользовался никто. Несколько человек были в шортах, другие удовлетворялись набедренными повязками. Добавлю, что по крайней мере половина этих людей носили окладистые черные бороды, на их головах были тюрбаны, а на перевязи у каждого болталось по упрятанному в ножны ножу, что вкупе придавало им всем пиратский вид, неизменно заставляя меня дивиться своему окружению и задаваться вопросом: пребываю ли я по-прежнему в XX столетии или перенесся в стародавние времена?

Несмотря на прочный деревянный настил под моими ногами, окружавшая меня обстановка казалась призрачной, эфемерной, походившей на сновидение. Вокруг до самого горизонта расстила лось бескрайнее тропическое море, синие воды которого и бороздил наш корабль, оставляя за собой кильватерную струю. Впереди корабля кружила стая крикливых птиц, которые время от времени стремительно пикировали к самой воде, чтобы схватить небольшую рыбку из поднявшейся к поверхности моря стаи, привлеченной движением нашего корабля. Теплый бриз надувал три треугольных паруса, вздымавшихся над моей головой. На каждом парусе красовалась эмблема — две скрещенные сабли и увязанный с ними кривой кинжал, что свидетельствовало о том, что корабль был собственностью султана. Разумеется, об этом свидетельствовал и красно-бело-зеленый флаг, развевавшийся на флагштоке.

До меня доносились звуки, постоянно сопровождавшие наш парусник, прокладывающий себе путь в океане: непрерывный скрип оснастки, кряхтение рангоута[1], шипение и плеск волн — все эти звуки улавливались гротом[2], который, как громадный звуковой отражатель, их тут же усиливал. Мой взгляд скользил по паутине снастей, по изгибу фальшборта и останавливался на обращенном к востоку бушприте, который мерно вздымался и опускался, повинуясь волнению моря.

Я знал каждый закуток этого корабля, каждый дюйм его такелажа, и тем не менее я не переставал им восхищаться. Это был типичный арабский торговый корабль, словно сошедший со страниц «Книги тысячи и одной ночи». Однако в настоящее время он был уникальным, единственным в своем роде, и этот корабль уверенно нес наш экипаж из двадцати человек в далекий Китай, лежащий за семь морей от нас[3]. Путешествие это казалось фантазией, миражом, слишком необычным, чтобы быть похожим на правду, и я мысленно перенесся в те дни, когда идея об этом морском походе только зарождалась в моей голове.

Эта мысль пришла мне на ум в июне 1977 года в конце моего предыдущего путешествия, проходившего в совершенно других условиях. Тогда я совершал с тремя своими товарищами переход через Северную Атлантику с ее холодными водами на лодке из бычьих кож и приближался к Ньюфаундленду. Цель нашего путешествия заключалась в том, чтобы проверить, могли ли ирландские монахи пересечь Атлантический океан за тысячелетие: до Христофора Колумба. Наше суденышко было точной копией лодок из бычьих кож, которыми пользовались ирландские мореходы. Оно называлось «Брендан»[4] в честь известного ирландского святого Брендана-мореплавателя, героя средневековых саг, повествующих о том, как он вместе с другими монахами ходил на другую сторону океана. Правда, мне и моим товарищам, по независящим от нас обстоятельствам, не удалось достичь американского континента, но мы явственно ощущали запах сосновых лесов Ньюфаундленда и пришли к заключению, что святому Брендану действительно удавалось в VI веке пересекать океан на лодке из бычьих кож. Тогда-то я и решил совершить новое путешествие, чтобы повторить путь других мореходов древности.

Подготовка к походу и плавание на «Брендане» послужили мне превосходной школой: я научился строить лодку из бычьих кож и управлять этим суденышком в океане. Я также на собственном опыте прочувствовал, каково ходить на беспалубном судне, открытом для непогоды и всех ветров, уподобившись мореходам прежних времен. Но если, как я убедился на практике, святому Брендану было по силам пересечь океан, то, вероятно, были и другие легендарные путешественники, не боявшиеся отправиться в опасное плавание. Ответ пришел сам собой: одной из таких легендарных личностей был Синдбад-мореход, один из героев «Книги тысячи и одной ночи», само имя которого связано с мореплаванием. Почему бы мне не проверить правдивость его увлекательных путешествий? Я был в определенной мере осведомлен о достижениях арабов в области мореплавания и потому счел возможным, что Синдбад мог вполне совершить свои путешествия.

После возникновения ислама в первой половине VII столетия образовался ряд центров арабизации в различных покоренных арабами странах Центральной Азии и Северной Африки, а арабские торговые корабли ходили на Занзибар и в Китай. Арабским купцам удалось наладить обширные торговые связи со многими странами, развернуть огромную торговую сеть, которая была вне конкуренции до тех пор, пока европейцам не удалось освоить пути на Восток, чему положили начало кругосветные плавания.

Арабы считаются жителями пустыни со своеобразным укладом жизни, обусловленным природными условиями. Но это верно только отчасти. Двенадцать веков назад арабские моряки отправлялись в дальние плавания, порой занимавшие три, а то и четыре года. Жителям пустыни к пустынному морю было не привыкать, и по стечению обстоятельств этому духу отшельничества, должно быть, следовали и ирландские мореходы, отправлявшиеся в дальние плавания на своих лодках из бычьих кож. Ирландские монахи, жившие в те далекие времена, писали, что они воспринимают океан как пустыню, имея в виду, что море, как и пустыня, весьма подходящее место для духовного совершенствования.

Похоже, что и арабам, отправлявшимся в дальние странствия, помогала их набожность. Пересекая с караваном пустыню или бороздя океан, они искренне верили, что их не оставит своими милостями Аллах и непременно поможет справиться с тяготами пути. И караванщикам, и мореходам помогали ориентироваться в пути навигационные звезды, которые, как считали арабы, именно с этой целью и вознесены Аллахом на небо.

Во время плавания на «Брендане» эти звезды помогали ориентироваться и нашему экипажу, и я нередко произносил их названия, большей частью арабские, ибо возникновению астронавигации мы обязаны арабским ученым.

Вернувшись из путешествия на «Брендане», я при первой же возможности взялся за изучение историй о Синдбаде-мореходе. Рассказы о его путешествиях вошли в «Книгу тысячи и одной ночи», собрание народных новелл и сказок, которое в Европе было впервые опубликовано в начале XVIII столетия, после того как французский ученый Антуан Галлан[5] нашел в Сирии рукопись с этими занимательными рассказами. Галлану также удалось записать и другие легенды и сказки, которые передавались из уст в уста на Ближнем Востоке. Очевидно, что все эти рассказы зародились задолго до того времени, когда их записали. Обычно считается, что «Сказка о Синдбаде-мореходе», повествующая о семи его путешествиях, сложилась в конце VIII — начале IX века, во времена правления в Багдаде халифа Гаруна аль-Рашида. Однако, на мой взгляд, более вероятно, что сказка эта возникла столетием позже. Похоже, что она не является плодом устного народного творчества. Я также склонен предположить, что у этой сказки был автор, вполне конкретный грамотный и любознательный человек, который при ее написании пользовался арабскими географическими трудами, книгами путешествий и рассказами моряков.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что Синдбад получил возможность совершить свои путешествия благодаря расцвету арабской морской торговли в VIII–XI веках и развитию географии. Изучая ранние арабские географические труды, я ясно определил, что большинство приключений, выпавших на долю Синдбада, происходили в землях и странах, описанных в этих книгах. Более того, часть текста «Сказки о Синдбаде-мореходе» почти полностью совпадает с соответствующим текстом из этих географических сочинений, в которые включена информация о дальних заморских странах, почерпнутая из рассказов возвратившихся из плавания моряков. Одним из таких трудов является написанное в X столетии сочинение «Чудеса Индии», в котором описаны ситуации, очень схожие с теми, в которые попадал Синдбад-мореход. В «Чудесах Индии» даже называются имена капитанов, совершивших дальние плавания. Но был ли одним из этих капитанов Синдбад? И существовал ли Синдбад вообще? Мои исследования не ответили на эти вопросы, но все же я попытался провести разграничительную черту между достоверностью и фантазией в повествовании о Синдбаде и установить, в какой степени его путешествия соотносятся с достижениями арабских моряков дальнего плавания.

Стало ясно, что мне следует расширить границы своих исследований и изучить все материалы, имеющие какое-либо отношение к истории то ли существовавшего на самом деле, то ли вымышленного Синдбада. Мне также было необходимо внимательно изучить пути морской торговли арабов, а также мореходные возможности кораблей того времени. И, наконец, мне предстояло установить связь между историями о путешествиях Синдбада и другими арабскими сказками. Синдбад несомненно символизировал феномен арабского мореплавания в давние времена, и автор повествования о его путешествиях использовал фигуру Синдбада как центральную, чтобы собрать описания приключений, почерпнутые из разных источников.

Синдбад, согласно сказке о нем, совершает семь морских путешествий. Каждый раз его корабль терпит кораблекрушение, но Синдбаду неизменно удается спастись, достигнув незнакомой земли, где его ждут необыкновенные приключения, о которых занимательно рассказывает автор повествования.

Согласно «Книге тысячи и одной ночи» представляется очевидным, что все свои путешествия Синдбад-мореход начинал в Персидском заливе Аравийского моря, а большинство земель, в которых он побывал, находятся от тех краев на востоке, на путях оживленного арабского торгового судоходства, имевшего место в те стародавние времена. Поэтому, задумав пройти по следам Синдбада, я понял, что для этого достаточно совершить лишь одно путешествие, которое следовало начать в Аравийском море, а закончить, пройдя Цейлон и Юго-Восточную Азию, в одном из портов Китая, преодолев примерно шесть тысяч миль.

Определив маршрут предстоящего плавания, я постепенно осознал всю сложность осуществления задуманного проекта. Плавание, насколько я рассудил, конечно, не будет схоже с путешествием на «Брендане», лодке из бычьих шкур, которую я построил с помощью нескольких человек. На этот раз предстояло построить настоящий корабль, парусник, разработав соответствующий проект и найдя место для такого строительства. Предстояло также набрать большой экипаж, обзавестись запасными частями и материалами, которые, несомненно, понадобятся в восьмимесячном плавании, а также запастись провизией и водой. Плавание предстояло, конечно, как следует зафиксировать, для чего в состав экипажа необходимо было включить фотографа, кинооператора, звукооператора. Кроме того, в экипаж надлежало набрать людей, знакомых с техникой управления парусами, а самому научиться хотя бы немного говорить по-арабски. Список необходимых дел можно было продолжить до бесконечности.

Конечно, размышляя о будущем путешествии, я понимал, что оно связано с риском, о том говорила история раннего арабского судоходства. Как мне удалось выяснить, изучая соответствующие источники, в те давние времена каждый десятый корабль, оказавшийся в водах Индийского океана, тонул, не выдержав схватки с грозной стихией. Во времена Синдбада плавание в Китай считалось настолько опасным, что капитан, сумевший привести свой корабль обратно из этого путешествия, считался весьма искусным, опытным мореплавателем. Удачное плавание в Китай делало человека богатым, обеспеченным на всю жизнь, но вероятность такой удачи была слишком мала: многие суда не возвращались из плавания. Поэтому, рассуждая о том, что строительство и оснащение корабля потребует немалых затрат, я с сожалением допускал, что тот, кто согласится финансировать мой проект, пойдет на известный риск, полагаясь лишь на мастерство экипажа и сопутствующую удачу.

Однако я счел полезным на время отрешиться от мыслей, связанных с финансированием проекта, и для начала определить, какой корабль мне нужен с исторической точки зрения. По счастью, морские историки посвятили немало трудов арабскому мореплаванию, и, изучая эти труды, я познакомился с арабским кораблестроением. Однако в большинстве этих книг говорилось о том, что конструкция арабских кораблей претерпела кардинальные изменения после того, как в 1498 году в водах Аравийского моря появилась флотилия под командой португальца Васко да Гамы. Познакомившись с европейскими кораблями, арабы стали копировать их, строя суда с транцевой кормой, в то время как раньше одной из конструктивных особенностей их кораблей являлись симметричные нос и корма. Правда, как утверждают историки, корабли с этой конструктивной особенностью можно встретить в арабских водах и в наши дни. Корабль такого типа называется «бум». Поразмыслив, я решил, что нашел то, что нужно: грузовой корабль, ходит под парусами, а его обводы, видимо, те же самые, что и у кораблей, на которых ходил Синдбад-мореход. Однако, к моему сожалению, обнаружилась неувязка: по мнению историков, бум — изобретение XIX столетия, а это означало, что он мне не подходит. Я задумался. Может, историки не правы? Бум казался идеальным парусным кораблем океанского плавания, имевшим длительную историю. Но как я мог доказать, что корабли этого типа стали строить задолго до XIX столетия? В ранних арабских текстах встречаются краткие описания кораблей того времени, но в них ни слова не говорится о форме корпуса. Мне, правда, удалось найти два старинных рисунка с изображением корабля, каждый из которых, на мой взгляд, походил на бум, но полной уверенности в этом у меня не возникло, ибо в рисунках ощущалась явная стилизация. Как установить истину? Пожалуй, пролить свет на проблему могли бы очевидцы, к примеру португальские моряки, первыми обогнувшие мыс Доброй Надежды и оказавшиеся затем в Аравийском море, где наверняка встречали арабские корабли. Придя к этой мысли, я сумел познакомиться со старинными португальскими картами Индийского океана и на одной из них, датированной 1519 годом, я нашел то, что искал. На свободных местах той карты были нарисованы целые флотилии кораблей: одни (с христианскими крестами на парусах) были португальскими каравеллами, а другие (с полумесяцем — символом ислама — на парусах) были арабскими кораблями, среди которых преобладали искомые мною бумы.

Все эти корабли были оснащены большим треугольным парусом, что типично и для нынешних арабских судов. Рангоутное дерево этого паруса обычно не меньше длины самого корабля, и, чтобы изменить курс, требуется переместить этот парус с одной стороны мачты на другую, а это — трудоемкая и опасная операция, и, забегая вперед, скажу, что я убедился в этом на собственном опыте.

Возникла и другая проблема: корабль, на котором я собирался отправиться в плавание, следовало построить без использования гвоздей. Во всех ранних арабских текстах говорилось о том, что при строительстве кораблей гвоздями не пользовались, а доски сшивали между собой тросами[6], изготовленными из койры — волокон, оплетающих зрелые кокосовые орехи. На мой взгляд, такой способ строительства кораблей не отличался надежностью. Однако в литературе, которую я тщательно изучал, настойчиво утверждалось, что именно сшивание являлось характерной особенностью строительства арабских судов. Тому давалось и объяснение: сшитый корабль гибок, и при столкновении с коралловым рифом не разрушается, а за счет своей гибкости окажется целым и невредимым. Один из путешественников прошлых времен писал, что арабы сшивают свои корабли, ибо боятся, что огромный магнит, расположенный на дне океана, повыдергивает гвозди из корпуса корабля. По мне, все это были морские байки, однако, к своему удивлению, я наткнулся на следующее свидетельство Марко Поло, не только отважного моряка, но и мудрого, опытного человека:

«Арабские корабли весьма ненадежны и часто идут ко дну, главным образом по причине того, что при их строительстве не используют гвозди. Арабы сшивают свои корабли с помощью тросов, изготовленных из оболочек кокосов. Сначала эти оболочки замачивают, и те превращаются в волокно, напоминающее конский волос; из этого волокна и вьют тросы… Плавание на построенных таким странным способом кораблях смертельно опасно. Можете мне поверить, что арабские корабли нередко идут ко дну, ибо в Индийском океане часто штормит».

Не лучшего мнения об этих судах и современные морские историки. Они пишут, что арабские сшивные корабли дают течь, а во время сильного шторма буквально разваливаются на части и что арабские кораблестроители в конце концов отказались от сшивания кораблей. Прочитанное не вдохновило меня. Даже если я закрою глаза на опасность, как на практике построить корабль, используя тросы, изготовленные из оболочек кокосов? Как этими тросами сшивать толстые доски? К тому же я прочел в современной литературе, что волокно из оболочек кокосов весьма непрочно и, разумеется, ненадежно. Как можно отправиться в плавание, равное одной пятой кругосветного путешествия, на таком корабле?

Но в то же время я вспомнил, что «Брендан», на котором я пересекал Северную Атлантиду, тоже был сшивным судном — лодкой из бычьих кож, сшитых дратвой из льна. Тогда, при строительстве «Брендана», я вполне доверился старинным инструкциям. Оппоненты уверяли меня, что льняные нити в соленой морской воде непременно сгниют, но «Брендан» выдержал испытание, и даже ледяные поля оказались суденышку нипочем.

Таким образом, еще совершая переход на «Брендане», я на практике убедился в том, что даже самые, на первый взгляд, неестественные и нелогичные положения и концепции, встречающиеся в литературе прежних времен, могут отражать истину, с которой надо считаться, конечно, проверив ее при первой возможности. Я также пришел к заключению, что, если с усердием поискать, то можно и в наше время найти пример, казалось бы, безвозвратно утерянной технологии постройки судов. Лучшим местом, где можно получить информацию о сшивных арабских судах, я посчитал побережье Аравийского моря.

Я поехал в султанат Оман, государство, расположенное на юго-восточной оконечности Аравийского полуострова, чья история с древнейших времен связана с морем. Оман находится на Перекрестке морских дорог Арабского мира. Суда, направляющиеся в Индию, Африку или в Персидский залив, не могут миновать Оман — а оманские моряки знамениты на весь мир. В свое время оманские корабли вытеснили португальцев из Индийского океана. Некогда Оман был морской империей, чьи владения простирались от берегов Персии до острова Занзибар. Но для меня наиболее важным являлось то, что в Омане (по причине того, что вплоть до 1970 года эта страна жила своей обособленной жизнью), насколько я полагал, сохранились арабские традиции мореплавания, возникшие много веков назад. Но и восемь лет спустя попасть в Оман было непросто, так как в султанате практиковались довольно строгие правила допуска иностранцев. Для посещения страны требовалась специальная виза, которую могли получить лишь избранные — люди, имеющие вескую и уважительную причину приехать в эту страну. Я начал с того, что отправился в посольство Омана в Лондоне. Посол, весьма обходительный человек, посоветовал мне написать в Маскат, столицу Омана, адресовав письмо министерству национального наследия и культуры и попросив это ведомство оказать мне содействие в организации поездки для изучения традиционных арабских судов. Начались неизбежные задержки с получением документов, которые были отправлены из Лондона в Маскат, где переходили из одного министерства в другое, пока не были поставлены все подписи — и наконец в моем паспорте появилась оманская виза. Так что лишь спустя несколько месяцев я прилетел в Оман, страну, ставшую мне домом на целый год, в течение которого я готовился к путешествию. И мечта совершить его постепенно превращалось в реальную возможность.

Я прилетел в аэропорт Сиб, расположенный поблизости от Маската. Аэропорт удивил меня необычной для подобного рода мест тишиной и доведенной до совершенства чистотой. Вокруг все сверкало и казалось вылизанным до блеска: служебные машины, готовые выехать на летное поле, огромные окна диспетчерской вышки, мраморный пол в здании аэровокзала. Соответствовал окружающей обстановке и полицейский службы паспортного контроля: его мундир английского образца был безукоризненно отутюжен, а пуговицы надраены до невообразимого блеска. Правда, он выглядел несколько странно: мочки его ушей, выглядывающих из-под украшенного клетчатой лентой головного убора, были проколоты.

Получив свой багаж, я взял такси и отправился в самый дешевый отель Маската. Определить таковой не составило труда: во всем султанате было лишь пять отелей — эти сведения я почерпнул из приобретенного мной путеводителя. Устроившись в гостинице, я позвонил в министерство национального наследия и культуры, чтобы сообщить о своем приезде и поблагодарить за оказанную мне помощь в получении визы. Мне ответили на чудовищной смеси английского и арабского, и из того, что мне говорили, я почти ничего не понял, ибо арабского языка так и не выучил. И все же у меня создалось впечатление, что за то долгое время, которое ушло на оформление визы, в министерстве обо мне успели забыть.

Мне не терпелось увидеть суда арабской постройки, и я направился к морю.

Берег производил неизгладимое впечатление. Повсюду, сколько хватало взгляда, возвышались горы, воплощавшие мечты любого геолога. Местами скалы принимали причудливые оттенки: лилово-розовые, серые и оливковые. Густая зелень пальм контрастировала с золотисто-желтым цветом известняка и песчаника вдоль течения ручьев. Чуть дальше от берега, по холмам, словно колонии кораллов на скалах, лепились дома темно-желтого цвета, построенные из глины. Высоты занимали старинные крепости с зубчатыми стенами и дозорные башни, украшенные красно-бело-зелеными флагами султаната. Казалось, что окрестные жители готовятся к празднику.

На прибрежном песке я увидел рыбачью лодку, которую для стоянки вытаскивают на берег. Это была арабская шаша, конструкция которой, вероятно, не изменилась за последние две тысячи лет. Она была сделана из центральных жилок листьев финиковых пальм. Эти листья срезают в определенное время и сушат, а затем отделяют от них средние жилки. Эти жилки складывают в пучок и соединяют их концы между собой тросом. Лодка эта рассчитана на одного рыбака, который занимается на ней промыслом, пока она не впитает воду и не намокнет. После этого суденышко вытаскивают на берег и сушат. Мне посчастливилось, и я увидел на берегу старика, изготовлявшего шашу. С помощью кривого ножа он отделял от пальмовых листьев средние жилки и свивал из них остов будущей шаши, прилаживая одну рейку к другой. Как я выяснил гораздо позже, этот старик считался лучшим строителем шаш, и многие рыбаки приезжали издалека, чтобы сделать ему заказ. Я узнал об этом спустя год с лишним, во время необыкновенного путешествия на борту своего корабля, бороздившего воды Индийского океана. О человеке редкой профессии мне рассказал его родственник, оставивший тихий оманский берег, чтобы стать членом моего экипажа и проделать со мной на построенном корабле весь долгий путь до Китая.

В тот же день мне довелось увидеть на берегу и сшивную лодку. Суденышко покоилось на боку. Около девяти футов длиной, оно напоминало формой кинжал. На это сравнение наводили длинный узкий корпус и заостренный нос, походивший на таран старинной галеры. Корма суденышка была сильно изогнутой и довольно высокой; длина ее по кривой равнялась примерно десяти футам. Все части лодки были сшиты между собой. Лодка выглядела достаточно ветхой; было видно, что ее неоднократно чинили, сшивая разошедшиеся участки, при этом, видимо, за неимением кокосовых тросов, использовавшихся при строительстве лодки, в дело шли рыболовная леса, капроновый трос и даже бытовой электрический шнур. Лодка эта была беданом, одним из тех быстроходных прибрежных судов, которые в свое время широко использовались арабами для рыболовного промысла и торговли с соседями. Беданы сейчас почти не используют, ибо для управления ими требуется десять-двенадцать гребцов. И все же в прошлое они не ушли: беданы я видел почти что в каждом оманском селении, в котором мне довелось побывать. Позже подобные лодки я видел даже на другой стороне Аравийского моря — на Малабарском берегу[7] Индии.

Недалеко от Маската, на том же берегу Оманского залива, находится город Сохар, который, мне кажется, все еще хранит память о путешествиях Синдбада-морехода. Во времена расцвета арабского мореплавания Сохар считался одним из крупнейших арабских портов. Истахри[8], арабский географ X века, писал, что Сохар — «наиболее густонаселенный и богатый город Омана; во всем арабском мире не сыскать города подобного Сохару с его великолепными постройками и богатой торговлей, в которой преобладают заморские товары». Истахри назвал Сохар городом купцов, торгующих со многими странами, а его современник Ал-Мукадасси[9] назвал Сохар «воротами в Китай и кладовой Востока». Позволительно было предположить, что Синдбад-мореход был уроженцем Сохара. Конечно, этому нет письменных доказательств.

Как сказано в «Книге тысячи и одной ночи», Синдбад был сыном богатого купца. Когда его отец умер, Синдбад промотал почти все наследство, ведя разгульную жизнь. Наконец, одумавшись, он решил заняться торговлей и продолжить дело отца. Синдбад на последние деньги накупил различных товаров и отправился в заморские страны на купеческом корабле. Согласно «Книге тысячи одной ночи», Синдбад жил в Багдаде, столице арабского халифата, которым правил Гарун аль-Рашид. Однако сам Гарун аль-Рашид был столь яркой полулегендарной фигурой, что сочинители, жившие в более поздние времена, относили все необыкновенные приключения и сопровождавшие их чудеса ко времени правления прославленного халифа, отнеся к этому времени и путешествия Синдбада-морехода. Но, по моему разумению, вполне могло оказаться, что Синдбад жил в Сохаре, а автор сказки о нем просто мог быть не в курсе того, что во времена расцвета арабского мореплавания (когда, скорее всего, Синдбад и совершил все свои путешествия) Сохар был крупнейшим арабским торговым портом. Вопросы, разумеется, остаются. Был ли Синдбад-мореход сохарским купцом, чьи путешествия отнесены автором сказки во времена правления полулегендарного халифа Гарун аль-Рашида? Или Синдбад действительно жил в Багдаде?

Ответ на эти вопросы может лежать в области мифотворчества, в процессе которого и был сформирован образ Синдбада. Возможно, такого человека и не было. Более вероятно, что прототипом Синдбада стал известный арабский купец, совершавший поездки в заморские страны. Постепенно ему стали приписывать путешествия, совершенные другими людьми, равно как и необыкновенные ситуации, в которые они попадали. Так сложился образ Синдбада, купца, на долю которого выпало множество приключений. Это — нормальное явление в мифотворчестве. Берется какая-либо история, приключившаяся с конкретным человеком, потом она обрастает новыми, порой невероятными фактами, после чего к ней добавляют похожие истории, случившиеся с другими людьми, в результате чего и образуется цикл рассказов, объединенных общей канвой. Так создавались известная история Улисса и история морских путешествий святого Брендана. Вполне вероятно, что этим же способом появилась и история путешествий Синдбада-морехода, повествование, в котором описаны приключения сохарских купцов, побывавших в заморских странах.

В первые дни пребывания на побережье Омана мною владели странные ощущения. Мне казалось, что я то и дело перемещаюсь во времени: то нахожусь в привычном XX веке, то оказываюсь в далеком Средневековье. Объяснялось все это тем, что Оман и сам как бы подвис между настоящим и прошлым. Еще за восемь лет до моего приезда в Оман султанат был одной из самых архаических и изолированных от внешнего мира стран. В течение тридцати восьми лет Оманом правил султан с консервативными взглядами, не признававший современных технических достижений. Многие оманцы жили жизнью своего племени, никогда не видели автомобиля и не имели понятия об электричестве. Даже в столице жизнь протекала, как в библейские времена. На ночь городские ворота по приказу султана наглухо закрывались, и в город было не попасть до утра.

Историческая спячка Омана закончилась в 1970 году, когда к власти пришел новый султан. Им стал Кабус бен Сайид, энергичный, предприимчивый человек, получивший образование за границей. Он решил, что страна нуждается в переменах. За несколько лет (на деньги, вырученные от продажи нефти) в Омане проложили современные благоустроенные дороги, в каждом городе появилась больница. Решив покончить с неграмотностью, Кабус ввел в стране всеобщее обязательное начальное обучение. При султане, предшественнике Кабуса, во всем Омане было только три школы, две почты и двенадцать больничных коек при населении в 750 000—1 500 000 человек (точное количество жителей, населяющих эту страну, неизвестно, ибо перепись ни разу не проводилась). При Кабусе количество школ и больничных коек увеличилось во много раз, а работу телевидения и радиовещания начал обеспечивать искусственный спутник Земли. Контрасты между старой и новой жизнью стали поистине впечатляющими. Проезжая по прекрасной горной дороге, можно было увидеть внизу цепочку верблюдов, передвигающихся по высохшему руслу реки в сопровождении диких с виду арабов, вооруженных допотопными ружьями, а затем повстречаться с колонной сорокатонных грузовиков, везущих железобетонные сваи на ближайшую стройку. А во время осмотра старинной оманской крепости с огромными деревянными двустворчатыми дверями, обитыми гвоздями с широкими шляпками, и с амбразурами, сквозь которые пробивались солнечные лучи, стоявшую тишину внезапно нарушал шум реактивных двигателей самолетов Оманских военно-воздушных сил, пролетающих так низко над головой, что виден был герб султаната, изображенный на фюзеляжах.

Впрочем, сложившиеся веками традиции, естественно, не исчезли, и это можно только приветствовать. В день местного национального праздника я с интересом и удовольствием наблюдал за торжественным шествием празднично одетых оманцев. На участниках шествия были красочные тюрбаны, повязанные на различный манер, и дишдаши, белоснежные хлопчатобумажные длинные одеяния, перехваченные у талии блестящим широким поясом, за который заткнут канья, кинжал с серебряной рукояткой; поверх этого одеяния накинут отделанный золотистой бахромой плащ, сшитый из тонкой шерсти.

В один из дней своего пребывания в Омане я отправился в Сур, порт, расположенный на мысе Эль-Хадц, самой восточной точке Аравийского полуострова. Здесь еще на памяти живущего поколения строили торговые корабли, которые выходили из Сура в Аравийское море, а затем шли одни на восток, в Индию, другие — на юг, в Занзибар. В те времена десятки парусных кораблей стояли на якоре у песчаного бара Сура, ожидая, когда задуют ветры с материка, позволяющие выйти в открытое море и начать очередной торговый сезон. Сурские моряки были известны в Кувейте, Бомбее, Дар-эс-Саламе. В оазисах Вахибской пустыни, лежащей за Суром, до сих пор находятся поселения, жители которых торговали с Восточной Африкой. Их корабли привозили в Оман с Малабарского берега Индии лесоматериалы и пряности. В горных деревнях можно было встретить людей, знавших суахили, язык, распространенный в Восточной Африке, куда регулярно ходили сурские корабли. Однако затем произошли серьезные изменения. Перемены в политической жизни Восточной Африки закрыли порты Танзании для арабских судов. Вскоре после этого правительство Индии установило такие высокие пошлины на экспортируемые товары, что торговать с этой страной стало невыгодно. В результате сурский парусный флот оказался практически не у дел. Корабли ветшали и старились, и вскоре от них остались только воспоминания, да и сам город пришел в упадок. (Впрочем, произошедшие изменения большого урона экономике Омана не принесли, ибо благосостояние государства стало определяться значительными доходами от экспорта нефти.)

В Суре, по берегам небольших заливчиков, изрезавших побережье, где в прежние времена не утихало строительство больших торговых судов, теперь, как я воочию убедился, строились только рыбачьи лодки. Мастеровые пользовались в работе традиционными инструментами: стругом, ножовкой, дрелью, а сами лодки строились на глазок, без каких-либо чертежей. Неспешное сооружение этих лодок являлось лишь слабой тенью той кипучей деятельности, которой прежде занимались сурские корабельщики, строя баггалы, корабли грузоподъемностью 400 тонн, которые не уступали размерами испанским галеонам. Правда, в Суре я все же увидел ганью, корабль, похожий на баггалу. Ганья стояла на приколе в лагуне. Как мне рассказали, этот корабль принадлежал богатому сурскому купцу, а когда тот скончался, его сын, чтобы увековечить память об отце, поставил корабль на вечную стоянку. Когда-то этот корабль, несомненно, был превосходен — весь от украшавшей нос деревянной скульптуры, изображавшей голову птицы, до высокой кормы с декорированным резьбой транцем. Однако он и в самом деле нашел в лагуне свою последнюю стоянку. Днище его потрескалось, и во время прилива в трюм поступала вода. Впрочем, плачевное состояние ганьи исключением не являлось. Берег был похож на кладбище кораблей. Европейцы нередко называют арабские корабли общим термином «дау» (имеющим, вероятно, восточноафриканское происхождение), однако у самих арабов каждый тип корабля имел свое название. В Суре, помимо ганьи, я увидел полусгнивший самбук, который когда-то ходил в Бомбей, остов тупоносого данги, индийскую котью со сгнившим шпангоутом, а еще останки йеменского быстроходного корабля, когда-то возившего в Сур контрабанду и в итоге задержанного охраной. Гниющие останки судов были облюбованы цаплями, высматривавшими на мелководье добычу. Даже здание таможни, в котором останавливался прежний султан, приезжая в Сур, оказалось заброшенным. Большую двустворчатую дверь до середины засыпал песок, и ветер, не встречая сопротивления, продолжал начатую работу.

Правда, невдалеке от таможни функционировала паромная переправа, и я перебрался на другой берег лагуны, на котором расположен городок Эль-Айджа. Над домиками возвышалась небольшая мечеть, незатейливое побеленное здание, тем не менее радовавшее своей простотой. На берегу, к моему немалому удивлению, строили настоящий самбук. Правда, бригада строителей состояла всего из трех человек, из них двое оказались подручными. Работой руководил атлетически сложенный человек, в жилах которого, очевидно, преобладала африканская кровь. Со своими помощниками он изъяснялся на суахили. В дальнейшем случилось так, что один из родственников этого человека стал самым молодым членом моего экипажа.

Накануне моего отъезда из Омана мне неожиданно позвонил министр национального наследия и культуры. Он попросил меня выступить перед небольшой аудиторией и рассказать о моем путешествии на «Брендане». Видимо, решил я, о моем плавании к берегам Северной Америки министру рассказал один из его советников. К счастью, я захватил с собой в Оман пленку с фильмом о плавании на «Брендане», который я собирался показать в Лондоне, перед тем как вернуться к себе в Ирландию. Когда я пришел в назначенный час в министерство, аудитория была уже в сборе. Министр, член правящей оманской фамилии, тепло меня поприветствовав, уселся в первом ряду. Ситуация была несколько необычной. Мне предстояло рассказать о переходе в лодке из бычьих кож через Северную Атлантику, который я совершил, повторив путь христианского святого, — и рассказать не кому-нибудь, а группе собравшихся мусульман, облаченных в дишдаши и вооруженных неизменными кинжалами, заткнутыми за широкие кушаки. Демонстрируя фильм, я показал собравшимся зрителям ледяные поля у побережья Гренландии и рассказал — в то время как за окном температура выше ста градусов[10] — о том, как мы мерзли. Собравшиеся меня внимательно выслушали, задали несколько вопросов, после чего тихо вышли из комнаты, оставив меня размышлять о невероятных поворотах судьбы.

На следующий день я уезжал из Омана. Я спустился оплатить счет в гостинице, но оказалось, что все мои расходы оплачены его высочеством Сайидом Файсалом, министром национального наследия и культуры, который просил мне передать, чтобы я зашел к нему в министерство. Когда мы с ним встретились, Сайид Файсал попросил меня рассказать о результатах моих изысканий и о том, каким я представляю себе путешествие по стопам Синдбада. Затем министр поблагодарил меня за вчерашнее выступление и преподнес великолепный подарок — старинную оманскую саблю. В тот же день, с саблей в своем багаже и документом, разрешающим ее вывоз, я отправился в аэропорт. Побывав, как было намечено, в Англии, я вернулся домой, в Ирландию.

Спустя две недели я получил в один день две телеграммы. Обе были от одного отправителя — оманского министерства национального наследия и культуры — и содержали совершенно одинаковый текст. Я особо не удивился, так как с выкрутасами ирландской почты сталкивался не раз. В телеграммах говорилось о том, что султан одобрил мой проект, и потому мне предлагалось вернуться в Оман, чтобы обсудить организацию путешествия. Сутки спустя я уже находился в министерстве национального наследия и культуры Омана и разговаривал с Сайидом Файсалом.

— Его величество изволил одобрить ваш проект, — сообщил мне министр, — и поручил нашему министерству его спонсировать.

Я не совсем понимал, что именно понимает министр под спонсированием проекта, и потому промолчал.

— Мы хотим, — продолжил Сайид Файсал, — чтобы проект, который вы собираетесь осуществить, впредь рассматривался как проект нашего государства и чтобы корабль, на котором вы отправитесь в плавание, нес флаг нашей страны. Оман — морская держава со славной и героической историей мореплавания, уходящей в века. Оман был первой арабской страной, пославшей свой корабль в Соединенные Штаты. Это было в 1840 году. Мы полагаем, что ваш корабль должен быть готов отправиться в плавание в следующем году, во время нашего национального праздника.

— А когда у вас национальный праздник?

— Празднование начнется 18 ноября и продлится неделю.

Я задумался. В моем распоряжении было только пятнадцать месяцев, чтобы достать материал для строительства корабля (задача весьма нелегкая), построить его, набрать экипаж и провести ходовые испытания. Но выбора у меня не оставалось, и потому я ответил:

— Ваше высочество, я полагаю, что уложусь в намеченный срок, если только мне не помешают непредвиденные обстоятельства. А ноябрь — подходящее время, чтобы отправиться в плавание. Нам будет благоприятствовать ветер.

— Дайте мне знать, что вам понадобится, — ответил Сайид Файсал, — и мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам.

Ответ министра мне показался недостаточно вразумительным, и я все еще терялся в догадках, чем конкретно мне смогут помочь арабы. Видимо, почувствовав мое замешательство, Сайид Файсал повторил, что проект будет спонсирован его министерством. Тем не менее ясность не наступила.

Рисунок из «Книги тысячи и одной ночи» в переводе Эдварда Уильяма Лейна, опубликованной в 1877 г.


— Может быть, вы хотите, чтобы наша договоренность была оформлена письменно? — поинтересовался министр.

— Если вы согласны на это, ваше высочество, — смущенно ответил я, решив, что официально составленная бумага прояснит ситуацию.

Сайид Файсал подошел к бюро и, вынув оттуда бланк своего министерства, протянул его мне.

— Может быть, вы обратитесь с просьбой ко мне финансировать полностью ваш проект, а я наложу нужную резолюцию?

Наконец я все понял. С дозволения султана Кабуса министерство национального наследия и культуры берется полностью финансировать мое путешествие, включая и строительство корабля. Жест был поистине королевским. Но я также понял и то, что инициатива султана проистекала из интереса к истории оманского мореплавания — истории, близкой сердцам оманцев. Министр, исполняя волю султана, обязался финансировать строительство корабля и оплатить все расходы по плаванию, руководствуясь не столько моими личными интересами, сколько интересами нации.

Но для меня это значения не имело. Мне предложили помощь, о которой я не смел и мечтать. Великодушие оманцев было поистине безграничным. Казалось, мир «Тысячи и одной ночи» все еще существует.

Глава 2. Малабарский берег

Лесоматериал для строительства кораблей оманцы издревле закупали на Малабарском берегу Индии, поскольку в Омане, большую часть территории которого занимает пустыня, материала для такого строительства не найти. Поэтому после разговора с Сайидом Файсалом я в последующие семь месяцев несколько раз ездил в Индию, чтобы приобрести необходимую мне древесину. Индия показалась мне страной прошлого, так и не вступившей в XX век. Несомненные красоты и богатства природы сочетались с нищетой населения, а высокие профессиональные навыки индийских мастеровых — с медлительностью в работе и волокитой.

В поездках по Индии меня сопровождали три человека, выделенные мне в помощь Министерством национального наследия и культуры Омана. Одним из них был Саид аль-Хатими, добродушный осанистый человек с окладистой бородой, неизменно носивший белоснежный тюрбан, принадлежность глубоко религиозного и ученого человека. За его ученость его называли шейхом. Одно время Саид работал учителем в Занзибаре; он говорил на безупречном английском с оксфордским произношением. Кроме того, у него был удивительный голос — настоящий бас-профундо. Саид был приставлен ко мне в качестве переводчика и представителя министерства. Вторым моим спутником был Худайд, кораблестроитель из Сура; его главная обязанность заключалась в том, чтобы отобрать в Индии материал, необходимый для строительства корабля. Это был высокий, довольно стеснительный человек, носивший неизменно дишдашу, как правило бежевую. Его улыбку украшала золотая коронка, которой, как мне казалось, он втайне гордился. Он был заядлым курильщиком, что никоим образом не согласовывалось с моралью благочестивого Саида аль-Хатими, и Худайду вечно приходилось искать закуток, где можно было беспрепятственно покурить, но и когда я замечал его за этим занятием, он неизменно конфузился, хотя ни слова не говорил, ибо, как ни старался, не мог освоить даже основ английского языка. Еще одним моим спутником был Дарамси Ненси, индийский баньян (купец). Несмотря на свой возраст — а ему было под семьдесят — это был энергичный, предприимчивый человек. Он родился в Герате, провел молодость в Индии, а последние сорок шесть лет жил в Омане, в Маскате, рядом с дворцом, держа большой магазин. Дарамси Ненси был поставщиком двора его величества султана Омана, поставляя во дворец, главным образом, бакалею. Однако, по мере того как росли запросы султана, богатевшего на продаже оманской нефти, ассортимент товаров, доставлявшихся купцом во дворец, расширялся, и наконец Дарамси стал выполнять любые заказы, начиная с «Роллс-ройса» и заканчивая фисташковыми орехами. Бизнес Дарамси настолько вырос, что ему пришлось нанять несколько клерков из числа своих соотечественников, индусов, чтобы вести бухгалтерию. Когда Сайид Файсал рассказал ему о моем проекте, Дарамси вызвался сопровождать меня в поездках по Индии, решив, что три его сына вполне заменят его в Маскате. В рубашке и набедренной повязке, из-под которой торчали длинные костлявые ноги, он представлял собой колоритную личность. Мы объяснялись с ним на странной смеси хинди, арабского и английского. Несмотря на свой возраст, Дарамси, казалось, не знал усталости, а в конце рабочего дня, иногда длившегося восемнадцать часов, неизменно открывал свою белую хлопчатобумажную сумку, казавшуюся волшебной. Эта сумка, размером восемь на десять дюймов, была немногим больше конверта, однако, словно демонстрируя ловкость рук, Дарамси доставал из нее билеты, газеты, записную книжку с пометками и наличные деньги, необходимые для покрытия предстоявших расходов.

Мы вчетвером представляли странную группу. Так, всякий раз, приходя в ресторан, мы приводили в замешательство его работников. По одежде и манерам Дарамси Ненси они мигом определяли, что он вегетарианец. Кроме того, они доподлинно знали, что арабы (а двух моих спутников выдавали тюрбаны) не употребляют в пищу свинину, а при еде пользуются руками, в то время как европеец (таковым считали меня) использует при еде вилку и нож. Поэтому всякий раз нас пытались посадить за разные столики, но мы, естественно, возражали и в итоге садились за один стол, выбирая еду по вкусу, а потом поглощая ее каждый на свой манер.

Большую часть времени мы проводили в пути, переезжая от порта к порту по Малабарскому берегу. Нередко мы пользовались такси, машинами, которым было самое место в музее автомобильного транспорта. На ухабистых разбитых дорогах эти машины дребезжали и тарахтели, но с этим можно было бы и мириться, если бы они не ломались в самый неподходящий момент, в результате чего мы нередко попадали под сильный дождь, ибо сидеть в машине, водитель которой не знал, что делать, было бессмысленно. Словом, порой я проклинал все на свете. Однако мои спутники нисколько не унывали. Вероятно, шейху Саиду преодолевать возникавшие трудности и невзгоды помогало его благочестие. Трижды в день он молился, вынуждая нас прерывать дела. Также стоит отметить, что Саид и Худайд в каждом городе непременно шли на базар, чтобы обзавестись сувенирами — на мой взгляд, никчемными безделушками. Но особенно — что мне казалось несколько странным — они проявляли интерес к парфюмерии. Однако при выборе этого специфического товара они полагались исключительно на меня. Мне приходилось заходить вместе с ними в парфюмерную лавку, заранее закатав рукава рубашки, чтобы нанести на руку пробу духов, одеколона или туалетной воды. Арабы неизменно казались владельцу лавки богатыми господами, которым прислуживают. И было забавно смотреть, как лицо продавца, изображавшее поначалу подобострастие и лучезарное обожание, вдруг принимало сонное выражение, когда Дарамси Ненси, наш казначей, отпускал на покупку ничтожные деньги.

Приобрести необходимые материалы для строительства корабля мы надеялись, главным образом, в Каликуте[11]. Арабские торговые корабли регулярно приходили сюда в течение по крайней мере семи веков до того, как Васко да Гама, первым из европейцев посетивший воды Индийского океана, бросил якорь в гавани Каликута (а случилось это в 1498 году). Да и в настоящее время арабские корабли (хотя и не так часто, как раньше) приходят в Каликут за лесоматериалом, пряностями и другими товарами. В прежние времена население Каликута во многом обеспечивало себя, выполняя работы, сопутствующие торговле с арабами: заказы поступали и корабельщикам, и парусникам, и тросовым мастерам. Не оставались внакладе и женщины Каликута из общины индусов, исповедующих ислам. Многие из них выходили замуж за приезжих арабов. Оказалось, что эта практика не изжила себя полностью, я в этом удостоверился. Когда мы ехали в Каликут, я обратил внимание на то, что Худайд захандрил, что было ему несвойственно. Причину его уныния у самого Худайда было не выяснить, и я обратился за разъяснениями к шейху Саиду. Саид глубоко вздохнул, покачал головой и, усмехнувшись, ответил:

— Худайд опасается, что в Каликуте его узнают. Дело в том, что у него жена в этом городе, он женился, когда был моряком. С тех пор прошло несколько лет, но за это время он в Каликуте не появлялся и не посылал денег жене, а по мусульманским законам он должен о ней заботиться. Если он столкнется с родственником жены, его заставят заплатить неустойку.

Однако, когда мы приехали в Каликут, Худайд предпочел не прятаться и в первый же вечер нашего пребывания в городе отправился к жене. Вернулся он только утром, усталый, но умиротворенный. Как мне позже сказал Саид, Худайд с женой расплатился.

В Каликуте торговлю с арабами вели два известных торговых дома: «Торговый дом Барами» и «Торговый дом Койя». Конторы этих компаний располагаются поблизости друг от друга на побережье и занимают похожие бунгало, одноэтажные постройки с верандой, обращенной в сторону моря. С тыльной стороны зданий под навесами хранятся самодельные якоря, ящики с гвоздями, собранные в бухты канаты, канистры с машинным маслом и многочисленные тюки с невесть какими товарами. Веранды обоих бунгало облюбовали купцы, больше всего их собиралось по вечерам. Одни сидели на деревянных скамьях, другие — в тростниковых шезлонгах; кто пил кофе, кто — чай, время от времени поглядывая на то, как волны Аравийского моря с шипением накатываются на берег.

Владельцы обоих торговых домов считались почтенными, уважаемыми людьми, имевшими в торговых кругах репутацию надежных партнеров. Абдул Кадер Барами, с которым мы встретились, действительно оказался знающим и опытным человеком. У него (по милости Аллаха) было семеро братьев, но все основные вопросы, связанные с торговлей, Абдул Кадер решал сам. Но и братья его, разумеется, без дела не оставались. Один из них руководил верфью в Бейпоре (городе в десяти милях от Каликута), где строили по заказу арабов современные дау, оснащенные двигателями. Другой отвечал за деловые связи с арабами; третий улаживал различного рода деловые вопросы с государственными чиновниками, для чего ездил в Дели. Остальные выполняли более мелкие поручения. Оказалось, что Абдул Кадер Барами хорошо знаком не только с торговлей лесом, но и с кораблестроением. Но, к моему огорчению, он расценил мои шансы закупить корабельный лес, а именно тиковые деревья больших размеров, как весьма незначительные. Свои слова он подтвердил распоряжением индийских властей, которое запрещало экспорт деревьев ценных пород, к которым причислялось и тиковое дерево. А сшивные корабли и вовсе вызвали у него неприятие. По словам Абдула Кадера, такие корабли ушли в прошлое, а с ними и мастера, умеющие их строить. Он посоветовал мне отказаться от мысли построить корабль в Омане, предложив при этом свои услуги. Он брался построить корабль за год, но только не сшивной, а построенный с использованием гвоздей. Наш разговор закончился тем, что Абдул Кадер, скептически улыбнувшись, проговорил, что мы, конечно, можем продолжить поиски корабельного леса, но вряд ли сможем купить нужный нам материал.

Полученная информация, хотя и была прискорбной, все же не отвратила меня от намерений достать необходимый мне материал и построить сшивной корабль. В одну из своих предыдущих поездок в Индию я побывал в Мангалоре, еще одном городе на побережье Аравийского моря. В тот раз я знакомился с парусниками индийской постройки. И вот на берегу одного из заливчиков, в тихом безлюдном месте, я набрел на целое кладбище кораблей. Три из них оказались сшивными кораблями, построенными по той же методе, что и арабские сшивные корабли, которые мне довелось видеть в Омане. Но между индийскими и арабскими кораблями обнаружилась существенная разница. Индийские сшивные корабли, на которые я наткнулся, были построены не из тикового дерева, а из айни. Айни, как я выяснил, сродни хлебному дереву, и его прочная древесина используется в строительстве, к примеру при изготовлении оконных рам и дверей. Но из этого дерева строят и корабли, правда, исключительно сшивные, ибо гвозди расщепляют древесину айни. Я также выяснил, что в волокнах айни содержится большая концентрация извести, и потому краска на этой древесине не держится. Но известь придавала айни и немаловажное полезное свойство: в кораблях, построенных из этих деревьев, не заводятся древоточцы. Немаловажным было и то, что древесина айни, как уверили меня индийские корабельщики, почти не уступает тикам по плотности. К тому же древесина айни стоила почти в два раза дешевле. И вот после разговора с Абдулом Кадером я решил для строительства корабля закупить айни. Решающим фактором, склонившим меня принять это решение, стало то обстоятельство, что индийские власти не включили айни в список деревьев, экспорт которых категорически запрещался.

После того как я принял это решение, я вместе с Худайдом, шейхом Саидом и Дарамси Ненси направился в Кочин, город, расположенный к югу от Каликута. Как мне сообщили, на холмах, находящихся вблизи Кочина, где во множестве растет айни, регулярно проводится рубка леса. Нам повезло: мы приехали как раз во время лесоповала. Устроившись в гостинице, мы отправились в лес, где нашли не только рабочих, но и торговцев лесом, которых наше вторжение, видно, вывело из обычного невозмутимого состояния. Торговцы эти, конечно, обрадовались появлению покупателей, собирающихся сделать большой заказ, но в то же время они пришли в немалое удивление, наблюдая как невесть откуда взявшиеся и такие разные люди бегают между деревьями, стучат по стволам топорами, чтобы по звуку выявить возможный дефект, а также определяют размеры айни, оглашая при этом воздух громкими восклицаниями.

Худайд, шейх Саид и Дарамси Ненси вскоре меня оставили, им нужно было возвращаться в Оман, а я продолжил начатую работу, отбирая айни для моего корабля и познавая хитрости торговли лесом. Как мне сообщили, местные продавцы леса — большие ловкачи и обманщики, которые, того и гляди, обведут вокруг пальца, и славой этой, оказывается, даже гордятся. Мне посоветовали на торговцев не полагаться, самому выстукивать каждое дерево, тщательно его замерять и обязательно проследить, чтобы на лесопилку доставили именно те деревья, которые я отобрал. Последовали и другие советы, которыми я не хочу утомлять читателя. Но вскоре я убедился в том, что и торговцы лесом не доверяют заказчику. Однажды в конторе, находившейся на краю леса, я показал торговцу свою новенькую рулетку. Торговец долго ее рассматривал, высказал одобрение и вроде бы положил ее обратно в коробку. Однако я вскоре обнаружил, что коробка пуста. Я нашел рулетку у одного из рабочих, который за домом в укромном месте, распустив ее по земле, тщательно изучал, пристроив рядом свою рулетку. Несомненно, торговец, с которым я имел дело, заподозрил, что моя рулетка поддельная, со специально увеличенными делениями.

Меня заинтересовала работа на лесоповале. Сначала лесорубы, ловко орудуя топорами, пробирались к намеченному месту через густой цепкий подлесок. Затем, очистив нужный участок леса, они принимались валить айни. Каждое дерево падало с ужасающим грохотом, после чего наступала тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и шуршанием сломанных веток, сыпавшихся на землю. Рабочим помогали слоны, которые оттаскивали поваленные деревья на чистые места. Я с удовольствием наблюдал за работой этих умных животных. Слон подходил к поваленному айни почти с кошачьей грацией и, шевеля ушами, терпеливо ждал, пока рабочий не обрубит ветки и не проделает в комле отверстие для тяговой цепи. Затем рабочий ударял слона палкой по пяткам, и животное подходило к поваленному айни. Заняв удобное положение, слон вытягивал хобот, его изогнутым кончиком подхватывал цепь и засовывал ее плоский мягкий конец в свои огромные челюсти. Потом слон, немного пошаркав, занимал новое удобное положение, после чего его хобот скользил вниз по цепи, словно черный питон, и оборачивался вокруг ее звеньев для удержания цепи под нужным углом. Затем слон откидывался назад, стараясь вложить весь свой вес в рывок дерева, закрывая при этом глаза, словно ребенок. Рывок — и бревно продвигалось на десять ярдов вперед. После этого слон вставал к бревну под другим углом. Еще один рывок — и бревно, развернувшись и подминая невырубленный подлесок, коряги и корневища, оказывалось на просеке.

— Этих слонов я нанял, — пояснил мне торговец лесом, с которым я имел дело. — Выложил за них круглую сумму. Слов нет, стоящие помощники, но с ними много возни. Трижды в день их нужно купать, иначе у них чешется кожа и они не работают. Потом их надо кормить, а съедают они немало. И все же я сейчас сам покупаю слона. — Мистер Санни (так звали торговца) заулыбался. — Если слон не заболеет и не умрет, то он послужит и моим сыновьям. Слон лучше трактора. Здесь холмистая местность, а холмы с вечно скользкими склонами — тракторам их не осилить. К тому же у них часто выходит из строя двигатель, а кто его здесь починит? Да и с запасными частями морока. Слон лучше трактора.

С мистером Санни я постепенно свыкся, мне он даже стал нравиться, прежде всего — терпением, которое он проявлял к своему эксцентричному покупателю. Он никогда не отказывался свезти меня в лес, где бы я мог отобрать очередную партию айни, и лихо крутил баранку, ведя машину по разбитой грязной дороге. Однажды по моему настоянию он отвез меня в лес даже вечером: меня поджимало время, а деревья в нужном количестве были еще не отобраны. Правда, мистер Санни пытался отговорить меня от этой поездки.

— Вы можете в лесу ненароком наступить на змею, — сказал он тогда. — Они выползают вечером, ловят лягушек. Встречаются кобры, гадюки, да всех и не перечесть. В Индии около двухсот видов змей.

Но мне, видимо, повезло: ни одна змея на меня не напала, хотя я время от времени спотыкался и ступал в этих случаях куда попало.

Готовясь к строительству корабля, я составил реестр всех необходимых для этого досок, бруса и рам с указанием их размеров. Это стало возможным после того, как Колин Мьюди, превосходный специалист, в свое время спроектировавший «Брендан», сделал рабочие чертежи корабля, который я собирался строить. Сначала Колин, руководствуясь конструкцией сохранившихся бумов и материалами, которые я ему подобрал, сделал теоретический чертеж корабля, и я показал его разработку в Суре специалистам, строящим дау. Они дали свои замечания, и Колин, приняв их к сведению, изготовил рабочие чертежи. Все сошлись на том, что основополагающим элементом при строительстве бума является киль. Киль бума длинный, прямой и весьма массивный, и его размеры определяют остальные элементы конструкции, равно как и размер самого корабля. Европейские кораблестроители определяют размеры судна по его наибольшей длине или по ватерлинии, а арабские кораблестроители проектируют судно исходя из длины киля.

Длина киля моего корабля должна была равняться 52 футам при поперечном сечении 12 на 15 дюймов. Киль надлежало сделать идеально прямым, и Колин предлагал его изготовить из цельного дерева. Индийские продавцы леса качали в изумлении головой, услышав, что я ищу такое айни. Но в конце концов мои поиски увенчались успехом. В июле 1979 года я увидел громадное дерево, которое вполне подошло бы для изготовления киля. Это дерево находилось в частном владении, и ему было около полувека. В течение всего этого времени члены семьи, в чьей собственности находилось айни, удаляли его нижние ветви, и потому дерево вымахало прямым. Мне повезло: семья эта выдавала дочь замуж, невесте требовалось приданое, и потому мне продали дерево без уговоров с моей стороны.

Я купил это дерево на корню. Дерево валили трое рабочих. Двое подрубали айни, а третий, правя прикрепленной к стволу веревкой, клонил дерево к выбранному месту падения. Чтобы выволочь дерево на дорогу, пришлось задействовать двух слонов. Айни не надо сушить, и рабочие незамедлительно приступили к его обработке. Дерево уложили на козлы и обработали на квадрат двуручной пилой для продольной резки. Чтобы сделать из айни брус, будущий киль моего корабля, понадобилось целых четыре дня. Но вот брус с запасом в два фута был изготовлен. Его положили на грузовик, который тронулся к побережью в сопровождении нанятого слона, помогавшего грузовику при маневрах на крутых поворотах разбитой дороги.

В поездках по Индии мне, конечно, было не обойтись без помощников. Мне почти постоянно требовался водитель, не только ориентирующийся в замысловатой сети индийских дорог, но и умеющий устранять неисправности вечно ломающихся машин. Кроме того, мне был необходим плотник, способный говорить с лесорубами на одном языке. И, наконец, мне было не обойтись без хорошего переводчика, а вернее, без человека не только знакомого с местными языками, но и способного на множество других дел, начиная со сбережения моих денег при расчетах на базарах и в магазинах и заканчивая устройством нас на ночлег. Разъезжая в поисках нужных мне материалов между Кочином и Гоа, я нередко оказывался в таких глухих деревушках, где никогда не видели европейца. Поэтому мне нужен был человек не только знающий английский и местные языки, но и обладающий навыками общения с жителями индийского захолустья. И такой человек нашелся. Мне его рекомендовал один индийский биолог, который познакомился с ним, изучая фауну моря на Миникое, острове в 220 милях от полуострова Индостан. «Этот человек — настоящий уникум, — написал мне биолог, — он знает четырнадцать языков и обладает самыми разносторонними знаниями». Этого человека звали Али Маникфан, он был сыном последнего правителя Миникоя. Теперь он жил в Индии, посчитав, что остров слишком тесен для его разносторонних талантов. Маникфан действительно оказался высокообразованным — к примеру, он прекрасно разбирался в классической арабской литературе, а когда рассказывал о своем увлечении биологией, то и дело сыпал латинскими названиями обитателей моря. Но он не чурался и обычной работы: умел стряпать и шить, мог починить сломавшийся двигатель и, как настоящий островитянин, без труда управлял парусной лодкой. Как и Дарамси Ненси, Маникфан путешествовал налегке. Каждый раз, когда я приезжал в Индию, Али встречал меня с портфелем в руке, своим единственным багажом. На голове Маникфана красовалась белая шапочка с козырьком, под которым во всю ширь смуглого обветренного лица светилась доброжелательная улыбка.

Жители Миникоя заслужили хорошую репутацию. Живя в изоляции на маленьком острове площадью 40 квадратных миль, они главным образом полагаются только на свои силы. Они строят дома, занимаются рыбным промыслом, из оболочек кокосов получают прочное волокно, идущее на изготовление тросов, пользующихся спросом у корабельщиков. Они и сами прекрасные моряки — как говорят, лучшие в Индии. Они легко устраиваются палубными матросами, даже на иностранные корабли. По этой причине многие миникойцы по многу лет не бывают дома. В Бомбее миникойцы считаются лучшими лоцманами — и не потому, что никогда не бастуют, довольствуясь, видимо, малым, а по праву, в силу высокой квалификации.

Миникой входит в состав Лаккадивских островов, на которых в Средневековье арабы закупали кокосовые тросы, использовавшиеся при строительстве кораблей, и, хотя экспорт этих изделий постепенно пошел на убыль, ими торговали еще в конце девятнадцатого столетия. Поэтому я посчитал разумным попытаться закупить кокосовые тросы, необходимые мне для строительства сшивного корабля, в том же месте, где такими тросами обзаводились арабы. Однако оказалось, что посещение иностранцами Лаккадивов запрещено распоряжением индийских властей, которые решили уберечь таким кардинальным способом самобытную культуру островитян от чужого и, надо думать, пагубного влияния. Вот тут-то Али Маникфан оказался тем единственным человеком, который сумел мне помочь. Выяснилось, что обитатели Лаккадивов регулярно приезжают на материк за рисом, сигаретами и другими товарами, которых на острове не достать. И вот, когда островитяне в очередной раз приехали за покупками, Али познакомил меня с жителем Агатти[12] по имени Куникойя. Этот островитянин был прекрасно знаком с технологией производства кокосовых тросов и даже сам принимал участие в строительстве сшивных кораблей. Куникойя мне сообщил, что для строительства подобного корабля требуются тросы особого качества, изготовленные из оболочек отборных кокосов. Оболочки этих орехов сначала замачивают в морской воде, чтобы получить волокно. Если их замачивать в пресной воде, то волокно получится недостаточно прочным. Волокно это сушат на солнце, а затем отбивают деревянными молотками. Металлические молотки не годятся — они ухудшают качество волокна. Тросы из готового волокна скручивают только вручную. Станки для этой цели опять-таки не годятся: тросы выйдут непрочными. Куникойя мне сообщил, что для строительства моего корабля потребуется сто пятьдесят бухт кокосовых тросов. Позже я подсчитал, что общая длина тросов составит четыре мили (~6,47 км). Цифра весьма внушительная, но время показало, что Куникойя был прав.

По предложению Куникойи мы вместе с Али отправились в деревушку, расположенную в глубине Малабарского берега, где делали тросы. Мастеровые встретили нас радушно, но это радушие не обмануло островитян. Когда Куникойе протянули образец троса (отрезок примерно с метр), он взял его за концы, переглянулся с Али, а затем, насмешливо усмехнувшись, быстрым вращательным движением распустил поданный ему образец на волокна. Конечно, для такой операции требовались мускулистые руки и, разумеется, навык. Изобразив на лице презрение, Куникойя бросил распавшиеся части на землю. Мастеровые заголосили, уверяя, что их тросы превосходного качества, а заготовки вымачивались в соленой воде. Куникойя хмыкнул и, подняв один из витков, взял его конец в рот и принялся усердно жевать. Не обнаружив и следа соли, он протянул виток мне. Отказаться было немыслимо, и я, взяв конец витка в рот, стал двигать челюстями не менее усердно, чем Куникойя, стараясь не думать о грязной заразной воде, в которой, скорее всего, и вымачивались оболочки кокосов.

В конце концов я пришел к заключению, что кокосовые тросы нужного качества лучше всего закупать на Лаккадивских островах, и попросил Куникойю этим заняться. Через четыре месяца я получил нужное количество бухт, однако с неудовольствием обнаружил, что часть тросов (правда, сравнительно небольшая) машинного производства. Исправить положение я не мог: Куникойя был далеко. Мне оставалось утешиться тем, что он уберег меня от более крупного надувательства.

С помощью Куникойи я закупил и ряд других материалов, необходимых для строительства моего корабля: 50 000 оболочек кокосов и 40 вязанок корней мангрового дерева. Это дерево очень крепкое, и Куникойя меня уверил, что оно пойдет на гандшпуги[13], которые понадобятся строителям, когда они станут стягивать тросы. Также, по настоянию Куникойи, я закупил четверть тонны чундруз, натуральной камеди, которую обычно используют для приготовления дешевого ладана. Куникойя мне пояснил, что без камеди не обойтись: ее наносят на стыки досок при строительстве корабля. Чтобы убедиться в негорючести чундруз, Куникойя провел настоящее испытание, взяв на пробу пригоршню гранул. Испытания удовлетворили его, и мы купили шесть мешков камеди, которые, опечатав, отправили на хранение на таможенный склад. Однако когда я получил эти мешки в Омане, в двух третях из них вместо чундруз оказалась галька.

Куникойя также предложил мне приобрести полдюжины баррелей рыбьего жира, который, смешав с растопленным сахаром, наносят снаружи на корпус судна. Рыбий жир мы купили в деревне близ Мангалора. Этот жир добывают из маленьких рыбок путем вытапливания его в котлах, обогреваемых паром. В тот же день мы купили полтонны извести, предотвращающей обрастание подводной части корабля. Известь изготовляли в длинном низеньком домике с крышей из пальмовых листьев. Из отверстия в крыше курился дымок. К домику одна за другой подходили женщины с бадьями на голове, полными морских ракушек. Подойдя к домику, они сваливали ракушки в кучу. Мы вошли внутрь, и мне показалось, что мы очутились в аду. В комнате у печи для обжига извести сидел старик — кожа да кости. Он крутил ногой колесо, нагнетая в печь воздух. Печь отапливалась древесным углем. Старику помогали несколько изможденных мужчин, похожих, как и он, на скелеты. Орудуя деревянными лопатами, они помешивали содержимое чанов, установленных на печи. По помещению сновали два мальчика, подбрасывавшие ракушки в чаны. У всех слезились глаза, с лиц катил пот, а когда ветер менял направление, перекрывая доступ дыма в отведенное ему отверстие в крыше, все принимались кашлять.

Постепенно я сделал и другие закупки, необходимые, по разумению Куникойи, для строительства сшивного корабля. Я купил бухту льняного троса, рычажные весы, два кузнечных молота, четыре лома, шесть буравов, несколько резцов и другие инструменты. Незадача вышла с хвостами скатов — их не оказалось в продаже. Естественно, перед тем как заняться их поиском, я спросил Куникойю:

— А зачем нужны хвосты скатов?

— Они пригодятся, когда в досках станут делать отверстия для прохождения тросов. Хвосты скатов используют для зачистки отверстий. Если отверстия не зачистить, тросы могут перетереться, и сшитые ими доски тогда разойдутся.

До меня дошло: обитатели островов живут в такой изоляции, что, вероятно, не ведают о существовании инструментов, давно привычных для основной массы людей, и потому вместо рашпилей используют хвосты скатов. Я все же попытался найти эти «первобытные инструменты», но, потерпев неудачу, купил обыкновенные металлические напильники.

Приобретя необходимые материалы и инструмент, мы вернулись в Бейпор, чтобы закупить лесоматериал для рангоута — прежде всего для мачт. Мне требовались деревья, которые индусы называют пунами. Пуны — исключительно прямые деревья, словно древко копья. Нередко ветви у этих деревьев вырастают лишь после того, как пун наберет высоту в пятьдесят футов. Из пунов издревле делают мачты. Даже ВМС Великобритании закупали в Индии пуны для строительства парусных кораблей. Обычно эти деревья, в отличие от айни, растут по одному, и заготовить их большое количество весьма затруднительно. В наше время их обычно отправляют на фанерные фабрики, но лесорубы, работающие в окрестностях Бейпора, поступают с пунами по-другому. Их сплавляют по рекам до какой-нибудь тихой заводи, где деревья ожидают своего часа, чтобы быть проданными по хорошей цене строителям парусных кораблей.

К одной из таких заводей нас троих привели двое индусов, представлявших интересы торговцев лесом. Сбитые в плоты пуны, полупогруженные в воду, напоминали компанию крокодилов, сонно греющихся на солнце. Вода была мутная, с нечистотами, которые сливали в реку окрестные жители. Жаркий воздух был насыщен удушливыми испарениями. Стояло зловоние. Однако такие ужасные условия работы моих спутников не смутили. Куникойя с ловкостью белки перепрыгивал с плота на плот, держа в руке небольшой топорик, которым на каждом пуне делал зарубку, чтобы проверить, не гнилое ли дерево. За ним следовал один из индусов, тогда как другой индус замерял рулеткой длину уже опробованных деревьев. Неожиданно я припомнил, как однажды проверяли мою собственную рулетку, чтобы убедиться в том, что она не поддельная. Я решил заняться такой же проверкой и попросил показать мне рулетку. Я поинтересовался ею не зря: у рулетки не оказалось первых трех футов ее длины. Если бы не усвоенный мною урок, мне пришлось бы переплатить за каждое дерево, оплатив лишний ярд каждого пуна. Индусов мое открытие не смутило, они сказали, что кончик рулетки сгнил от сырости при постоянном соприкосновении с водой. Моя смекалка, видимо, насторожила индусов, и когда после сделанного мною открытия я взбирался на плот, чтобы рассмотреть деревья вблизи, следом за мной на плот взбирался и один из индусов, принимавшийся в очередной раз расхваливать свой товар. Свою речь он сопровождал бурной жестикуляцией, с чем еще можно было мириться, но он еще и притопывал, заставляя плот угрожающе накреняться, так что мне пришлось отказаться от близкого осмотра деревьев, чтобы не свалиться в зловонную воду.

В конце концов мы отобрали подходящие деревья, после чего Куникойя своим топориком сделал на них отметку. Нам только не удалось найти дерева для грот-мачты. Поэтому во второй половине дня мы, отпустив индусов, обошли ближайшие лесопилки, но и там нужного дерева не нашли. Мы вернулись к реке, и наконец нам повезло. Прямо на берегу лежал сваленный пун шестидесяти пяти футов длиной. То, что нужно! Куникойя проверил дерево и сделал на нем отметину. Мы собрались уходить, когда вдруг из леса на берег, оглашая воздух громкими криками, выбежала группа индусов, у некоторых в руках были палки. Увидев нас, размахивая палками и еще громче крича, они бросились к нам. Я удивился: что такое мы сделали, чтобы вызвать неистовство местных жителей? Оказалось, им нужен лишь Куникойя, на нас с Али индусы не обратили никакого внимания. Схватив Куникойю под руки, они поволокли его за собой. Я было хотел за него вступиться, но меня остановил раскатистый смех Али.

— Что случилось? — недоуменно произнес я.

— Ничего страшного. Куникойю узнали родственники его дражайшей супруги. Он женился на этой женщине в Каликуте, а потом оставил, уехав к себе на Лаккадивские острова. Теперь Куникойя предстанет перед судом, и его обяжут уплатить жене неустойку за все время, что он о ней не заботился.

Выходило, что, хоть и косвенно, я содействовал возвращению сбежавших мужей к покинутым ими женам: сначала к жене вернулся Худайд, теперь — Куникойя. «Возможно, — подумал я, усмехнувшись, — я преуспею на этой ниве и в будущем». Мысль моя оказалась пророческой, в чем я уверился год спустя.

Находясь в Индии, я не только занимался закупкой строительных материалов, но и пытался нанять рабочих — плотников и сборщиков кораблей, которые смогли бы отправиться на работу в Оман. В Омане судовладельцы мне говорили, что они нанимают корабельных плотников в Индии, работников, хорошо зарекомендовавших себя и не претендующих на высокие заработки. К тому же я понял, что мне не найти в Омане рабочих, которые построят корабль в намеченный мною срок — за шесть месяцев. Местные плотники были наперечет и уже имели работу. За последние десять лет в Омане не построили ни одного корабля океанского плавания. По заказу арабов такие корабли строили в Индии — главным образом в Бейпоре. На верфях этого города я встречал людей, одетых в дишдаши (приезжих из Омана, Бахрейна и других стран арабского мира), наблюдавших за строительство заказанных ими дау. Меня также прельщала мысль окунуться в те времена, когда арабы, индусы и занзибарцы, работая вместе, строили парусники в Омане, и в частности в Суре, где я собирался строить корабль.

Нанять в Индии судосборщиков оказалось нетрудным делом, но мне были нужны не обычные судосборщики, а люди, умеющие строить сшивной корабль. Абдул Кадер Барами мне говорил, что таких мастеров на Малабарском берегу не найти. И все же я не отчаивался. В Каликуте я распространил информацию: для работы в Омане набираю людей, имеющих опыт строительства сшивных кораблей. Желающих нашлось много, и каждый уверял с пеной у рта, что имеет солидный опыт такой работы и готов отправиться в Оман в любую минуту. Претендентам на рабочее место я устраивал проверку, найдя на берегу моря подходящий участок. Каждому предлагалось сшить несколько досок. Результаты оказались катастрофическими: неаккуратные немыслимые стежки и щели между сшитыми досками. Когда я в очередной раз пришел на участок понаблюдать за людьми, «имеющими опыт строительства сшивных кораблей», я заметил поблизости смуглого сухопарого человека, смолившего сигарету и невозмутимо следившего за работой. Я предложил ему испробовать свои силы. Отобрав себе в помощь несколько человек, он в скором времени прекрасно сшил две доски. Оказалось, что этот умелец с острова Четлат[14], а в Индию приехал всего на несколько дней. Я предложил ему работу в Омане. Островитянин покачал головой и наотрез отказался, сообщив, что впервые приехал на материк, где убедился собственными глазами, что островитян постоянно обманывают и нещадно эксплуатируют. Нанимая их на работу, им обещают хороший заработок, а выплачивают ничтожные деньги, а бывает — и вообще ничего не платят. Беднягам лишь остается вернуться к себе на остров.

Сообщение островитянина меня не обрадовало. Убедившись, что в Каликуте нужных рабочих мне не набрать, я возлагал надежды на островитян, хотя, как мне сообщили, на Лаккадивах вряд ли найдется нужное мне количество судосборщиков, знакомых со строительством сшивных кораблей. Такие корабли ушли в прошлое, и технология их постройки начала забываться. Четыре года назад на Лаккадивах начали строить два сшивных корабля, но они стоят недостроенными: кончились материалы, да и заказчики, видно, потеряли интерес к своему начинанию. Однако надежды я не терял и отправил Али на Лаккадивские острова. Он вернулся со списком из двенадцати человек, опытных сборщиков сшивных кораблей, которые пообещали ему приехать в скором времени в Каликут. Но я дождался только десяти человек, да и то двое из них приехали в Индию, видимо, с экскурсионными целями, воспользовавшись оплаченными мною расходами. В то время я чувствовал себя офицером XVIII столетия, собравшимся пополнить свой полк и представлял, что Али — мой сержант, уполномоченный набирать рекрутов любыми доступными ему способами.

Хотя островитяне, набранные Али, и приехали в Каликут, что, казалось, говорило о том, что они согласны отправиться в Сур на строительство корабля, я потратил немало времени, чтобы их на это уговорить. Эти люди никогда не были за границей, во всем сомневались и даже побаивались, что на чужбине попадут в рабство. В конце концов мне удалось развеять их опасения. Для этого мне пришлось выплатить им аванс, уверить их в том, что за билеты на самолет я заплачу из собственного кармана, а также твердо пообещать, что в Суре они будут жить в приличных условиях, не имея ни в чем нужды. Вместе с тем, что скрывать, островитяне вызывали у меня определенные опасения. Один из них был столь преклонного возраста, что мог и не добраться до Сура. Другой, одноглазый, представлялся мне — скажем так — простаком: к его лицу, казалось, прилипла блаженная бессмысленная улыбка. Но самое главное — судосборщиков было мало. Меня выручил Куникойя. Он пообещал, что его брат Абдуллакойя наберет судосборщиков из числа островитян, временно обосновавшихся в Индии, и привезет их в Оман. Но сначала эти люди вернутся к себе домой, выправят паспорта, заберут нужные инструменты, попрощаются с семьями, а потом снова приедут в Индию, чтобы лететь в Оман из Бомбея. Обеспокоенный тем, что эти островитяне потеряют друг друга в людном Бомбейском аэропорту, я купил два десятка ярко-зеленых рубашек и попросил передать их рабочим.

Оставалась последняя, но непростая проблема, которую мне следовало решить, находясь в Индии, — перевезти в Сур 140 тонн строительных материалов. Регулярное судоходство между Индией и Оманом осталось в далеком прошлом. Это во времена расцвета арабского мореплавания, сопровождавшегося строительством кораблей, арабы закупали лес в Индии и возили его в Оман. Мне оставалось найти и зафрахтовать индийское судно. Когда я поговорил об этом с торговцами лесом, они (и сами-то изрядные проходимцы) закатили глаза от ужаса. Да где же я найду порядочного судовладельца?

Если кто и возьмется перевезти груз, то он или отрядит для этого судно, которое едва держится на плаву и непременно потонет, принеся владельцу страховку, или судовладелец обманет меня иным, не менее проверенным способом. К примеру, корабль с грузом отойдет на несколько миль от берега, где в назначенном месте встречи груз перевалят на небольшие суденышки, которые растворятся в просторах моря. Корабль продолжит рейс и даже прибудет в порт назначения, и капитан с прискорбием на лице расскажет о том, что его корабль попал в чудовищный шторм и, чтобы спастись от неминуемой гибели, пришлось выбросить груз за борт. Я навел справки. Подобные истории случались не раз. Что было делать? Оставалось пойти на риск.

Рисунок из «Книги тысячи и одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна


После длительных поисков я нашел судовладельца, согласившегося отправить корабль в Сур. Он принял меня в конторе, располагавшейся рядом с товарным складом, около которого кипела работа: обливавшиеся потом кули таскали какие-то ящики и тюки. Судовладелец был черноволосым мужчиной со свернутым набок подбородком и маленькими блестящими глазками, дерзко поглядывавшими на мир из-под длинных ресниц. Пожалуй, он походил на опереточного злодея. Судовладелец потребовал плату вперед. Я поторговался, немного сбив цену, и в тот же день осмотрел корабль, показавшийся мне надежным и вовсе не собиравшимся пойти ко дну в ближайшее время. И все же я шел на огромный риск, так как выбора у меня не было. Правда, мне удалось предпринять некоторые меры предосторожности. Я договорился с судовладельцем, что груз будет сопровождать мой человек, содержание которого я оплачу. В рейс отправился островитянин, земляк Али. Лесоматериалы, камедь, 50 000 оболочек кокосов, рыбий жир, тюки с известью и все прочие закупленные мною товары, казалось, погрузили на судно. Мне предъявили счет, в котором, к моему удивлению, в качестве одной из статей расходов числилась взятка местному боссу профсоюза докеров. Я оплатил счет, и вскоре корабль с моим представителем на борту вышел в море и направился в Сур.

Глава 3. «Зеленые рубашки»

В середине декабря 1979 года корабль, окрашенный в ядовито зеленый цвет, с претенциозным названием «Мухаммед Али», перевозивший мой груз из Индии, бросил якорь в гавани Сура. Я поспешил на судно, воспользовавшись услугами патрульного катера. Поднявшись на палубу, видно, не мытую ни разу во время рейса, я увидел толпу матросов, выражение лиц которых не предвещало мне ничего хорошего. За спинами матросов стоял мой человек, явно собиравшийся что-то мне сообщить. Один из матросов, похожий на беглого каторжника, сказал мне, что на судне, в связи с отсутствием капитана, за старшего третий сын владельца «Мухаммеда Али», а корабль привел в Оман первый помощник. Мои опасения возросли: видно, что-то случилось с грузом, а спросить будет не с кого. Между тем какой-то матрос отправился за третьим сыном судовладельца — за тем, кто был на судне «за старшего». Вскоре на палубу, позевывая и протирая заспанные глаза, поднялся молодой человек лет двадцати пяти, но уже успевший набрать избыточный вес: его живот под разошедшейся на груди цветистой рубашкой нависал над брючным ремнем. Подойдя ко мне, он гнусавым плаксивым голосом стал рассказывать о трудностях совершенного перехода через Аравийское море. По его словам, корабль попал в чудовищный шторм и едва не пошел ко дну; рейс продлился дольше, чем ожидалось, что принесло лишь одни убытки, и потому мне следует их покрыть. Но эти стенания оказались только прелюдией к сообщению, которое меня потрясло. Плаксивый молодой человек рассказал о конфликте с докерами, повысившими без вразумительных объяснений плату на погрузочные работы, что привело к досадным последствиям: часть лесоматериала не погрузили. Рассказ был шит белыми нитками. Мне представилось очевидным, что судовладелец специально распорядился не брать на борт груз в полном объеме, чтобы совершить дополнительный и, вне всякого сомнения, прибыльный рейс. Я объяснил ситуацию офицеру полиции, закончив свою речь такими словами:

— Эти люди обманывают не только меня, но и ваше правительство, заинтересованное в проекте, который я собираюсь осуществить.

— Мы арестуем этот корабль, — последовало в ответ. — Передайте этому парню, — офицер показал на старшего, — чтобы судно не выходило из гавани. А вы заберите у этих людей их паспорта и дайте мне знать, когда сочтете возможным отпустить судно.

«Мухаммед Али» простоял в гавани Сура около трех недель. Мой человек, островитянин с Миникоя, конечно, сошел на берег и сразу же мне рассказал об истинном положении дел. Весь груз не взяли на борт специально — вероятно, по наущению судовладельца. Докеры в этом не виноваты, они исправно выполняли свои обязанности, а вот экипаж гнул свою линию. Матросы заполнили грузом трюм, а палубу — лишь частично. Могли бы взять на борт и весь груз — места хватало. Островитянин протестовал, настаивал на своем, но ничего не добился. В море ему угрожали смертью, если он расскажет мне правду. Он ночевал на палубе, и однажды ночью палубный груз непостижимым образом сдвинулся с места, и его ушибло бревном. Он был уверен, что на обратном пути его выкинут за борт в отместку за то, что он рассказал мне правду, и потому слезно просил меня не возвращать его на корабль.

Я отправил островитянина на Миникой самолетом, поквитавшись за его страдания тем, что не отпустил судно даже после его разгрузки. «Мухаммед Али» предпринял попытку бежать. Однажды ночью в ветреную погоду корабль бесшумно ушел из гавани, но только недалеко. Его догнал вертолет и, угрожающе зависнув над беглецом, заставил судно вернуться в гавань. Но в конце концов мне пришлось отпустить корабль, и я нисколько не сомневаюсь, что его и дальше стали использовать для обмана незадачливых фрахтователей.

Незадолго до Рождества в Сур прилетели сборщики кораблей, все, как один, в купленных мною в Индии зеленых рубашках. Министерство национального наследия и культуры предоставило в мое распоряжение большой дом, который стал нашим общим жилищем на восемь месяцев. Это был настоящий особняк, построенный два века назад богатым сурским купцом. Обитая железом двустворчатая парадная дверь вела в большой внутренний двор, покрытый коралловыми окатышами, приятно шуршавшими под ногами. В стенах дома, выходивших во двор, утопало несколько ниш с размещенными в них дверьми, которые вели в комнаты первого этажа, а комнат этих было не счесть. Одни, большие, вполне подошли для общественных спален и кладовых (так, нашлось длинное прохладное помещение для хранения пятидесяти тысяч оболочек кокосов). В комнатах поменьше я поселил бригадиров, а другие отвел под кухню и подсобные помещения (в одном из которых мы устроили кузницу). В доме даже нашлась комната с дренажом — несомненно, когда-то в ней размещалась прачечная. Послужит и нам!

На второй этаж со двора вела лестница. Наверху располагались четыре комнаты, в которых раньше жили владельцы особняка. К каждой примыкало по комнатушке — прежде ванные или кухни. Второй этаж занял я. В доме, благодаря трехфутовым стенам, даже в жаркие дни стояла прохлада; в окна, обращенные в сторону моря, задувал ласковый ветерок. Из этих окон открывался вид на лагуну, и я нередко видел, как неподалеку от берега в ее тепловатых водах греются черепахи. Из окон, выходивших на противоположную сторону, открывался совсем другой, но не менее привлекательный вид. Передний план занимал полуразрушенный форт, за ним располагались холмы, отделявшие Сур от Вахибской пустыни. Когда солнце опускалось за горизонт, холмы окрашивались в пурпур.

Когда я впервые осматривал этот дом, он был грязным, запущенным: паутина на потолке и стенах, в комнатах — груды мусора, а по двору прохаживалась чья-то корова. «Зеленые рубашки» (так я про себя называл рабочих) привели дом в порядок за десять дней. Они выгребли из дома весь мусор, побелили стены, как изнутри, так и снаружи (на что ушло три четверти тонны белильной извести), отчистили парадную дверь. Нам привезли четыре грузовика коралловой крошки, и устлали ею двор, обновив разрушенное покрытие. В спальнях установили железные кровати, присланные нам Дарамси. У себя наверху я расстелил на полу ковры, а вдоль стен разложил подушки, придав таким образом помещению восточный колорит. Нам достался прекрасный дом, и было приятно пробудить его от длительной спячки и вновь придать ему жилой вид.

Когда работы по благоустройству были завершены, я устроил небольшой праздник. В тот вечер мои люди, походя на слетевшихся светляков, ходили под бархатным южным небом по внутреннему двору, развешивая на стенах штормовые фонари. Единственный яркий свет лился из открытого помещения, в которых нанятые мною индийские повара готовили курицу под соусом карри. Свет этот выхватывал в противоположной стене несколько ниш, придавая им особую выразительность. Тишина теплого вечера нарушалась лишь приглушенными разговорами да шуршанием необычного гравия, когда кто-нибудь проходил по двору.

Наш дом имел еще одно преимущество: он находился неподалеку от места, намеченного мною для строительства корабля. Собственно, близость эта была относительной: до работы недалеко, а вот улизнуть днем с работы, чтобы поспать, и проделать незамеченным путь до дома было довольно трудно. Место это представляло собой пригорок на берегу. Поначалу, прежде чем сделать окончательный выбор, я нашел три, на мой взгляд, подходящих места для строительства корабля и был не очень-то удивлен, когда мне рассказали, что именно в этих местах строили корабли в прежние времена. Выбранная мною площадка, правда, имела и недостаток: ее затопляло во время высоких весенних приливов. В прошлом для корабельщиков это значения не имело: они просто прекращали работу и ждали, когда приливы пойдут на убыль. Однако я прервать работу не мог — мне требовалось построить корабль к дням оманского национального праздника, который отмечается в ноябре. Выход из положения я нашел: место, на котором я собирался строить корабль, следовало немного поднять над уровнем моря, для чего требовалась метровая насыпь.

Оказалось, что в случае острой необходимости вопросы в Омане решаются быстро и эффективно. Разрешение на возведение насыпи столичные власти, к которым я обратился, дали без волокиты. Затем я обратился в строительную компанию, и она с готовностью взялась выполнить мой заказ — возвести в нужном мне месте насыпь. Менеджер, с которым я разговаривал, произведя недолгий расчет, сообщил, что для возведения насыпи потребуется 300 тонн гравия. Но эти заботы взяла на себя компания. От меня требовалось одно: огородить колышками площадку. В заключение разговора меня твердо заверили, что работы начнутся через три дня.

Надо сказать, что посередине площадки, выбранной мной для строительства корабля, находилось небольшое непрезентабельное строение, фанерная будка, на стенах которой красовалась реклама прохладительного напитка. Эта будка принадлежала двум местным механикам, занимавшимся ремонтом лодочных двигателей. Здесь они хранили сваленный в кучу ржавый инструмент, сломанные части различных двигателей, канистры с машинным маслом и всевозможную ветошь. Земля, на которой стояло это строение, была государственной, и я попросил механиков передвинуть ее в другое место. К моему удивлению, спорить они не стали и, посовещавшись между собой, сообщили, что передвинут будку на следующий день. На следующий день, когда я вечером пришел на площадку, будка стояла на том же месте. Я нашел одного из механиков. Тот сослался на случившиеся непредвиденные дела и пообещал передвинуть их сараюшку опять-таки на следующий день. Но положение снова не изменилось. Когда я утром пришел на площадку, механики сидели около фанерной стены, греясь на солнце и дымя сигаретами. Я им сказал, что вот-вот приедут грузовики с гравием, а их будка стоит посередине площадки, на которой должны начаться строительные работы. К моему сообщению они отнеслись скептически, видно, решив, что ничего так быстро не делается.

Я пошел к себе завтракать, а когда часом позже вернулся, то увидел рядом с площадкой приехавший грузовик, такой огромный и высокий, что сидевший в его кабине водитель казался куклой. Двигатель огромной машины так тарахтел, что будка, стоявшая на площадке, казалось, содрогалась от ужаса и была готова разрушиться сама по себе. Рядом с площадкой высилась огромная куча гравия, исторгнувшая облако пыли. Рядом, разинув рты и вытаращив глаза, видно, от непомерного удивления, стояли растерянные механики, водя по сторонам бессмысленным, мутным взглядом. Увидев меня, они немного пришли в себя и стали просить в два голоса, чтобы приостановили работы. Они пообещали тотчас заняться будкой, правда, спросив, не появится ли на стройке подъемный кран. Услышав неблагоприятный ответ, они снова заголосили. Тем временем к месту стройки подъехали два новых грузовика с гравием. Механики вконец растерялись. Один из них сорвал с головы тюрбан, бросил его на землю и стал дубасить себя руками по темени. Я спросил: может быть, им помочь? Механики, не веря своим ушам, согласились, рассыпавшись в благодарностях, которым я с трудом положил конец.

Я дал знак «зеленым рубашкам», стоявшим невдалеке и с интересом взиравшим на незадачливых несчастных механиков. «Зеленые рубашки» бросились в будку и, уподобившись муравьям, спасающим яйца из разворошенного муравейника, принялись выносить из строения вещи механиков. Затем двое рабочих кузнечными молотами снесли с будки железную крышу, после чего последовали удары по стенам будки, и она развалилась, как карточный домик. Когда вытащили боковые столбы, будки как не бывало. На всю работу ушло двадцать минут.

Огромные грузовики, груженные гравием, подъезжали к площадке один за другим, оглашая воздух шумом моторов. Появившийся бульдозер начал разравнивать и уплотнять гравий. Через четыре часа бульдозер, закончив эту работу, осторожно сполз с насыпи и направился к берегу, чтобы подтащить и поднять на строительную площадку заготовку из айни, которой предстояло стать килем моего корабля. Когда строительная площадка была готова, а киль поднят на насыпь, «зеленые рубашки» взялись за работу, следуя моим указаниям. В те дни ко мне приклеилось прозвище — мистер Аль-ом (мистер Сегодня), ибо когда меня спрашивали о сроке выполнения какой-либо работы, я отвечал: сегодня. Работа спорилась, и я был доволен. Не остались в накладе и незадачливые механики. Их отчаяние сменилось радостью, и теперь, увидев меня, они широко улыбались. Да и как им было не радоваться: «зеленые рубашки» не только собрали заново их злосчастную будку (всего лишь в трехстах ярдах от того места, где она пребывала раньше), но и, воспользовавшись гравием, установили ее на высокой платформе, так что отныне ей не грозили приливы.

Сооружение площадки для строительства корабля было завершено к новому 1980 году, и я посчитал это лучшим новогодним подарком, который мне только можно было преподнести. После того как пятидесятидвухфутовую заготовку для киля уложили на деревянные блоки, Худайд, кораблестроитель из Сура, снова работавший вместе со мной, спросил у меня, нельзя ли принести в жертву богу козла, чтобы кораблю, когда он будет построен и спущен на воду, сопутствовала удача. О таком обычае я не слышал, зато знал о другом поверье, связанном со строительством кораблей. В некоторых арабских общинах считается, что если бесплодная женщина перепрыгнет через киль, идущий на строительство корабля, то она обретет способность зачать ребенка. Я рассказал об этом поверье Худайду. Он ужаснулся и с неподдельным волнением сообщил, что женщин вообще нельзя допускать на стройку, ибо они наведут на корабль порчу. В эту, на мой взгляд, небылицу, видно, верил не только Худайд, но и другие строители, ибо на ночь на стройплощадке стал оставаться страж, которому, негласно от меня, поручили не подпускать к стройке женщин. На следующий день у бедуинов купили козла, и несчастное животное принесли в жертву. Его кровью обмазали киль, а мясо пошло рабочим на ужин.

В один из тех дней я пригласил Худайда и двух других судосборщиков рассмотреть вместе со мной рабочие чертежи корабля, выполненные Колином Мьюди. Конечно, мне было известно, что приглашенные мною люди при строительстве кораблей никогда чертежами не пользовались, а руководствовались только собственным опытом. Но этот опыт они накопили, строя бумы, оснащенные двигателем, а парусные бумы им строить не приходилось. Колин Мьюди, разумеется, сделал чертежи парусника, руководствуясь материалами, которые я ему подобрал, покопавшись в различных библиотеках, а также практическими советами, которые я смог ему дать после осмотра на побережье Аравийского моря сохранившихся сшивных кораблей.

Когда мы изучали выполненную Колином Мьюди документацию, выяснилось, к моему немалому удивлению, что один из кораблестроителей прекрасно читает рабочие чертежи. Этого человека звали Мухаммед Исмаил, он был с Миникоя, где Али Маникфан набирал рабочую силу. Еще перед тем как отправиться на Лаккадивские острова за рабочими, Али пообещал привезти в Сур Исмаила, отца Мухаммеда, охарактеризовав этого человека как умелого судосборщика. Мне нужен был бригадир судосборщиков, и Исмаил, по словам Али, вполне для этого подходил. Исмаил приехал в Сур с сыном и, представляя мне Мухаммеда, с гордостью сообщил, что сын превзошел в мастерстве отца. Мухаммед, которому было около сорока, действительно оказался знающим, опытным судосборщиком, сумевшим уже в первые дни завоевать авторитет у остальных зеленых рубашек. Мне он также нравился тем, что неизменно стремился к совершенству в работе — к работе без единой помарки. Так, он заметил на киле миниатюрную выпуклость, которую я с трудом разглядел лишь после того, как мне ее показали. По разумению Мухаммеда, эту выпуклость следовало убрать. По его распоряжению четверо «зеленых рубашек» выкопали под забракованной частью киля изрядную яму, скатили в нее валун и, используя этот камень как точку опоры, обвязали киль тросом, а затем, натягивая его с помощью подручного инструмента, добились того, что выпуклость сгладилась.

Мухаммед принимал участие и в решении куда более сложных проблем, связанных со строительством корабля. Когда встал вопрос, как состыковать с килем нос и корму, Мухаммед предложил Худайду решить эту проблему. Они уселись на берегу и принялись на песке делать наброски стыка, и в конце концов решение было найдено. В результате была изготовлена сложная тридцатишестифутовая врезка — соединение шипом в паз. Естественно, при строительстве корабля возникали и другие проблемы. Так, материал для ахтер-штевня[15] остался в Индии, у торговца, который меня беззастенчиво обманул. Но меня и тут выручил Мухаммед. Осмотрев весь имевшийся у нас строительный материал и замерив несколько брусов, он взялся сделать ахтерштевень из двух частей. Впрочем, через какое-то время неутомимый Дарамси Ненси с помощью своих друзей в Бомбее и Дубай добился поставки из Индии недостающего материала.

В те же дни я отчетливо осознал, как сложно построить корпус. Нам следовало сшивать доски между собой и сформировать линию кривизны корпуса до установки шпангоутов[16], которые бы помешали сшиванию досок. В результате нам пришлось заняться кропотливой работой: не имея возможности гнуть доски, используя жесткость шпангоута, сначала гнуть каждую доску и лишь после этого прилаживать ее в нужное место. В Европе такой способ постройки судов использовался три века назад; от него отказались из-за большой трудоемкости и больших затрат времени. Но у нас выбора не было: нам требовалось построить сшивной корабль.

Трудности выявились при обработке первой же доски — двенадцатифутовой, толщиной в 3 дюйма. Собирая пояс обшивки, ее следовало пригнать к килю первой. Но, чтобы отшлифовать эту доску и придать ей нужную кривизну, нам пришлось потратить четыре дня. Затем нам следовало отшлифовать киль, выполняя эту работу миллиметр за миллиметром. После этого с помощью бурава мы проделали в доске отверстия для будущих стяжек и временно прикрепили ее нагелями к килю. Даже придирчивый Мухаммед остался доволен: первую доску можно было пришивать. Подобно главе масонов, высекавшему свое имя на замковом камне средневекового храма, Мухаммед склонился над этой первой доской и карандашом вывел на ней время и дату ее готовности: 15 часов 4 февраля 1980 года.

В один из тех дней на берегу моря, вблизи места, где строился наш корабль, можно было наблюдать удивительную картину. Дюжина монтажников, которым предстояло заняться сшивными работами, вышагивали гуськом, неся на плечах нечто странное, похожее на питона. Этим странным предметом являлась пятидесятифутовая «сосиска», сделанная из оболочек кокосов, расплющенных, уложенных в ряд и обмотанных тросом, стянувшим их вместе до толщины пожарного рукава. Монтажники поместили «питона» в угол между килем и прилаженной к нему первой доской будущего корпуса корабля и обмотали «питона» по всей длине тросом, добившись нужного натяжения. Касмикойя, бригадир монтажников, разделил их на пары. Один из этой пары монтажников работал снаружи соединения, другой изнутри. Каждая пара поочередно пропускала трос через отверстие в доске и отверстие в киле, вокруг «питона», а затем снова через отверстие в доске. После этого монтажник, работавший снаружи соединения, оборачивал трос вокруг заранее заготовленного отрезка прочного дерева, упирался ногами в остов, откидывался назад и тянул трос во всю мочь. Его напарник, помогая натянуть трос, колотил молотком по «питону», чтобы сжать кокосовые волокна. Трос натягивался все больше и больше, а «питон» становился тоньше и тоньше, до тех пор, пока сжаться уже не мог. Произведенный стежок временно уплотняли небольшой деревянной затычкой, а затем процесс повторялся с новой парой отверстий. Всю операцию повторяли еще два раза, уплотнив под конец все стежки кокосовым волокном. Эта работа заняла у монтажников целый день, но зато по ее завершении «питон» стал цельным и крепким, как древко копья, а первая доска корпуса корабля была прочно пришита к килю. Собравшиеся в группу монтажники с удовлетворением говорили:

— Tamam, maz boot. Хорошо, все как надо.

В быту монтажники обычно держались вместе, отдельно от остальных «зеленых рубашек», что, на мой взгляд, объяснялось не только тем, что они были с одного острова, но и их природной застенчивостью. В Индии островитяне считались апатичными, медлительными людьми. Пожалуй, их можно было сравнить с ленивцами[17], но их медлительность не была постоянной — в работе они не отставали от плотников.

Когда у плотников была готова очередная доска, монтажники тут же принимали ее в работу, успев приготовить трос нужной длины и необходимое количество нагелей.

Среди монтажников выделялся Абдуллакойя, брат Куникойи, внешне весьма на него похожий. В отличие от своих земляков, он был темпераментным человеком, да еще гораздым на наставления. Нередко во дворе нашего дома его голос жужжал, как пила, но эти его усилия не выводили островитян из апатии, присущей им в нерабочее время. Большинству монтажников было за пятьдесят, а то и за шестьдесят. На своем острове, где продолжительность жизни равнялась примерно пятидесяти годам, они считались долгожителями. Сур, где успели прижиться относительные новинки технического прогресса, такие как автомобили и телевидение, должно быть, казался им странным местом. Я с удивлением обнаружил, что даже молодые островитяне — которые, как и всякая молодежь, должны были бы идти в ногу с эпохой — не знают, как работает телефон. Однажды, когда у нас это «таинственное» устройство вышло из строя, я, предварительно убедившись, что сам аппарат исправен, решил, что неполадки на линии. Не рассчитывая на помощь городских коммунальных служб, я попросил Али подобрать человека, умеющего лазать по кокосовым пальмам. Али привел ко мне мускулистого парня, островитянина с Агатти. Мы втроем вышли из дома и пошли вдоль телеграфных столбов. Как я и предполагал, произошел обрыв провода. Следовало залезть на телеграфный столб и устранить неисправность. Но островитянину подобной работой заниматься не приходилось, и мне пришлось ему объяснить, как соединить провода. Остановившись у столба, он сделал из кокосового троса небольшую петлю и, надев ее на ступни, обхватил столб руками. Затем подтянул ноги, упираясь петлей в столб, после чего выпрямился, переставив на столбе руки, и тем же манером стал продвигаться дальше без особых усилий, словно шел по земле. Забравшись на вершину столба, он без труда устранил неисправность.

— Впечатляюще, — сказал я, взглянув на Али.

— Не обязательно было пользоваться веревкой, — ответил он, пренебрежительно хмыкнув. — Вероятно, у него не было практики. А залезть на столб по силам любому островитянину.

Плотницкие работы также заслуживают того, чтобы их описать. Плотники-арабы под руководством Худайда изготовляли главные элементы набора судна. Они трудились под брезентовым тентом, обтесывая стругами брус толщиною в шесть дюймов. Работали эти плотники на глазок, и, казалось, особо не утруждали себя. Плотники-островитяне располагались отдельно — под навесом из пальмовых листьев — и, в отличие от арабов, работали с исступлением, что казалось немыслимым в удушающую жару. Их рабочими инструментами были, главным образом, стамеска и молоток, изредка они пользовались пилой и рубанком. Эти плотники умело придавали доскам нужный изгиб или другую конфигурацию, нередко довольно сложную. С не меньшим искусством они обтесывали шестидесятифутовые брусы, не уступая в этой работе деревообрабатывающему станку. Эти островитяне были потомственными плотниками. Этой работой занимались их отцы, деды и прадеды; плотницкое искусство передавалось из поколения в поколение. Мальчики приучались к плотницкому труду с раннего детства — со дня, когда им становилось по силам удержать молоток. Повзрослев и обретя необходимые навыки, они работали как хорошо отлаженный механизм. Островитяне, выполняя работу по строительству нашего корабля, делали ее зачастую автоматически, даже не глядя на инструмент. Они могли болтать со своими товарищами, взирая на них, и тем не менее молоток, оставленный без присмотра, аккуратно ударял по стамеске, ни разу не промахнувшись. Когда я наблюдал эту картину, то всякий раз с беспокойством ждал, когда же плотник ударит себе по пальцу, но этого никогда не случалось.

Корпус нашего корабля следовало построить сшитым, конопатить его, что практикуется при традиционной постройке деревянных судов, было нельзя. Внедрение уплотняющего состава растягивало бы сделанные стежки, нарушая стык досок. Корпус надо было построить в виде цельной структуры, наподобие раковины. Это означало, что доски полагалось соединять между собой без малейшей, даже с волосок, щели на протяжении всей их длины, достигавшей восьмидесяти футов. Посмотреть на нашу работу приезжали кораблестроители из Европы, и, не преувеличивая, скажу, что они поражались увиденному, посчитав, что мы делаем невозможное. Правда, в конце концов они допускали, что и в Европе можно построить судно, используя нашу необычную технологию, но такая постройка, говорили они, мало того, что обойдется втридорога, но еще и потребует предельной аккуратности при изготовлении и монтаже каждой детали.

Разумеется, эти требования соблюдали и мы. Перед тем как пришить очередную доску, ее прилаживали к нужному месту по меньшей мере три раза. Перед каждой подгонкой плотник посыпал синькой край одной из стыковавшихся досок, затем сжимал эти доски, потом разъединял и смотрел, в каком месте синька не перешла с одной доски на другую, выявляя малейший дефект. Только когда две доски полностью стыковались, Мухаммед, руководивший монтажниками, разрешал приступить к заключительной операции. Она заключалась в следующем: на стыковые края досок наносили слой расплавленной камеди, затем на один из этих краев укладывали муслиновую полоску, оставляя свободным один из ее концов, после чего доски сжимали. Если плотность стыковки оказывалась приемлемой, доски можно было сшивать. А плотность эту проверял сам Мухаммед, резко дергая за высовывавшийся кончик муслина. Если муслин подавался, Мухаммед приказывал начать работу сначала. Инженер, v побывавший однажды на нашей стройке, определил, что расстояние между сшитыми нами досками по всей их длине менее 1/64 дюйма.

Действительно, на постройку сшивного судна уходит значительно больше времени, чем на постройку судна такого же тоннажа, которое строится с использованием гвоздей. Индийские корабельщики полагали, что нам понадобится по меньшей мере полтора года на то, чтобы построить сшивное судно, а в Суре местные оппоненты (после того как мы провозились четыре дня, обрабатывая первую доску) удлинили этот срок до трех лет. Но никто из этих людей не принимал во внимание усердия «зеленых рубашек». А они напоминали в работе не знающего усталости марафонца, бегущего в быстром темпе на протяжении всей дистанции. «Зеленые рубашки» начинали работу в шесть и трудились с энтузиазмом и огоньком в течение всего рабочего дня, длившегося с перерывами двенадцать часов. Но иногда, когда требовалось закончить начатую работу, они по собственному почину уходили не в шесть, а в девять. Домой они уходили все вместе. Если кто-то освобождался, закончив свою работу, то помогал остальным. Уже через полчаса после начала работы рубашки у плотников были мокры от пота, а спустя какое-то время на плотниках не оставалось ни одной сухой нитки. Можно было подумать, что они купались в одежде. Но никто не роптал.

Как ни странно, несмотря на тяжелую изнурительную работу, которой занимались строители корабля, они прибавляли в весе, чему несомненно способствовала сытная обильная пища. Стоит также отметить, что рабочая атмосфера на стройплощадке была легкой, непринужденной. Строители обменивались шутками, улыбались, а то и подтрунивали друг над другом. Шутки эти работе помехой не были, наоборот, работа лишь лучше спорилась, и на протяжении всего дня легкий стук колотушек, которыми пользовались в работе монтажники, смешивался с громкими ударами молотков, которыми плотники бахали по стамескам, и этот неутихающий перестук был слышен за милю от стройплощадки, распространяясь вдоль песчаного берега. Подобного рода звуки я слышал на верфях Бейпора, где одновременно велось строительство около двух десятков деревянных судов и трудились три-четыре сотни рабочих. Здесь же, в Суре, строился только один корабль силами тридцати человек, но звуки, сопровождавшие это строительство, были намного громче и, надо думать, деловитее, к чести моих мастеров.

У плотников были труднопроизносимые имена, и потому я наделил каждого подходящим прозвищем. Так, самому крупному и осанистому из этих людей я дал имя Бигфут[18]. Он постоянно работал в паре с самым маленьким плотником, носившим на голове огромный тюрбан и вечно скалившим зубы. Этого человека я прозвал Могучим Клещом. В минуты отдыха он, бывало, развлекая товарищей, танцевал на досках, выделывая замысловатые антраша, и тогда он мне напоминал Румпельштильцхена[19]. Степенного немногословного плотника, начинавшего работу с раздумий и не выпускавшего из рук инструментов, пока он не приходил к убеждению, что работа не только выполнена, но и сделана хорошо, я назвал Йоркширцем. Впрочем, все плотники работали добросовестно, делясь друг с другом тайнами ремесла, а самый юный из них, поступивший на работу учеником, ко времени завершения строительства корабля стал настоящим мастером.

Обычно мы все вставали с рассветом, и мусульмане первым делом отправлялись в находившуюся неподалеку от нас мечеть, где совершали молитву. По утрам, когда я просыпался, до меня доносились одни и те же, в конце концов ставшие привычными звуки: кукареканье петухов, блеянье коз, пытавшихся у стен нашего дома найти немудреное пропитание, свист насосов, которыми повара приводили в действие керосинки, да стук двигателей самбуков, отправлявшихся в море на рыбный промысел. В шесть часов утра я выходил на балкон и свистел в свисток. Во двор, поторапливая друг друга, выходили рабочие с инструментом в руках. Последним, видимо, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что он занимает высокий пост бригадира, во двор выходил Мухаммед. Он подымался ко мне по лестнице, и мы обсуждали с ним планы на день. Затем я спрашивал, все ли здоровы, хотя имел под рукой лишь аспирин и слабительное. Когда было ясно, что эти лекарства больного не исцелят, приходилось обращаться в городскую амбулаторию.

После меня слово брал Мухаммед. Он доводил до сведения строителей корабля объем работ на день, после чего «зеленые рубашки» один за другим выходили на улицу через дверцу в большой двустворчатой двери, напоминая гномов из фильма о Белоснежке (особенно если процессию возглавлял Могучий Клещ). Они работали до половины десятого, когда на строительную площадку приходили два повара с горшками на голове. Наступало время второго завтрака, меню которого составляли когда рис, когда чечевица, а также оладьи или лепешки. После второго завтрака, длившегося около получаса, работа возобновлялась и длилась до перерыва на ланч и сиесту. Зеленые рубашки возвращались в наш дом. После ланча, состоявшего, как правило, из курицы карри, они отдыхали. В два часа их будили, колотя железным прутом по емкости из-под машинного масла. «Зеленые рубашки» снова шли на строительную площадку и работали до шести, но иногда, когда требовалось закончить начатую работу, они работали дольше. Домой «зеленые рубашки» возвращались смертельно уставшими. Ужинали они во дворе, сидя на плотных циновках, скрестив ноги. В половине восьмого они отправлялись спать. По пятницам «зеленые рубашки» стирали белье, писали письма домой или ловили рыбу. Развлечения в городе их не прельщали. Они приехали в Оман, чтобы хорошо заработать и привезти заработок домой, своим семьям.

Вскоре после начала строительства корабля наши ряды пополнились людьми с Миникоя. Они умели делать все понемногу — и сшивать доски, и плотничать, но состязаться в этих ремеслах с настоящими мастерами они не могли. Поэтому я поручил им другую работу: они устанавливали рангоут, сверлили в досках отверстия, используя электродрель, а также вчерне изготавливали шпангоуты с помощью ленточной пилы. Электродрель и ленточная пила зеленым рубашкам казались хитроумными новшествами, с которыми лучше не иметь никакого дела. К ленточной пиле я и сам относился с некоторой боязнью, считая ее небезопасным приспособлением: ее шкивы вращались с огромной скоростью, а ее лента, снабженная зубьями, казалось, вот-вот ворвется и нанесет увечье рабочему. Но, к счастью, и эти мои опасения не сбылись.

В феврале работать стало сложнее. Со стороны Вахибской пустыни, стремительно огибая холмы, задул сильный ветер, готовый, того и гляди, снести навесы на стройплощадке. Пыль лезла в глаза, мешая работать. Но главная неприятность заключалась в другом: от воздействия ветра согнутые доски, предназначавшиеся для строительства корпуса корабля, приходили в негодность. Чтобы придать доскам нужную кривизну, мы размягчали их в самодельных запарных камерах. Продержав доску в камере три-четыре часа, ее вынимали, обертывали мешковиной, зажимали приспособлениями, по виду напоминавшими камертон, а затем сгибали лебедками, придавая доске нужную форму. Доска скрипела от напряжения, а в центре сгиба даже нагревалась. Но когда ветер усиливался, он так быстро иссушал доски, что часть их при обработке ломалась. Бывало и по-другому. Придав доскам нужную форму, рабочие уходили на ланч, а когда возвращались, то обнаруживали, что ветер высушил доски, и они потеряли нужную форму. Строительство судна затягивалось. Объявилась и другая напасть: то ли потому, что на ветру у рабочих быстро высыхал пот, то ли из-за неправильного питания, но только у них стали появляться фурункулы. Вспомнив рекомендации капитана Кука, я обязал рабочих есть ежедневно лаймы.

К тому времени я обзавелся помощником. Им стал Брюс Фостер, профессиональный фотограф из Новой Зеландии, которому вменялось в обязанность снимать все без исключения действия, сопутствовавшие строительству корабля. Вероятно, мы строили последний сшивной корабль, и я хотел запечатлеть этот процесс для истории. Я познакомился с Брюсом в Новой Зеландии, где выступал перед публикой, рассказывая о своих былых путешествиях. Узнав о моем намерении пройти по стопам Синдбада, Брюс вызвался присоединиться ко мне. Он был энергичным исполнительным человеком, и когда я уезжал по делам в Маскат, он замещал меня, оставаясь за старшего.

Когда Брюс, взяв отпуск, уехал домой, его заменил Трондур Патурссон, датчанин с Фарерских островов, который был членом моего экипажа во время путешествия на «Брендане». Впервые появившись на стройплощадке, Трондур вскарабкался на нос корабля и, разглядывая каркас, доброжелательно произнес:

— Твой корабль по форме похож на голубого кита.

Вьющиеся волосы и густая борода придавали Трондуру сходство со скандинавским богом морей, и его отзыв, который я воспринял как похвалу, показался мне добрым знаком.

Трондур приехал в Сур с женой Боргне и двухлетним сыном Брандером. Поначалу они выделялись белизной своей кожи, свойственной северянам, но вскоре загорели не хуже меня. Жара заставила северян одеваться по-здешнему. Соседские женщины выделили Боргне накидку и мешковатые панталоны, а Брандер стал щеголять в миниатюрной дишдаше и пестром тюрбане, из-под которого выглядывали опаленные солнцем мочки ушей. Трондур, профессиональный художник, в свободное время забирал свой этюдник и отправлялся на край пустыни рисовать песчаные дюны, когда на рассвете или под вечер низкие лучи солнца придавали им фантастическую окраску.

Уехав по делам в Лондон, я оставил Трондура за себя. Он был мягким, покладистым человеком, не способным кого-нибудь приструнить, и «зеленые рубашки» этим тотчас воспользовались. Они стали трудиться с ленцой, уходить раньше с работы, жалуясь на отсутствие нужного материала. Чем дальше, тем хуже. «Зеленые рубашки» уверили Трондура, что в национальные индийские праздники не работают, а праздников этих оказалось великое множество. Строительство корабля резко замедлилось, график не выполнялся. Положение спасла Боргне, которую рабочие понапрасну не принимали в расчет. Увидев, что ситуация вышла из-под контроля, она взяла бразды правления в свои руки. Словно разгневанная мегера, она отчитала за леность рабочих, поставила на место зарвавшихся поваров, клянчивших лишние деньги на закупку провизии, и жестко поговорила с Мухаммедом, обязав бригадира наладить работу и наверстать упущенное время. Обо всем этом мне рассказал Трондур, когда я возвратился из Лондона. Заканчивая рассказ, он смущенно улыбнулся и произнес:

— Боргне не на шутку разгневалась. Теперь люди работают лучше.

Работа и в самом деле наладилась, корпус судна рос в высоту, и к нам стали приезжать визитеры, чтобы взглянуть на строившийся корабль. Одним из первых приехал Сайид Файсал. Его министерство было редким спонсором: нам выделяли деньги, удовлетворяли наши запросы, обходясь при этом без начальственных указаний. Представителем министерства на стройке был Дарамси Ненси. Раз в месяц он присылал нам грузовик с продовольствием: мешки риса и чечевицы, упаковки с кардамоном и кориандром и жестянки с кокосовым маслом. В определенные дни у нас появлялся клерк, выдававший рабочим деньги. Он садился, скрестив ноги, посреди двора на циновку и с важным видом раскрывал свой гроссбух, в котором рабочие, быстро собравшись в очередь, расписывались красными чернилами в получении денег.

Слух о том, что мы строим сшивной корабль, распространился по побережью, и к нам стали наведываться высокопоставленные особы из других городов. Это были представительные мужчины с неизменным кинжалом за поясом, которых сопровождал вооруженный эскорт — люди с ружьями и скрещенным на груди патронташем. Важные посетители взбирались на строительные леса, осматривали растущий корабль и благосклонно кивали.

— Прекрасная работа, — говорили они, похлопывая рукой по сшитым доскам. — Стежки превосходны, не разойдутся.

Однажды на нашу строительную площадку пришел высокий морщинистый человек, опиравшийся на трость с серебряным набалдашником и чем-то похожий на колдуна. Ему было за семьдесят, и он сильно прихрамывал, но это не помешало ему взобраться на строительные леса, высота которых к тому времени возросла до двенадцати футов. Поднявшись на самый верх, он тщательно осмотрел построенную нами часть корпуса корабля, деловито стуча тростью по сшитым доскам. Его звали Салех Камис. По словам Худайда, Салех в прошлом был капитаном большого судна, вероятно, лучшего в Суре. Он много повидал на своем веку и был хорошо знаком с историей арабского торгового мореплавания.

Сведя знакомство с Салехом, я однажды пришел к нему в гости и провел с ним весь вечер. Салех мне рассказал, что впервые ему довелось командовать кораблем в мальчишеском возрасте, всего в двенадцать лет. В море, на пути из Индии в Сур, умер его отец, и мальчик оказался на судне единственным человеком, знающим навигацию. Он благополучно привел судно в Оман, а затем в течение сорока с лишним лет по два, а то и по три раза в году ходил на корабле в Индию. Затем пошли рассказы о штормах на море, о кораблекрушениях, о чудом спасшихся моряках — были, а возможно, и небылицы, рассказанные с большим чувством и сопровождавшиеся порой бурной жестикуляцией. Эта живость исчезла, когда Салех начал рассказывать мне о том, как годы взяли свое и он уступил место на капитанском мостике сыну, который посадил судно на камни, и оно раскололось. К тому времени торговля с Индией захирела, и новый корабль строить не стали. От былых времен у Салеха остались секстант и морские карты, которые он мне с гордостью показал.

Из историй, рассказанных мне Салехом, запомнились две. Однажды у мыса Эль-Хадд его корабль попал в жесточайший шторм.

Высокие волны грозили пустить судно ко дну, и тогда Салех приказал выбросить за борт палубный груз. Я спросил у Салеха, а не мог ли корабль после этого опрокинуться. Он ответил, что нет, ибо в трюме находилось шесть тонн какао, и этот груз придавал кораблю остойчивость. Путем несложного арифметического расчета я позже определил, какой мне надо принять балласт на борт моего корабля.

Другая история объяснила, почему в городе немало домов, в которых никто не живет (напомню, что и нам достался пустующий дом). Оказалось, что несколько десятилетий назад сурские корабли, ходившие в Африку, возвращаясь из Занзибара, попали в ужасный шторм невдалеке от побережья Омана. Капитаны судов решили искать спасение у островов Куриа-Муриа, где и встали на якорь. Но шторм сорвал якорные канаты, и корабли выбросило на берег. Кораблекрушение сопровождалось многочисленными жертвами. Только на ганье, самом большом корабле, гордости Сура, погибло более двухсот человек. Среди погибших были целые семьи, и род их прервался. Заглохло в Суре и строительство кораблей.

Патурссоны могли пробыть в Суре только несколько месяцев, и потому мне требовался новый помощник. Во время пребывания в Лондоне я получил письмо от Тома Восмера, американца, специалиста по моделированию судов, который просил меня выслать ему чертежи «Брендана», чтобы по ним изготовить масштабную модель лодки из бычьих кож. Письмо было написано профессиональным деловым языком, и я решил познакомиться с его автором, пригласив его в Лондон. Том оказался неуклюжим, неповоротливым человеком, этаким увальнем. Он носил пышную бороду, а за стеклами его очков в роговой оправе поблескивали умные доброжелательные глаза. Он был добродушным и, как выяснилось позднее, доверчивым человеком. Том был хорошо знаком с кораблестроением, построив за свою жизнь большое число моделей, начиная от бригов XVIII столетия до римских галер. Такой человек мне мог пригодиться, и потому я спросил его, не хочет ли он участвовать в строительстве настоящего корабля, средневекового бума. Когда Том услышал мое предложение, его глаза загорелись. Он согласился приехать в Сур, лишь попросив три недели на то, чтобы уладить дела.

Том вместе с Венди, своей подругой, приехал в должное время, и вскоре его доверчивостью умело воспользовался Касмикойя, один из монтажников с Агатти. С понурым видом и слезинками в уголках глаз Касмикойя показал Тому полученную с острова телеграмму, в которой говорилось о том, что Джамиля, дочь Касмикойи, скоропостижно скончалась. Том, как мог, успокоил монтажника и разрешил ему уехать домой, после чего сообщил о неприятности мне. Успев к тому времени хорошо изучить характер островитян, я усомнился в произошедшем, чему была и дополнительная причина: рабочие только что получили очередную зарплату. Нанимаясь на работу, Касмикойя обязался работать до спуска корабля на воду. Если он пошел на обман, чтобы увильнуть от работы, его примеру могут последовать и другие монтажники, и мой проект тогда рухнет. Изучив телеграмму, я убедился, что она действительно с Агатти, но мои сомнения от этого не уменьшились. Я попросил позвать Касмикойю. Монтажник выглядел огорченным.

— Касмикойя, — произнес я, стараясь говорить ровным голосом, — прими мои соболезнования. Мне очень жаль, что у тебя умерла дочь. А кто дал тебе телеграмму?

— Мой кузен.

— Ты хочешь поехать домой?

— Это необходимо. Моя жена больна, и некому присматривать за детьми. О них заботилась Джамиля.

— Но, может быть, тебя обманули, захотели, чтобы ты огорчился. Прежде чем отпустить тебя домой, я, пожалуй, наведу справки.

Касмикойя опустил глаза и стал изучать состояние своей обуви.

— Я дам телеграмму на Агатти и запрошу информацию о случившемся у муниципальных властей.

Касмикойя уныло кивнул и вышел из комнаты. Через полчаса ко мне постучали. Вошел один из монтажников, земляк Касмикойи. Потупив взор, он робко сказал:

— Касмикойя просит вас не давать телеграммы. Он не уедет к себе, пока мы не построим корабль.

На следующий день, на утреннем сборе, Касмикойя выглядел оживленным, без тени огорчения на лице, и, вероятно, он даже не вспомнил бы о своей злосчастной уловке, если бы его земляки с заговорщицким видом не подмигивали ему, явно потешаясь над бедолагой. Что касается Тома, то он с тех пор, общаясь с рабочими, перестал принимать на веру их жалобы и стенания.

Май принес удушающую жару, температура в тени достигала 118°[20]. К десяти утра исходивший от песка блеск слепил глаза. Собаки прятались под навесы, деля эти убежища с козами, задыхавшимися от неимоверной жары. Но работа на стройплощадке не прекращалась, корпус корабля продолжал расти в высоту. Работать днем, естественно, не представлялось возможным, поэтому мы стали вставать еще затемно и работали до полудня. В три часа работа возобновлялась. Ночью рабочие спали во дворе на циновках.

В те дни к нам присоединился Роберт Мартен, мой соотечественник, живущий, как и я, в графстве Корк. Роберт — опытный кораблестроитель, да еще и уверенный в себе человек, и «зеленые рубашки» даже не пытались его обмануть, чтобы путем уловки извлечь выгоду для себя. Они даже немного побаивались его, особенно плотники, ибо Роберт, зная толк в их ремесле, имел такой наметанный глаз, что мог отличить работу одного плотника от другого и всегда мог с уверенностью сказать, какой объем работы выполнен за тот или иной срок каждым из них.

Больше мы не выбивались из графика и в намеченный мною срок установили шпангоуты, уложили балку для крепления мачты, а на бимсы[21] настелили палубу. Монтажники продолжали заниматься сшивными работами, пропуская кокосовый трос сквозь отверстия в досках. Это нудная и утомительная работа, но без нее было не обойтись. Я подсчитал, что мы просверлили в досках более двадцати тысяч отверстий и, чтобы корабль не уподобился решету, все эти отверстия были заделаны клейкой замазкой, изготовленной из смеси расплавленной камеди и истолченных в порошок морских ракушек. После этого монтажники спустились в трюм с канистрами масла и, орудуя обыкновенными швабрами, покрыли этим маслом «питоны». Получил я от монтажников и дельный совет: иметь на корабле достаточный запас этого масла. Они мне сказали, что подобная обработка чрезвычайно важна для безопасности корабля. Если кокосовые волокна обрабатывать маслом каждые четыре-шесть месяцев, то корабль прослужит шестьдесят, а то и сто лет. Я об этом догадывался и сам. Однажды я рассматривал сшивной корабль, построенный шестьдесят лет назад. Стежки, скреплявшие доски, выглядели как новые.

Наконец, перед спуском корабля на воду нам оставалось покрыть его подводную часть составом, предохраняющим судно от древоточцев, — смесью извести и растопленного бараньего жира. Жир мы купили сами (сметя этот товар с полок всех близлежащих лавок), потом растопили часть жира, смешали с известью и принялись за работу. Однако времени оставалось в обрез, и я обратился за помощью к военным морякам, чей лагерь располагался на побережье неподалеку от Сура. Командование лагеря пошло мне навстречу. Нам отрядили в помощь группу курсантов из сорока человек, которые стали ежедневно к нам приезжать на двух армейских грузовиках. Курсанты принялись за работу, нанося зловонный состав на днище нашего корабля, которое, после того как смесь полностью высохла, окрасилось в белый цвет. Выше ватерлинии растительное масло, которым мы пропитали доски, придало корпусу корабля глубокие темно-коричневые тона, присущие айни. После окончания этих работ плотники разобрали навес, прикрывавший строительную площадку, и наш корабль уподобился бабочке, освободившейся от стесняющей движения куколки. Теперь на насыпи возвышалось сооружение, являвшееся проявлением высокого искусства людей, сумевших обратить сто сорок тонн древесины в великолепный корабль, который, казалось, стремится в море, в свою стихию, чтобы слиться с ней воедино.

Оставалось провести подготовительные работы для спуска корабля на воду: снять его с насыпи и придвинуть к самому берегу. Убрав блоки, подведенные под корабль, мы установили под ним спусковые салазки, а под них подвели смазанный жиром последний оставшийся у нас брус. Затем за дело взялся нанятый мною трактор. Машина потянула корабль за стальной трос. Раздался резкий звук натянутой струны, и трос лопнул. Мы заменили буксировочный трос на более толстый, но и эта попытка не удалась. Тогда под спусковые салазки мы уложили несколько телеграфных столбов и стали помогать трактору, орудуя рычагами, подведенными под корму, одновременно раскачивая корабль, чем занялись пятнадцать рабочих, облепивших судно, как обезьяны. Корабль не двигался. Положение казалось катастрофическим: официальная церемония спуска корабля на воду была назначена министерством на следующее утро. Я чувствовал себя строителем пирамиды, с тоской взиравшим на верхушку постройки, на которую не мог уложить последний, вершинный блок. Необходимо было что-то срочно предпринимать, и я пригласил с ближайшей стройки геодезиста. Вооружившись теодолитом, он произвел необходимые измерения. Заключение оказалось неутешительным: корабль находился по отношению к насыпи под углом и мы тащили его вверх, а не вниз.

Оставалось одно: срыть мешавшую нам часть насыпи и сформировать склон для движения корабля. Это была каторжная работа, длившаяся весь оставшийся день и всю ночь. Орудуя кирками и лопатами, работали все, даже повара. Уставшие люди валились прямо на гравий, чтобы немного поспать, после чего продолжали работу. Корабль мало-помалу двигался к берегу и к восходу солнца наконец подошел к воде.

Мы сидели на берегу, ожидая приезда оманских должностных лиц. За нами высилась насыпь, давшая жизнь нашему кораблю, а теперь вся перепаханная, словно по ней прошли тяжелые танки.

— Где же оманцы? — спросил меня Роберт, оглядываясь по сторонам. — Ведь мы же договорились, что церемония спуска корабля на воду состоится сегодня утром.

Недоумение Роберта длилось недолго. Вскоре мы услышали странные отдаленные звуки, похожие на монотонное пение, сопровождавшееся мерным похлопыванием в ладоши. Шум шел с моря, он нарастал, и в скором времени мы увидели великолепный рыболовный самбук, направлявшийся на большой скорости к берегу. На мачте самбука трепетал развеваемый утренним бризом оманский флаг, а на шестах, специально установленных вдоль бортов, развевались разноцветные красочные флажки. Корму запрудила праздничная толпа. Под аккомпанемент дудок и барабанов люди пели и танцевали, похлопывая в ладоши. Это были жители прибрежных селений, приехавшие отпраздновать спуск на воду нашего корабля. У мелководья самбук застопорил ход, и его пассажиры продолжили путь к берегу по воде, доходившей до пояса. Но музыка не смолкала: дудки дудели что было мочи, барабаны оглушительно грохотали.

В это время появились новые участники торжества. Из города двигались три колонны людей со знаменами и флажками. Впереди каждой располагались певцы и танцоры, умудрявшиеся, танцуя, продвигаться вперед. Лес желтовато-коричневых палок вздымался и опускался в такт песням, время от времени от колонн отделялась группа танцовщиков, исполнявшая зажигательный танец с саблями. Вскоре наш корабль был окружен поющей, танцующей и притопывающей толпой, время от времени ритмично хлопавшей в ладоши. Несколько человек подымали и опускали портреты султана Кабуса, другие, построившись друг за другом, образовали живые ленты, которые, извиваясь, рассекали толпу.

Среди пришедших на праздник были и женщины, все в черных шелковых одеяниях, отделанных серебряным сутажем. Шеи женщин были украшены ожерельями, уши — большими кольцами, а лица — от мочек ушей до носа — нанесенными на кожу золотыми полосками. Когда женщины танцевали, надетые на их щиколотки многочисленные браслеты издавали звук, похожий на неистовый звон, достигавший сверхъестественно высокого тона. Все побережье вокруг нашего судна шумело, пело и танцевало. Подобной церемонии спуска корабля на воду мне видеть не приходилось.

Но вот наступил прилив, положивший конец безудержному веселью. Праздничная толпа отступила от берега, и мы приступили к спуску корабля на воду. Поначалу я думал, что операция эта теперь особого труда не составит: приливные волны подымут корабль, и он продвинется на несколько футов вперед. Получилось иначе: спусковые салазки неожиданно завязли в песке, корабль слегка развернулся и замер. Когда наступил отлив, корабль сиротливо стоял на суше, так и не добравшись до моря.

Пришлось снова работать: рыть канал для нашего корабля, на что мы потратили целый день и часть ночи. На следующее утро мы были готовы к спуску: мы завезли два якоря в воду, чтобы развернуть судно, когда начнется прилив, у выхода канала поставили на якоре лодку с людьми, чтобы тянуть судно на глубину, а несколько человек зашли в воду по пояс, чтобы толкать судно сзади. Еще несколько человек (все жители Миникоя, плавающие, как рыбы) были готовы к тому, чтобы обследовать под водой, нет ли каких препятствий для полозьев салазок.

Рисунок из «Книги тысячи и одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна


Наконец прилив достиг пика. Находясь на палубе нашего корабля, я дал сигнал, и люди принялись за работу, оглашая воздух громкими возгласами. Корабль тронулся с места, медленно продвигаясь вперед. Когда он вошел в канал, «зеленые рубашки» запрыгали от восторга, а их крики слились в один ликующий вопль. Бигфут от радости перекувырнулся в воде и вылетел на берег, шмякнувшись о песок, а Могучий Клещ, находившийся вместе со мною на палубе, в самозабвении перевалился через бортовой леер, и молодца пришлось вытаскивать из воды, ибо плавать он не умел. Мы подвели корабль к швартовой бочке на середине залива и отцепили спусковые салазки. Стоя у сходного трапа, мы с Мухаммедом предлагали друг другу первым спуститься вниз и обследовать днище. В трюм понемногу просачивалась вода, но это — обычное дело. Я знал, что древесина набухнет и явление прекратится.

— Мои поздравления, Мухаммед, — приподнято сказал я. — Вы проделали большую работу. Корабль великолепен.

Мухаммед просиял и стал взбираться по трапу, возвращаясь на палубу. Я остался в трюме один. Я слышал, как волны прибоя ласково плещут о борт корабля, который наконец обрел жизнь. Я потрогал обшивку, которая потребовала неимоверных усилий и заняла много времени. И все же на строительство корабля ушло не три года и даже не шестнадцать месяцев, как мне предрекали, а всего сто шестьдесят пять дней.

Глава 4. Матросы

По распоряжению султана наш корабль назвали «Сохар» в честь знаменитого порта в Оманском заливе. В стародавние времена Сохар был процветающим городом, гаванью для множества кораблей, совершавших дальние путешествия. Французские археологи откопали в Сохаре огромный форт, в свое время господствовавший над рейдом, где становились на якорь многочисленные суда. Производя в Сохаре раскопки, археологи нашли изделия из фарфора, завезенного из Китая, по всей вероятности, оманскими моряками. Теперь в Китай предстояло отправиться мне, совершив переход на судне, конструктивно схожем с судами, на которых ходили оманские мореходы.

Я подсчитал, что мне необходим экипаж примерно из двадцати человек, а костяк экипажа должны составить по меньшей мере восемь матросов, которые будут управлять кораблем, помогая другим членам команды осваиваться на судне и, в частности, обучая их технике управления парусами. Плавание предстояло, конечно, как следует зафиксировать, для чего в состав экипажа предстояло включить фотографа (им стал Брюс Фостер), кинооператора, звукооператора. Мне также требовались радист (им стал Том Вомстер), интендант, ныряльщик и, конечно же, кок.

Слух о том, что я набираю команду для своего корабля, распространился по Суру, и ко мне стали приходить люди, чтобы наняться на судно. Первым явился капрал из отряда корабельной полиции. Он выглядел довольно щеголевато: черный берет, сизо-серый мундир с надраенными пуговицами и полицейским жетоном и не уступающие им в блеске форменные ботинки.

— Я — Камис Сбайт, сэр, — представился он, отдав честь, чему сопутствовал церемониальный прыжок на месте. — Хочу отправиться с вами в Китай, — добавил бравый капрал, на этот раз широко улыбнувшись.

Камис был крепко сбитым, атлетически сложенным человеком и, насколько я рассудил, мог бы блистать на ринге во втором полусреднем весе. К тому же он оказался веселым и жизнерадостным. На ломаном английском Камис сообщил мне, что он внимательно следил за строительством нашего корабля, а когда узнал, что на судно набирают команду, сразу же поспешил ко мне. Я спросил Камиса, почему он хочет отправиться в плавание.

— Чтобы посмотреть мир, — просияв, ответил капрал.

— Но плавание будет долгим. Как к этому отнесется ваша семья?

— У меня нет семьи, только овдовевшая мать. Все то время, что я буду в море, ей будут выплачивать мое жалованье. Она не будет нуждаться.

Далее Камис сообщил, что его предки были настоящими моряками, а он сам служит в морской полиции и не хочет упустить редкой возможности отправиться в дальнее плавание. Похвалив в самых восторженных выражениях наш корабль, Камис выразил уверенность в том, что плавание завершится полным успехом. Я подумал, что если подобный энтузиазм проявят и другие члены команды, то наш корабль полетит, как на крыльях.

Оказавшись в море, Камис (или Камис-полицейский, как я называл его про себя, чтобы отличать от другого Камиса), энтузиазма не растерял. Он не чурался любой работы и всегда вприпрыжку бросался устранять возникшие неполадки. Камис никогда не утрачивал хорошего настроения и заряжал своей жизнерадостностью весь экипаж.

Еще один человек из морской полиции стал у меня матросом. Эйду, так его звали, было двадцать два года, и он оказался самым молодым членом моей команды. Его черная кожа явно свидетельствовала об имевшихся связях между Суром и Занзибаром. И впрямь, он оказался родственником корабельщика — африканца, которого я застал за постройкой самбука в городке Эль-Айджа во время своего первого визита в Оман. Эйд сообщил мне, что тот мастер — его кузен. Семья Эйда занималась строительством лодок (а при случае и судов) да еще рыболовством, а сам он нашел работу в морской полиции. Эйд был в том возрасте, когда порой тянет из дому, чтобы попутешествовать и посмотреть, как живут другие люди, а возможно, и найти свое предназначение в жизни. Эйд даже не представлял, во что выльется наше плавание, какое время оно займет и какие страны лежат на пути в Китай. Для него это не имело значения.

Еще одним членом моего экипажа стал Камис Хуммайд аль-Арайми, которого, чтобы отличать от другого Камиса, я называл Камис-флотский. Приземистый, лет двадцати пяти, в белоснежном морском мундире, он поднялся на борт «Сохара», стоявшего в гавани Маската и снаряжавшегося в поход. Поговорив с этим молодым человеком, я счел его даже излишне знающим, чтобы стать членом команды судна, равнозначного кораблю IX века. Форма Камиса ясно сказала мне, что он — младший офицер оманского флота, и я было подумал, знает ли он, что офицерское звание не имеет никакого значения на борту моего корабля. Я беспокоился зря. Камис-флотский оказался дисциплинированным здравомыслящим человеком, да еще и патриотом, решившим отправиться в плавание, чтобы принести славу своей стране. Он был уверен, что наш переход в Китай завершится полным успехом, что сделает честь Оману. Патриотизм, вероятно, его подбадривал, ибо во время нашего плавания он выделялся среди своих соотечественников усердием и работоспособностью. Камис-флотский происходил из обеспеченной оманской семьи и получил образование в соседнем Кувейте, где научился сносно говорить по-английски (получить образование в Омане в годы правления прежнего султана, предшественника Кабуса, было немыслимо). Когда к власти пришел Кабус, приступивший к реформированию страны, Камис вернулся в Оман и поступил на службу во флот.

Его род аль-Арайми был из племени бедуинов-полукочевников. Это племя проживало на востоке Омана, за Суром, в бесплодной холмистой местности, находя прибежище в деревеньках, раскиданных по оазисам и берегам пересыхающих рек. И все же некоторые люди из этого племени, в том числе и семья Камиса, жили неплохо, занимаясь торговлей и другим прибыльным бизнесом. Однако основная часть племени как кочевала, так и кочует. Зимой, с приходом северо-восточных муссонов, соплеменники Камиса направляются на побережье, где занимаются рыболовством, добывая акул, тунца и макрель. Они проводят время на берегу до смены ветра на юго-западный, который приносит штормы, делая рыбный промысел невозможным. В водах, где бедуины ловили рыбу вплоть до XIX столетия промышляли пираты, нападая на своих быстроходных суденышках на торговые корабли. Возможно, что и предки Камиса-флотского занимались пиратством. Да и сам Камис, облачи его в пиратский тюрбан и набедренную повязку, мог бы сойти за форменного корсара. У Камиса была типично арабская внешность: продолговатая голова с волнистыми волосами, черные миндалевидной формы глаза, небольшой нос с горбинкой, полные губы и начинающаяся со скул черная борода. Изображения таких лиц можно найти вырезанными на камнях саблями Южной Аравии, где, по преданию, располагалось легендарное королевство Офир и находились земли царицы Савской.

Еще один офицер оманского флота стал членом моего экипажа. Звали его Мусалам. Это был красивый молодой человек тихого нрава, живший в Сувайке, небольшом городке севернее Маската. Оказалось, что он — племянник того старика, которого во время своего первого приезда в Оман я застал за изготовлением шаши. Мусалам, придя наниматься на мой корабль, привел с собой трех человек, своих земляков, державшихся поодаль, пока Мусалам со мной разговаривал. Я спросил у него, знают ли эти люди морское дело. Он уверил меня, что знают, ибо занимаются рыбным промыслом, а случалось, совершали и дальние переходы на корабле. Ответ мне показался расплывчатым, и я спросил, почему эти люди хотят отправиться в плавание.

— Они сейчас безработные, — сухо пояснил Мусалам и подозвал земляков.

Один из них — темнокожий, высокий и худощавый, — производил впечатление вялого, апатичного человека, чему способствовал небольшой физический недостаток: один его глаз был постоянно полуприкрыт, что придавало лицу сонное выражение. Не украшала этого земляка Мусалама и замызганная дишдаша. Удивительно, но звали его Джумаил, что значит «красивый».

Другим земляком Мусалама оказался широкоплечий приземистый человек, чья походка вразвалку и большие волосатые руки, по всей видимости, привыкшие к веслам, выдавали в нем моряка. Звали его Абдулла.

Третий был старше всех. Опрятно одетый, с точеными, почти аристократическими чертами лица, он держался с достоинством, как опытный человек, повидавший немало в жизни. Звали его Джумах. Он оказался профессиональным моряком, неоднократно ходившим на дау в океанское плавание. Когда я спросил у него, почему он стал моряком, Джумах пояснил, что у него не было выбора. Он происходил из бедной семьи, жившей в прибрежной деревне, и, когда ему представился шанс заработать, устроившись матросом на дау, он, не задумываясь, воспользовался этой возможностью (без денег он не мог даже жениться). Правда, даже найдя работу, он всего лишь питал надежду, что, если рейс окажется прибыльным, капитан с ним рассчитается. И все же море кормило его, хотя он уходил в каждый рейс не только не заключив контракта с судовладельцем, но даже не обговорив свое жалованье, надеясь лишь на милость Аллаха.

Джумах оказался настоящей находкой, кладезем знаний о традиционных путях арабского мореплавания. Правда, он редко высказывался по поводу управления кораблем по собственному почину, но зато, когда его спрашивали, всегда давал дельный совет. Он знал особенности оснастки и проводки снастей, знал, как ставить и убирать паруса и, как показало плавание, не терялся в критических ситуациях. За свою жизнь он немало поплавал: неоднократно ходил в Индию и Восточную Африку, а Персидский и Оманский заливы были для него родным домом. Сколько ему лет, Джумах точно не знал, поскольку он родился в то время, когда акты гражданского состояния в Омане не составлялись. Он говорил, что ему между сорока и пятьюдесятью, но мне казалось по его внешнему виду, что ему перевалило за пятьдесят. Однако, несмотря на свой возраст, Джумах был коммуникабелен и активен, сохранив в душе чаяния и порывы двадцатипятилетнего человека. К тому же он оказался балагуром и остряком и в свободные от вахты часы развлекал товарищей по команде шутками и доброжелательными остротами, а плутовской взгляд придавал ему сходство с озорным эльфом. Джумах нередко вспоминал свою молодость, сожалея о том, что традиционные арабские парусники ушли в прошлое. Последние пятнадцать лет он провел в своей деревеньке. Услыхав о «Сохаре», Джумах решил наняться на судно и отправиться в далекий Китай, где ему не доводилось бывать. Дома его ничто не удерживало: дети выросли, и семья могла обойтись без него. Жизнь на берегу ему приелась, наскучила, его тянуло совершить еще одно путешествие, вернуться к старой привычной жизни. Противиться «зову моря» Джумах не мог.

Восьмым и последним по счету матросом на моем корабле стал Салех. По правде сказать, я даже не знаю, каким образом он затесался в мой экипаж. Я обратил на него внимание только в море, когда он вместе с другими матросами поправлял такелаж. В розово-лиловом тюрбане и набедренной повязке, похожей на килт, он выглядел диковато, но мне сказали, что он — непревзойденный рыбак и толковый матрос, послуживший во флоте Объединенных Арабских Эмиратов. В сноровке и исполнительности Салеха я вскоре убедился и сам. Итак, я отправился в плавание с восемью матросами на борту, которым вменил в обязанность научить других членов моего экипажа управлять бумом.

Перед отплытием «Сохар» стоял в гавани Маската. С корабля открывался прекрасный вид на столицу Омана. Справа высился форт Мирани, в свое время построенный португальцами. Теперь Маскату неприятель не угрожал, и в здании форта располагались казармы гвардейцев султана, о чем говорил развевавшийся на флагштоке бордовый флаг. Каждое утро по пути на корабль мы проходили мимо нескольких армейских грузовиков, заполненных гвардейцами в походном обмундировании, вооруженными до зубов. В день рождения султана, пришедшегося на время нашего пребывания в столице Омана, из форта выкатили несколько медных пушек, начищенных до невероятного блеска, и дали салют из двадцати одного залпа, сопровождавшийся страшным грохотом. В это время мы находились на борту корабля, и нам пришлось заткнуть пальцами уши, ибо орудия были направлены в сторону моря и основной грохот праздничной канонады пришелся на нашу долю. Зато мы с интересом следили за дульным пламенем пушек, наблюдая картину, редкую для нашего времени. Пушки стояли на возвышении рядом с дворцом султана, представлявшим собою строение с огромными застекленными окнами, колоннадой вверху и сводчатой галереей внизу, уставленной фонарями. Вниз, к морю, спускалась ухоженная лужайка. Постройка напоминала дворец индийского махараджи. Слева от дворца развевались флаги посольств, американского и английского, занимавших великолепные здания старой постройки. Еще левее виднелся форт Джалили, идентичный форту Мирани. Рядом — холм, на гладком скальном склоне которого выведены маслом названия кораблей, входивших в гавань Маската за последние два столетия. Часть надписей легко прочитать, другие почти стерлись от времени. Говорят, что одна из надписей нанесена самим лордом Нельсоном, однажды приведшим свой корабль в Маскат. На фоне фортов и старинных дворцов наш сшивной парусник, пожалуй, не выглядел ни странным, ни архаичным. Казалось, ему самое место в этом древнем великолепии, радовавшем взор. Однако впечатление портил запах, мешавший насладиться прекрасным видом, открывавшимся с корабля. Дело в том, что на корабле стояло зловоние. При подходе к судну на лодке этот запах не ощущался, особо не тяготил он и на палубе корабля, но стоило подойти к открытому люку, как запах усиливался. Зловоние шло из трюма, распространяясь по всем подпалубным помещениям. Это был запах тухлых яиц, похожий на смрад бомбы-вонючки, которой развлекаются школьники, — характерный запах сероводорода, определил я. Запах сам по себе меня не очень тревожил; меня волновало другое: сероводород оказывает пагубное воздействие на металлы. К примеру, если серебряный браслет поместить в сероводородную среду, то он через час потускнеет, а спустя сутки станет черным. Я опасался за рацию, которой предстояло работать в подпалубном помещении в течение полугола, а то и дольше.

Избавиться от зловония не представлялось возможным. Мы промывали трюм свежей морской водой, но эта операция положения не меняла. На следующее утро все тот же отвратительный запах. Наконец мы заменили балласт, высыпав за борт песок из мешков (ни много ни мало — пятнадцать тонн), а затем под палящим солнцем, наполнив новые, только что купленные мешки свежим песком. Но и это не помогло. Я нашел в городе химиков и обратился за помощью к этим специалистам. Взяв необходимые пробы, они вскоре мне сообщили, что сероводород выделяет проникающая в трюм морская вода. Специалисты добавили, что сероводород опасен для жизни, а вот как избавиться от него, ученые и сами не знали. Я был склонен считать, что сероводород образуется в результате взаимодействия забортной воды с растительным маслом, которым мы обработали днище трюма, чтобы предотвратить порчу стежков. Прибегать к сильно действующему моющему средству я не решался, опасаясь, что оно смоет масло или, что еще хуже, повредит стежки днища, что чревато губительными последствиями.

Впрочем, Мухаммед мне сказал, что зловоние на корабле — обычное дело. Да и сам я где-то читал, что деревянные военные корабли XVIII столетия славились своим отвратительным запахом и их капитаны время от времени посылали юнгу пройтись с серебряной ложкой по нижней палубе. Если ложка тускнела, корабль драили. Это воспоминание несколько утешало: «Сохар» хотя бы своим зловонием схож с кораблями XVIII столетия. И все же я нервничал. На корабле пахло гнилью, и я представлял себе ужасающую картину: тросы, которыми сшиты доски, гниют, истлевают и, наконец, разрываются, в результате чего корабль трещит и лопается, как перезревший вздутый стручок. Преследуемый этой ужасной картиной, я ежедневно потихоньку спускался в трюм и тыкал жестким концом марлиня[22] в стежки, чтобы проверить их прочность.

В те дни, когда «Сохар» стоял в гавани, готовясь к отплытию, между судном и берегом постоянно сновали две надувные лодки, доставлявшие на корабль самые разнообразные грузы, необходимые в длительном путешествии, и вскоре форпик[23] «Сохара» стал походить на склад. Там нашли себе место бухты и связки различных тросов, от тонких шпагатов до восьмидюймовых фалов[24]. Там же были сложены деревянные блоки[25] с вертящимся колесиком-шкивом внутри, сделанные из цельного куска дерева, — шедевры плотницкого искусства, изготовленные моими рабочими, которые по праву гордились этой работой. Там же хранились мешки с известью, предназначенной для повторной обработки подводной части «Сохара» составом, предохраняющим судно от древоточцев. Этой работой мы собирались заняться при кренговании корабля в одном из портов, куда я намеревался зайти. В трюм также сложили марлини, мушкели[26], плотницкий инструмент, деревянные брусы, тюки с парусиной, цепи, а также несколько кусков бычьей шкуры, которые я припас, памятуя о происшествии на «Брендане», для изготовления парусных бантов и надежных ремней. Кроме того, мы обзавелись четырьмя якорями, в том числе кошкой, традиционным арабским якорем, который ныряльщики отыскали на дне неподалеку от берега.

На борт было поднято и современное оборудование, включая небольшой генератор, предназначавшийся для зарядки батарей рации и питания навигационных огней. Правда, я сомневался в том, что генератор прослужит все плавание, и потому запасся карманными фонариками и фонарями «молния». Разумеется, я запасся и спасательными средствами: плотами, жилетами, сигнальными ракетами, пайком на случай высадки на плоты и, конечно, огнетушителями, да еще в немалом количестве, ибо постоянно помнил о том, что отправляюсь в дальнее плавание на сшивном деревянном судне, пропитанном маслом. Я не хотел рисковать людьми, хотя в стародавние времена мореходы, отправляясь в дальнее плавание на таком же, как мне представлялось, непрочном судне, шли на известный риск. Мы могли допустить ошибки при строительстве корабля, а при переходе в Китай столкнуться в Малаккском проливе с танкером или стать жертвой тайфуна в Южно-Китайском море, и потому я принял все меры предосторожности, чтобы команда «Сохара» могла спастись в самой критической ситуации.

Естественно, мы запаслись и продуктами, но лишь на первое время. Если бы мы закупили провизию на все время нашего путешествия, ее негде было бы разместить, и потому я решил пополнять наши запасы продовольствия в пути. Я было решил учесть, что часть моего экипажа привыкла к арабской кухне, а другая часть — к европейской, но потом пришел к мысли, что комбинированное питание удовлетворит и тех и других. В результате мы взяли с собой несколько сотен яиц, обмазав их для сохранности жиром и пересыпав опилками, мешки с горохом и рисом, коробки с сухофруктами и орехами, консервы и всевозможные специи. Готовить мы собирались на поддоне с песком, который разогревался на древесном угле. Я также надеялся, если нам повезет, разнообразить наш стол пойманной в море рыбой и помимо прочего запасся большим количеством местных фиников, лучших в мире, по утверждению знатоков. Во времена Синдбада финики считались судовладельцами самым выгодным фрахтом — товаром, который шел нарасхват; финики шли и в пищу матросам, пополняя их рацион. В те времена емкость судна определялась количеством мешков с финиками, которые можно было принять на борт. Я погрузил на «Сохар» тонну этих плодов, послуживших мне первое время еще и балластом. Нам повезло: финики нам поставил Дарамси Ненси, мой давний приятель, поставщик двора его величества султана Омана, и потому во время нашего плавания мы жевали финики того же превосходного качества, что подавали на стол султану.

Впрочем, всего того, что мы взяли на борт, пожалуй, не перечислить, и я только добавлю, что мы запаслись углем для нашей жаровни, а также взяли с собой оманский традиционный кофейник и два подноса к нему (на случай приема гостей в иностранных портах), а также лекарства от оспы, холеры, брюшного тифа и столбняка. Два-три раза в неделю мы, арендовав небольшой грузовик, ездили в аэропорт за заказанными нами товарами, доставлявшимися по воздуху. «Галф Эйр», авиакомпания, принадлежащая Оману, Бахрейну, Катару и Объединенным Арабским Эмиратам, перевозила моих людей и грузы бесплатно — еще один пример необычайной арабской щедрости.

— Ваше путешествие имеет огромное значение для всех стран Аравийского полуострова, — говорил мне Юсуф Ширави, руководитель «Галф Эйр». — Если вы добьетесь успеха, то напомните о нашей славной истории, связанной с мореплаванием. Мне известно, что ваш проект финансируется Оманом, но я уверен, что и другие страны, совладельцы нашей компании, охотно пойдут вам навстречу и предоставят наши услуги бесплатно, и не только вам лично, но и членам вашего экипажа. Разумеется, и транспортировка ваших грузов по воздуху вам не будет ровно ничего стоить.

Выслушав столь великодушное предложение, я вновь посчитал, что мир «Тысячи и одной ночи» все еще существует. Позже, узнав, что отец Юсуфа Ширави был в прошлом капитаном дальнего плавания, я объяснил это великодушие тем, что жители стран Аравийского полуострова, разбогатевшие на экспорте нефти, все еще помнят неукротимый «зов моря».

В странах Аравийского полуострова, современном Клондайке, где благодаря многомиллионным доходам от экспорта нефти выросли города со зданиями из стекла и бетона, а шикарные лимузины стали обычным делом, все еще сохраняется ностальгия по прежней жизни, предшествовавшей ливню из «нефтяных» долларов. Многие арабы старшего поколения полагают, что современное процветание и сопутствующие ему новшества подавили в какой-то мере прежние ценности, вековой привычный уклад. Многие нефтяные магнаты, да и другие арабские бизнесмены — выходцы из семей, члены которых были испокон веку судовладельцами или капитанами торговых судов. В молодости современные арабские бизнесмены и сами ступали на палубу корабля, и, когда я разговаривал с такими людьми, они с удовольствием делились со мной своими воспоминаниями. Столкнувшись с этим феноменом, я не раз задумывался о том, сумеет ли мой смешанный экипаж, состоявший из оманцев и европейцев, воздать должное этой памяти и вызвать ее новую, благотворную вспышку.

Начало поступать на борт нашего корабля и оборудование, предназначенное для проведения научных работ. Когда я разрабатывал свой проект, я посчитал полезным совместить шеститысячемильное путешествие с проведением научных исследований. Придя к этой мысли, я связался с несколькими университетами и научно-исследовательскими институтами, занимающимися морской проблематикой. В результате я свел знакомство с рядом специалистов, вместе с которыми разработал программу предстоящих работ. Исходя из этой программы, я зарезервировал на «Сохаре» для исследователей три места и договорился с учеными, согласившимися принять участие в путешествии, что они присоединятся к моему экипажу в удобном для них порту (из которого выйдем или в котором мы остановимся), чтобы они могли проводить научные изыскания на наиболее интересном для них отрезке нашего перехода.

Самым громоздким предметом из поступавшего на «Сохар» научного оборудования оказалась огромная пустотелая торпеда, присланная биологом, собиравшимся с ее помощью наловить морских уточек[27]. По его первоначальному замыслу нам следовало буксировать эту торпеду, в которую охотно станут набиваться вожделенные ракообразные существа в течение всего плавания. Однако я рассудил, что столь массивный предмет замедлит ход нашего корабля, а морские уточки, если и попадутся, за время нашего плавания подохнут от старости. В результате биологу пришлось пойти на уступку, и мы получили торпеду гораздо меньших размеров. Другим предметом в числе поступившего оборудования оказались салазки (небольшие, по счастью), снабженные всасывающими подушечками, похожими на подгузники. Эти салазки предназначались для сбора нефти с водной поверхности. Ученый, собиравшийся ловить морских змей, захватил с собой упаковку противоядной сыворотки. Всего другого даже не перечислить. На борту оказались рыболовные снасти, плавучие якоря, всевозможные емкости и реторты и многие другие предметы, о назначении которых я узнал только в пути. Глядя на поступавшее оборудование, я вспоминал о том, как проходила подготовка к третьему путешествию Кука. Тогда ученые, отправлявшиеся с ним в дальнее плавание, захватили с собой такое большое количество багажа, что всерьез встал вопрос о постройке на корабле дополнительной верхней палубы. Строить такое сооружение Кук категорически отказался, мотивируя тем, что корабль потеряет остойчивость. Отказ Кука привел людей науки в негодование. Я надеялся, что исследователи, собиравшиеся стать членами моего экипажа, более уступчивы и сговорчивы.

Биолог, намеревавшийся изучать морских уточек, в конечном счете решил присоединиться к нам в Шри-Ланке, но все же попросил присланную торпеду привязать к нашему кораблю, взяв ее на буксир. Трое других его коллег отправились в путешествие из Маската. Один из них, Эндрю Прайс, интересовался морскими змеями и планктоном. Джон Харвуд из Научного центра по изучению морских млекопитающих собирался считать китов в Аравийском море, а в Индии нас оставить. Роберта Мура, морского биолога, опишу немного подробнее. Он оказался высоким и худощавым, с козлиной бородкой и карими проницательными глазами, взирающими на мир через толстые стекла очков в роговой оправе. Его худобу подчеркивали костлявые ноги, выглядывавшие из-под бежевых шорт. На плече Мура висела самодельная походная сумка замысловатой конструкции с множеством карманов и отделений, набитых пробирками, колбами и флаконами с химикалиями. Дай ему в руку сачок для охоты на бабочек, и он бы сошел за типичного профессора викторианской эпохи.

— Боюсь, что смогу погрузить на борт лишь половину вашего багажа, — сообщил я ученым, встретив их на причале и с опаской взглянув на многочисленные коробки, ящики и баулы, стоявшие у их ног. — Определите, без чего вы можете обойтись, и отошлите этот багаж. Для всего остального мы найдем место на корабле. Устраивайтесь. Полагаю, на это много времени не уйдет, а как только освободитесь, помогите матросам подготовить корабль к отплытию. Работы хватит на всех.

— Но мы — ученые, — возразил Эндрю Прайс.

— Только не на «Сохаре», — твердо пояснил я. — На нашем корабле каждый прежде всего матрос, иначе судно будет неуправляемо. Вам придется стоять на вахте и научиться управлять парусами.

Ученые пожали плечами.

Отплытие «Сохара» назначили на 23 ноября, заключительный день празднования десятой годовщины восшествия на престол султана Кабуса. В преддверии праздника в Маскате царило необычайное оживление. На дорогах возводились триумфальные арки, на домах вывешивались национальные флаги, там и сям расклеивались портреты султана, а фасады различных учреждений и офисов украшались гирляндами из электрических лампочек. В городе также установили четыре больших табло, на которых демонстрировались этапы жизни страны. На одном из табло была представлена карта Индийского океана с изображенным на ней «Сохаром». Линии, исходящие из Маската, напоминали о прежних морских путях оманского торгового флота. По ночам лента из неоновых огоньков, бежавших, стремясь обогнать друг друга, тянулась из Маската к Китаю. Хорошее предзнаменование, рассудил я.

Я также решил, что нам не следует отставать, и предложил украсить корабль. Матросы взялись за дело, и на корпусе корабля появилась нанесенная красками лента из красной, белой и зеленой полос — национальных цветов Омана, а между мачтами протянулись гирлянды из электрических лампочек, так что в тот вечер, когда производился грандиозный салют в честь национального праздника, «Сохар» занимал достойное место среди канонерских лодок и сторожевых катеров, утопавших в огнях. Я сожалел лишь о том, что мощности нашего генератора не хватало для питания ламп, и на время проведения праздника нам пришлось обзавестись другим генератором, который мы поместили в лодке, пришвартованной к кораблю.

В день, когда проводился салют, я устроил прощальный ужин для «зеленых рубашек». Щеголевато одетые, они поднялись на борт, чтобы полюбоваться салютом (при этом они, правда, содрогались от неимоверного грохота) и вкусить куриное карри с кусочками липкого пирога, покрытого бледной глазурью. На следующий день офицеры военно-морской базы пригласили наш экипаж на званый обед, после чего все изрядно повеселились. В результате кое-кто из команды вернулся на борт хромая, а кое-кто — с перевязанной головой.

Накануне отплытия нам привезли оружие, предоставленное вооруженными силами султаната. Как и во времена путешествий Синдбада, в Малаккском проливе и в Южно-Китайском море орудовали пираты, и в случае нападения им следовало дать надлежащий отпор. Гранаты со слезоточивым газом, пистолеты и три автомата Калашникова — вот на что мы рассчитывали в случае нападения. Оружие отбирал для нас Питер Доббс, которому предстояло во время плавания исполнять обязанности ныряльщика. Высокий, ростом в шесть футов и три дюйма, Питер прошел военную службу в парашютно-десантных войсках английской армии и хорошо разбирался в оружии. Посетив оружейный склад сухопутных сил султаната и вернувшись на борт, он мне восторженно сообщил:

— Мне разрешили взять все, что я захочу: пистолеты, автоматы, пулеметы, гранатометы. Я могу превратить «Сохар» в военный корабль. У нас много мешков с песком, и из них при необходимости получится бруствер по периметру всего корабля. Поэтому я отобрал лишь пистолеты и три автомата Калашникова: один российского производства, другой — китайского, третий — чешского. Мне сказали, что оружие можно не возвращать, а, когда в нем отпадет надобность, просто выкинуть его в море.

К 23 ноября «Сохар» был полностью снаряжен и готов к отплытию. Нас провожали две канонерские лодки, два сторожевых катера и даже яхта султана. Церемония проводов состоялась на военно-морской базе, куда прибыли оманские официальные лица и специально прилетевший из Пекина высокопоставленный китайский чиновник. С напутственными речами выступили Сайид Файсал и китайский гость. Затем мы получили благословение арабского религиозного лидера, который, закончив речь, вручил Камису-флотскому богато декорированный Коран, уложенный в коробку, обитую красным бархатом, и попросил Камиса вручить эту священную книгу мусульманам, живущим в Китае. Потом пожилой оманец с окладистой бородой, в прошлом капитан дальнего плавания, прочитал сочиненные им стихи, посвященные главным образом славной истории арабского мореплавания, но завершившиеся напутствием нашему кораблю. Сайид Файсал на прощание крепко пожал мне руку, а китаец выразил уверенность в том, что мы еще свидимся, когда наш корабль придет в Кантон. В заключение церемонии прозвучал гимн Омана, исполненный военным оркестром.

В 11 часов прозвучал сигнальный пушечный выстрел, гулким эхом отразившийся от утесов. Я подал команду, и на грот-мачте нашего корабля взвился алый флаг с косицами, на котором был изображен летящий феникс, а над ним по-арабски выведены слова «Во имя Аллаха, сострадательного и милосердного». Эскортные суда, с ревом запустив двигатели, вскоре построились клином вокруг «Сохара». Мы снялись со швартовной бочки, и к нам подошел сторожевой катер, взявший нас на буксир. «Сохар» двинулся из гавани к открытому морю. Когда мы прошли между мысами, буксирный трос отцепили.

— Курс зюйд-ост! — скомандовал я. — Поставить парус!

Матросы бросились к грота-шкоту[28] и ухватились за шестидюймовый трос, приводивший в действие грот, прикрепленный к рею[29], верхний конец которого находился над нашими головами на высоте пятидесяти футов.

— Ah! Yallah! Ah! Yallah! — воскликнул по-арабски Камис-полицейский, и матросы потянули за шестидюймовый трос. Как и предполагалось, тонкие тросики, крепившие парус к мачте, стали лопаться один за другим от сильного натяжения, и под их треск, показавшийся мне поистине благозвучным, парус постепенно раскрывался, сначала углом, а затем и остальной частью полотнища и наконец, наполненный ветром, заполоскался.

— Yallah! Yallah! Allah 'l-mueen! Навались! Навались! С нами Аллах! — хором вскрикивали матросы, выбирая толстенный трос, чтобы придать парусу нужное положение. Из рации доносился голос английского капитана яхты, возглавлявшей эскорт. Вскоре мы прошли мимо расцвеченного флажками учебного корабля «Юность Омана», курсанты которого, одетые в желтые форменки, выстроившись на палубе, дружно приветствовали «Сохар». Им ответил Джумах. Взобравшись на планширь[30], он сумел извлечь из запасенной им морской раковины довольно благозвучную торжественную мелодию. На яхте заиграли волынки. Затем канонерские лодки и катера прибавили ход и прошли мимо нас, производя красочный фейерверк. «Сохар» оказался под аркой разноцветных огней. На палубу посыпались искры, и нам пришлось вооружиться огнетушителями. К счастью, они не понадобились.

Потом эскортные корабли развернулись и пошли обратно в Маскат, оставляя за собой пенящиеся кильватерные струи. «Зеленые рубашки», находившиеся на «Сохаре», пересели в следовавшую за нами старенькую дау и направились к берегу.

— До свидания, до свидания! — кричал я им вослед. — Спасибо за прекрасный корабль.

Глядя на них в бинокль, я заметил, что люди плачут.

— Привести судно в порядок! — обратился я к экипажу.

Рисунок из «Книги тысячи и одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна


Матросы бросились бухтовать тросы и убирать палубу. Им помогали Мухаммед Исмаил, решивший дойти с нами до Индии, чтобы понаблюдать за мореходными качествами «Сохара», в строительство которого он вложил немало труда, Трондур Патурссон, снова присоединившийся к нашей команде, ибо не мог упустить возможности совершить плавание на буме, и Том Восмер, сначала превратившийся из специалиста по моделированию судов в кораблестроителя, а теперь ставший радистом.

— Надеюсь, что с рацией ничего не случится, — говорил мне Том Восмер. — если она выйдет из строя, починить ее я не сумею.

— Не отчаивайтесь, — отвечал я. — Главное, не потеряйте инструкцию. У вас будет достаточно времени, чтобы ее изучить.

«У нас у всех будет достаточно времени, чтобы познать неизвестное», — подумал я тогда про себя. Следуя по стопам Синдбада и других мореходов древности, мы шли на сшивном паруснике в Китай, куда ходили арабские искатели приключений еще тысячу лет назад.

Глава 5. Аравийское море

В плаваниях, подобных тому, в какое мы отправились, первые дни, как правило, самые трудные, насыщенные неожиданными досадными обстоятельствами. Новые тросы рвутся, узлы развязываются или оказываются излишне затянутыми, элементы бегучего такелажа[31] выходят из строя, и уходят часы на то, чтобы найти нужную вещь, неизвестно куда убранную в спешке перед отплытием. В эти дни и команда судна находится не в лучшей форме, и экипаж «Сохара» не стал исключением. Ощущение приподнятости, вызванное праздничной церемонией проводов корабля, рассеялось, улетучилось, сменившись апатией. А тут еще качка. Люди, к ней не привыкшие, ходили пошатываясь, то и дело подходя к бортовому лееру — их тошнило. В эти первые дни на судне вроде нашего, где команда собрана из людей, в большинстве ранее никогда не встречавшихся, все присматриваются друг к другу, сознавая, что им долгое время придется делить с другими членами экипажа тесное пространство палубы.

Путешествие на «Сохаре» началось с инцидента. На следующее утро после начала плавания я сидел у себя в каюте, находившейся на корме, и заполнял вахтенный журнал. В это время на палубе затарахтел дизель-генератор — Питер Доббс собирался подзарядить батареи. Неожиданно послышались тяжелые удары о палубу, а за ними — истошный крик. Я поспешил наверх. Генератор лежал на боку, его передок был изуродован, а невдалеке валялся кусок искореженного металла. Рядом, прямо на палубе, с перекошенным от боли лицом, сидел Питер Доббс, сжимая себе ступню, из которой лилась кровь. Вокруг него замерли несколько человек. Наконец Питера посадили на палубный ящик, а Брюс Фостер побежал за корабельной аптечкой. Рана оказалась глубокой, до кости. С помощью Камиса-флотского я остановил кровь.

— Что произошло? — спросил я.

Я заводил генератор, — ответил Питер, превозмогая боль. — Когда двигатель запустился, пусковую рукоятку заклинило, и она стала, как бешеная, вращаться. Генератор свалился набок, рукоятка врезалась в палубу, и от генератора оторвался кусок металла, врезавшись мне в ступню.

Врача на «Сохаре» не было, и я опасался, что, если рану не обработать самым тщательным образом, может произойти воспаление. Поэтому я прочистил рану, как мог, вытащив оказавшиеся там металлические осколки, а Брюс наложил на рану повязку. Однако кровь продолжала сочиться. После этого я связался по радио с Нейлом Эдвардсом, руководителем группы радиолюбителей из Маската, вызвавшихся поддерживать с нами связь.

— Говорит «Сохар». На борту раненый. Срочно необходим врач.

Нейл пообещал предпринять все возможное и вскоре сообщил, что через два часа к нам отправится сторожевой катер с врачом на борту. Я назвал Нейлу примерное местонахождение нашего корабля, а затем подсчитал, что катер придет в лучшем случае через восемь часов. За это время состояние Питера могло ухудшиться. Правда, была и другая возможность вызвать врача. Мы находились в районе оживленного судоходства: здесь то и дело ходили танкеры.

— Том! — я подошел к радисту, склонившемуся над рацией. — Перейди на УКВ и попробуй связаться с каким-нибудь танкером. Сообщи, что у нас на борту раненый и нам срочно необходим врач.

На неоднократные вызовы Тома никто не откликнулся. Мы проверили рацию — в полном порядке. Выходило, что на танкерах не несли радиовахту. После полудня два танкера прошли всего в миле от нашего корабля. Видимость была превосходной: на небе ни облачка, ярко светило солнце, и мне казалось, что наши огромные белые паруса не заметить просто нельзя. Я приказал подать сигнал бедствия красными световыми вспышками. Эти огни можно было увидеть и за несколько миль от нас. Однако танкеры шли своим курсом, не замечая «Сохара».

Я получил наглядный пример беспомощности нашего парусника в случае чрезвычайного происшествия на борту. У нас было современное оборудование: рация, световые вспышки, сигнальное зеркало, мы находились в поле зрения других кораблей, однако без двигателя мы были не в состоянии сблизиться с этими кораблями. Казалось, мы находимся в пустынных водах Антарктики.

Сторожевой катер подошел к «Сохару» лишь спустя четырнадцать часов после вызова. Катер развивал скорость в 20 узлов, был оснащен радиолокатором, а его экипаж обладал большим опытом в перехвате судов. Однако «Сохар» представлял собою слишком слабую радиолокационную цель, а я смог определить наше точное местонахождение только вечером при появлении звезд, когда взял высоту светила. В итоге катер подошел к нам лишь на следующий день в 10 часов утра, да и то обнаружив нас не с помощью радиолокатора, а просто увидев наши белые паруса на линии горизонта. Врач, доставленный на «Сохар» на резиновой лодке, тщательно обработал Питеру рану и наложил швы. Питер собирался продолжить плавание, и я спросил у врача, возможно ли это. Врач ответил, что продолжение плавания сопряжено с риском: рана может воспалиться, а в Аравийском море врачебной помощи не дождешься. В то же время врач обнадежил Питера, сообщив, что, если больной станет держать ступню в чистоте и выполнять другие рекомендации, то рана заживет через три недели. Я поговорил с Питером, и мы решили, что он останется на борту. Это было правильное решение. Питер, искусный ныряльщик и физически сильный, исполнительный человек, мог оказаться весьма полезным в критической ситуации.

Одной из задач, которые я поставил себе при планировании своего путешествия, являлось изучение способа, с помощью которого арабские мореходы определяли свое местонахождение в море при плавании в Китай. Я знал, что эту проблему они решали путем тщательных вычислений, что, несомненно, являлось большим достижением — ведь в те времена европейские корабельщики сталкивались с навигационными трудностями даже при переходе через Английский канал. Из древних арабских текстов можно понять, что арабы определяли свое местоположение в море с помощью звезд, при этом в текстах немало ссылок на морские карты и вахтенные журналы, заполнявшиеся опытными штурманами. Но этих документов не сохранилось. Завесу над тайной древнего арабского судовождения приподняла книга, написанная в XV веке Ахмедом ибн-Маджидом, оманцем, штурманом из Сура, известным мореплавателем. К счастью, эта книга переведена на английский язык Джеральдом Тиббеттсом, который снабдил свой перевод пространным комментарием. Книгу эту я захватил с собой, и она послужила мне руководством при определении местоположения нашего корабля с помощью способа, которым пользовались арабские мореходы в стародавние времена.

Однако пользоваться книгой ибн-Маджида оказалось непросто. Она написана стихами, и автор, давая практические рекомендации по управлению судном, старался придать своему творению еще и литературную утонченность. Эта книга — одно из нескольких произведений ибн-Маджида, которые вкупе можно считать справочником по штурманскому делу. В этих произведениях автор отвел много места и основным понятиям астрономии, рассказав о звездном небе, о его делении на созвездия, о том как их находить в различные времена года. Но меня главным образом интересовало одно: как арабские мореходы определяли местоположение корабля. В книге ибн-Маджида, которая попалась мне в руки, описан инструмент для астрономических и навигационных наблюдений. Он представлял собой прямоугольную деревянную дощечку шириной примерно в 3 дюйма с отверстием посередине, через которое пропускался шнурок с узлом. Штурман зажимал этот узел зубами, натягивал шнурок и, закрыв один глаз, совмещал нижний край дощечки с горизонтом и определял положение Полярной звезды относительно верхнего края дощечки.

Изучив описание этого инструмента, я сделал себе такой же и в один из первых дней плавания решил его испытать. Ибн-Маджид советовал перед проведением измерения промыть глаза холодной водой, чтобы обрести ясное зрение, а также во время работы по возможности находиться под ветром, чтобы в глаза не попала влага. Разумеется, требовалась и хорошая видимость горизонта. Когда я вышел на палубу для проведения опыта, ярко светила луна, на горизонте — ни облачка. После того как дощечка попрыгала перед моими глазами, мне удалось ее усмирить, и я понял, что в состоянии определить высоту Полярной звезды. После этого я определил ее высоту с помощью секстанта и полученные данные записал. На следующий день вечером я повторил опыт и обнаружил, что положение Полярной звезды относительно верхнего края моей дощечки несколько изменилось. Затем я сравнил данные, приведенные в руководстве ибн-Маджида, с данными современных навигационных таблиц. Схожесть была очевидной, хотя ибн-Маджид не пользовался при измерении положения Полярной звезды градусами и минутами, а вычислял ее положение шириной пальца — единицей, названной им исба. На следующий день я смог определить высоту Полярной звезды достаточно точно и таким образом определил широту, на которой находился «Сохар», с погрешностью в 30 миль, пользуясь всего лишь деревянной дощечкой и бечевкой с узлом! Хотя раньше я никогда не пользовался подобным приспособлением, я быстро его освоил и мог привести «Сохар» в любую точку индийского побережья, отстоявшего в то время от нашего корабля по меньшей мере на 500 миль. Мне нужно было лишь знать, какова в исбах высота Полярной звезды в той точке индийского побережья, куда я хотел привести «Сохар», и вести корабль на юг до тех пор, пока измерение высоты Полярной звезды, произведенное на борту, не покажет ту же величину, после чего идти на восток до появления на горизонте земли, постоянно сверяя курс с нужной высотой Полярной звезды.

Такой способ ориентирования в море известен как «плавание по широте». Способ этот был значительно развит ибн-Маджидом, который умел определять широту не только по высоте Полярной звезды, но и по высоте других звезд (когда Полярная звезда была не видна) — к примеру, по высоте звезд Южного Креста, что, правда, было не особенно сложно. Однако в отдельных случаях ибн-Маджиду приходилось измерять высоту пары навигационно взаимосвязанных звезд, что заставляло его учитывать и характеристики текущего лунного месяца. В своих трудах ибн-Маджид также поясняет, как учитывать изменения в высоте Полярной звезды, как держать курс при сносе корабля ветром, какие знаки говорят о приближении земли. Он прекрасно знал рельеф побережья, вдоль которого ходил. Ибн-Маджид, правда, не знал, как определять долготу, но это не имело для него большого значения. Он ходил в основном в Китай и обратно — с запада на восток и с востока на запад, и главным для него было придерживаться нужной широты. Кроме того, ибн-Маджиду были известны широты, на которых находятся наиболее крупные азиатские порты, что помогало ему определять местоположение корабля[32].

Не удивительно, что ибн-Маджид считался прекрасным штурманом, он ведь был муаллимом — штурманом высшего ранга. Арабские штурманы делились на три категории. Штурманом низшего ранга считался специалист, способный вести корабль вдоль береговой линии, обходя мели и рифы. Штурман среднего ранга мог успешно вести корабль к определенному порту, временами уходя в открытое море от линии побережья. А вот муаллим мог вести корабль в открытом море, совершая весь переход вне видимости земли, при этом он был способен вести корабль от любого порта к любому порту, ориентируясь лишь по звездам и не сбиваясь с курса даже при самых неблагоприятных условиях плавания. Ахмед ибн-Маджид был муаллимом. Достоверно известно, что он вел корабль Васко да Гамы от Африки к Индии. Когда этот португальский мореплаватель обогнул мыс Доброй Надежды и пристал к побережью Восточной Африки, он нанял оказавшегося там ибн-Маджида, чтобы тот привел его корабль в Каликут на Малабарском берегу Индии. Такой переход для арабских и индийских муаллимов был делом обычным, не представлявшим труда.

Устройство, с помощью которого арабские мореходы определяли местоположение корабля, называется камаль. Изготовив это приспособление, я быстро научился им пользоваться. Но смогут ли им пользоваться другие члены команды? Некоторые из них попытались определить местоположение нашего корабля, определив высоту Полярной звезды. Выяснилось, что правильный результат получают лишь люди одного со мной роста. У других результаты вычисления варьировались с различной погрешностью. Ответ на эту неясность я нашел в труде ибн-Маджида. Он пишет, что в созвездии Капелла есть две яркие звезды, расстояние между которыми составляет четыре исбы. По словам ибн-Маджида, изготовив камаль, следует проверить, соответствует ли расстояние между этими звездами нужной величине. Если соответствует, камалем можно производить измерения.

Меня также интересовало, пользовались ли арабские мореплаватели во времени ибн-Маджида компасом. Я полагал, что в XV веке компас не был в диковину, но в текстах, которые я изучал, о нем не говорилось ни слова. Я побеседовал на эту тему с Салехом, служившим на флоте. Он мне рассказал, что компас используется арабскими моряками, но только этот прибор выглядит иначе, чем компас, которым пользуются европейские моряки. Оказалось, что на арабском компасе румбы носят названия звезд, а арабские моряки, прокладывая путь кораблю, руководствуются путеводными звездами, следя за их перемещениями на небе. Надо сказать, что и некоторые члены моего экипажа могли удерживать корабль на курсе, руководствуясь положением звезд. Днем, естественно, они держались на курсе, наблюдая за солнцем.

Меня также интересовала и скорость хода «Сохара». Я поручил заняться этим вопросом Роберту Муру, Джону Харвуду и Эндрю Прайсу. Измеряя скорость «Сохара», они весело провели время, вооружившись рулеткой, секундомером, калькулятором и дюжиной апельсинов. Для начала они точно измерили длину нашего корабля. Затем Роберт, ходивший в тюрбане, напоминавшем чехол для чайника, уселся на нос и, крикнув «Пошел отсчет!», бросил в море кусочек желтовато-оранжевой кожуры апельсина. Джон включил секундомер. Кожура стала перемещаться к корме. «Стоп!» — подал команду устроившийся на голове руля Эндрю, как только кожура проплыла мимо него. Джон записал показания секундомера. Опыт повторили несколько раз. Затем Джон, произведя вычисление на калькуляторе, доложил:

— Капитан, скорость «Сохара» — 4,38 396 узла. Возможна некоторая погрешность.

— Кому апельсины? — крикнул Роберт. — Прошу! У меня уже очищенные.

Шумы, сопровождавшие движение нашего корабля, о которых я вкратце упомянул в начале повествования, стали обретать отчетливые характеристики. Прежде всего слышался скрип кокосовых тросов, поддерживавших мачты, — тонкий, высокий звук (схожий со звуками, издававшимися другими канатами), который зависел от степени и ритма бортовой качки. Постоянно различался и другой — глухой звук, издававшийся румпелем[33] и штуртросами[34], звук, следовавший за каждой волной, прокатывавшейся под судном. За ним — если рулевой перекладывал румпель — слышался тихий гул блоков. С высоты доносился шепот рангоута, вызывавшийся трением реев об мачты. С нижней палубы доносился скрип досок корпуса. Да и весь корабль, содержавший большое количество деревянных соединений, казалось, бубнил свое. В моей каюте даже слабое изменение ветра или скорости можно было почувствовать, не выходя на верхнюю палубу. Шипение и плеск волн говорили о скорости, а угол крена определялся каплями забортной воды, которая просачивалась сквозь щели в незаконопаченных досках.

В первые дни нашего путешествия на палубе корабля царил жуткий беспорядок. Загромождая проходы, на палубе громоздились разнообразные ящики, коробки, мешки, повсюду вперемешку с кастрюлями и одеждой валялись бухты канатов и связки различных тросов. Арабские дау печально известны царящим на них ужасающим беспорядком, но мне показалось, что «Сохар» их переплюнул. На такелаже сушились набедренные повязки, рубашки и полотенца, на люках лежали сетки с овощами и фруктами, бобины с лесой путались под ногами.

Члены команды взяли с собой на борт по два места багажа (ящики, сумки или коробки, в которых хранили личные вещи). Этот багаж они держали под койками, располагавшимися в подпалубном помещении двумя рядами вдоль бортов корабля. Переборок на судне не было, и трюм был виден по всей длине корабля от боцманской кладовки в форпике до парусиновой загородки, за которой в корме находилась моя каюта. У основания грот-мачты (в месте, где она проходила сквозь палубу) стояли ящики с консервами и всевозможными специями. Дальше, ближе к корме, располагались два других ящика: один с оборудованием для проведения научных работ, другой с киноаппаратурой. Дальше, еще ближе к корме, стояли ящики и бочки с продуктами, окутанные грузовой сеткой, а еще дальше находился стол с рацией. За парусиновой загородкой находилась моя каюта, всю обстановку которой составляли две койки, стол и доставшийся мне по случаю старинный сундук с массивной крышкой, окованной по углам. Этот сундук, в котором я хранил свои вещи, служил еще и скамьей. Когда я на нем сидел, то мог видеть сквозь решетчатый люк босые ноги матроса, стоявшего у руля прямо над моей головой.

Одежда, которую мы носили во время плавания, соответствовала обстановке. Оманцы ходили в легких рубашках, заправленных в набедренные повязки, а дишдаши надевали лишь на ночь. Остальные члены команды вскоре последовали примеру матросов и сменили брюки на набедренные повязки, заодно отказавшись и от обуви — так было несравненно удобнее. Наш день начинался с утренней молитвы оманцев, после чего экипаж принимался за завтрак, на который чаще всего подавали оладьи. Вахту несли посменно два раза в сутки по четыре часа. Впрочем, работы вахтенным выпадало немного: стоять у руля, при необходимости поворачивать паруса, следить за натяжкой тросов, заполнять бочки питьевой водой да откачивать зловонную трюмную воду (этим занималась утром первая вахта). В свободные от вахты часы люди читали, писали письма (чтобы отправить их в ближайшем порту) или просто дремали, устроившись на баке[35] в тени парусов, обдувавших их ветерком.

Постепенно, со временем, я узнал лучше своих людей, их способности и наклонности. Абдулла, широкоплечий, крепкого сложения человек, ходивший неизменно вразвалку, оказался замечательным рулевым, лучшим на корабле. Заступив на вахту, он садился с наветренной стороны на планширь, собирал штуртросы в свои огромные кулаки и так сидел, казалось, совершенно расслабившись. Лишь от случая к случаю он менял натяжение какого-либо штуртроса, корректируя движение корабля. «Сохар» неизменно повиновался ему, идя строго по курсу и оставляя за собой прямую кильватерную струю. Другим рулевым управляться со штуртросами так же ловко не удавалось, и им приходилось то и дело перекладывать руль, чтобы идти по курсу. Естественно, при этом кильватерная струя извивалась, точно змея.

Эйд, обладавший прекрасной координацией движений, стал лучшим верхолазом на судне. Правда, поначалу высота вызывала у него головокружение, но он быстро преодолел эту напасть и бесстрашно залезал на любую мачту. Бывало, он хватался за грота-фал и карабкался по нему, перебирая канат руками (порой повисая вниз головой подобно лемуру), пока не сближался с мачтой на пятидесятифутовой высоте, после чего, изловчившись, перебирался на грота-рей и, обхватив его руками и ногами, лез дальше. Первое время Эйд, по моей настойчивой просьбе, пользовался страховочными ремнями, но вскоре, обретя уверенность в своих силах, от них отказался, и я не раз видел, как он озорно улыбается с головокружительной высоты, скаля белые зубы, сверкавшие на черном лице, а на голове его красуется ярко-оранжевый тюрбан.

В первые дни перехода по Аравийскому морю хороши были ночи. В безоблачную погоду я любовался кроваво-красным восходом луны, поднимавшейся из-за горизонта с той стороны, где лежали покинутые нами пустыни Аравийского полуострова. Ночью царствовали два цвета: серебристый и черный. На чуть пенившихся водах, вблизи, лежали мерцающие серебристые лунные блики, но все остальное пространство тонуло во мраке, и эти тусклые призрачные полосы света как бы перемежались с черными провалами тьмы. Темно-красный герб султаната на парусе окрашивался в цвет запекшейся крови, а сами паруса принимали изящные очертания благодаря игре света и теней. Глядя на такелаж на фоне ночного неба, казалось возможным изучать геометрию. На корме маячил силуэт рулевого. Свободные от вахты члены команды обычно спали на палубе, их очертания сливались с палубными тенями (у тех, кто проводил ночь в подпалубном помещении, утром першило в горле — сероводород все еще давал о себе знать). Бывало, море фосфоресцировало, и тогда «Сохар» оставлял за собой светящийся след. Лунной ночью из душевой, расположенной на корме, нагнувшись и посмотрев в воду, можно было увидеть отливающих серебром диковинных рыбин, привлеченных движением корабля. А принимая душ, набрав ведро забортной воды, подивиться тому, что вода эта светится — это, как светлячки, лучился планктон.

Утро на корабле начиналось с шаркающих шагов нашего кока, которому предстояло развести тесто и поджарить неизменно подававшиеся на завтрак оладьи. Оладьи были еще съедобными, а вся остальная стряпня нашего кока никуда не годилась. С Шенби, так его звали, вышла промашка, которую я отнес на свой счет. Я познакомился с ним на причале накануне отплытия корабля. На нем была поношенная дишдаша и тюбетейка сомнительной чистоты. Это был человек неопределенного возраста с морщинистым, орехового цвета лицом, напоминавшим шимпанзе. Его робкая, казавшаяся помятой улыбка и настороженные глаза, пожалуй, говорили о том, что главное для него в жизни — это самосохранение. Как я выяснил позже, Шенби прослужил тридцать лет в армии рядовым, не претендуя, видно, на повышение, предпочитая покой. Когда он впервые обратился ко мне, я не понял ни слова.

— Что он сказал? — спросил я стоявшего рядом со мной Мусалама.

— Я тоже не понял, — пожав плечами, ответил матрос. — Он, похоже, говорит на белуджи.

Белуджистан, область на стыке Ирана и Пакистана, когда-то, по крайней мере частично, принадлежала Оману, и многие белуджи, насколько я знал, перебрались в эту страну. Меня выручил другой мой матрос, также стоявший рядом со мной.

— Этот человек хочет наняться на ваш корабль. Говорит, что ему приходилось плавать.

— А что он умеет делать?

— По его словам, он — опытный кок.

Кок мне был нужен: кому-то же надо было кормить двадцать человек экипажа, и я уже начинал примиряться с мыслью, что приготовлением пищи придется заняться всем членам моей команды по очереди. Я перевел взгляд на матроса, говорившего на белуджи.

— Скажи этому человеку, пусть тотчас поднимется на корабль и приготовит нам ланч. Если еда нам понравится, я возьму его коком.

Шенби, подобрав полы дишдаши, пошел по сходням на судно. Он приготовил блюдо из риса и овощей под соусом карри, оказавшееся в его исполнении клейким, тягучим месивом. Есть было можно, но не более того. И все же у меня не было достаточных оснований усомниться в кулинарных способностях человека, отрекомендовавшегося опытным коком. Шенби готовил из тех продуктов, которые ему дали, воспользовавшись посудой, оказавшейся под рукой, к тому же, возможно, он никогда не пользовался жаровней, отапливаемой древесным углем, со специфическим температурным режимом. Рассудив таким образом и придя к мысли, что за оставшиеся двадцать четыре часа другого кока мне не найти, я сказал Шенби, что зачисляю его в экипаж, и, обязав его вернуться на судно утром, послал его в город для приобретения специй на его вкус и необходимых ему кухонных принадлежностей. Шенби вернулся за час до отплытия. В тот вечер ему не пришлось готовить: все мы занимались устройством на новом месте и потому обошлись хлебом и фруктами. На следующий день Шенби подал на ланч все тот же тягучий карри из риса и овощей. За ужином мы доедали это, с позволения сказать, кушанье, к этому времени совсем превратившееся в липкое месиво. На следующий день — опять карри, и я пришел к тягостной мысли, что ничего другого наш кок готовить попросту не умеет, и в предстоящие три недели, которые уйдут на переход через Аравийское море, нам придется питаться черт знает чем.

Плохой кок на судне — настоящее бедствие, а Шенби оказался не только отвратительным коком, но и медлительным, нерадивым и неряшливым человеком. На приготовление оладий на завтрак у него уходило чуть ли не два часа, и люди по утрам долгое время ходили голодными. Подготавливая овощи для карри, он почти не срезал с них гниль, а промыть рис ему даже не приходило в голову, и потому в дурно пахнувшем месиве попадались еще и комки, которые можно было лишь выплюнуть. Вечером Шенби кормил нас карри, оставшимся с ланча (не удивительно, что еда оставалась) или консервами, которые он по лености не удосуживался как следует разогреть.

Шенби пытались помочь готовить еду, но помощь эту он понимал по-своему. Как-то раз, когда Терри Харди, любитель вкусно поесть, начал помогать коку готовить ужин, Шенби, видно, решивший, что его освободили от докучной обязанности, тут же ушел и улегся на койку, пролежав на ней до самого ужина, но сумев оказаться первым в очереди за пищей. Делать ему замечания было бессмысленно: такого толстокожего человека мне видеть не приходилось. Однажды Эйд чуть его не прибил, увидев, что Шенби моет ноги в тазу, в котором обычно разводит тесто. Однако на следующий день кок снова мыл ноги в том же тазу, найдя закуток на судне — подальше от глаз оманцев, где я его и застал. Когда Шенби не занимался стряпней, он неизменно стремился не попадаться никому на глаза, чтобы его не загрузили работой. Его обычной одеждой были грязные мешковатые брюки, клетчатая рубашка (случайно забытая одним из посетителей нашего корабля, когда перед отплытием мы стояли в Маскате) и засаленная до крайности тюбетейка, вместо которой он иногда надевал на голову ярко-желтый платок. Таким я его и запомнил, когда он, сидя на корточках у жаровни (поместив рядом миску с водой, в которой лежали вставные челюсти), помешивает свое ужасное варево, в которое сыплется пепел от сигареты.

Я уже отмечал, что, когда разрабатывал свой проект, счел полезным совместить свое путешествие с проведением научных исследований, в результате чего свел знакомство с рядом ученых, трое из которых отправились со мной в плавание из Маската. Один из них, Эндрю Прайс, главным образом интересовался планктоном. Он ежедневно собирал образцы планктона с помощью драги, а также два раза в сутки опускал в воду приспособление, собирающее с поверхности моря нефтепродукты, и это приспособление, похожее на салазки, шло вблизи нашего корабля, исправно выполняя свою работу (к слову сказать, хотя наше судно находилось в районе оживленного движения танкеров, море было мало загрязнено). Кроме того, Эндрю каждое утро в течение часа «охотился» на крабов и насекомых, обитавших на водорослях или нашедших себе пристанище на плавающих предметах, волею случая оказавшихся в море. Было забавно смотреть, как он в плавках и соломенной шляпе сидит на планшире и, вооружившись длинным удилищем с прикрепленным к нему объемистым сачком, занимается своей странной охотой.

Роберт Мур определял концентрацию металлов в морской воде, которые хотя и содержатся в ней в микроскопических дозах, жизненно важны для обитателей моря. «Сохар», судно, построенное из дерева, да еще без использования гвоздей, как нельзя более подходил для этих научных целей. По словам Роберта, на металлическом корабле чистота опытов была бы недостижима: на пробах морской воды сказалось бы стороннее загрязнение. Роберт оборудовал себе рабочее место в подпалубном помещении, где часами сидел один, склонившись над своими бутылями и пробирками, в своем уединении походя на алхимика, корпящего над получением волшебного эликсира.

В отличие от Роберта Мура, Джон Харвуд, тоже морской биолог, занимался работой не в недрах нашего корабля, а на самом его верху, выбрав рабочим местом топ мачты, где он сидел на специальном стуле, поднятом наверх с помощью кливер-троса. Оттуда, вооружившись биноклем, Джон выискивал в море китов и дельфинов, популяции которых он изучал. Впрочем, киты встречались нечасто, а когда все же оказывались в поле нашего зрения, их первыми обычно замечали люди на палубе (в чем более других преуспевали Мухаммед и Трондур), а не Джон, сидевший на верхотуре. Над ним даже стали подтрунивать. Увидевший кита задирал голову вверх и что было мочи кричал: «Эй, Джон, проснись! Разве ты не видишь кита? Он прямо по курсу (слева, справа от нас)». После этого Джон направлял бинокль в нужную сторону.

Джон также вел учет встреченных морских птиц, оказавшись их большим знатоком. Он знал название каждой увиденной нами птицы. Правда, чаще всего нам встречались известные птицы, такие как бакланы и буревестники, но попадались и редкие, о которых нам рассказывал Джон. Так, увидев поморников, он удивился и сообщил, что до сих пор полагалось, что эти птицы в тропическом поясе не встречаются. Он удивился и появлению козодоя, который обитает на суше. У козодоя о преимущественном месте своего обитания, видно, было другое мнение, ибо возвращаться на сушу он не спешил и несколько часов кружил вокруг нашего корабля. В стародавние времена арабские мореходы, как и многие моряки, наблюдая за птицами, встречавшимися в пути, по их виду (породе) определяли местоположение корабля относительно берега, а порой, чтобы достичь земли, следовали за ними. К слову сказать, арабские мореплаватели считали, что буревестники рождаются из морской пены, а летают только над морем, одолевая любые ненастья.

29 ноября ознаменовалось первым уловом, составившим две макрели. Этой рыбой экипаж из двадцати человек было не накормить, и мы, надеясь поймать акулу, разрубили рыбин на части, посчитав, что из них выйдет неплохая наживка. В то время нас сопровождала шестифутовая акула — черная зловещая тень, шедшая следом в кильватере корабля.

Меня также заботил и руль, который, того и гляди, мог отвалиться. Тросы, крепившие руль к ахтерштевню, неожиданно быстро отслужили свой срок: одни ослабли, а другие, находившиеся ниже ватерлинии корабля, порвались, и их обтрепанные концы тянулись за кораблем, словно морские водоросли, прицепившиеся к корме. В конце концов я решил произвести доступный ремонт и заменить верхние тросы. Эту работу выполнили Трондур и Мухаммед. Менять нижние тросы я не рискнул: руль в такт волнению моря то подымался, то опускался и, работая под водой, можно было повредить руку, если бы ее к ахтерштевню прижало перо руля. Кроме того, от нас не отставала акула.

Тропическая птица


«Сохар» проходил за сутки от 70 до 80 миль, в зависимости от направления ветра. Когда ветер дул сзади, корабль двигался под углом к кормовой волне, бортовая качка значительно возрастала, рангоут начинал немилосердно скрипеть, а деревянные блоки — ухать, ибо ванты то обвисали, то снова натягивались. Когда ветер заходил в нос, «Сохар» уверенно шел вперед, но скорость его стесняли малоэффективные паруса. Их нам изготовили еще в Индии, где я познакомился с мастером, имевшим опыт изготовления парусов для маломерных судов. Я ему доверился, и напрасно: покрой парусов оставил желать лучшего. Перед отплытием из Маската мы попытались их переделать, для чего по утрам приходили на плац военно-морской базы, где и располагались, занимая полотнищами чуть ли не всю его территорию, к большому неудовольствию офицера по строевой подготовке, которому приходилось переносить на более позднее время плановые занятия. В море выявился еще один дефект парусов: низкопробная парусина, изготовленная вручную. При сильных порывах ветра парусина растягивалась и вспучивалась, затрудняя управление кораблем, и мне снова пришлось убедиться в том, что при строительстве парусника, сходного с тем, на котором в Средневековье ходили арабские мореходы, надо всему уделять самое пристальное внимание, от выбора лесоматериала до учета стежков в каждом шве паруса. Омраченный этими мыслями, я решил заменить паруса в ближайшем порту, иначе нам не завершить наше плавание до сезона тайфунов в Южно-Китайском море.

Глава 6. Лаккадивские острова

4 декабря мы получили штормовое предупреждение: в Бискайском заливе зародился тропический ураган, который через территорию Индии двигался в нашу сторону. Получив это неприятное сообщение, мы убрали с палубы лишние вещи, чтобы их не смыло за борт, и спешно дошили парусиновую покрышку для грот-люка. Этот люк размером шесть на двенадцать футов обычно закрывался решеткой, позволявшей воздуху поступать в трюм. Перспектива задраить люк и находиться даже короткое время в удушливой атмосфере меня, конечно, не радовала, но выбора не было. К счастью, ураган, не дойдя до нашего местоположения в море, полностью выдохся, и ровный свежий ветер дул с другой стороны. Тем не менее угроза оказаться в разбушевавшемся море принесла известную пользу: готовясь к разгулу стихии, люди с удовольствием взялись за работу, которой обычно на их долю выпадало немного.

Подвернувшаяся работа особенно устроила европейцев. Их можно было понять: непривычная обстановка, усугубленная стесненным пространством, рутинные необременительные обязанности, уйма свободного времени, да еще, видно, неудобоваримая пища приводили к апатии. Это были молодые энергичные люди, и относительное безделье их удручало. Оманцы переносили эти тяготы легче. Их запросы и нужды были непритязательными, и в свободное время оманцы обычно спали на баке, сняв тюрбаны и пристроив их так, чтобы солнечные лучи не падали на лицо. Но это не означало, что они предпочитали бездельничать. Наоборот, выполняя свои обязанности, они работали с огоньком, предпочитая действовать группой и сопровождать работу хоровым пением. Один из них (обычно Абдулла или Эйд) запевал, а другие подхватывали припев. При выполнении сложных, трудоемких работ оманцы выполняли чуть ли не ритуал. К примеру, когда ставили грот, Эйд становился на видное место и запевал. Песню тут же подхватывали, пение становилось все громче и громче, видно, заряжая энергией исполнителей. Затем Эйд во всю силу топал босой ногой по палубному настилу, хлопал в ладоши и, повинуясь такой команде, оманцы хватались за фал и ставили грот, дружно выбирая трос. Действия оманцев были столь привлекательны, а их энтузиазм столь заразителен, что в скором времени европейцы при проведении подобных работ стали им помогать, что, к моей радости, несомненно способствовало сплочению коллектива.

Сплочению коллектива содействовали и различные знаменательные события. Так, когда нам по радио сообщили, что у Мусалама родилась дочь, этому известию радовался не только счастливый отец, но и все члены нашего экипажа. В тот день на баке оманцы устроили импровизированный концерт.

На полпути в Индию, когда мы оставили за кормой шестьсот миль, я провел учение по спасению человека, упавшего за борт. Я понимал, что в случае подобного инцидента операция по спасению пострадавшего займет немалое время. «Сохар», в связи с отсутствием двигателя, не мог развернуться, поэтому следовало лечь в дрейф, надуть и спустить на воду резиновый динги[36] и добраться до человека, пребывавшего к тому времени далеко за кормой. При сильном ветре и большом волнении моря «Сохар» за то время, что ушло бы на спуск спасательной лодки на воду, мог отойти на милю от упавшего за борт. Правда, за кормой корабля постоянно тянулась веревка с петлей на конце, за которую пострадавший при сопутствующей удаче мог ухватиться. Но если бы ему это не удалось, его жизнь почти полностью зависела бы от быстроты наших действий.

Для учения я сформировал две команды, которым предстояло как можно быстрее добраться до брошенной за борт картонной коробки (своего рода муляжа человека, упавшего за борт). Первая команда с заданием справилась. Как только после возгласа «Человек за бортом!» картонную коробку бросили в воду, члены этой команды надули динги и, спустив лодку на воду, завели подвесной мотор и помчались к коробке, которая к тому времени успела затеряться в волнах, отстав от нашего корабля на добрые полмили. Однако коробку нашли и подняли из воды.

Вторая команда допустила серьезные промахи. Питер и Мухаммед, члены этой команды, плохо закрепили в динги деревянный настил, а когда лодку спускали на воду, наклонили ее, и настил упал в воду, после чего быстро отстал от судна.

— За настилом! — воскликнул я. — Выловите его!

Деревянный настил придавал лодке жесткость, без чего запустить подвесной мотор не представлялось возможным. Питер и Мухаммед сели в лодку и, яростно работая веслами (каждый своим) погребли по направлению к оказавшемуся в воде лодочному настилу. Между тем «Сохар», подгонявшийся ветром, продолжал быстро идти вперед, хотя стоявший у руля Трондур предпринимал героические усилия, чтобы застопорить ход. Расстояние между судном и динги стремительно возрастало. Питер и Мухаммед гребли что есть силы, но лодка, рассчитанная на моторную тягу, двигалась медленно. Ко всем бедам прибивалась новая: у Питера сломалось весло, и все же настил выловить удалось.

Все это время мы мало-помалу травили трос, привязанный к лодке, постоянно наращивая его, а чтобы подтащить лодку к судну после извлечения из воды лодочного настила, понадобились усилия двенадцати человек. Проведенные учения наглядно продемонстрировали, что, если член нашего экипажа окажется за бортом, спасти его шансов мало. После того как учения завершились, Джон Харвуд, наблюдавший за ними с марса[37], еще более утвердил меня в мысли, что шансов спасти упавшего за борт крайне немного. Джон сообщил:

— Лодку Мухаммеда и Питера все время сопровождали две большие акулы. Одна — около трех метров длиной.

В тот день произошло и другое событие, к немалому удовольствию Эндрю, морского биолога, который до появления на борту владельца торпеды взялся следить за ее наполнением. Однако морские уточки, видно, были себе на уме, и торпеду избегали. Зато они прицепились к тросу с петлей, тянувшемуся за судном, где их Эндрю и обнаружил. Он пояснил, что до сих пор полагалось, что выводки этих ракообразных встречаются только в заводях, а отнюдь не в открытом море. Видно, он сделал подлинное открытие, ибо целый день ходил именинником. Эндрю оставил уточек на облюбованном ими месте, чтобы наблюдать за их ростом, периодически проводя необходимые измерения. Однако через несколько дней, выбрав трос в очередной раз, чтобы обследовать уточек, он неожиданно пришел в ярость, испустив неистовый крик:

— Скотина! Прожорливая скотина!

Мы поспешили к Эндрю. Он держал в руках мокрый трос и остервенело тыкал в него кофель-нагелем[38]. С троса соскочил краб и, оказавшись на палубе, бросился наутек.

— Он сожрал половину уточек! — Эндрю издал возглас, похожий на грохот взорвавшегося вулкана. — Прожорливая скотина! Я ему покажу! Где он?

Началась охота. Собравшиеся матросы, вооружившись кофель-нагелями, ножами и даже черпаками, позаимствованными у кока, стали искать невесть куда сбежавшего краба. Наконец преступник был пойман.

— Ты ответишь за все! — возбужденно произнес Эндрю, завладев крабом. — Понесешь наказание: послужишь науке. Я тебя заспиртую.

Краб, удобно устроившийся в щели около киля и время от времени делавший вылазки, чтобы позавтракать уточками, разместившимися на тросе, оказался не единственным безбилетником на «Сохаре». Во впадине под планширем обосновались сверчки, на которых обратил внимание Терри, инженер звукозаписи.

— Никто не поверит, услышав стрекот сверчков, что мы снимали фильм в море, — возмущенно говорил он, решив расправиться со сверчками.

В ближайшие ночи можно было видеть на палубе мерцание света, исходившего из фонарика, и слышать крадущиеся шаги, а затем глухие удары, сопровождавшиеся ругательствами, — это Терри воевал со сверчками. Однако одолеть своих заклятых врагов он не сумел: одни сверчки гибли, но им на смену приходили другие — постоянно пополнявшееся потомство, и стрекочущие ночи на корабле, выводившие из себя несчастного Терри, неотвратимо продолжились.

В конце первой недели декабря мы определили по верным признакам, что близко земля. Ловушки биологов набились планктоном, а любители рыбной ловли поймали с десяток великолепных тунцов, составивших небывалый улов. Камис-полицейский пригрозил Шенби расправой, если тот хоть пальцем притронется к рыбе. Выбрав самого толстого тунца, Камис собственноручно зажарил его, а потом, отрезав от него добрый кусок, поднес его мне.

— Капитан должен попробовать рыбу первым, — глубокомысленно сказал он. — Все остальные могут есть рыбу только после него.

Увеличение количества планктона, набившегося в ловушки биологов, и косяки рыб свидетельствовали о том, что глубины Аравийского моря остались за кормой нашего корабля. По моим расчетам, мы находились в те дни невдалеке от рифа Бассас де Педро, расположенного в 250 милях от полуострова Индостан. Мы подходили к опасным водам, и следовало соблюдать предельную осторожность. Если мои вычисления были правильными, перед нами лежали Лаккадивские острова, группа небольших низких коралловых островов, многие из которых не превышают мили в длину и едва выступают над поверхностью моря. К востоку от островов тянется цепь коралловых рифов, но, находясь под водой, они не выдают себя бурунами и потому представляют особенную опасность. Рифы грозили кораблекрушением.

В ночь на 9 декабря мы увидели проблесковые огни маяка, расположенного на северной оконечности Лаккадивов. Я приказал изменить курс на шесть румбов к западу и убавить парусность корабля. «Сохар» значительно сбавил ход и пошел дальше, как бы крадучись во мраке ночи, чтобы не напороться на риф. На рассвете мы увидели землю. Прямо перед нашим бушпритом на линии горизонта виднелся едва различимый зеленый мазок, наложенный на синие воды моря. Это был Четлат, самый северный остров архипелага, первая суша, лежавшая на пути арабских мореплавателей в Китай, путешествия которых легли в основу рассказов о легендарном Синдбаде.

«Арабские мореходы приходили на Лаккадивские острова за кокосами и лесом для новых судов, которые там и строили», — писал Идриси, арабский географ XII столетия. Лаккадивы всего лишь крупинки в просторах Аравийского моря, но они лежат на пути перехода от Аравийского полуострова к западным берегам Индии, и арабские мореходы, как правило, заходили на острова. На островах великое множество кокосовых пальм, плоды которых используются для изготовления тросов; такими тросами пользовались и мы, строя «Сохар», при этом сшивными работами занимались монтажники с Агатти, другого острова Лаккадивов. Арабское влияние на Лаккадивские острова сказывалось веками, и неудивительно, что большинство островитян — мусульмане. По поверью, в магометанство обитатели островов были обращены еще при жизни Магомета мусульманским святым, сумевшим добраться до берега после кораблекрушения.

В настоящее время Лаккадивские острова принадлежат Индии, а во времена владычества англичан в этой стране острова находились под британским протекторатом, при этом самобытной культуре островитян гарантировалась защита от чуждого пагубного влияния. В те времена население каждого острова представляло собой общину, а местное управление осуществлялась советом — народным собранием, состоявшим из всех мужчин острова. Преступлений на островах не было — ни убийств, ни насилия, ни грабежей. Единственным злодеянием, да и то случавшимся крайне редко, являлась кража кокосов с соседских пальм. Если похититель убытки не возмещал, его сажали в угол лицом к стене, как провинившегося ребенка. Этого оказывалось достаточно. Другим проступком, достойным всеобщего осуждения, являлось отлынивание от охоты на крыс, которые, залезая на пальмы, грызли кокосы. Во время такой охоты молодые люди взбирались на пальмы и трясли ветви, сбрасывая на землю вредителей, которых ждала толпа, вооруженная палками. Не участвовавшему в охоте на крыс община выносила предупреждение, грозя посадить его в угол. Однако лентяй мог избежать наказания, если в ближайшие несколько дней демонстрировал землякам пять истребленных им грызунов.

Островитяне обеспечивали себя лишь кокосами и продуктами моря. Все остальное для пропитания — даже рис — ввозилось из Индии. Островитяне обычно делились на четыре сословия, объединенные профессиональными интересами (землевладельцы, судостроители, рыбаки, сборщики кокосов). На Лаккадивах, отделенных от Индии расстоянием в 200 миль, общественные устои не менялись веками. После того как Индия обрела независимость, Лаккадивские острова получили особый статус — союзная территория (административно подчиненная правительству Индии). Въезд иностранцев на Лаккадивы (за исключением одного-двух островов) по-прежнему воспрещен.

Глядя на низкую зеленую береговую линию Четлата, мне казалось, что мы приближаемся к волшебной стране, представляющей собой тропический рай. За ослепительно белым песком высилась полоса кокосовых пальм, среди которых виднелись крыши домов — зеленые из пальмовых лидтьев и красные черепичные. К югу от нас, в отдалении, клокотал небольшой бурун — воды моря, шипя и пенясь, лениво перекатывались через коралловый риф и устремлялись в лагуну. У берега две утлые рыболовные лодки (выдолбленные из бревна челноки) вели свой нехитрый промысел. Должно быть, находившиеся в них люди были немало удивлены, увидев старинный парусник с темно-красным гербом султаната на парусах.

Однако, наблюдая столь идиллическую картину, мне следовало быть предельно внимательным. Я вел корабль на якорную стоянку, не зная ни характера местных течений, ни приливо-отливного режима. Приближаясь к острову, я встревожился: мне показалось, что в месте, где я собирался поставить судно на якорь, располагается линия бурунов. Тревога оказалась напрасной: вооружившись биноклем, я отчетливо разглядел, что буруны находятся позади намеченного мной места стоянки. Перед нами был классический коралловый остров. В полумиле от берега лотлинь, опустившись на 200 футов, дна не достал. «Сохар» стал приближаться к лагуне, и воды моря изменили свой цвет, превратившись из темно-синих в желтовато-зеленые.

— Бизань[39] садить! — приказал я Мухаммеду, руководившему действиями матросов, и парус был взят на гитовы[40] и принайтован[41]. Когда «Сохар» оказался в восьмидесяти ярдах от выбранного мной места стоянки, я подал команду: — Кливер садить!

— Кливер садить! Кливер садить! — повторил Мухаммед.

И оманцы, и европейцы понимали команды и на арабском, и на английском, и кливер (передний парус на корабле) быстро исчез, подобно носовому платку, исчезнувшему в рукаве у фокусника.

— К гроту! — вновь скомандовал я. — Камис, руль на борт!

Камис-полицейский, орудуя румпелем, отозвавшимся визгом, развернул «Сохар» против ветра, после чего матросы обезветрили грот.

— Отдать якорь! — распорядился наконец я, и стоявший на баке Трондур отдал становой якорь, погрузившийся на тридцатифутовую глубину. Корабль остановился и замер.

Появление «Сохара» незамеченным не осталось. От берега отвалили два сторожевых катера и направились к нам, лавируя между рифами. На катерах находились вооруженные полицейские. Вероятно, они были крайне удивлены, увидев наш парусник, который мог показаться им космическим кораблем, прилетевшим с другой планеты. Когда первый катер приблизился, я разглядел на его борту офицера в униформе английской армии допотопного образца. Его люди были одеты куда как эксцентричнее. На них были необычные шляпы с опущенными полями и красной подкладкой, обнаруживавшей себя, когда шляпы эти снимали, чтобы вытереть пот со лба, хорошо отутюженные рубашки с погонами, украшенными эмблемой «LP» («Полиция Лаккадивов»), и странного вида шорты, накрахмаленные до невозможности. Их штанины отстояли от бедер по меньшей мере на восемь дюймов и походили на раструбы церковных колоколов. Конечно, в таких шортах бедра проветривались, но вид штанов был комичен. Ноги ниже колен были укутаны обмотками цвета хаки, доходившими до носков, которые, впрочем, вряд ли можно назвать носками, ибо они прикрывали лишь щиколотки, предоставляя попечение о ступнях одним теннисным туфлям. Было ясно, что полицейские облачились чуть ли не в парадную форму в связи с особым, исключительным случаем — приходом нашего корабля, и, разумеется, мы встретили их с почтением, не опустившись до шуток.

Когда катера пришвартовались под кормой корабля, мы сбросили полицейским веревочный трап. Первым на него ступил офицер. Казалось, что он старается придать своему лицу самое суровое выражение — вероятно, он замыслил арестовать взявшийся неведомо откуда корабль. Но если он и в самом деле намеревался напустить на лицо показную строгость, то эта попытка закончилась неудачно, ибо, ступив на палубу, он попал ногой в коробку с куриными яйцами и, несомненно, упал бы, но оказавшийся рядом Трондур успел его подхватить. За офицером стали подыматься на палубу полицейские, что оказалось довольно трудно: им мешали увесистые винтовки времен Второй мировой войны. На помощь полицейским пришел Питер Доббс. Перегнувшись через низкий гакаборт[42], он стал, к удовлетворению полицейских, одну за другой принимать винтовки, решив непростой вопрос: как подняться по веревочному трапу на палубу с увесистым предметом в руке.

Тем временем офицер, успевший преодолеть замешательство, строго произнес на прекрасном английском:

— Зачем вы пришли на Четлат? Для иностранцев наш остров — запретная территория. Вам следует немедленно уйти.

— У меня на руках официальное разрешение министерства иностранных дел Индии, дающее право заходить на Лаккадивские острова, — с улыбкой возразил я.

Офицер явно смягчился: мой ответ его несомненно устроил. Иностранцы — редкость на Четлате, и приход нашего корабля обещал внести кое-какое разнообразие в привычную жизнь.

— В таком случае я должен проконсультироваться с начальством, — сказал офицер. — Пока же ваши люди должны оставаться на корабле, а вас прошу отправиться со мной в полицейский участок. Там мы рассмотрим вашу бумагу.

В сопровождении полицейских я спустился по трапу в катер, который, сорвавшись с места, а затем лавируя между рифами, направился к берегу. Четлат был необыкновенно красив, и трудно было поверить в то, что остров — не фантастическое видение. Миновав рифы, катер вошел в лагуну со светло-бирюзовыми водами, и мне открылся изогнутый полумесяцем западный берег острова, окаймленный зелеными пальмами, среди которых мелькали крыши домов. На берегу, в том месте, к которому мы приближались, стояло несколько диковинных длинных строений с крышами из пальмовых листьев. Здесь же оказалась и пристань — уложенный на сваи шаткий деревянный настил. Катер пришвартовался, и я в сопровождении офицера сошел на пристань по сходням.

На берегу нас поджидала толпа, впереди стояли мужчины и дети, чуть в отдалении, возле пальм, — женщины. На большинстве мужчин были саронги, доходившие до лодыжек, на остальных — рубашки и шорты. Головы старцев были покрыты одноцветными шарфами, заведенными за уши; концы шарфов свисали, придавая им вид монашеских платов. На женщинах были корсажи и цветистые юбки. Блестящие, черные, доходившие до плеч волосы подхвачены яркими шарфами. Эти женщины казались цветами, разбросанными меж пальмами, чьи листья образовывали полог над островом. Толпа — обычно шумное сборище, но здесь, на пристани, все молчали, явно уставившись на меня.

— Они вас боятся, — пояснил офицер. — Большинство наших людей никогда не видели европейцев. Ваша белая кожа пугает их.

Представлялось невероятным, что в век телевидения и иллюстрированных журналов еще находятся люди, никогда не видевшие европейцев. Однако сопровождавший меня офицер полиции не нашел в этом ничего удивительного. Островитяне живут в изоляции, лишь единицы бывали в Индии, где европейцы не редкость. Не многие видели белого человека. Когда Индия была английской колонией, на Четлат, как правило, раз в год приезжал англичанин (окружной комиссар или его заместитель), но после того, как Индия обрела независимость, на остров не ступала нога белого человека. Теперь он — диковина. Видно, я и впрямь показался островитянам диковинным человеком. Когда мы с офицером пошли по песчаной тропинке, петлявшей меж пальмами, в полицейский участок, впереди нас, умудряясь передвигаться спиной вперед, шли мужчины, не спускавшие с меня глаз. Сопровождали нас и мальчишки. Они перебегали от пальмы к пальме и, выглядывая из-за ствола, с опаской и любопытством глазели на белого человека. Сзади нас шли степенные старцы, не позволявшие себе излишнего любопытства — словом, нас сопровождал целый эскорт.

В полицейском участке оказался радиопередатчик, единственное средство мобильной связи, позволявшее островитянам поддерживать контакты с материком. Другая связь с Индией осуществлялась паромом, раз в две недели доставлявшим на остров различные грузы — главным образом продовольственные товары, — которые перевозились на остров местными лодками. Однако график этот не всегда выполнялся. Когда мы пришли на Четлат, паром к тому времени не приходил в течение трех недель, и островитяне, преодолев свои опасения, стали подходить к «Сохару» на лодках, чтобы обзавестись сигаретами.

Пока один из полицейских по поручению офицера связывался по радио с вышестоящим начальством, находящимся в Индии, я принялся осматривать помещение. Обстановка была невзрачной: обшарпанный письменный стол, четыре истертых стула, картонная коробка, служившая урной, да две полки, приколоченные к стене. Тем временем офицер, порывшись в ящиках письменного стола, извлек оттуда помятый бланк и вопросительно взглянул на сержанта, зашедшего вместе с нами в полицейский участок. Сержант пошарил в карманах и протянул офицеру шариковую ручку, вероятно, единственную в участке.

Нам принесли кокосы, и я лишний раз убедился в том, что кокосовый сок утоляет жажду. Полицейские, время от времени заходившие в комнату, успели переодеться в саронги. Они готовились к ланчу, на который подавали рыбное карри.

Офицер стал заполнять бумагу, к его удовлетворению, найденную в столе, а я принялся разглядывать полки. К их нижним ребрам были приклеены написанные каллиграфическим почерком ярлыки, впрочем, успевшие потерять прежнюю привлекательность. Одна надпись гласила: «Отчеты», другая — «Текущие дела». Однако отчеты, видно, составлялись нечасто, а текущих дел не было вовсе, ибо обе полки были почти пусты, а те бумаги, что лежали на них, пожелтели от времени.

— Сколько у вас полицейских? — спросил я офицера.

Он собрался было ответить, но его остановил взгляд сержанта, предостерегавший выдать тайну государственной важности.

— Хватает, — в конце концов сказал офицер.

— А когда на острове было совершено последнее преступление?

— В прошлом году одного человека заподозрили в воровстве, но он оказался чист.

Я прикинул, что штат полицейских состоит примерно из пятнадцати человек. Стоит ли держать такой штат, если на острове ничего криминального не случается?

Я задал новый вопрос:

— А когда был образован ваш полицейский участок?

— В те времена, когда правительство Индии решило оказать Лаккадивам помощь и модернизировать остров.

— Но я читал, что в прежние времена на ваших островах не было преступлений. Зачем такое количество полицейских?

— Времена изменились. Теперь Лаккадивы шагают в ногу со временем, и потому преступления вероятны.

На Четлате мы пробыли всего несколько дней, но и этого недолгого времени оказалось достаточно для того, чтобы ясно понять, что рай, которым нарекли Лаккадивские острова около полувека назад окружные комиссары в своих отчетах, разрушен бюрократическим аппаратом, насажденным правительством Индии, объявившим себя защитником Лаккадивов. Так называемая защита и предоставление помощи островам на самом деле явились даром данайцев. В действительности самостоятельность островов была урезана под предлогом того, что островитян следует оградить от пагубного влияния внешнего мира. Направленную на Лаккадивы полицию обязали составлять донесения о жизни островитян и угрожать им тюрьмой, если они вступят в контакты с иностранными кораблями. Чтобы уехать с острова, жителям требовалось специальное разрешение. Кокосовые канаты (единственный источник скудного заработка) могли продаваться только через посредничество правительственных агентов, покупавших эту продукцию по грабительским ценам. Рис и сахар выделялись островитянам по квотам. Словом, их жизнь зависела от произвола чиновников и бесчестных дельцов.

Намерение защитить самобытную культуру островитян обернулось подлинным фарсом в исполнении нахлынувших на Лаккадивы функционеров: полицейских, сельскохозяйственных консультантов, специалистов по рыболовству, медиков, клерков биржи труда (список этот можно продолжить). Так, на Четлате с полуторатысячным населением оказалось с полсотни функционеров, принесших на остров свою мораль и отношение к жизни, от которых островитян собирались отгородить.

Функционеры обыкновенно бездельничали. У полицейских работы не было, и они, пожалуй, выполняли роль соглядатаев. Так называемые специалисты по рыболовству ничему новому научить потомственных рыбаков, разумеется, не могли. Когда случался большой улов, продать рыбу на сторону не представлялось возможным, и большая часть улова сгнивала. Нечем было заняться и клеркам биржи труда. Строительство на Четлате не велось — машин на острове не было, и надобность в дорогах отсутствовала, как и нужда в мостах за неимением рек. Единственным проектом, который собирались осуществить, являлось строительство новой пристани. Однако строительство не закончили в связи с прекращением финансирования работ, а железные сваи, которые успели забить, в соленой морской воде со временем заржавели. Посланцы из Индии попытались научить местных жителей выращивать новые сельскохозяйственные культуры, но эксперимент не удался, и, когда я замыслил пополнить наши продовольственные запасы, мне предложили несколько невзрачных папай, горстку перцев и три-четыре десятка лаймов. Главной пищей островитян остались кокосы и рыба. Появление функционеров на Четлате негативно сказалось и на здоровье островитян. Приезжие завезли на Четлат болезни, о которых на острове раньше даже не слышали. Когда мы пришли на Четлат, на острове свирепствовал грипп, а лекарств катастрофически не хватало, и мы поделились с островитянами аспирином.

Офицер полиции свел меня в одно из длинных строений, стоявших близ пристани, чтобы показать одам — сохранившееся с прежних времен тридцатифутовое сшивное суденышко. Еще лет двадцать назад одамы нередко ходили в Индию с грузом кокосовых тросов, пользовавшихся устойчивым спросом. При переходе на материк островитяне для ориентации в море использовали камаль. Однако теперь, как посетовал офицер, на острове не осталось ни одного человека, знакомого с навигацией, и потому одамы больше не строят, а единственный сохранившийся простаивает без дела. В тех редких случаях, когда кто-нибудь уезжает, люди пользуются паромом, а торговля тросами стала невыгодной из-за крайне низких закупочных цен, которые теперь устанавливают посредники.

Островитяне могли бы торговать рыбой, но на нее не было спроса, а рыба у берегов Четлата водилась в несметном количестве. Когда во второй половине дня я вернулся на судно, Дейв Таттл, профессиональный аквалангист (имевший опыт погружения в воды Тихого океана), вооружившись подводным ружьем, отправился на охоту, чтобы наловить рыбы на ужин. Не прошло и двух-трех минут, как он неожиданно вынырнул и, вытащив изо рта мундштук, возбужденно провозгласил:

— Поблизости от нашего корабля риф. Рядом с ним столько рыбы, что ничего другого не видно. И рыба непуганая: на меня — ноль внимания. Просто невероятно!

Через пять минут Дейв вынырнул снова, на этот раз с великолепным уловом: он добыл с десяток приличных рыбин, в шесть-восемь фунтов каждая.

— Ничего подобного мне видеть не приходилось, — сообщил Дейв, поднявшись на палубу. — Погрузившись, я чуть не угодил на спину огромной гаропы, должно быть, фунтов за пятьдесят. Но дело не в этом. Гаропы обычно плавают по одной, а тут я увидел по меньшей мере дюжину этих рыбин. Я их нисколько не испугал. Они продолжали неспешно плавать, как ни в чем не бывало, напоминая коров на пастбище.

Богатство подводного мира у берегов острова приводило в восторг наших морских биологов. В течение четырех дней, что мы стояли у Четлата, они не раз погружались в воду. Один из них, Эндрю, интересовался морскими звездами и моллюсками, — Посмотрите! — воодушевленно восклицал он, демонстрируя нам отвратительное на вид существо. — Уникальный моллюск! Такого мне видеть еще не приходилось.

И Эндрю бросал диковину в одно из стоявших на палубе многочисленных ведер с добытыми морскими звездами, крабами и кусками кораллов, на которых нашли приют другие обитатели моря. Украшением коллекции Эндрю являлась добытая им морская звезда с редким числом «лучей».

Дейв Таттл продолжал заниматься подводной охотой, по-прежнему удивляясь рыбному изобилию. Раза два ему удалось одним выстрелом наколоть на гарпун сразу двух плывших бок о бок рыб. Дейв поражался и разнообразию рыб, отметив, что видел даже таких, которые на мелководье обычно не водятся. Особенно он отличил увиденного им стофунтового губана, а также колонию рыб-попугаев, скрежетавших своими клювами, когда откусывали отростки кораллов. А когда эти рыбы отплывали от рифа, служившего им столом, они оставляли за собой след из молочного цвета взвеси.

А вот побывать на Четлате, кроме меня, не удалось ни одному члену нашего экипажа. На четвертый день стоянки «Сохара» у берегов острова офицер полиции смущенно сообщил мне, что министерство внутренних дел отменило разрешение на посещение острова, выданное мне индийскими дипломатами, и потому нам следует немедля уйти из вод Лаккадивов.

В стародавние времена арабские мореходы считали, что нынешние Лаккадивские острова входят в Дибайятский архипелаг, а географы тех времен иногда разделяли этот архипелаг на группу северных островов, славившихся изготовлением кокосовых тросов, и группу южных островов (известных ныне как Мальдивские острова), где делали каури — раковины, служившие у некоторых африканских и индийских племен разменной монетой. Арабские мореходы нередко заходили на Мальдивские острова, чтобы продать там свои товары и закупить панцири черепах, появлявшихся на берегу в несметном количестве в период откладывания яиц. Арабские географы полагали, что на архипелаге Дибайят властвуют женщины, а, согласно россказням моряков, перекочевавшим в книгу «Чудеса Индии», в этом архипелаге имелся остров, населенный одними женщинами и получивший в кругу мореходов название Остров женщин. Согласно рассказу, приведенному в «Чудесах Индии», к этому острову однажды пристал арабский корабль, экипаж которого, потеряв ориентацию в море и увидев наконец землю, решил, что обрел спасение. Однако этим надеждам сбыться не удалось. На острове мореходы были схвачены женщинами, сбежавшимися на берег огромным числом. Пленив моряков, они увлекли их в глубь острова, где, превратив в рабов, обрекли на каторжные работы. В результате все пленники погибли от истощения. Спастись удалось лишь одному мореходу, магометанину из Кадиса, которого спрятала у себя некая милосердная женщина. Этот моряк изготовил каноэ и вместе со своей избавительницей сбежал с негостеприимного острова.

Вполне вероятно, что источником дошедших до нас легенд об Острове женщин послужил Миникой, самый южный остров из Лаккадивов, несомненно посещавшийся арабскими мореходами, которых, видимо, поразил уклад жизни на этом острове. На Миникое и в самом деле в давние времена предводительствовали женщины. Они владели домами, передававшимися по наследству лишь женщинам, и принимали все важные решения. Мужчинам отводилась подсобная роль: добывание пищи (главным образом кокосов и рыбы). Когда мужчина женился, он принимал имя жены и переходил жить в ее дом. Возможно, положение это имело причиной то, что женщины Миникоя постоянно составляли на острове большинство населения, ибо мужчины, будучи моряками, часто находились вдали от дома. Немаловажно и то, что в те времена Миникой (как и другие Лаккадивские острова) находился в зависимости от Каннанорского царства (располагавшегося на территории Индии), которому платил ежегодно дань в виде кокосовых тросов. Царством же этим правили женщины, наследуя трон друг у друга.

Легенды об Острове женщин, возможно, связаны и с индийской практикой сати — насколько странным, настолько и ужасным обычаем: чтобы не разлучать женатых людей после смерти одного из супругов, когда умирала женщина, с ней хоронили заживо ее мужа, а когда умирал мужчина, с ним хоронили его жену. Во время одного из своих путешествий Синдбад-мореход оказался в незнакомой стране, где попал в милость к царю. Царь этот женил Синдбада на местной женщине знатного рода, богатой и привлекательной. Синдбад жил с ней счастливо, но прошло время, и эта женщина заболела и умерла, и тут Синдбад узнал, к своему великому ужасу, что должен быть похоронен вместе с женой. Его схватили, насильно связали и, привязав к нему семь хлебных лепешек и кувшин пресной воды, спустили его следом за телом жены на веревке в колодец, оказавшийся огромной пещерой. Когда Синдбад отказался отвязать от себя веревку, люди, его заживо хоронившие, бросили ему конец этой веревки, после чего прикрыли колодец огромным камнем и ушли восвояси. Однако Синдбад сумел выжить в пещере, всякий раз убивая того, кого хоронили заживо вместе с умершим человеком, и завладевая его едой. В конце концов Синдбад однажды ночью услышал шум, производившийся диким зверем. Синдбад пошел следом за ним и увидел пролом в пещере, выходивший наружу. Протиснувшись в пролом, Синдбад оказался на морском берегу. Через несколько дней он увидел в море арабский корабль. Синдбад сумел привлечь внимание моряков, и те взяли его на судно, предоставив ему возможность пуститься в новые приключения.

Тринадцатого декабря «Сохар», покинувший Четлат, отделяло от Индии всего 170 миль. В этот день, к удовлетворению Джона Харвуда, нам наконец-то встретился кит. А на следующий день мы увидели целое стадо этих животных — особей восемь-девять. Киты плыли впереди нашего корабля, то погружаясь и в воду и исчезая, то снова всплывая, чтобы подышать воздухом. Временами они подымали в воздух чуть ли не все свое огромное туловище, чтобы затем с неимоверным шумом плюхнуться в воду. Иногда они подымали лишь голову и, казалось, как бдительные сторожевые собаки, взирали на наш корабль, следовавший за ними. Похоже, «Сохар» не вызывал у них опасения. Вскоре в 150 ярдах от нашего корабля проплыли девять касаток. Как и у китов, плывших впереди нас, «Сохар» не вызывал у них беспокойства, и они не спеша разрезали воду серо-зелеными плавниками. Пятнадцатью минутами позже показались еще шесть касаток, а когда ветер усилился и «Сохар» набрал ход, к носу судна пристроились два дельфина, принявшихся беззаботно резвиться.

Наблюдали мы и за птицами, казалось, сопровождавшими наш корабль. В большинстве это были светло-серые крачки. Они то кружили над волнами, то камнем падали вниз, чтобы выловить из воды мелкую рыбку, стая которых плавала у поверхности. В свою очередь крачки становились жертвами крупных рыб, которые нападали из глубины, и тогда воды моря разверзались и пенились, словно в них упало пушечное ядро.

— Акула! Акула! — неожиданно вскричал Камис-полицейский, показывая жестом на забортную воду.

И в самом деле, на крючок попалась небольшая акула. Подбежавший Питер вытащил акулу на палубу, а Мухаммед подвернувшимся под руку кофель-нагелем ударил акулу по голове. Рыба пошла на ужин. За дело взялись оманцы. Они почистили рыбину, отделили от костей мясо и стали варить его в соленой морской воде. Отварив его до готовности, мясо вынули, обсушили, завернули в тряпицу и выжали из него сок. Затем мясо нарезали на маленькие кусочки и, смешав с луком, зажарили. Когда жаркое было готово, в него добавили перец, консервированные томаты, тамаринд, кардамон и чеснок, после чего снова поставили на огонь, теперь уже на короткое время.

До приготовления ужина Шенби не допустили. Впрочем, кок совсем обленился, и, если за него готовили пищу, был тому только рад, предпочитая проявлять свою расторопность появлением первым в очереди за пищей. К тому же он стал подворовывать. Стащив из общих запасов банку консервов, он забирался на свою койку и поглощал еду втихую. Он походил на невоспитанную собаку, готовую стащить все, что плохо лежит.

В ста милях от берегов Индии «Сохар» вошел в широкую полосу мусора, отходов человеческой деятельности, попавших в море по недомыслию и безответственности людей. На воде плавали куски дерева, пластик, обрывки рыболовных сетей, пустые бутылки; там и сям виднелись масляные разливы и скопления водорослей. Однако эта достойная сожаления загрязненность внесла разнообразие в нашу жизнь, по крайней мере прервав относительную незанятость наших ученых. Они с энтузиазмом принялись за работу: собрали с поверхности моря образцы маслянистой жидкости, намереваясь ее исследовать, подняли на борт пучки водорослей, чтобы определить, кто на них обитает (этими поселенцами оказались неприглядного вида черви, морские уточки и миниатюрные крабы), а также наловили сачком яркой окраски рыбок, находивших себе пропитание в плававшем мусоре. Палуба нашего корабля вновь уставилась ведрами с морскими жильцами, которых надлежало сфотографировать и идентифицировать.

На следующий день наш корабль вошел в иную — странную полосу загрязненности. Поначалу нам показалось, что воды моря плотно устланы не то лепестками цветов, не то листьями, занесенными ветром с материка. Однако вскоре мы выяснили, что воды моря устланы мотыльками, по неизвестной причине слаженно покончившими с собой.

На другой день нам повстречался маленький кашалот, вероятно, отбившийся от родителей. Возможно, малыш решил, что «Сохар» — один из его сородичей, который станет о нем заботиться, ибо животное, приблизившись к кораблю, долгое время плыло за нашей кормой. Затем, видно, сообразив, что «Сохар» не его роду-племени, кит медленно поплыл в сторону и скрылся из вида. Наблюдавший эту картину Джон Харвуд рассказал, что в семидесятых годах XIX столетия киты в Аравийском море водились в большом количестве, но хищническое истребление этих животных быстро сократило их поголовье, и теперь киты — редкость, хотя и введен запрет на их промысел в водах Индийского океана. Подключившийся к беседе Салех направил разговор в новое русло, вспомнив несколько баек об этих животных, источником которых, насколько я рассудил, являлись арабские легенды и сказки. Так, Салех вполне серьезно принялся уверять, что агрессивно настроенный большой кит способен перевернуть судно, навалившись на его борт. Чтобы этого не случилось, при виде такого враждебно настроенного кита следует взять две большие железяки и что есть силы ими стучать друг о друга, отпугивая животное звоном.

С подобными небылицами я был хорошо знаком. Готовясь к своему предыдущему плаванию, совершенному на «Брендане», в одной из книг я прочел, что святой Брендан во время одного из своих путешествий высадился со своими спутниками на спину кита, приняв его за небольшой остров. Подобная история приключилась и с Синдбадом-мореходом. Корабль, на котором он плыл, пристал, как думали, к острову, о чем свидетельствовали холмы, ручьи и деревья. Команда и пассажиры сошли на берег, и каждый стал заниматься каким-то делом: одни, смастерив жаровни, принялись стряпать, другие стали стирать в принесенных с судна корытах, третьи отправились на прогулку. Однако остров этот оказался китом, и когда он неожиданно ощутил нестерпимый жар, то опустился под воду. Синдбаду посчастливилось забраться в большое корыто, которое и спасло ему жизнь: гребя руками и ногами, Синдбад-мореход в конце концов пристал к настоящему острову.

О близости земли свидетельствовала и увиденная нами морская змея длиной примерно в четыре фута. О том, что морские змеи не уплывают далеко от земли, я узнал из книги арабского морехода и штурмана Ахмеда ибн-Маджида, из которой почерпнул много полезного. Эндрю Прайс подтвердил правоту арабского муаллима, уточнив, что один вид этих змей может держаться не только на мелководье. Далее он добавил, что морские змеи медлительны и ленивы и вовсе не злобны, как обычно считается. Однако повстречавшаяся нам змея этой характеристике явно не соответствовала — вероятно, была не в духе. Быстро подплыв к нашему кораблю, она обвилась вокруг спасательного каната, исходившего от кормы, и стала остервенело его кусать. Морские змеи несравнимо более ядовиты, чем обычные змеи, и, возможно, поэтому Эндрю даже не пытался изловить нашу непрошенную попутчицу, ограничившись ее созерцанием и глубокой задумчивостью.

Ночью небо покрылось низкими темными облаками, а затем внезапно налетел шквал, сопровождавшийся грозовым ливнем.

— Убрать паруса! — скомандовал я, опасаясь, что шквал положит корабль набок.

Ветер не утихал, но набравшийся опыта экипаж взялся за дело, и через четверть часа все паруса были убраны. Впрочем, ненастье продолжалось недолго. К утру небо стало безоблачным, и мы увидели освещенные солнцем холмистые берега Индии и несколько парусников, стоявших на рейде, — насколько я рассудил, остатки былого торгового флота Индии, совершавшего рейсы под парусами. Один из парусников был больше «Сохара», но он походил скорее на барку. А вот обводы парусников поменьше выглядели красиво, даже изящно. Такие парусники, предназначенные для прибрежного плавания, оснащаются большим количеством парусов, чтобы «парусить» в условиях маловетрия. На кораблях, стоявших у побережья, можно было увидеть кливеры, гроты и бизани, стаксели и марсели. Но вот одно из этих судов двинулось в нашу сторону. Это был барк, несший по меньшей мере четыре кливера и небольшой фок[43], установленный на бамбуковой мачте. Вскоре последовала картина, которая мне запомнилась: два больших парусника — в наше-то время! — проходят мимо друг друга, а их экипажи, собравшиеся у леера, в полном молчании внимательно взирают на своих визави.


— Невероятно! — воскликнул Дейв Таттл, не отрывая от глаз бинокля. — На берегу уйма людей, целое скопище! Скажите на милость, чем они занимаются?

Я поднес бинокль к глазам. На берегу действительно было полно народу. Это были жители Каликута, города на Малабарском берегу Индии, куда я собирался зайти, еще разрабатывая свой необычный проект. Скоплению народа на берегу я нисколько не удивился: Малабарский берег — густонаселенный район. А вот Дейву и впрямь такое большое сборище могло показаться странным, ведь он — житель Новой Зеландии, страны с малочисленным населением. Оглядев толпу, я решил, что люди пришли на берег за рыбой, которую продавали с возвратившихся с лова лодок. На рейде Каликута «Сохар» бросил якорь. Дейв не переставал удивляться скоплению народа на берегу.

— Черт возьми! — приговаривал он. — Чем занимаются эти люди? Одни приходят, другие уходят. Зачем?

Коричневая олуша


Я полагал, что на корабль явятся для досмотра полицейские или таможенники, но ничего подобного не случилось, и я решил сам отправиться к портовым властям. Я сел в резиновый динги и, запустив мотор, пошел к берегу. Меня встречала толпа, разглядывавшая приближавшийся динги с тупым интересом. Внезапно какой-то человек из толпы громко крикнул и сделал выразительный жест, заставивший меня обернуться. К динги стремительно приближался бурун. Противостоять ему я не мог. Бурун поднял динги на гребень, обдал меня брызгами, а затем швырнул лодку на прибрежный песок. Вероятно, то было комичное зрелище. Но я не только сохранил присутствие духа, но и сделал маленькое открытие, позволившее ответить на недоумение Дейва. Открытию способствовал мой собственный нос, учуявший малоприятный запах, который свидетельствовал о том, что местные жители превратили берег в общественный туалет.



«Сохар» под всеми парусами



Салех Камис, бывший капитан корабля из Сура, беседует с Тимом Северином



Пропитка корпуса «Сохара» маслом



Экипаж «Сохара»



«Сохар». Экваториальная штилевая полоса

Глава 7. Рождество в Каликуте

— Вы не имели права сойти на берег, — грозно проговорил заместитель начальника Каликутской таможни, сверкнув глазами. — На вашем судне еще не побывала команда для проведения таможенного досмотра. Вам следовало дождаться ее. Таковы правила, и никому не дозволено их нарушать. В моей власти…

Эта речь, исполненная гнева и недовольства, была прервана самым неподобающим образом: громким карканьем бестактной вороны, нагло усевшейся на выступ распахнутого окна. Начальник таможни поморщился и начальственным жестом дал понять своему помощнику, что и тому пора приступить к исполнению своих служебных обязанностей. Таможенник угодливо улыбнулся и бросился выполнять поручение, что привело к изгнанию птицы, возмутительницы спокойствия. На меня вновь посыпались обвинения в непозволительном неисполнении правил, которые нарушать не дозволено никому.

Таможня располагалась на втором этаже двухэтажного здания, которое когда-то имело вполне приемлемый вид, о чем говорили красная черепичная крыша и высокие окна с видом на море. Однако со времени сооружения здания его, насколько я рассудил, ни разу не ремонтировали: на побеленных наружных стенах там и сям виднелись пятна зеленой плесени, перила лестницы, по которой я подымался, шатались, ибо их стойки были изъедены древоточцами, а на втором этаже, чтобы попасть в таможню, мне пришлось обойти осевшие половицы. Вероятно, ни разу не ремонтировалась и пристань, находившаяся поблизости: в деревянном настиле зияли дыры. Впрочем, пристанью этой, видно, давно не пользовались: ни таможенного, ни полицейского катера мне увидеть не довелось, и потому пришедшее в Каликут судно, пребывая на рейде, могло дожидаться таможенного досмотра целую вечность.

Помещение, где находилась таможня, тоже оставляло желать лучшего. Шкаф с повисшей на петле дверцей, покосившийся стол и несколько жестких стульев составляли всю его обстановку. Так же невзрачно выглядела и комната, куда я принес паспорта членов нашего экипажа для прохождения паспортного контроля. Пока сержант специальной службы[44] их изучал, я заглянул в его служебный журнал, из которого стало ясно, что за последний год в Каликут заходило всего лишь пять иностранных судов — все небольшие дау. А вот штат таможни и службы паспортного контроля был чрезмерно раздут: я насчитал двенадцать таможенников и семь полицейских. В том же здании находилось и управление порта, состоявшее из начальника, его заместителя и большого количества клерков, изнывавших от безделья и скуки. Индийская бюрократия пустила корни и в Каликуте.

В результате переговоров начальство порта предоставило нам буксир, чтобы отвести «Сохар» в Бейпор, порт, расположенный в 10 милях южнее, в устье одноименной реки, и являющийся гаванью Каликута. Логичнее улаживать все формальности в Бейпоре, но индийские власти устроили по-другому, разместив службы таможенного и паспортного контроля в официальном порте прибытия. Однако предоставленный нам буксир сломался, едва подойдя к «Сохару», и только на следующий день мы отправились в Бейпор.

Бейпорский порт, многолюдный и шумный, грязный и пахнувший чем-то совершенно невообразимым и невыносимым, пожалуй, походил на порты Гулля и Генуи времен XVIII столетия, когда они выглядели так же незавидно. Ночью поднимающиеся с реки ядовитые испарения окутали причалы и пришвартованные суда, так что виднелись лишь мачты, торчавшие, словно копья. Казалось, вот-вот раздастся предсмертный крик человека, вставшего поперек дороги неуступчивому злодею, плеск от тела, брошенного в зловонную воду. Временами мимо нашего корабля скользил силуэт каноэ, а иногда чья-то лодка крутилась около нашего якорного каната. Возможно, лодочники просто хотели поближе рассмотреть иностранный корабль, но могло быть иначе, и ночная вахта на судне, согласно моему указанию, бдительно несла службу, чтобы воспрепятствовать визиту незваных гостей, задумавших поживиться нашим имуществом.

Утром, едва взошло солнце, я вышел на палубу и огляделся по сторонам. По северному берегу Бейпора тянулся длинный ряд эллингов под крышами из пальмовых листьев — здесь закладывались и строились десятки деревянных судов. Местная верфь в настоящее время, видимо, самая крупная по количеству строящихся деревянных судов, имеет многовековую историю. Здесь издавна строились арабские аду, а после проникновения в Индию англичан — и корабли для Королевского флота. Говорят, что в знаменитом Трафальгарском сражении принимал участие и корабль, построенный в Бейпоре. У берега в мутной воде виднелось множество полузатопленных бревен, предназначенных для изготовления досок и бимсов. В четверти мили от нас, вверх по реке, виднелся морской вокзал, а на холме, поблизости от вокзала, — неказистое здание еще одной местной таможни. Воды реки, освещавшиеся первыми солнечными лучами, казались неприглядными, темно-серыми, но и когда солнце поднялось выше, краше они не стали, став цвета кофе с молоком. Южный берег реки зарос пальмами, прямая стена которых прерывалась кое-где заводями или уходившими вглубь дорогами. Устье реки было забито парусными судами: данги, тони, патмарами; одни стояли на якоре, другие лежали на берегу; их вытащили на сушу для кренгования.

День в Бейпоре начался с дружного, оглушительно громкого карканья индийских ворон, гнездившихся на кокосовых пальмах. Время от времени стая этих горлопанов взлетала и направлялась в городские кварталы — покопаться в отбросах. К сожалению, в город улетали не все. Многие предпочитали кормиться, перелетев реку, на берегу или на кораблях. Не оставляли они своим внимание и «Сохар», усаживаясь на мачты, оглашая воздух хриплыми голосами и бомбардируя пометом палубу. Временами, выждав подходящий момент, когда поблизости не оказывалось людей, они устремлялись вниз и хватали все, что напоминало съестное, даже прогорклый жир, которым мы смазывали корабельные блоки. Не оставляли наш корабль своим вниманием и местные жители. Одни целыми днями стояли на ближайшем причале, иные время от времени проплывали в каноэ мимо «Сохара»; и те и другие не сводили глаз с нашего корабля, походя на ворон, стремившихся чем-нибудь поживиться. Когда Салех выбросил за борт отслуживший свое кокосовый трос, от причала тут же отошла лодка, и лодочник, тощий старец, выудил этот трос из воды и проворно погреб обратно.

Тягостное окружение (царившая вокруг нищета, грязь, зловоние, тучи москитов и, ко всему прочему, изнуряющая жара при высокой влажности) угнетало находившихся на борту европейцев, да и приводило к апатии, пожалуй, весь экипаж. Чтобы преодолеть эту вялость, экипаж следовало чем-то занять. А работы было немало: нам предстояло поставить новые паруса, заменить кое-какой рангоут, освободиться от балласта, произвести кренгование и соорудить несколько ящиков, чтобы освободить палубу от вещей, которым на ней было не место. Однако дело упиралось в инертность портовых властей, предоставивших нам причал только после длительного обхаживания начальства. Даже закупить лесоматериал для рангоута оказалось нелегким делом. Пока я занимался организационной работой, «Сохар» праздно стоял в устье реки, лишь поворачиваясь на якоре под действием приливо-отливного течения.

На следующий день нашего пребывания в Бейпоре часть экипажа стала страдать расстройством желудка. Прошел день-другой, и этот неприятный недуг охватил всех. Причиной тому, насколько я рассудил, были плохо вымытые продукты — не хватало чистой воды. Река была схожа со сточной трубой, и использовать эту воду было немыслимо. Чистая вода имелась в колодце на берегу, но в нужном объеме ею было не запастись. К тому же однажды матросы обнаружили в ней опарышей. Тягостная окружающая атмосфера, усугублявшаяся болезнями, напоминала мне прочитанный рассказ о торговых судах, два века назад совершавших рейсы из Бейпора в Африку. Суда эти, ожидая погрузки, неделями простаивали в зловонном устье реки, что сопровождалось гниением кораблей и смертью матросов от лихорадки. За два века мало что изменилось. Вот в таких условиях мы встретили Рождество.

В конце концов «Сохару» все же выделили причал, и мы приступили к освобождению корабля от лишнего груза. На берег были переправлены отслужившие свое тросы, канистры, запасные якоря, цепи и даже продукты — все, что могло облегчить корабль, нуждавшийся в кренговании. Последним на берег был переправлен балласт — сотни мешков с песком. Эта работа проводилась в удушливую жару, сопровождавшуюся большой влажностью, а находиться в трюме, где лежали мешки, было почти что невыносимо. Мало того что трюм походил на раскаленную печь в аду, от газа, который так и не выветрился, нещадно першило в горле. Однако люди не жаловались и, образовав живую цепочку, передавали друг другу мешки: из трюма — в люк, из люка — на палубу, с палубы — на причал, с причала — на берег.

Неожиданно Эйд запел веселую песенку, ее подхватили сначала оманцы, а за ними и европейцы. Работа заспорилась, и теперь мешки, казалось, летели, чтобы обосноваться на берегу. Камис-полицейский, стоявший у люка и принимавший мешки из трюма, лоснился от пота, но походил на выигравшего схватку борца. Высокорослый Питер, возвышавшийся на причале (успевший залечить ногу), метал на берег мешки, словно это были теннисные мячи. Даже обычно медлительный Джумаил, работавший в трюме, старался изо всех сил, напоминая терьера, несущегося за жертвой. В люке показывалась лишь его голова, казалось, отделившаяся от тела. Джумаил зачем-то остригся наголо, и его мелькавшая голова походила на черный футбольный мяч. За два с половиной часа 15 тонн песка были переправлены из трюма на берег.

Вечером я узнал, что заставило Джумаила остричься наголо. Я обратился за пояснением к Мусаламу, с которым вместе отправился в город, и он, помявшись, ответил:

— Джумаил бывал в Бейпоре, и здесь он женился. Но, вернувшись в Оман, он не стал заботиться о жене, как того требует мусульманский обычай. Ни разу не выслал ей деньги на содержание. Он боится, что его узнают родственники жены и заставят платить приличную неустойку. Потому и остригся наголо: думает, что его не узнают.

Знакомая история, неожиданно получившая свое продолжение. Откашлявшись и, видно, собравшись с духом, Мусалам сообщил мне, что познакомился в городе с индийской семьей, которая сдает комнату за сто пятьдесят рупий в неделю, и попросил у меня разрешения проводить ночи на берегу. Я возражать не стал, и Мусалам тут же огорошил меня:

— Я хочу жениться на девушке из этой семьи, — отведя глаза в сторону, сказал он. — Но на это требуется разрешение капитана.

Только тут я заметил, что Мусалам прифрантился, надев новые штаны и рубашку и приведя в порядок усы и прическу. Похоже, он и впрямь собрался жениться. Но когда он успел познакомиться с девушкой и договориться с ее родителями? «Сохар» стоит в Бейпоре всего несколько дней, а команда весь день проводит на корабле. Я отпускаю людей на берег лишь вечером.

— Расскажи мне о семье девушки, на которой ты собрался жениться, — попросил я.

— Я повстречался с этими людьми в городе. Вполне приличные люди, исповедуют мусульманство. Они пригласили меня к себе. Я уже несколько вечеров ужинаю у них. Они бедны, но оманцев с удовольствием принимают. Оманские моряки часто останавливаются у них.

— А зачем ты спрашиваешь у меня разрешение на женитьбу?

— Таков порядок — мне сказали об этом мои товарищи. Если моряк хочет жениться, капитан должен дать на это согласие. — Сделав паузу и снова отведя глаза в сторону, Мусалам, понизив голос, продолжил: — Чтобы жениться на этой девушке, мне необходимо дать деньги ее семье. Капитан, вы не дадите мне в долг?

— А сколько нужно?

Пожав плечами, Мусалам тихо ответил:

— Сколько дадите.

Ответ поставил меня в тупик. Откуда мне знать, сколько стоит невеста? Но тут я вспомнил, что недавно у Мусалама родилась дочь, а значит, есть и жена.

— А что ты скажешь своей жене, вернувшись в Оман? — спросил я. — Разве она не рассердится, узнав, что ты завел вторую жену?

— Вернувшись в Оман, я преподнесу ей подарок, и она будет довольна. А если мне удастся перевезти свою вторую жену в Оман, то первая должна только обрадоваться. Вторая жена будет готовить, стирать, ходить за детьми, и первой жене будет гораздо легче вести хозяйство. А когда моя первая жена постареет, вторая станет за ней ухаживать.

— А сколько лет девушке, на которой ты собрался жениться?

— Пятнадцать.

— А когда ты привезешь свою вторую жену в Оман, она поселится в твоем доме?

— Конечно, — гордо произнес Мусалам. — У меня большой четырехкомнатный дом, недавно построенный. Когда я вернусь домой, проведу электричество.

Похоже, Мусалам все продумал и твердо решил жениться. Повлиять на его решение я не мог, но все же не оставил мысли урезонить его.

— Мусалам, ты, наверное, знаешь, что перевезти индианку в Оман — хлопотное и сложное дело. Следует получить специальное разрешение, которое напрямую зависит от наличия у тебя солидного счета в банке. Ты должен кормить жену, и власти захотят убедиться в твоей состоятельности.

— Видимо, так и есть. — Мусалам кивнул. — Надо иметь тысяч двадцать риалов.

— А если у тебя не окажется таких денег?

— Тогда жена останется здесь, а я буду ей посылать деньги на содержание из Омана.

— Сколько?

— Не так много. Сто пятьдесят рупий в месяц. Жена-индианка стоит недорого.

— А если ты не сможешь посылать жене деньги, что тогда?

— Через три года она сможет опять выйти замуж, а до той поры будет ждать.

Средневековые географы рассказывают о том, что арабские моряки, посещая Мальдивские острова, часто женятся на местных девушках своей веры. А Синдбад-мореход, насколько я заключил, прочитав рассказы о его путешествиях, находил себе жену чуть ли не в каждом заморском городе, куда заносила его судьба. Да я и сам столкнулся с этим явлением: у Джумаила нашлась жена в Бейпоре, а у Худайда, помогавшего мне строить корабль, нашлась жена в Каликуте. Арабы издавна торговали с Малабарским берегом Индии, и многие моряки женились на индианках, что поощрялось местными мусульманами. Их не смущало то, что их дочь выйдет замуж за моряка, который, отправившись снова в море, может и не вернуться. Наоборот, индийские мусульмане были довольны тем, что их дочери нашелся жених с Аравийского полуострова, одного из оплотов магометанства. Женитьба араба на индианке мусульманского вероисповедания стала обычаем, имеющим свои правила. Если муж долго отсутствует и от него нет никаких известий, покинутая жена может выйти замуж вторично. В то же время мусульмане могут иметь четырех жен, если в состоянии их прокормить, и я был уверен, что Мусалам, порядочный человек, не злоупотребит своим положением и не оставит свою вторую жену. Поговорив со мной, Мусалам решил, что я не возражаю против его женитьбы.

В тот же вечер он вместе с невестой предстал перед местным кади[45], который и поженил их. На следующее утро Мусалам явился на судно вместе с женой и шурином. Новобрачных сопровождали и другие родственники жены в количестве не менее пятнадцати человек, но они остались на пристани и принялись глазеть на «Сохар» и шумно переговариваться. Жену Мусалама звали Зубайда. У нее было милое личико с большими темно-карими глазами. Ее гибкая, грациозная фигура дышала пробуждающейся женственностью. Держалась Зубайда застенчиво. Зато Мусалам сиял, правда, извинившись за то, что его жена просто одета — одеться получше ей не позволяли возможности. Ее отец умер, оставив сына и шесть дочерей, и теперь ее брат содержал всю семью. Этот молодой человек дал мне ясно понять, что деньги, которые он получит от Мусалама, составят приданое двум-трем его сестрам на выданье. Оказалось, что только арабские моряки, когда женятся, платят невесте деньги, а во всех других случаях индианка должна принести мужу приданое. Я понял намек и, отозвав Мусалама в сторону, сказал, что даю ему тысячу рупий (пятьдесят-шестьдесят фунтов стерлингов). Мусалам остался доволен, чего не могу сказать о себе: в смете расходов на экспедицию отсутствовала статья, предусматривающая расходы на матримониальные нужды. К тому же закралась мысль: примеру Мусалама могут последовать и другие оманцы.

Я как в воду глядел. В последующие несколько дней почти все оманцы (исключение составил Камис-полицейский) уведомили меня, что хотят вступить в брак. Один за другим они подходили ко мне и просили тысячу рупий, а Джумаил позволил себе заикнуться даже о большей сумме: он собирался не только жениться, но и рассчитаться с родственниками оставленной им в Каликуте жены. Правда, он с радостью сообщил, что та женщина, не дождавшись его возвращения, вышла замуж во второй раз, и потому неустойка за невыполнение им супружеских обязательств не очень значительна. Однако эта радость меня не тронула, и я дал Джумаилу, как и другим, тысячу рупий, посчитав неразумным оплачивать предосудительные поступки, к которым отнес прекращение мужем супружеских отношений.

Деньги сделали свое дело, и оманцы женились один за другим. Колебался один Салех, нерешительный по натуре. Он несколько дней советовался с товарищами, выспрашивая у них, хороша ли его невеста. В конце концов стенания Салеха всем надоели, и оманцы, вынудив его приодеться, отвели в дом невесты, а оттуда к местному кади, надо думать, весьма довольному наплыву брачующихся. К сожалению, нерешительность Салеха не оказалась беспочвенной, что лишний раз подтвердило, что брак — дело серьезное и что этот вопрос решать следует самому. Салех провел с женой ночь, а поутру не нашел ее — она сбежала, прихватив с собой тысячу рупий. Естественно, после этого Салех долгое время пребывал в подавленном настроении, усугублявшемся бестактностью его земляков, допекавших его вопросом: «Ну, и где же твоя жена?»

После того как мы облегчили судно и оставили несколько человек охранять перенесенное на берег имущество, пришла пора кренгованию. «Сохар» отбуксировали к южному берегу, после чего во время прилива с помощью блоков и тросов мы вытащили судно на берег, а во время отлива завалили корабль набок и принялись очищать днище от наслоений: ила, водорослей, моллюсков и морских уточек. Работе, как зачастую это бывало, помогала дружная песня. Впрочем, работа оказалась менее трудоемкой, чем я ожидал: наслоения отделялись вместе с покрытием из смеси бараньего жира и извести, которое еще в Суре мы нанесли на днище, чтобы его защитить от посягательства древоточцев. Дерево под покрытием оказалось неповрежденным, а вот специально пришитые к днищу несколько досок, не защищенных покрытием (я хотел проверить, что с ними станет), были сплошь источены древоточцами, оставившими на них сетку отверстий с иголочное ушко. Некоторые доски были настолько источены, что ломались руками, как вафли.

Нам также надлежало поставить новые паруса вместо отслуживших свое. Пока кренговали судно, Трондур нарисовал выкройку парусов. Парусину весом в две с половиной тонны мы к тому времени уже закупили. За ней ездил в Мадрас найденный мной торговец. Ему удалось перевезти парусину в купе пассажирского поезда, забив материалом все помещение. Парусина сошла за ручную кладь с согласия бригады проводников, погревших на этом руки. Материал, доставленный из Мадраса, оказался великолепным. Индия — одна из немногих стран, изготавливающих парусину превосходного качества. Но, пожалуй, лишь в Индии могут сшить паруса для судна океанского плавания всего за одну неделю. В Европе или Америке на это ушло бы четыре месяца.

Невдалеке от стоянки рыбацких лодок я нашел необходимую мне площадку — большую и ровную, вполне пригодную для того, чтобы расстелить на ней парусину и заняться работой. Оставалось нанять людей. В тот же день я познакомился с рыбаком, который произвел на меня благоприятное впечатление. Он согласился набрать людей для работы и вскоре привел с собой одиннадцать человек, рыбаков, как и он. Мы с Трондуром, вооружившись бечевкой и колышками, нанесли на площадке контуры парусов, после чего усадили рыбаков за работу, снабдив их нитками и иголками. Я пообещал хорошо заплатить, и люди дружно взялись за дело. Через восемь часов я произвел небольшой расчет: определил объем выполненной работы. Чтобы сшить паруса в намеченный мною срок, работников не хватало. Пришлось нанять еще дюжину человек, а затем еще шесть. С того времени наблюдалась занимательная картина: тридцать мужчин сидят, скрестив ноги, на расстеленной парусине и, как заправские швеи, орудуют иглами, стараясь изо всех сил. В жаркое время дня они отдыхали, а когда становилось прохладнее, вновь брали в руки иголки и работали допоздна при свете штормовых фонарей. За пять дней паруса площадью три тысячи квадратных футов были сшиты.

Еще мне предстояло найти нового кока, а от Шенби отделаться. Мало того что он готовил несъедобную пищу, он стал приворовывать. Поначалу, как я уже отмечал, он сам поглощал похищенное съестное, однако в Бейпоре он сумел развернуться: стал менять украденные продукты на сигареты. Застав его за этим занятием, я запретил проходимцу сходить на берег. Однако отделаться от Шенби оказалось непросто, ибо у него было пакистанское подданство, а индийские власти не горели желанием приютить у себя пакистанского моряка, списанного на берег. Оставалось отправить Шенби на родину, но и это оказалось нелегким делом. Чтобы уладить этот вопрос, я потратил неделю, мотаясь в Каликут и обратно. В Каликуте меня посылали из одной конторы в другую, но я только зря тратил время. Наконец я пришел в специальную службу, сержант которой взялся решить вопрос, правда, за немалую мзду. Однако, когда я пришел к нему на следующий день, он сказал, что вопрос еще не улажен и попросил заменить одну из данных ему банкнот, ибо ту по причине ветхости у него не приняли в банке, и он ее выбросил. Мне оставалось упрекнуть себя в том, что я понадеялся на сержанта, хотя мог бы уразуметь еще накануне только по виду офиса пресловутой специальной службы, что здесь не утруждают себя работой. В помещении находились два ряда столов, по десять в каждом ряду, на столах — папки с подшитыми в них бумагами, но только папки эти разбухли и пожелтели от времени, а новые, видно, не заводили. Половина рабочих мест пустовала, а клерки, сидевшие за столами, работой не занимались, а, опершись о спинку стула, казалось, отрешенно смотрели — кто в потолок, кто в окно, словно созерцательный образ жизни помогал им совершенствовать дух.

Не добившись успеха у клерков, я отправился к их начальнику, офицеру. Он сидел в своем кабинете, занятый чтением. Перед ним лежал роман Джона Фаулза «Волхв». Я приободрился, воспрянул духом: офицер — образованный человек и, возможно, войдет в мое положение. В моей библиотеке на судне имелся другой роман Фаулза — «Женщина французского лейтенанта». Выяснилось, что офицер не читал эту книгу, но с удовольствием прочел бы ее, ибо от «Волхва» пришел в восторг. На следующий день я передал офицеру «Женщину французского лейтенанта», а Шенби с билетом на самолет и месячным жалованьем отправился на автобусе в бомбейский аэропорт, чтобы улететь в Пакистан. За него я нисколько не беспокоился, был уверен: не пропадет — он умел приспосабливаться.

Шенби заменил Ибрагим Хасан, выходец с Миникоя. С ним я познакомился на Малабарском берегу Индии, когда посещал те края в поисках корабельного леса. Ибрагим был обычным клерком, не имевшим, по его убеждению, ни единого шанса достичь служебных высот, и теперь, когда я снова встретился с ним, он, узнав что мне нужен кок, изъявил желание занять вакантное место. Стряпать на большое количество ртов Ибрагиму не приходилось, но я рассудил, что кто бы ни стал коком на корабле, он будет готовить лучше, чем Шенби. Однако Ибрагим превзошел все мои ожидания. Он готовил прекрасно — язык проглотишь, что, понятно, благотворно сказалось на настроении в коллективе.

В Бейпоре наш экипаж покинули Роберт Мур, Джон Харвуд, Дейв Таттл, Трондур Патурссон и Мухаммед Исмаил. Первым троим следовало вернуться на службу, Трондуру предстояло готовиться к выставке своих живописных произведений, а Мухаммед после годового отсутствия решил вернуться к семье, проживавшей близ Каликута. Вместе с тем в Бейпоре наш экипаж пополнили Питер Ханнем, морской биолог, и моя девятилетняя дочь Ида, которой в школе предоставили отпуск, дав ей возможности принять участие в сказочном путешествии. Ида приехала вместе с Питером. Они встретились в Лондоне, а оттуда добирались до Бейпора сначала на самолете, потом на поезде и, наконец, на такси, проведя в дороге четверо суток.

Но еще не отправившись в путешествие, Ида уже попала в сказочный мир, с которым раньше могла ознакомиться только по иллюстрациям в книжках. От реки отходили узкие улочки, почти сразу же вливавшиеся в настоящий лабиринт переулков. На берегу у лодочного причала постоянно сновали люди. Наиболее колоритно выглядели носильщики, которые, устроив на голове большие корзины с рыбой, шли, сгибаясь под тяжестью, не забывая отметиться зычным криком, когда проходили мимо неказистого домика, в котором сидели учетчики пойманной рыбы. К берегу, к выкрашенным в зеленый цвет лодкам, на которых можно было переправиться через реку, сходились пассажиры: мужчины с велосипедами, женщины с тяжелыми сумками, дети с ранцами.

Вдоль улочек Бейпора тянулись лавки, представлявшие собой неказистые палатки с открытыми прилавками и навешанными над ними тентами. Здесь продавали овощи, фрукты, прохладительные напитки, одежду, мыло, галантерею. За подобным прилавком можно было увидеть даже портного, гладившего только что сшитую им рубашку старинным утюгом, наполненным раскаленными углями. А на редком свободном месте можно было увидеть мастерового, сушившего на земле ядра кокосов, идущих на изготовление копры. Женщины занимались своими делами: одни стирали, другие кормили коз, третьи в ступках толкли маниоку, а иные расчесывали длинные черные волосы своих дочерей, терпеливо стоявших рядом. Другие женщины сучили кокосовые волокна, после чего мужчины собирали свитые пряди в огромный клубок, поперечником, пожалуй, фута в четыре. Готовые клубки уносили на голове, и постороннему глазу казалось, что над толпой, заполнившей улицу, плывут огромные таинственные шары. Европейцу мог показаться странным и повстречавшийся человек в черной набедренной повязке, с выведенной на лбу темной полоской и бархатцем за ухом, — это паломник, побывавший в мусульманском святилище и совершивший обряд очищения, о чем свидетельствовали необычные атрибуты. В одном месте на окраине города слышался металлический звон. Там находилась кузница. Заглянув в кузницу, можно было увидеть, как подмастерье щипцами вытаскивает из горна раскаленную полоску металла и кладет ее осторожно на наковальню, после чего два кузнеца, орудуя специальными молотами, получают из этой полоски десятидюймовые корабельные гвозди[46].

Ранние арабские географы, рассказывая об Индии и называя ее Аль-Хинд, упоминали о сказочных богатствах этой страны, полной чудес. По их словам, Индия делилась в те времена по крайней мере на тридцать царств. Самым большим называлось царство, которым управлял царь царей из династии Баллахара, а самым маленьким полагался Текин, женщины которого считались самыми красивыми в Индии, и, когда царю из династии Баллахара приходила пора жениться, он брал себе в жены красавицу из Текина. Рассказывая о несметных богатствах Индии, арабские географы приводили такой пример: если в Гуджарате (одном из царств Индии) на проезжей дороге, на самом виду, лежал кусок золота, его ленились поднять. Индия вела оживленную торговлю с арабскими странами, и неудивительно, что в рассказах о Синдбаде-мореходе нередко фигурируют индийские купцы и торговцы. У арабов индийцы покупали породистых лошадей и лучшие в мире финики. Арабы покупали в Индии строительный лес, одежду, ткани и специи. Лучший индийский хлопок был настолько хорош, что пропускался через кольцо. Что касается специй, то арабы покупали эти товары главным образом в Каликуте или в Кулам Мали (городе близ Кочина), где грузили на корабли перец, имбирь, кардамон, корицу, гвоздику. К слову сказать, Васко да Гама, задавшись целью закупить специи, привел свои корабли в Каликут, воспользовавшись советом нанятого им в Восточной Африке штурмана.

Индия и поныне торгует лесом, одеждой, тканями, специями. К этим традиционным товарам экспорта постепенно добавились каучук, кофе, чай. И как в прежние времена, арабские торговые гости попивают по вечерам чай на верандах в компании своих индийских агентов, наблюдая, как солнце садится в воды Аравийского моря.

После того как мы закончили кренгование и заново покрыли подводную часть «Сохара» составом, успешно отражающим нашествие древоточцев, мы привели корабль к отведенному нам причалу. Здесь мы вернули в трюм выгруженный на время балласт и поставили новые паруса. На корабле к тому времени появился новый бушприт, а грота-рей был частично стесан, чтобы уменьшить его вес. Пока мы ставили паруса и готовились к продолжению плавания, плотники сколотили шесть больших ящиков, куда я намеревался сложить загромождавшие палубу вещи не первой необходимости. Эти плотницкие работы выполняли мои давнишние знакомые — «зеленые рубашки», принимавшие участие в строительстве корабля. Услышав, что «Сохар» пришел в Бейпор, шесть «зеленых рубашек», оставив свои дела, приехали к нам взглянуть на корабль, в строительство которого они вложили свой труд. Я с удовольствием поручил им плотницкую работу, но вскоре с грустью отметил перемены в их поведении и настроении. В Омане они работали с огоньком, непринужденно вели себя, здесь же они трудились с оглядкой, а когда на причале появлялись портовые власти, «зеленые рубашки» спешно оставляли работу, чтобы скрыться в подпалубном помещении. Я поинтересовался, в чем дело — разве местным жителям воспрещается работать на иностранных судах? Мне ответили, что не возбраняется, но, если власти заметят их за этой работой, то с ними придется делиться заработком.

Памятуя о трудностях, сопровождавших наше прибытие, и резонно предположив, что и выйти из порта будет непросто, я стал заранее «подмазывать» местные власти. После того как я сделал небольшие подарки таможенникам и чинушам Специальной службы, мне вернули корабельные документы, паспорта экипажа и выдали разрешение на отплытие. Правда, не обошлось без заминки: некий службист попытался запретить моей дочери отплыть на «Сохаре», мотивируя тем, что она прилетела в Индию, а не приехала морем. Однако, встретив мой взгляд, суливший вымогателю мало приятного, он отступил без боя. Казалось, все вопросы улажены и ничто не помешает «Сохару» продолжить плавание. Однако не тут-то было. Таможня арестовала закупленные нами и хранившиеся на местном складе товары (продукты питания, древесный уголь и тросы), объяснив арест тем, что торговец, продавший нам тросы, не заплатил пошлину. Мне предложили или самому заплатить эту пошлину (равную, к моему изумлению, стоимости товара), или ждать, когда вопрос разрешится, на что уйдет по меньшей мере неделя. Ждать неделю, а то и больше, я, конечно, не мог хотя бы по той причине, что срок, позволявший моей команде сходить на берег, как раз истек к тому времени, когда портовые власти преподнесли мне неприятный сюрприз. Дальнейшее пребывание в Бейпоре означало незапланированный расход продуктов питания, а в будущем — неприятную экономию на еде. Взвесив все «за» и «против», я пошел на уступку, сообщив портовым властям, что готов с ними встретиться и полюбовно уладить возникший вопрос.

В тот же вечер я сошел с корабля на берег, где меня уже ждали. Собравшиеся представляли собой любопытное зрелище. Они выстроились в шеренгу по старшинству. Я начал, как генерал, обходить этот строй и, пожав каждому руку, выдавать заранее обговоренную мзду: от нескольких рупий нижним чинам до нескольких сот рупий начальству. Тем временем члены моего экипажа при свете луны, словно контрабандисты, переносили из открытого склада закупленные нами товары на судно. Последним в шеренге стоял сотрудник каликутской таможни, невесть как здесь оказавшийся. Не выразив удивления, я заплатил и ему, но этим дело не ограничилось. Он сообщил мне, что с тыльной стороны склада меня, сидя в такси, ждет заместитель начальника каликутской таможни, изъявивший желание со мной по-дружески попрощаться и получить в память о нашей встрече бутылку шотландского виски. «У этого чинуши губа не дура», — подумал я. На Малабарском берегу Индии шотландский виски стоил крайне дорого, если его вообще можно было достать. На арабских судах горячительные напитки не держат, но я на всякий случай припас несколько бутылок спиртного, был у меня и шотландский виски. Предчувствуя, что этот напиток понадобится, я захватил одну бутылку с собой. Подойдя к притаившемуся за складом такси, я вынул из портфеля бутылку, и она тотчас исчезла в открытом окне машины. Однако вместо обещанного дружеского прощания меня попросили заплатить за такси.

Морская змея


В час ночи во время отлива «Сохар» тронулся в путь. Если в Суре во время отплытия нам устроили эффектную прощальную церемонию, то здесь ее не было и в помине. Наше судно медленно двигалось к морю мимо призрачных очертаний пришвартованных к пристани кораблей, экипажи которых спали сном праведников. Должно быть, и «Сохар» походил на призрак или на судно былых времен, крадущееся в ночи с грузом контрабандного опиума, перевозившегося в Китай. Впрочем, совсем без провожатых не обошлось. Нас сопровождали нанятые мною две рыбацкие лодки, в каждой из которых один из лодочников держал на вытянутой руке штормовой фонарь. Лодки шли впереди «Сохара», одна слева, другая справа от нас, обозначая фарватер. Наконец наш корабль вышел из устья Бейпора и вновь закачался на волнах Аравийского моря. К корме «Сохара» подошли обе лодки, и я с планширя протянул рыбакам причитавшиеся им деньги. Вскоре лодки скрылись во мраке ночи, а «Сохар» продолжил свой путь.

Глава 8. Серендибское царство

В Каликуте оманцы обзавелись музыкальными инструментами — тарелками и двумя барабанами, — и теперь на баке по вечерам устраивались концерты: под грохот барабанов и звон тарелок пели и танцевали. В этом веселье участвовала и Ида: к ее удовольствию, ей поручили звенеть тарелками. Обстановка на судне, оставаясь рабочей, стала непринужденной. Матросы набрались опыта и теперь со сноровкой выполняли свои вахтенные обязанности. Новые паруса лучше ловили ветер, и «Сохар» шел быстрее. Приподнятой обстановке на корабле способствовала и хорошая еда, казавшаяся особенно вкусной после ужасной стряпни прежнего кока. Оманцы, оставив в Индии своих жен, по этому поводу нисколько не горевали. Наоборот, вспоминая о женах, они добродушно поддразнивали друг друга и, насколько я понял, с оптимизмом смотрели в будущее, предвещавшее новые амурные встречи на берегу.

Иде на судне нравилось. Этот интерес не угас даже после того, как она умудрилась свалиться в кормовой люк, упав с восьмифутовой высоты. К счастью, она отделалась синяками, которые вскоре обесцветил загар. Особое удовольствие Иде доставляло купание. Когда судно шло медленно, ее сажали в беседку[47], обвязывали страховочными ремнями и опускали беседку в воду с помощью троса, пропущенного через топ бизань-мачты, после чего один из матросов то поднимал беседку, то опускал, приводя Иду в восторг. В то же время другой матрос зорко следил, не покажется ли акула.

Ида интересовалась и работой наших ученых. Так, она могла часами сидеть на планшире вместе с Эндрю да еще указывать нашему морскому биологу, что именно выловить сачком из воды, а потом с интересом разглядывала пойманные диковины. По вечерам ей доставляло немалое удовольствие взбалтывать в ведрах слитый туда планктон, вызывая фосфоресценцию. Ида облюбовала на палубе в носу корабля небольшой закуток, где ей никто не мешал, и, принеся туда подушку и одеяло, по ночам спала там и только в дождь делила со мной каюту. Правда, в первую дождливую ночь, проведенную Идой вместе со мной в каюте, дождь и здесь помешал ей спать: закапало с рассохшегося на солнце палубного настила, служившего потолком. Положение спасла парусина, которую я прикрепил над койкой Иды.

Погода была переменной. Днем обычно дул свежий попутный ветер и скорость «Сохара» достигала пяти узлов, а ночью, случалось, с континента налетал шквал. В штормовую погоду работы хватало всем, и еще до того, как ветер достигал угрожающей силы, на палубу по сигналу дежурной вахты, успевшей убрать бизань, высыпал весь экипаж, спеша к бегучему такелажу. Матрос, стоявший у румпеля (обычно это был Абдулла, опытный рулевой), всматривался во тьму, стараясь определить, откуда идет опасность: найти между низкими облаками и седыми гребнями волн зловещую темную полосу — переднюю кромку шквала. В то же время три-четыре матроса, подбежав к грота-шкоту[48], разматывали шлаги[49] на кнехте[50], чтобы шестидюймовый трос не заело, и при возникшей необходимости его можно было как потравить, так и выбрать.

Но вот шквал наносил первый удар. Яростный порыв ветра завывал в рангоуте и снастях, отзывавшихся громким скрипом. Затем шквал наносил основной удар, стремясь положить судно набок. Рулевой начинал разворачивать судно, приводя его к ветру. В то же время матросы, занявшие место у грота-шкота, начинали отдавать трос, травя его на два фута. От напряжения сквозь кокосовые волокна, словно капли пота, просачивалась вода.

— Lesim shwai! Еще немного! — следовала команда. Трос травили еще на фут. — Bus! Хорош!

Судно выпрямлялось и ложилось на заданный курс, устремляясь в темноту ночи.

Обычно в такое время по палубе яростно барабанил тропический дождь. Он поливал шкоты, гасил угольки в жаровне, отзывавшиеся недовольным шипением, а на шкафуте[51] образовывал огромную лужу, но потоки воды, встретив на пути комингс[52] грот-люка, стекали в шпигаты[53]. Но вот ветер стихал. Приходило время выбирать грота-шкот, потравленый на три фута при шквале. Несколько человек, скользя босыми ногами по мокрой палубе, подбежав к грота-шкоту, хватались за трос. Затем, откинувшись всем телом назад и упершись в планширь ногами, они начинали выбирать трос, стараясь изо всех сил. К тому времени рулевой успевал привести судно к ветру, что облегчало работу. Наконец убедившись, что трос выбран, как надо, я командовал: «Mawa! Крепи!», и грота-шкот закрепляли.

Иногда ветер неожиданно менял направление, и тогда наш корабль шел на опасное сближение с берегом. В этих случаях звонил корабельный колокол, и весь экипаж высыпал на палубу, чтобы занять место согласно аварийному расписанию. «Khai-or! Поворот через фордевинд!» — подавал я команду. Чтобы выполнить этот сложный маневр, следовало переместить грот вместе с огромным реем (общим весом более тонны) с одной стороны грот-мачты на другую, обратную. Если при этом перемещении тросы захлестнут парус, то плавное перемещение рея сразу нарушится, что может вызвать как разрыв паруса, так и поломку рея. Подобная операция опасна и днем, а ночью она требует предельной внимательности. Но каждый участник этой рискованной операции был хорошо знаком со своими обязанностями, знал, к какому тросу приложить руки и когда следует увернуться от тяжелого комля рея при его перемещении вокруг мачты. После того как матросы занимали свои места, рулевой разворачивал корабль по ветру. Собравшиеся на баке матросы наваливались на низ грота-рея, чтобы придать ему вертикальное положение, после чего восьмидесятифутовый рей нависал над палубой, как копье, свисая с блоков грот-мачты.

После этого один из матросов (чаще всего Салех) подавал конец тяжелого троса, служившего для управления фотом. Этот трос перемещали на другой борт корабля и там закрепляли. Удостоверившись, что проблесковый огонь на топе фот-мачты показывает, что тросы бегучего такелажа занимают свои места, матросы начинали потравливать тросы, контролировавшие угол наклона рея, в результате чего рей снова принимал наклонное положение, но только по другую сторону мачты. После того как рей принимал нужный угол наклона, матросы бросались к шкоту и ставили фот в нужное положение. В то же время другие матросы укрепляли тросы бегучего такелажа, перемещая бизань в противоположное направление и подымали кливер. На всю операцию уходило около получаса. Но приходило время, и ветер снова менял направление на обратное, и тогда приходилось снова менять положение фота-рея.

Плавание на традиционных арабских судах представляет нешуточную опасность. Некоторые снасти «Сохара» были такими массивными, что при случае могли покалечить. Например, каждый блок, сделанный из цельного куска дерева, весил около десяти фунтов. Блоки крепились на топах мачт, но если бы блок сорвался с крепления, он стал бы, снижаясь, раскачиваться на тросе, как маятник, круша все на своем пути. Когда мы меняли положение рея, то этот массивный брус, принимая вертикальное положение, под воздействием качки елозил по палубе, как коса, и мог прижать поскользнувшегося матроса к планширю. Конечно, положение рея по мере возможности контролировалось, и все же работа была сопряжена с риском: по крайней мере на долю секунды в опасной зоне оказывался любой. Но каждый надеялся на товарищей, на их слаженную работу.

Только в штиль плавание на «Сохаре» не представляло опасности. В любую другую погоду даже трос, болтавшийся на ветру, мог нанести серьезную травму. Даже кливер — носовой платок в сравнении с фотом — и тот, когда судно шло круто к ветру, норовил, полощась, издать хлопок, «волна» от которого доходила до фока-шкота, ударявшего в этом случае по планширю со звуком пистолетного выстрела. Однажды, когда фока-шкот был недостаточно закреплен, он выскочил из крепительной утки, разметав, словно спички, полуторадюймовые нагели, а саму массивную утку бросил на палубу, уподобив ее грозному книппелю[54].

Но как ни осторожны были наши матросы, без травмы не обошлось. Однажды при перемещении фота-рея Джумаил не сумел вовремя увернуться, и его ногу прижало комлем к планширю, в результате пострадало бедро. Джумаила вылечили оманцы. Они приготовили на огне месиво из соли и фиников, наполнили этой массой тряпицу и наложили припарку на покалеченное бедро. Через неделю Джумаил ходил не хромая.

При сильном ветре на кораблях арабской постройки заменяют фот маленьким парусом, а не подтягивают паруса к реям, как это делают на европейских судах. Замена фота на другой парус представляет собой сложную операцию, особенно при сильной килевой качке. Впервые мы ее провели, когда обогнули мыс Коморин, южную оконечность полуострова Индостан. Дул шестибалльный ветер, корабль кренился, нос зарывался в воду, короткая волна, детище Уэджской банки, мимо которой мы проходили, захлестывала шкафут. Я счел разумным заменить грот.

Опустить грота-рей было не очень сложно: он опускался своим собственным весом. Поэтому только два человека занялись этой работой. Они мало-помалу травили толстенный фал, чтобы рей не грохнулся, как гильотина, на палубу. А вот для того чтобы опустить и снять фот, да еще так, чтобы он не порвался, требовались усилия почти всего экипажа, большая часть которого и расположилась вдоль леера на подветренной стороне. Огромный парус постепенно опускался вместе с рангоутным деревом, как шатер нависая над головами. Но вот этот «шатер» оказалось возможным достать руками, и матросы повисли на нем, опуская парус все ниже и ниже. Время от времени ветер надувал парусину, и тогда людей отрывало от палубы. Но в конце концов парус все-таки опустился, его отвязали и унесли в трюм.

После того как к рею привязали маленький парус, несколько самых дюжих матросов уселись на палубе, как гребцы на восьмерке, и по сигналу Эйда, хлопнувшего в ладоши, завели хоровую песню и под это помогавшее в работе сопровождение стали выбирать фал, поднимая рей к топу грот-мачты. Тем временем Джумах, заняв место на баке, контролировал перемещение комля рея, который во время подъема высоченного бруса опасно елозил по палубе. Работе помогали Камис-полицейский и Абдулла. Они взобрались на нижний блок и, ухватившись за фал, способствовали его движению вниз. В конце концов рей и новый — маленький — грот заняли отведенные им места, и грота-фал закрепили. Свободные от вахты матросы, смертельно усталые, но довольные, отправились спать.

Жизнь арабских моряков сопряжена со смертельным риском. Половина оманцев — членов моего экипажа попадала в кораблекрушения. Корабли, на которых ходил Джумах, бывало, тонули; Салех провел в море два дня после кораблекрушения, уцепившись за обломок судна — ему повезло: его подобрал другой корабль. Едва не погиб и Камис-полицейский, когда его рыболовное судно пошло ко дну; его спасли, а вот брат его утонул. Камис-флотский пережил потрясение еще в детстве. Он был вместе с братом (тоже ребенком) на борту небольшого дау прибрежного плавания, когда судно попало в жестокий шторм. Опасаясь за жизнь детей, моряки сумели их высадить на безлюдный песчаный берег, укрыв от ветра между барханами, а сами вернулись на дау, надеясь его спасти. Попытка успехом не увенчалась — дау пошел ко дну. А вот детям все-таки повезло: их нашли бедуины и вернули домой.


Когда арабские мореходы шли от Малабарского берега Индии на юго-восток, первой землей, открывавшейся им на линии горизонта, являлся Адамов пик на острове Шри-Ланка (который арабы называли островом Серендиб). Своим названием этот пик обязан мифу, бытовавшему на Востоке: Адам, после того как его изгнали из Рая, сделав свой первый шаг, ступил на высокую гору, оставив на ней свой след. Следующий отпечаток ноги Адама до потомков дойти не мог, ибо шаг его был настолько широк, что с горы изгнанник из Рая шагнул прямо в море. «Наши моряки могут видеть Адамов пик еще на расстоянии девятидневного перехода до острова, — писал арабский хронист IX века, — и пик этот служит прекрасным ориентиром».

Шел второй день после того, как «Сохар» обогнул мыс Коморин, южную оконечность полуострова Индостан, держа курс на юго-восток. Поверхность моря и здесь оказалась достаточно загрязненной: повсюду виднелись разливы нефти — видно, многие корабли промывали здесь танки. В этот день 21 января мы дружно глазели вдаль, стараясь увидеть Адамов пик, священную гору, где, как говорят, над ее остроконечной вершиной мерцают призрачные огни, свидетельствуя о святости места. Однако над морем стояла дымка, и пик нам увидеть не довелось. А затем «Сохар» отклонился от курса, и берег острова нам открылся высоким холмом — Стогом сена, как зовут его моряки. «Сохар» прошел вдоль берегов Шри-Ланки и на следующий день бросил якорь в гавани Галле.

Серендиб (так арабы называли Цейлон, получивший с недавних пор название Шри-Ланка) послужил образованию в английском языке слова «serendipity», что значит «дар счастливых открытий», и остров Шри-Ланка действительно стал для нас счастливым открытием. Мы провели здесь почти месяц, и это было время, которое я впоследствии с удовольствием вспоминал.

Оказавшись на Шри-Ланке, наши морские биологи задались целью определить, какое число дюгоней осталось в водах у северо-восточного побережья этого острова. Дюгони (или морские коровы, как их еще называют) — крупные водные млекопитающие, которые в прежние времена водились в немалом количестве во многих южных морях. Еще тридцать лет назад большие стада дюгоней наблюдались в Полкском проливе[55], представлявшем собой для них идеальное пастбище, богатое водяными растениями, идущими в пищу этим животным. Но, как установили наши ученые, популяция дюгоней в Полкском проливе значительно сократилась. Биологам попались на глаза всего лишь две морские коровы, но и те, заметив людей, тотчас ушли под воду, проявив несвойственную им ранее осторожность. Число дюгоней значительно сократилось, прежде всего по причине того, что в ареале их обитания теперь процветает рыболовный промысел, в результате чего эти животные стали гибнуть, ибо запутывались в сетях и в скором времени задыхались. К истреблению дюгоней привела и охота. На этих животных охотятся из-за мяса, кожи и жира. Если еще недавно популяция безобидных дюгоней, обитавших в проливе между Индией и островом Шри-Ланка, достигала нескольких тысяч особей, то теперь в этом районе, как определили наши ученые, этих животных от силы две сотни.

Сокращается на Шри-Ланке и численность черепах, которых, несмотря на запрет правительства, ловят из-за мяса и панциря, идущего на различные украшения и поделки. Торговцы черепахами, занимаясь своим прибыльным бизнесом, пользуются весьма удобной лазейкой: на Мальдивских островах все еще разрешен отлов этих животных, и торговцы при необходимости уверяют, что приобрели черепах на Мальдивах.

Незавидна и участь тропических рыб. Жители прибрежных поселков их бесконтрольно вылавливают и сбывают нечистым на руку скупщикам, которые отправляют этих экзотических рыбок самолетами в Европу и Северную Америку, где рыбки эти пополняют аквариумы.

Бесконтрольно истребляются и кораллы, своего рода строительный материал береговых рифов. Благородные кораллы ценятся как драгоценные камни, а обычные (которые варварски откалывают от рифа подручными инструментами) идут на изготовление извести. Однако массовая добыча кораллов приводит к уничтожению рифов, естественных молов, защищающих побережье от морских волн, и в конечном счете ведет к разрушению берега. Питер Ханнем, морской биолог, нашел тому подтверждение, обратив внимание на типичную непривлекательную картину: стволы деревьев, когда-то росших по берегу, теперь в полузатопленном состоянии гниют, лежа в воде.

Но меня, поскольку я оказался на Шри-Ланке, интересовал и другой вопрос: где умирают дикие слоны? Вопрос этот был не праздным. В одном из вариантов рассказов о седьмом путешествии Синдбада-морехода говорится о том, что Синдбад попал в плен к пиратам, а те продали его в рабство островитянину, жившему, вероятно, на Серендибе. Хозяин Синдбада обязал его охотиться на слонов и приносить ему слоновую кость. Синдбад каждый день ходил на охоту в лес, залезал на высокое дерево и поджидал стадо слонов. Убив одного слона, он приносил слоновую кость хозяину. Но однажды слоны окружили дерево, на котором сидел Синдбад, и один из слонов стал это дерево подрывать. Синдбад уже распрощался с жизнью, но, к его великому удивлению, когда слон до него добрался, животное обхватило Синдбада хоботом и, не причиняя ему вреда, отнесло к тому месту, куда приходят слоны в последний час своей жизни. На том кладбище лежало огромное число бивней, и Синдбад понял, что его не просто туда принесли: теперь он мог добывать слоновую кость, не убивая животных. Вернувшись к хозяину, Синдбад рассказал ему о местонахождении слонового кладбища, и за это был отпущен хозяином на свободу.

Огромный слон подрывает дерево, на котором сидит Синдбад (рисунок из «Книги тысячи и одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна)


Слон фигурирует и в рассказе о четвертом путешествии Синдбада-морехода. Синдбад, оказавшись на Серендибе, стал свидетелем шествия, возглавлявшегося царем, который ехал на огромном слоне ростом в восемь локтей[56]. Что касается кладбища этих животных, то о нем говорится не только в арабских сказках, но и в повествованиях подобного рода других стран и народов. Есть ли в этих историях для истины? Я решил это выяснить. Сведущими людьми в этом вопросе могли оказаться ведды, живущие в еще сохранившихся (хотя и незначительной площадью) девственных лесах острова. Могли помочь мне и служители местного заповедника.

Ведды — древнейшие обитатели Шри-Ланки. В антропологическом отношении они принадлежат к негритосам и, вероятно, родственны жителям Андаманских островов. Ведды селились в пещерах или устраивали жилища на вершинах деревьев, живя охотой и собирательством. В настоящее время веддов сохранилось не много.

Они и поныне живут в лесах, пребывая, по существу, в каменном веке. В деревнях, где они изредка появляются, они приобретают лишь ножи и табак. Но в местах обитания веддов до сих пор водятся и слоны, хотя и в малом количестве. Однако, встретившись с веддами, я толком ничего не узнал. Мне сказали, что за последние десять лет они видели мертвыми не более двух слонов. Где находят смерть остальные, ведды не знали. Один человек мне рассказал, что видел однажды, как слон нес слоновый скелет, но на вопрос, куда тот слон направлялся, мне не ответил.

Не добившись успеха у веддов, я обратился к служителям заповедника, в котором насчитывалось около двух тысяч слонов. Насколько я рассудил, в год должны умирать двадцать-тридцать слонов. Однако, как мне сообщили, скелеты слонов встречаются крайне редко. Гораздо чаще попадаются на глаза скелеты более мелких животных, хотя, казалось бы, их труднее заметить. Куда же деваются умершие слоны? Я получил возможный, но не категоричный ответ. Служители заповедника свели меня к небольшому горному озерку, окруженному кустарником и мелкорослыми деревцами. Озеро простиралось в длину примерно на сорок ярдов, а ширина его варьировалась от четырех до девяти ярдов. В озеро впадал ручеек, медленно кативший в него свои темные воды. По словам служителей заповедника, склоны озера, скрытые под водой, обрывисты, а где и отвесны, что обнаруживается в засушливую погоду, когда уровень воды в озере значительно падает. Тем не менее даже в засуху, когда почти все близлежащие водоемы пересыхают, в этом озере вода сохраняется, и животные сюда приходят на водопой. А затем я услышал самое интересное. Три года назад, когда озеро обмелело больше обычного, администрация заповедника решила почистить дно. В ходе этих работ неожиданно обнаружилось, что дно озерка устлано толстым слоем костей слонов. Их вес составил несколько тонн, и понадобилось четыре грузовика, чтобы их увезти для переработки на удобрение.

Я задумался. Почему такое большое число слонов нашло смерть в этом озере? Может, они случайно падали в воду, когда в сильную засуху сюда приходили на водопой? В засуху уровень воды в озере значительно падает, обнажая крутые склоны, один неосмотрительный шаг, и слон мог свалиться в воду, а обратно ему было не вылезти. А может, это место было прибежищем старых, дряхлых слонов, которые приходили сюда, чтобы провести у воды свои последние дни, не утруждая себя ее поиском? Но тогда почему они считали за лучшее броситься в озеро, а не умереть поблизости от него? На эти вопросы мне никто не ответил. Тайна странного кладбища осталась невыясненной.

Зато достоверное подтверждение другой истории, произошедшей с Синдбадом и описанной в рассказе о его втором путешествии, я нашел, пребывая на Шри-Ланке. А история эта следующая. Синдбад волей случая оказался на необитаемом острове, где наткнулся на яйцо огромных размеров, снесенное сказочной птицей Рух, которая была столь велика, что закрывала крыльями небо. Когда Рух вернулась к себе в гнездо, Синдбад свил из своего тюрбана веревку и привязал себя к ноге чудовищной птицы. В скором времени птица снялась с яйца и взлетела вместе с Синдбадом. Рух опустилась в долине, кишевшей змеями. Синдбад отвязался от птицы, которая затем улетела, схватив большую змею. Оставшись один, Синдбад осмотрелся и, к своему удивлению, увидал, что долина, на которой он оказался, сплошь покрыта алмазами, а по алмазам этим ползают змеи. Тем временем солнце начало клониться к закату, и Синдбад стал высматривать место, где заночевать. Наконец он увидел пещеру, куда и вошел, загородив вход большим камнем. Однако там оказалась чудовищная змея, лежавшая посреди пещеры на яйцах. Синдбад провел ночь без сна, а едва наступило утро, он отвалил загораживавший вход камень и выбрался из пещеры. Неожиданно он увидел, как с высокой горы, окаймлявшей долину, упал большой кусок мяса. И тут Синдбад вспомнил историю, которую слышал в давние времена от купцов. Купцы эти рассказывали, что существует долина, усыпанная алмазами, но попасть в нее невозможно, ибо ее окружают высокие горы с отвесными склонами. Чтобы добыть алмазы, купцы применяют хитрость: бросают с горы в долину большой кусок мяса, к которому прилипают алмазы, а мясо это хватает прилетевший орел и подымается с ним на вершину горы, где его встречают купцы, подымая ужасный крик. Испуганный орел улетает, и алмазы достаются купцам. Вспомнив эту историю, Синдбад, наполнив свои карманы алмазами, лег на землю и привязал брошенное с горы мясо себе на грудь. Как он и рассчитывал, прилетевший орел схватил мясо когтями и вместе с Синдбадом поднял его на вершину горы, где орла поджидали находчивые купцы.

Арабский писатель X века аль-Казвини, собиратель легенд, сказок и небылиц, рассказывая о долине алмазов, поместил ее на острове Серендиб. На Шри-Ланке и сейчас добывают драгоценные камни, а способ их добывания в какой-то мере напоминает прием, позволявший купцам из повествования о Синдбаде обзаводиться алмазами. Правда, алмазов на Шри-Ланке нет, зато остров богат другими драгоценными и полудрагоценными камнями. Здесь добывают рубины, кошачий глаз, сердолик и знаменитые голубые сапфиры. Камни эти добывают в узких горных долинах с крутыми склонами, ведя разработку осыпи (смеси грязи и гравия) и производя разработку эту уступами, как в обычных карьерах. Искатели драгоценных камней спускаются в долину по лестнице, наполняют осыпью принесенные с собой емкости и на веревке подымают эти емкости на поверхность, после чего направляются к ближайшему водоему, где сырье промывают, напоминая старателей, промывающих золотоносный песок. Местонахождение драгоценных камней в труднодоступных горных долинах, сложность добычи этих камней, да и змеи, как говорят, встречающиеся в этих местах, — все это схоже с историей, приключившейся с легендарным Синдбадом. Продавцы драгоценных камней тех времен, должно быть, сами и распространяли эту историю, ибо она способствовала спросу на драгоценные камни на рынке, повышению их цены и в то же время скрывала реальный источник сказочного богатства купцов.

В настоящее время на Шри-Ланке торговцами драгоценных камней, как и в прежние времена, являются главным образом мусульмане, по большей части — арабы. Когда арабские купцы впервые появились на Серендибе, установить затруднительно, однако известно, что португальцы, высадившись на остров в XV веке, вели торговлю с арабами, а первые арабские усыпальницы относятся к VII столетию. Гробницы эти расположены на юго-востоке острова, где обычно бросают якорь пришедшие из Индии корабли. «Сохар» стал на якорь в гавани Галле, откуда хорошо видна полуразрушенная мечеть, рядом с которой, как говорят, похоронен магометанин, первым из мусульман почивший на Шри-Ланке. Он был одним из восьми мореходов, доставивших на Серендиб послание Магомета.

Оманцы, члены моего экипажа, посетили гробницы единоверцев, почивших на Серендибе, а молиться стали в местных мечетях. После того как мы закупили новую партию продовольствия, у экипажа появилось свободное время, а с ним и возможность познакомиться с островом, чему способствовали солнечная погода, доброжелательность местных жителей и приемлемые средства передвижения. Поистине остров стал для нас «счастливым открытием», и я легко согласился с арабскими хронистами, называвшими царя Серендиба одним из самых богатых правителей на земле. Он правил страной, опираясь на шестнадцать министров: четырех индусов, четырех христиан, четырех иудеев и четырех мусульман. Этот царь жил в непомерной роскоши, что было неудивительно. В многочисленных ручьях Серендиба отыскивались драгоценные камни, а богатые жемчужницами[57] прибрежные воды острова давали лучшие сорта жемчуга. Даже живший в чрезмерной роскоши багдадский халиф Гарун аль-Рашид не мог сравниться богатством с царем Серендиба. Согласно рассказу из «Тысячи и одной ночи», Синдбад-мореход, побывав в очередном путешествии и вернувшись в Багдад, привез Гарун аль-Рашиду подарки от царя Серендиба: рубиновую чашу высотой с пядь, ложе, покрытое кожей гигантской змеи, «проглотившей слона», обладающее чудодейственным свойством: всяк, кто на него ляжет, вовеки не занедужит, а также сто тысяч мискалей[58] алойного дерева[59] и рабыню удивительной красоты. Получив подарки, Гарун аль-Рашид попросил Синдбада поведать, как выглядит выезд царя Серендиба во время праздничных церемоний. Синдбад рассказал халифу, что царь Серендиба выезжает из дворца на огромном слоне высотой в одиннадцать саженей в сопровождении пышной свиты. Впереди царя шествует копьеносец с копьем чистого золота, а сзади идет служитель с булавой тоже чистого золота, шар которой выточен из цельного изумруда. Царя сопровождает тысяча всадников, одетых в парчу и шелк.

Голубая рыба-хирург


Яркие шествия, происходившие в Серендибе, и ныне имеют место на острове, приобретя новое содержание. Теперь здесь ежемесячно в полнолуние проводится перехера[60], торжественный праздник, организуемый буддийскими монахами Шри-Ланки. За два дня до отплытия нашего корабля мы побывали на этом празднике, представлявшем собой грандиозное шествие вокруг города, собравшее толпы зрителей. Процессию возглавляли люди с двадцатифутовыми хлыстами, которые согласно сложившемуся обычаю расчищали дорогу участникам церемонии. В праздничном шествии принимали участие музыканты (главным образом, барабанщики), акробаты и многочисленные танцоры, среди которых выделялись танцоры с факелами. Большинство участников церемонии были в ритуальных фантастических масках, на других — людях с оголенными торсами — были тюрбаны или остроконечные шапки, напоминавшие колпаки. Иные были одеты раджпутами[61], но — странное дело — их лица были набелены, и люди эти, как куклы, покачивали время от времени головой и медленно поводили руками. Кое-кто шел на ходулях. Процессия грохотала, шумела, зажигательно танцевала и потрясала горящими факелами, перемещавшимися в ночи. Между группами музыкантов, танцоров и акробатов чинно шествовали монахи. На каждом было длинное одеяние, оставлявшее оголенной правую руку, в которой монах держал шафрановый веер. В процессии участвовало около восьмидесяти слонов, возвышавшихся над толпой. Разделенные на несколько групп, они важно ступали по трое в ряд, щеголяя красочными помпонами. На шеях животных сидели погонщики в белоснежных одеждах. Шествие представляло собой феерическое, колоритное зрелище, несомненно, напоминавшее арабское прошлое Серендиба.

Глава 9. Экваториальная штилевая полоса

«Сохар» ушел в дальнейшее плавание с новым фотографом на борту — Ричардом Гринхиллом. Он прилетел из Лондона, чтобы сменить Брюса Фостера, которому пришло время возвратиться домой, к семье, с которой он не виделся год. Покинула нас и Ида, улетевшая в Англию, чтобы продолжить учебу в школе.

Когда я впервые увидел Ричарда Гринхилла, мне показалось, что вряд ли сыщется человек, менее Ричарда приспособленный к службе на корабле. Высокий, сухощавый и неуклюжий, с круглой головой, торчащей на длинной и тонкой шее, как на шесте, с крючковатым носом и голенастыми ногами, которые он выворачивал при ходьбе, Ричард походил на большую долговязую цаплю. Он интересовался лишь фотографией, знал досконально ее историю и мог перечислить все существовавшие типы фотографических аппаратов. Он мог снимать целый день и со своим аппаратом расставался лишь на ночь. Багаж его состоял главным образом из различных приспособлений для фотосъемки, которые он изготовил собственноручно. Ричард неизменно ходил в тужурке с многочисленными карманами, в которых хранилась всякая всячина: кусок бальзамового дерева, тюбик с клеем, мотки бечевки, английские булавки, часовые пружины, изоляционная лента и даже воздушные шарики (естественно, ненадутые). Что бы Ричард ни делал на корабле, все, кроме фотографирования, заканчивалось конфузом. Передвигаясь по судну, он спотыкался о комингс люка и растягивался на палубе. Стоило ему сесть, болтающийся конец троса сбивал с него шляпу. Если он спускался по трапу, то ударялся головой о палубный бимс. Если он ставил на палубу чашку с чаем (а мы ели на палубе), то стоило ему отвернуться, чашка непременно соскальзывала в шпигат. Правда, при всех своих конфузах он оставался невозмутимым, и это редкое качество даже помогало ему переносить качку. Не обращал он внимания и на насмешки матросов, а может быть, он их просто не замечал. Ричард целыми днями сновал по палубе, делая снимки. Чтобы делать фотографии с разных ракурсов, он то прикреплял свою камеру к мачте, то к бамбуковому шесту, а то поднимал ее вверх на воздушных шариках или с помощью воздушного змея, пользуясь во всех этих случаях длинным тросиком, соединенным с затвором. Чтобы уберечь аппарат от сырости, он помещал его в люльку из бальзамового дерева. Не знал покоя Ричард и ночью, выискивая заманчивые объекты для съемки, и тогда в темноте внезапно сверкал огонь его фотовспышки.

Выйдя из Галле 22 февраля, «Сохар» направился к Суматре, держа курс на Малаккский пролив. От Суматры нас отделяло почти девятьсот миль, и я надеялся пройти этот путь при попутном ветре менее чем за месяц. Однако время перехода до Суматры зависит главным образом от муссонов, о чем знали еще арабские мореходы, которые начиная с восьмого века ходили в Юго-Восточную Азию. В марте в тропическом поясе происходит перестройка воздушных масс: северо-восточные муссоны постепенно сменяются юго-западными. До этой метаморфозы северо-восточные ветры и встречное западное течение делают переход к Суматре на парусных кораблях практически невозможным. Положение меняют юго-западные муссоны, при которых меняется и течение, становясь из западного восточным, и судно, идущее на восток, может быстро идти вперед. Арабские мореходы, перед тем как идти на Суматру, терпеливо ждали, когда задуют юго-западные муссоны.

Однако нам крайне не повезло: юго-западные муссоны запаздывали. Мы вышли со Шри-Ланки, когда северо-восточные ветры, казалось, пошли на убыль, и я надеялся, что юго-западные муссоны ждать себя не заставят. Однако я просчитался: время шло, а встречный ветер не утихал, лишь изредка сменяясь безветрием, которое помочь нам, естественно, не могло. «Сохар» лавировал против ветра, немного продвигаясь вперед, но, когда ветер стихал, корабль сносило назад течением. Карта, на которой я отмечал путь, пройденный кораблем, покрылась зигзагами — Суматра ближе не становилась. Чтобы поймать юго-западный ветер, я повернул корабль на юг, направив его к экватору, но и это не помогло. И ветер, и течение по-прежнему препятствовали «Сохару» идти намеченым курсом., Последнее энергичное проявление северо-восточного ветра доставило нам немало хлопот. В имевшейся у меня лоции я прочел, что смена муссонов представляет нешуточную опасность: направление ветра может меняться самым неожиданным образом, при этом нередки шквалы. 3 марта днем стояла удушающая жара. К вечеру посвежело, небо на горизонте закрыла огромная туча — ее рваные клубящиеся края ясно показывали, какой свирепый ветер гонит ее. Воды моря вокруг «Сохара» приобрели серебристый цвет, а вдали, под надвигавшейся на нас тучей, казались свинцовыми. Огромная клубящаяся масса двигалась на нас с поразительной быстротой, а в воздухе послышалось глухое зловещее бормотание. Первый порыв ветра, обрушившийся на судно, походил на хлопок. «Сохар» вздрогнул: паруса, наполнившись ветром, заполоскались. Затем не то свист, не то звон пронизал воздух, и вслед за ним с ревом налетел шквал. «Сохар» накренился и понесся вперед, увлекаемый ветром. Палуба вздыбилась, и люди стали цепляться за тросы и леера. Под ногами путались разбросанные ветром кастрюли, тарелки, кружки, высыпавшиеся из перевернутых корзин фрукты. Стеной полил дождь.

Однако оманцы не растерялись. Они, к счастью, знали, что делать. Возбужденно крича, они устремились на полуют[62]. Абдулла сменил у румпеля Эндрю и с помощью Мусалама переложил руль, развернув судно против ураганного ветра. Это позволило уменьшить парусность корабля, и воздействие ветра на судно значительно поубавилось. «Сохар» выпрямился, выставив бушприт против ветра, и такелаж сбросил напряжение, как расслабляющий мускулы гимнаст. Однако затем налетел новый шквал, и матросы снова принялись за работу, чтобы вывести судно из-под удара стихии. Казалось, что вызов моря они приняли с удовольствием, хотя паруса могли в любую минуту порваться, тяжелый рангоут сломаться и свалиться на палубу, балласт сместиться, а само судно — перевернуться.

С первыми двумя шквалами мы совладали, но было ясно, что стихия на этом не успокоилась. Наступила ночь. В разрывах темных клубившихся облаков мелькали редкие звезды. Мы напоминали людей, играющих в прятки со своими многочисленными противниками, стремившимися нас изловить и предать наказанию за дерзкий вызов стихии. «Сохар» явно был жертвой, а шквалы — свирепыми, не знающими пощады охотниками. Мы всматривались в темноту ночи, прислушивались, стараясь по облакам, надвигавшимся с горизонта, и по завыванию ветра определить, не ждет ли нас новый удар стихии, но наступила такая тьма, что с бака не видно было конца бушприта, а шум разбушевавшихся волн заглушал звуки ветра. Нашими сенсорами стали носы и кожа. Мы явственно ощутили запах дождя, предшественника нового шквала, а еще раньше — перед дождем — почувствовали озноб, что говорило о том, что температура понизилась, и, значит, шквальный ветер вот-вот снова обрушится на «Сохар». И вот раздался хлопок.

Корабль бросило в сторону. Рангоут и такелаж затряслись, словно протестуя против непомерного напряжения, «Сохар» угрожающе накренился.

«Не перевернется ли судно? — с тревогой спрашивал я себя. — Может, я мало уменьшил парусность? Но не опасно ли при таком волнении моря опускать грота-рей? Рангоут или намокший трос могут кого-нибудь покалечить. Может, лучше отстояться на якоре?»

В течение ночи все оманцы, вне зависимости от вахты, оставались на палубе. На всех были непромокаемые плащи, за исключением Абдуллы, считавшего, что и в дождь футболка и набедренная повязка более подходят палубному матросу. В относительное затишье оманцы, как обычно, шутили и балагурили, ожидая новой атаки ветра. В отличие от них, европейцы, отстояв свою вахту, шли спать, мало заботясь о том, что на них сверху капает, — в дождь сквозь рассохшиеся доски палубного настила просачивалась вода. Оманцы оставались на палубе вовсе не потому, что не полагались на европейцев, не имевших морского опыта, — просто они считали «Сохар» своим кораблем. Своя вахта, чужая — для них это в минуты опасности значения не имело, они были палубными матросами и выполняли свой долг.

Погода не улучшалась, и вскоре налетел новый шквал, принесший первую значительную поломку на судне. Казалось, ничто не предвещало беды — «Сохар» уверенно лавировал против ветра, но тут шальная волна подкатилась под киль, высоко вскинула судно, а затем поднялась с подветренной стороны, бросив «Сохар» во впадину. От сотрясения бизань-рей, потеряв кофель-нагель (свое крепление), грохнулся на палубу вместе с парусом. Это была серьезная, значительная поломка; хуже — только сломанный грота-рей. Бизань-рей вместе с парусом, должно быть, весил три четверти тонны, и эта громада, как гильотина, упала на ют[63], на котором стояли люди. К счастью, в это время на юте находились лишь трое: рулевой, один из матросов и Ибрагим, собиравшийся готовить еду. Им всем повезло. Падая, бизань-рей отклонился чуть в сторону, видимо, по причине того, что ветер наполнил парус, падавший вместе с реем. К тому же ползуны, крепившие рей к бизань-мачте, притормозили его падение. Если бы всего этого не случилось, без жертв, возможно, не обошлось бы. А так люди не пострадали, и лишь сильный удар о палубу потряс весь корабль.

Когда случилось это неприятное происшествие, я находился в своей каюте. Меня поднял на ноги громкий звон сигнального колокола.

Все наверх! Тревога!

Я поспешил на палубу по скользкому трапу. Вокруг путались тросы, валялись блоки, поверх лежал порванный парус, полоскавшийся на ветру. Вскоре на юте собрался весь экипаж. Камис-полицейский и Эйд убрали порванный парус. Камис-флотский, Абдулла и Джумах с помощью тросов закрепили рангоут. Однако опасность не миновала. Высоко над нашими головами, на верху бизань-мачты, раскачивался увесистый блок размером три на два фута, сделанный из цельного куска дерева. Под воздействием блока раскачивалась и мачта, издавая тревожный треск. Представлялось весьма возможным, что, даже если блок не сломает мачту, он расколется сам, чего допускать было нельзя; блок — важная снасть на судне. Взобравшись на планширь, я полез по вантам[64] наверх, намереваясь добраться до блока и обрезать крепления, мешавшие его спуску на палубу. Предприятие было опасным: мачту раскачивало, а вместе с нею и ванты. Сорвешься — и прямиком в море, перспектива не из приятных.

Когда я преодолел две трети пути, то внезапно увидел по другую сторону мачты Джумаха, преодолевшего тот же путь, что и я. Джумах, старший по возрасту среди членов нашего экипажа, отличался степенностью и в свободное время обычно сидел на палубе, пыхтя своей трубкой. При необходимости наверх чаще других лазил Эйд. Однако на этот раз Джумах не стерпел и, опередив всех, даже Эйда, сам стал карабкаться вверх, следуя примеру своего капитана. К моему немалому удивлению, Джумах меня обогнал и быстро добрался до топа мачты, после чего, совершив невероятный прыжок, уселся верхом на блок, уподобившись озорной обезьяне. Мне оставалось еще более подивиться. Преодолев последние три фута, я протянул Джумаху свой нож, после чего благополучно опустился на палубу. Воспользовавшись ножом, Джумах перерезал крепления и, совершив новый прыжок, перебрался на ванты и следом за мной спустился на палубу.

— Shabash! Молодчина, Джумах, — похвалил я его.

Однако ни я, ни Джумах не обладали достаточным весом, чтобы, усевшись на блок, способствовать его движению вниз. Пришел черед действовать Питеру Доббсу, весившему четырнадцать стоунов[65]. Добравшись до блока, он лег поперек махины и пропустил трос через колесики блока. Абдулла, Эйд и Эндрю, воспользовавшись ниралом[66], потянули блок мало-помалу вниз. Это была опасная операция. Опускаясь, блок раскачивался все больше и больше, и Питеру то и дело приходилось отталкиваться от мачты ногами, чтобы громада не придавила его. В конце концов блок отпустился, и Питер спрыгнул на палубу. Я вздохнул с нескрываемым облегчением.

На следующий день сила ветра достигала шести-семи баллов, и бурное море скорее напоминало Северную Атлантику у западного побережья Ирландии, чем воды Индийского океана. Стояла низкая облачность, палубу поливал дождь. Грота-рей беспрестанно раскачивался, теребя парус, в результате чего около галса[67] образовался большой зазор, а передняя шкаторина грота изорвалась в клочья.

Ночью разыгралась гроза, а ветер, переменив направление, стал быстро сносить корабль на юг. Нам пришлось совершить поворот через фордевинд, занявшись опасной и трудоемкой работой: перемещать грот на другую сторону мачты. Когда мы закончили, «Сохар» снова пошел на север, лавируя против ветра. В полдень стихия угомонилась, и мы занялись починкой огромного паруса, опустив грот на палубу. Матросы подшивали края разорванной парусины и приводили в порядок сезени[68]. А до этого, утром, на нас обрушился новый шквал. В то время у руля стоял Терри, инженер звукозаписи. Ни он, ни его компаньон Дэвид Бриджес, оператор, снимавший фильм о нашем экзотическом плавании, ранее никогда не ходили на паруснике. Но оба они сделались заправскими моряками, а когда Терри во время шквала стоял у руля, то и ливень, и волны, что с ревом прокатывались по палубе, он встречал с дерзкой усмешкой и твердой рукой приводил судно к ветру.

— Кто мог три месяца назад допустить, что я во время шторма буду стоять у руля на паруснике! — радостно кричал он под шум ливня.

Начал приспосабливаться к необычным для него условиям жизни и Ричард Гринхилл, фотограф. Правда, он по-прежнему ходил в замшевых туфлях, расстаться с которыми его ничто не могло заставить, но зато он сменил свой костюм на футболку и набедренную повязку и жалел лишь о том, что лишился своей соломенной шляпы, которую сбросил в море «неуправляемый» трос. Когда на нас ночью налетел первый шквал, сопровождавшийся ливнем, Ричард, видно, решив, что разверзлись все морские и небесные хляби, счел за лучшее укрыться в наиболее безопасном, на его взгляд, закутке, где его и нашли матросы, отправившиеся, по моей просьбе, на его поиски, ибо, долго не видя Ричарда, я встревожился: со скользкой накренившейся палубы он мог упасть за борт. Утром он стал у меня допытываться, как спускают на воду спасательный плот. В дальнейшем он подобных вопросов не задавал и работал вместе с командой в любую погоду.

На следующей неделе шквалы чередовались со штилем. В штормовую погоду «Сохар» лавировал против ветра не хуже нынешних яхт и продвигался вперед, но, когда ветер стихал, корабль сносило назад течением.

Через три недели после того, как мы покинули Шри-Ланку, меня стали тревожить уменьшившиеся на судне запасы пресной воды и продуктов питания. Пресную воду мы экономили, используя ее лишь для питья и приготовления пищи, да и то в этом последнем случае ее нередко мешали с морской водой: половина на половину. Пресная вода хранилась в четырех цистернах, установленных рядом с килем и служивших вместе с водой частью балласта. Ежедневно двадцать пять галлонов пресной воды (наш суточный рацион) перекачивались вручную в два бочонка, стоявших на палубе. Когда цистерна опустошалась, ее наполняли морской водой, чтобы сохранить вес балласта. Во время шквалов, сопровождавшихся ливнями, можно было бы запастись дождевой водой, но тогда мы думали о другом: как бы не перевернуло корабль, и работы хватало.

Отправляясь со Шри-Ланки, я рассчитал, что пресной воды хватит на полтора месяца, но теперь я стал опасаться, что мы не уложимся в срок, чтобы добраться до Суматры, где мы намеревались пополнить запасы воды и продуктов питания. Прошло три недели после того, как мы покинули Галле, но Суматра ближе не стала. Хуже того, корабль снесло далеко на юг, и теперь мы находились в четырехстах милях от Шри-Ланки. Вернуться назад, чтобы пополнить запасы пресной воды, — перспектива не из приятных, да и ветер может этого не позволить. Я погрузился в тяжкие размышления. Не лучше ли направиться на Мальдивские острова или идти на Чагос, архипелаг, отстоявший от нас почти что на шестьсот миль? Все зависело от направления ветра. А может быть, идти к Яве и продолжить плавание к Китаю через Зондский пролив, избрав путь, каким шли в конце XIX столетия европейские парусники? Но это не тот маршрут, каким шли в Китай арабские мореходы. К тому же у западных берегов Явы можно заштилевать на долгое время, оказавшись с подветренной стороны острова.

В конце концов я принял решение остаться там, где мы находились, и уменьшить суточный рацион пресной воды. По моей просьбе каждый член экипажа стал запоминать, сколько воды он потребляет за день. Результаты показались мне любопытными. Некоторым членам команды хватало двух с половиной пинт, а другие выпивали в два раза больше. Как я вычислил, потребление воды не обусловливалось комплекцией человека, а зависело от времени, проведенного им в работе на солнцепеке. Я попросил членов команды экономить пресную воду, а сам стал вести учет ежедневного расхода воды.

Однажды я еще больше обеспокоился. Эндрю, в чьи обязанности входило наполнять водой бочонки на палубе, сообщил мне, что вторая цистерна, по-видимому, пуста, ибо помпа воду не подает. Я удивился: согласно моим расчетам, воды в этой цистерне должно было хватить еще на пять дней. Может, я ошибся в расчетах? А что, если цистерна течет? Если она течет, могут течь и другие цистерны, и тогда питьевой воды осталось меньше, чем я считал. Я распорядился осмотреть вторую цистерну. Это значило вскрыть участок настила, под которым она находилась, вначале убрав с него мешки и ящики с продовольствием. Когда настил вскрыли, Питер Доббс открыл крышку цистерны. На дне цистерны оказалась вода — по меньшей мере сорок галлонов. Вода было тепловатой, но вполне пригодной для потребления. Оказалось, что всасывающий шланг помпы был блокирован фланцем и не достигал дна цистерны. Я вздохнул с облегчением. По-моему, то же чувство испытали и члены нашего экипажа. Никто из них не сказал мне ни слова, но, глядя на их лица, я понял, что люди обеспокоены положением дел с пресной водой.

В третью неделю марта северо-восточные ветры сменились стойким безветрием. В легкой ряби виднелось отражение нашего корабля. Паруса «Сохара» повисли, как тряпки, и почти не давали тени, убежища от высоко стоящего солнца, раскаленного шара над нашими головами. Стояла удушающая жара. Палуба так нагрелась, что европейцы, не в силах ступать на нее босыми ногами, надели сандалии, и только оманцы продолжали ходить босиком — их заскорузлым ступням любая жара была нипочем. В подпалубном помещении было не продохнуть.

Работы на судне почти не было. К этому времени мы починили грот, поправили такелаж, перебрали и смазали подвесные моторы обоих динги, прибрали в трюме, навели порядок на палубе.

Неделей раньше мы закрепили разболтавшийся руль. При бортовой качке руль ходил взад и вперед, поскольку тросы, крепившие его к ахтерштевню, снова ослабли, из-за этого увесистый румпель совершал хаотические движения и мог травмировать рулевого. С кормы было видно, как за «Сохаром» тянутся концы тросов, крепивших руль к корпусу корабля ниже его ватерлинии.

Чинить руль я поручил Питеру Ханнему. Питер и два матроса надули резиновый динги, спустили его на воду и прикрепили к корме корабля. Надев маску и ласты, Питер оставил лодку. Он привязал себя к тросу, тянувшемуся за судном, и двигался вместе с ним. С кормы было видно, как он, погрузившись в воду, возится с креплениями руля. Неожиданно Питер вынырнул рядом с динги и закричал:

— Акула! Помогите мне! Быстрее!

После секундного замешательства двое матросов, оставшихся в динги, помогли Питеру залезть в лодку, что сопровождалось суматошными движениями, в результате чего он потерял один ласт. Излив бурный поток ругательств и немного придя в себя, Питер взволнованно произнес:

— Там акула. Я очищал ножом руль от прилипших к нему морских уточек, когда внезапно увидел акулу. Она плывет за нами в кильватере, поедая этих ракообразных. Не знаю, насколько она голодна, но вполне вероятно, одними уточками она бы не обошлась. Мне показалось, что она смотрит на меня с интересом. В этой части Индийского океана есть особенно нечего.

Услышав истошный крик Питера, мы собрались на корме. Действительно, в кильватере нашего корабля плыла примерно пятифутовая акула. То ли она была голодна, то ли любопытна, но только, не испытывая боязни, она не отставала от судна, а иногда даже приближалась к самой корме, проплывая под динги, с которого Питер грозил ей кулаком. Мы оказались в затруднительном положении: Питер успел освободить руль от нижних креплений, и теперь руль просто плыл, увлекаемый кораблем, а лезть в воду было опасно. Джумах попытался поймать акулу, бросив вниз лесу с наживкой, но акула даже не соизволила взглянуть на нее — вероятно, морские уточки ей были больше по вкусу. Тогда я бросил в воду петарду, приладив ее к веревке. Петарда оглушительно взорвалась поблизости от акулы. Рыбина быстро отплыла в сторону, но затем возвратилась, проявляя неуместное любопытство.

Прошло полчаса. Акула по-прежнему плыла следом за кораблем. Потеряв терпение, Питер вызвался вновь полезть в воду и продолжить ремонт руля. Однако это было опасно, и мы пришли к другому решению: Питер продолжит ремонт руля вместе с Диком Дэлли, биологом, присоединившимся к нашему экипажу на Шри-Ланке, а еще один член нашей команды, Тим Ридмэн, будет их охранять, вооружившись этаким четырехфутовым подводным ружьем и плавая между ними и акулой, у которой неизвестно что на уме. Ружье это представляло собой копье с патроном, насаженным на конце. Тиму предстояло, в случае агрессивных действий акулы, изловчиться и ткнуть копьем хищнице в нос. Полагалось, что, встретив препятствие, патрон подается назад, капсюль ударяется о боек, и ружье производит выстрел. Все это мне было известно теоретически, но на практике могло произойти по-иному. Если акуле придет на ум напасть на людей, то, разумеется, нападение это будет стремительным. Попробуй, попади копьем в нос акуле, когда она внезапно ринется на тебя. Видно, и Тим не слишком рассчитывал на копье, и потому, когда Дик и Питер приступили к завершению починки руля, он, решив предупредить нападение, стал громко рычать, походя на сторожевую собаку, чем несомненно привел акулу в недоумение, сбив ее с толку.

С Тимом Ридмэном я познакомился в Суре. Он представлял строительную компанию, возводившую для нас насыпь на выбранном мною месте для стройплощадки. Тим еще тогда выражал желание отправиться со мной в дальнее плавание, но не мог оставить работу и присоединился к нашему экипажу только на Шри-Ланке, став на корабле интендантом. Крепко сбитый, курчавый, в мешковатых штанах, похожих на пижамные, и с неизменной трубкой во рту, он напоминал морячка Папая[69]. На Шри-Ланке к нам присоединились еще два человека: Дик Дэлли, владелец торпеды, в которую, по его разумению, должны были скопом набиваться морские уточки, и Ник Холлис, врач, получивший медицинское образование в Лондоне.

Пациентов у Ника хватало. Раздражения кожи (на Шри-Ланке нас одолевали москиты), порезы об острые уступы кораллов (при плавании под водой) да и обычные ссадины и ушибы были частым явлением. Большая влажность и воздух, пропитанный соленой морской водой, не способствовали быстрому заживлению ран и болячек. Более других (если забыть о ране, полученной Питером Доббсом в самом начале плавания) пострадал Ибрагим. На переходе от Каликута до Шри-Ланки во время сильной бортовой качки, готовя еду, он случайно ударил себя в лодыжку острым ножом. Рана, поначалу казавшаяся пустячной, неожиданно воспалилась, и Ибрагим на долгое время стал пациентом Ника. Ибрагиму было больно ступать на поврежденную ногу, но он никогда не жаловался на боль и продолжал выполнять свои прямые обязанности, готовя нам превосходную пищу.

Когда северо-восточные ветры утихомирились, нам легче не стало: мы оказались в экваториальной штилевой полосе, ибо «Сохар» снесло далеко на юг, почти что к экватору. Мы очутились за сотни миль от земли, в пустынной части Индийского океана. Да и за то время, что нас сносило на юг, мы не встретили ни одного корабля.

Как я уже отмечал, меня стали тревожить убывающие запасы пресной воды и продуктов питания. Мы могли бы запросить помощь по радио, но я не питал никакой надежды на то, что наше обращение примут. Ведь даже в районе оживленного судоходства, когда в связи с ранением Питера мы посылали в эфир сигналы о помощи, ни одно судно нам не ответило, хотя некоторые из них находились в поле нашего зрения. Впрочем, наш экипаж достойно переносил возникшие трудности. Оманцы вообще не обращали на них внимания. Они верили в свой корабль, в своего капитана и считали, что трудности и невзгоды сопутствуют любому океанскому плаванию. Правда, в отличие от оманцев, европейцы, пожалуй, нервничали. Они замечали, что запасы пресной воды уменьшаются, а обеденное меню постепенно оскудевает. Однако изменить ситуацию я не мог. Мы оказались в положении мореходов времен Синдбада, жизнь которых зависела от милостей океана.

Когда «Сохар» штилевал, работы на судне почти не было, и люди зачастую слонялись без дела. Но однажды и в штиль нашему экипажу пришлось попотеть. 18 марта мы заметили, что у кормы корабля крутится большая стая макрелей. Мусалам кинул в воду лесу с наживкой, поклевка не заставила себя ждать, и на палубе затрепыхалась серебристая рыбка весом около фунта. К Мусаламу присоединились несколько человек, и вскоре около десятка макрелей оказались в принесенной корзинке, что обещало разнообразить наш ланч. Очередная поклевка, но у самой воды пойманную макрель внезапно схватила четырехфутовая акула. Леса натянулась и лопнула. Вглядевшись в воду, мы увидали, что поблизости крутится около двух десятков акул (размером с ту, что порвала лесу), устроивших на макрелей разнузданную охоту. Первым сориентировался Камис-полицейский. Найдя толстую лесу с большим крючком и насадив на него кусок одной из пойманных рыб, которую он разрезал на части, он бросил наживку в воду. Одна из акул, учуяв приманку, понеслась к ней стрелой. Оказавшись возле крючка, акула перевернулась на спину, чтобы приманку было удобнее проглотить, и та в один миг исчезла в ее раскрывшейся пасти. Камис-полицейский подсек и стал перебирать лесу, таща ее на себя. Акула судорожно забилась, почувствовав, что ее вытаскивают из родной стихии. Вода вокруг нее бурлила и пенилась. Камису стал помогать Абдулла, взобравшийся на планширь. Вдвоем они вытащили акулу на палубу. Рыбина запрыгала по палубному настилу, изгибаясь дугой и щелкая челюстями. Абдулла, схватив кофель-нагель, стал колотить акулу по голове, а Камис запрыгал вокруг, оберегая босые ноги и норовя ударить акулу ножом.

Примеру Камиса последовали другие оманцы. В море полетели лесы с наживкой, и вскоре палуба наполнилась пойманными акулами, которые изгибались дугой, подпрыгивали и щелкали челюстями, чтобы вцепиться во что придется. Вокруг акул шныряли взбудораженные оманцы, пуская в ход кофель-нагели, ножи и дубинки, но, стоило им утихомирить пойманных рыбин, как на палубе оказывались другие, только что пойманные. Однако в море акул, казалось, меньше не становилось. Они сновали вокруг нашего корабля и не думали уплывать: вероятно, их привлекал запах крови, покрывавшей палубу. Такого числа акул мне разом видеть не приходилось. В течение многих дней мы не видели в море ни одной рыбины, а тут — надо же! — помимо макрели, большая стая акул — откуда только они взялись?

— Bas! Хватит! — наконец крикнул я, стараясь перекрыть возбужденные голоса разгоряченных оманцев.

Мы поймали семнадцать акул, и теперь мяса, рассудил я, хватит надолго. К тому же мне казалось, что оманцы забыли об осторожности. Одна из акул цапнула другую за хвост, а окажись рядом босая нога матроса, цапнула бы и за ногу.

— Bas! Bas! — громко повторил я.

Оманцы смотали лесы. Теперь им предстояло разделать пойманных рыбин и заготовить впрок мясо. Расположившись на палубе, они приступили к этой работе. Однако случилось так, что в тот памятный день мы не только запаслись мясом, но и пополнили запасы пресной воды. Когда оманцы разделывали акул, на нас с линии горизонта стали надвигаться низкие темные облака. Но шквала не ожидалось, и теперь нам ничто не мешало запастись дождевой водой. Я распорядился взять большой кусок парусины и использовать его как резервуар для воды. Матросы бросились выполнять мое поручение.

Вдали загрохотал гром, засверкали молнии, прорезывая огненными зигзагами темные облака. Но вот по палубе забарабанили первые капли дождя, отскакивая от палубного настила. Затем облака заволокли небо над нашими головами, и дождь хлынул как из ведра. Матросы растянули парусину под гротом, с которого вода стекала ручьями. Один из них наступил на холст, а другие, расположившись по периметру парусины, приподняли ее края, и из образовавшейся впадины оказавшийся в ней матрос, стоя по колено в воде, стал черпать воду ведром, которое по цепочке передавали к грот-люку, откуда воду перекачивали в пустую цистерну. Несмотря на то что все промокли до нитки, люди были довольны. За полчаса мы запаслись водой на четыре дня.

— Впредь готов хоть по горло стоять в воде! — с довольным видом произнес Эндрю (это он черпал воду из парусины).

Пока другие матросы запасались водой, Эйд и оба Камиса разделывали пойманных рыбин. Дождевая вода у их ног смешивалась с кровью акул, над ними громыхал гром, немилосердно сверкали молнии, и оманцы, орудовавшие окровавленными ножами и напевавшие во время работы залихватскую песенку, походили на персонажей феерии, волшебного зрелища, в котором они являли собой нечистую силу. Впрочем, дождь усердно поливал палубу, и окрашенные кровью потоки воды, устремлявшиеся в шпигаты, постепенно бледнели, а потом и вовсе приобрели присущую им прозрачность. За час оманцы заготовили четверть тонны акульего мяса, которого, как я счел, нам хватит на месяц. В тот же вечер часть мяса пошла на ужин, а остальное оманцы пересыпали солью и сложили рядом с носовым люком. В последующие дни, когда ярко светило солнце, мясо сушили, разложив его на планшире. Оно немного попахивало, но тем не менее служило мне утешением, ибо теперь еды у нас было вдоволь.

На следующей неделе мы изготовили из парусины резервуар для воды, не требовавший обслуживания. Когда начинался дождь, вахтенные матросы устанавливали эту емкость под гротом. Чаще всего дождь начинался сразу после наступления темноты (когда спать было еще рано), лишая команду комфортного отдыха. В часы отдыха (когда не шел дождь) члены нашего экипажа собирались кто на баке, кто на шкафуте. Шкафут освещался керосиновой лампой, подвешенной над грот-люком. Здесь собирались, как правило, европейцы; кто-то играл в шахматы, кто-то читал. Оманцы обычно собирались на баке, откуда доносились их еле слышные голоса, а иногда — тихое пение, сопровождавшееся глухими ритмичными ударами барабана. На судне по вечерам зажигали еще одну лампу, висевшую на корме. Она выхватывала из тьмы нашего рулевого, сидевшего на планшире и управлявшего кораблем. Впрочем, в штиль работы у него не было. По вечерам чаще всего стояла пасмурная погода, но, когда небо было безоблачным, Ник Холлис, большой знаток астрономии, с энтузиазмом рассказывал нам о созвездиях, приводя название каждой навигационной звезды. Глядя на эти путеводные звезды и всматриваясь в темноту тропической ночи, я ощущал себя мореходом прежних времен — времен, когда арабские искатели приключений, такие как Синдбад-мореход, отправлялись в дальние плавания, повинуясь неукротимому «зову моря».

Керосиновая лампа, висевшая над шкафутом, стала выполнять и несвойственную ей функцию: служить ходовым огнем, ибо ходовые огни «Сохара» перестали функционировать по причине того, что зарядное устройство аккумуляторной батареи вышло из строя (чему способствовали дожди и пропитанный солью воздух), а сама батарея полностью разрядилась. На судне имелось и другое устройство для зарядки аккумуляторов, но мы его берегли: оно обеспечивало работу нашего радиопередатчика. Впрочем, наши радиопередачи принимали только радиолюбители из Маската, вызвавшиеся поддерживать с нами связь. Должно быть, положение, в которое мы попали, вызывало у них тревогу. Оказавшись в экваториальной штилевой полосе, «Сохар», по существу, не продвигался вперед.

23 марта мы едва не потеряли Ричарда Гринхилла. Воспользовавшись штилем на море, он решил снять «Сохар» «во всем его величии и красе». С этой целью он отправился поплавать около корабля, захватив с собой бамбуковый шест с прикрепленной к нему фотокамерой и утяжеленный куском свинца, служившего противовесом. В течение получаса Ричард снимал корабль, держа в руке шест, походивший на перископ. Однако, в поиске наиболее эффектных ракурсов, Ричард отплывал все дальше и дальше от корабля. Внезапно море покрылось рябью, предвестницей ветра. Мы начали беспокоиться и крикнули Ричарду, чтобы он немедленно возвращался. Ричард продолжал беззаботно плавать. Тем временем паруса неожиданно ожили. Я прикинул: даже если уменьшить парусность, то и при малом ходе «Сохара» Ричард за кораблем не угонится. Ричард не откликался, и лишь, подняв голову над водой, приветственно помахал нам рукой. На планшир взобрались несколько человек. Мы стали дружно кричать:

— Ричард! Ричард! Возвращайся назад! Идет ветер! Ветер!

Наконец Ричард то ли услышал нас, то ли сам понял, что плавать дальше опасно, но так или иначе, он поплыл к кораблю, наклонив над водой свой шест. И тут подул ветер. «Сохар» малым ходом пошел вперед, оставляя за кормой незадачливого пловца.

— Лечь в дрейф![70] — скомандовал я.

Команда была исполнена, но судно все же продолжало медленно двигаться.

— К канату, Ричард! Плыви к спасательному канату! — хором закричали матросы.

Не выпуская из рук шеста, Ричард поплыл к канату. Последние ярды он еле преодолел. Было видно: пловец устал, но все же он ухватился за трос. Ему крикнули:

— Держись крепче! Мы подтянем тебя!

Мы стали выбирать трос, что оказалось непросто. Наконец мы подтянули Ричарда к самой корме. Оставалось его поднять, но Ричард еле держался за мокрый трос и в любой момент мог его выпустить. А вот расстаться с шестом он, видно, даже не помышлял.

— Моя камера! — крикнул Ричард. — Возьмите у меня камеру. Подымите ее… — Фразу он не закончил, так как хлебнул воды.

«Да пропади пропадом эта камера, — мысленно решил я. — У Ричарда их не счесть».

— Ричард, брось шест! — крикнул я.

Впустую! Тогда один из матросов свесился, рискуя упасть, с кормы и, схватив шест, возвышавшийся над упрямым фотографом, дернул его и вытащил на корму.

У кормы по каждому борту судна было по умывальной площадке, чуть выдвинутой за борт. С одной из этих площадок и извлекли Ричарда из воды. В заключительной стадии спасательной операции приняли участие Питер Ханнем, Камис-полицейский и еще двое оманцев. Питер улегся ничком на площадку, Камис-полицейский крепко держал его за ноги, и тогда Питер, свесившись, схватил Ричарда за руку и стал тащить на себя. Один из оманцев схватил Ричарда за трусы, другой подхватил его под бедро и наконец Ричард, потрясенный случившимся, оказался на палубе. Когда он пришел в себя, то твердо пообещал больше не увлекаться.

Ветер, из-за которого на борту случилась небывалая суматоха, дул с юго-запада, и я было решил, что мы дождались юго-западного муссона. Но я ошибся. Ветер вскоре затих, потом подул с противоположного направления, а затем снова наступило безветрие. Настроение людей, посчитавших, что корабль наконец-то наберет ход, стало портиться. Европейцы начали чуть ли не по каждому поводу раздражаться и даже придираться друг к другу. Оманцы были более сдержанны. Хотя они, бывало, и хмурились, но все же не сомневались в благополучном исходе плавания.

Бороться с раздражением и апатией европейцам помогала работа. Ученые углубились в свои исследования, Ник Холлис проводил время за чтением медицинской литературы, а Тим Ридмэн и Дэвид Бриджес принялись за шитье. Тим засел за пошив куртки из парусины, а Дэвид — сумки для кинокамеры с множеством карманов и отделений.

Наш удел разделяла чайка, сопровождавшая наш корабль со времени ухода со Шри-Ланки. Как и мы, она оказалась далеко от земли и поэтому не отставала от нашего корабля, проводя каждую ночь на борту, устроившись неподалеку от рулевого в пятне света, падавшего от керосиновой лампы. Привыкнув к людям, она даже давала себя погладить. В штормовую погоду чайке поначалу приходилось несладко: надежного укрытия от дождя и сильного ветра ей было не отыскать, и она забивалась куда придется. Пожалев чайку, оманцы соорудили ей на кормовом рундуке защищенное от ветра пристанище, куда смышленая птица стала всякий раз забираться в штормовую погоду.

4 апреля я собрал экипаж на палубе полуюта. Расстелив на решетке люка карту Индийского океана, я показал на карте зигзагообразную линию — путь, проделанный нашим судном за последние почти что полтора месяца. Линия эта свидетельствовала о том, что все это время «Сохар», по существу, «топтался на месте». Эти сведения я держал при себе, но теперь — по истечении долгого времени, не изменившего ситуацию, — решил ознакомить команду с создавшимся положением.

Каретта (морская черепаха)


— Хорошо, что не слышал об этом раньше, а то бы впал в меланхолию, — буркнул Том Ридмэн.

— Не хотел вас беспокоить, — пояснил я. — Но теперь должен признать, что до Суматры все еще далеко, миль шестьсот, а то и семьсот. Юго-западные муссоны запаздывают, и нет никакой гарантии, что ветер в конце концов подует в нужном нам направлении. Но теперь у нас достаточно пищи, и мы запаслись пресной водой. Загвоздка одна — с углем. По словам Ибрагима, угля хватит на две недели. Этот срок следует растянуть, поэтому отныне и до лучших времен нам придется есть горячую пищу только раз в день.

— Вполне достаточно, — сказал Абдулла. — Да не о чем беспокоиться. У нас всего вдоволь. Рыба, рис, вода, финики. Что еще нужно матросу? — И он озорно подмигнул товарищам.

Глава 10. Поломка грота-рея

5 апреля ветер наконец-то подул с юго-запада. Паруса «Сохара» наполнились, и корабль устремился вперед (со скоростью 7 узлов), словно застоявшийся в конюшне скакун, которому дали волю. Мы поставили второй кливер, и скорость хода «Сохара» возросла до 8 узлов. Корабль стремительно шел вперед, и рыболовные лесы, тянувшиеся за судном, натянулись, как струны, что привело к поломке одного из удилищ — бамбук сломался от непомерного напряжения.

С приходом ветра океан словно ожил. Во время штиля лишь рыбы-лоцманы оживляли собой море, да однажды невесть откуда взялась стая акул. Теперь положение изменилось. Появились морские птицы. Появились и летучие рыбы — летучки и долгоперы. Они то и дело выскакивали из гребней разыгравшихся волн, планировали и падали в воду, чтобы через несколько ярдов снова выскочить из воды. Вглядевшись в воду, можно было увидеть, как рядом с судном плавают корифены — голубые, лимонные, серебристые. Заладилась и рыбная ловля. В первый же день мы поймали восемнадцатифутового тунца.

На судне теперь царило необычайное оживление, особенно усердствовали оманцы, заядлые рыболовы. Они следили за удочками, точили крючки, изготавливали «уловистые» приманки из ярких лоскутков, пополняя имевшуюся у каждого коробку с рыболовными принадлежностями. Люди занялись делом, что, разумеется, радовало, и я даже смирился с понесенным убытком: Эйд стащил запасной диплот, отделил от него свинец и нарезал свинец на грузила. Самым заядлым и удачливым рыболовом был Камис-полицейский. Он мог часами закидывать удочки, не зная усталости, и всегда вылавливал больше всех. Он умудрялся наловить рыбы, даже если у других не клевало. Бывало, увидав корифену рядом с «Сохаром», Камису кричали: «Скорей сюда! Корифена!», и Камис стремглав устремлялся к нужному месту, а затем под одобрительный гул матросов вытаскивал корифену на палубу.

Тунцы клевали по вечерам, клевали изо дня в день. Такая стабильность казалась странной: «Сохар» проходил за сутки примерно пятьдесят миль и должен был бы оставить тунцов далеко за кормой, в ареале их обитания — ан нет, наступал очередной вечер, и на палубе снова оказывались пойманные тунцы. Оставалось предположить, что тунцы по только им известной причине движутся вместе с судном, не собираясь его оставить. Не оставляли «Сохар» и другие более мелкие рыбы, но не заметить их было нельзя: они плавали косяками у поверхности моря, но, что самое удивительное, эти стаи в дневное время — и в штиль, и в ветреную погоду — неизменно держались впереди нашего корабля. На этих рыбок охотились птицы, главным образом чайки, которые, разумеется, также держались впереди нашего судна. Иногда птицы делились на группы, каждая из которых охотилась за своей стаей рыбы. Время от времени рыбки, видимо, уходили на глубину, так как птицы взлетали выше и, летя впереди «Сохара», дожидались своего часа, чтобы продолжить охоту.

Ночью положение кардинально менялось. Как только сгущались сумерки, стаи рыб «прижимались» к нашему кораблю по обоим его бортам. В это время мы ловили тунцов, подходивших к «Сохару» на расстояние длины рыболовных лес. Тунцы клевали стабильно, и оманцам хватало часа, чтобы не только наловить рыбы на ужин, но и запастись ею впрок. А после ужина можно было увидеть удивительную картину. Стоило нагнуться над бортовым леером и осветить воду фонариками, и эта картина представала перед глазами: корабль сопровождало несметное количество рыб. Не отставая от судна (а «Сохар» шел со скоростью семь узлов), они плыли рядами параллельно один другому, при этом ближние к нам ряды составляли мелкие рыбки (размером не более восьми дюймов), а в последующих, более отдаленных от нас рядах величина рыб все увеличивалась и увеличивалась (чтобы окинуть взором это необычное зрелище, мы подымали фонарики все выше и выше). Такая же картина наблюдалась и с другого борта «Сохара».

С подобным феноменом мне встречаться не приходилось, и я обратился за разъяснением к нашим биологам. Но оказалось, что о подобном явлении биологи даже не слышали и все же дали ему вероятные объяснения. «Вся эта рыба, — сказали они, — возможно, мигрирует с запада на восток, и „Сохар“ служит ей своеобразным проводником». Биологи также предположили, что «Сохар» приманил мелких рыб прикрепившимися к корпусу корабля морскими уточками и водорослями, а мелкие рыбы приманили более крупных, а те — еще более крупных, и таким образом наш корабль превратился в «рыбью столовую». Биологи добавили, что, разумеется, нельзя полагать, что состав нашего необычного экскорта постоянен. Рыбины могут сменяться: одни уплывать, другие вливаться в стаю. Конечно, проверить вероятность этой «ротации» не представлялось возможным. Несомненным было одно: несметное количество рыб сопровождало «Сохар» в течение пятнадцати дней на протяжении почти четырехсот миль. Признаться, в комментарии биологов я усомнился и полагаю, что удивительное явление, с которым нам довелось столкнуться, все еще ждет своего настоящего объяснения.

— Капитан! Капитан!

Истошный крик поднял меня с койки. Раздался звон корабельного колокола. Все наверх! Стояла кромешная темнота. Пошарив рукой, я схватил карманный фонарик и стремглав поднялся на палубу. Первым, кого я увидел, был Терри, стоявший у румпеля. Он озирался, вытаращив глаза. Проследив за его взглядом, я увидал, что восьмидесятиоднофутовый грота-рей — о ужас! — сломался. Он походил на перебитое крыло птицы, и теперь нижняя часть грота-рея держалась только на парусе. Корабль качало, и этот обломок, около тридцати футов длиной, елозил по палубе, грозя команде увечьями.

И без увечья не обошлось. Едва я оказался на палубе, послышались голоса: «Врача! Позовите врача!» Повреждение получил Камис-полицейский. Посветив фонариком, я увидел, как двое оманцев ведут его под руки. Камис захлебывался от кашля и держался за бок. «Вероятно, сломал ребро», — решил я. Камиса уложили на палубный ящик, и подоспевший Ник Холлис стал осматривать пострадавшего.

Сломанный грота-рей следовало опустить, и опустить осторожно, чтобы не повредить хотя бы тот такелаж, который остался целым после поломки рея. По моей команде оманцы, ослабив ходовые концы грота-фала, стали опускать грота-рей, а европейцы — Дик, Терри и Питер — отправились проследить, чтобы отломившаяся нижняя часть грота-рея, опускаясь, ничего не снесла.

— Не спешите! Медленней! Медленней! — приговаривал я, следя за действиями оманцев.

Они травили толстенный восьмидюймовый канат, и сломанный рей вместе с огромным гротом, теперь смятым и порванным, мало-помалу опускался на палубу.

— Эйд! Абдулла! Грота-леер[71] к левому борту!

Леер оттянули к левому борту, куда и стал опускаться обломок рея, принимая горизонтальное положение.

— Мусалам! Камис-флотский! Примите обломок! Осторожнее! Осторожнее!

Мусалам и Камис ухватились за брус, который едва не прижал их к фальшборту, но им на помощь пришли Абдулла, Эйд и Джумах.

— Прекратить спуск! Свободные люди к обломку рея! Оттянуть его к борту! Приготовиться. Раз, два, три, навались!

Усилиями десяти человек обломок оттянули к левому борту и опустили на палубу. Теперь он не мешал спуску основной части рея. Но эта часть грота-рея дальше не опускалась: ее держал грот.

Я подал команду:

— Отсоединить грот!

И на этот раз быстрее других сориентировался Джумах. Он полез по грота-фалу наверх, перебрался на рей, побежал по нему, словно кот, и, наконец добравшись до бейфута[72] грот-мачты, стал отвязывать крепления паруса.

Тем временем Терри, оседлав уцелевшую часть грота-рея, сломанным концом повисшую над водой, стал обрезать ножом другие крепления паруса, выполняя рискованную работу. Дул пятибалльный ветер, судно качало, и спутанные тросы раскачивались, а парус угрожающе полоскался.

С последними креплениями, державшими грот на рее, покончил Тим Ридмэн. Вскарабкавшись по обвисшему парусу и обрезав эти крепления, он свалился с двенадцатифутовой высоты, держась руками за парусину.

— Ты в порядке? — озабоченно спросил я.

— В полном, — ответил Тим, выбираясь из парусины.

Похлопав его по плечу, я подал очередную команду:

— Отсоединить гитовы и всей командой отнести парус в трюм.

Вскоре матросы вернулись на палубу, и грота-рей опустили. Теперь можно было и отдохнуть.

— Ибрагим, напои всю команду горячим чаем, — распорядился я, наконец вздохнув полной грудью. — Работу продолжим с рассветом.

Утром я стал рассматривать сломанный грота-рей. Не вызывало сомнений, что в то время, когда я спал, невесть откуда взявшийся шквал, налетев сбоку, смял грот, прижал его к мачте и всей своей мощью ударил по грота-рею, переломив, словно прут, толстенный футовый брус, сделанный из лучшего корабельного дерева. Осмотрев сломанный рей, я увидел, что брус не сгнил, а просто не выдержал мощи шквала. Поначалу мне пришло в голову, что части рея можно соединить деревянной шиной, однако, поразмыслив, я отказался от этой мысли: не было ни малейшей гарантии, что собранный таким образом грота-рей удержит огромный парус. В конце концов я склонился к другому решению и попросил Эндрю и Дика измерить длину большей части сломанного рангоутного дерева.

— Сорок девять футов, — сообщил Эндрю.

— Прекрасно, — отметил я. — Мы сделаем из этого бруса временный рей, а роль грота станет выполнять запасная бизань.

Запасная бизань на судне имелась, она входила в комплект парусов, сшитых на Малабарском берегу, в Бейпоре.

Экипаж принялся за работу. Питер Доббс и Тим Ридмэн с помощью пилы и стамески обработали поврежденный конец длинного бруса, а оманцы за полчаса тщательно отбалансировали его. Установив на рее запасную бизань и распутав фалы и леера, экипаж под бравурную песню прикрепил временный рей к топу грот-мачты. Выполнив эту работу, все подняли голову, глядя на новое парусное вооружение корабля. Все остались довольны. Вид «Сохара» почти что не изменился. Несмотря на странное сочетание двух бизаней и кливера, судно выглядело красиво и даже изящно. Паруса наполнились ветром, и, хотя скорость хода «Сохара» уменьшилась почти на треть, корабль уверенно шел вперед, а ведь после поломки рея прошло всего ничего: меньше семи часов. Наш экипаж оказался на высоте, в который раз показав мастерство, находчивость и сработанность.

К этому времени наш корабль отделяло от Суматры по прямой примерно четыреста пятьдесят миль. Меня беспокоило лишь одно: угля оставалось всего на пять дней, и я сомневался, хватит ли нам этих запасов. Пришлось признать, что какое-то время придется довольствоваться холодной едой. Зато успокаивало другое: в продуктах питания и пресной воде мы больше не испытывали нужды. Оманцы успешно ловили рыбу, во многом помогавшую пополнить наш суточный рацион и сберечь другие продукты, а обычную пресную воду пополнила дождевая вода, двести галлонов которой мы закачали в наши резервуары, обеспечив себя водой по меньшей мере на три недели.

В те дни я с удовлетворением посчитал, что наши экипаж свыкся с морем, научился пользоваться дарами природы да и противостоять ударам стихии. Случай со сломанным грота-реем наглядно продемонстрировал, что наш экипаж может справиться даже со значительной поломкой на корабле. Конечно, следовало отдать должное и нашему кораблю, хорошо снаряженному и имевшему на борту большой запас тросов и парусины, что позволяло и в дальнейшем не опасаться поломок, схожих с повреждением грота-рея.

За четыре месяца, проведенные в море, мы настолько свыклись с «Сохаром», что могли не только зрительно, но и на слух определить, что поправить, что подтянуть. Мы уяснили себе, какие снасти быстро изнашиваются и когда их нужно менять, поняли, как лучше регулировать парусность, уразумели, когда какой трос потравить, а когда какой выбрать, научились обращаться с рулем, и теперь корабль шел плавно, оставляя за собой прямую кильватерную струю. Даже поворот фордевинд — рискованный и сложный маневр — теперь осуществлялся без затруднений. Экипаж приспособился и к частым ночным дождям. Едва начинался дождь, вахтенные матросы накрывали парусиной люки, гасили лампы, а сами надевали непромокаемые плащи. В подпалубном помещении над койками к рассохшемуся на солнце палубному настилу матросы приладили парусину, и с потолка перестало капать. От протечек во время дождя мы спаслись: вода до коек не добиралась, а вот от зловония, стоявшего в трюме, было не уберечься, и каждый только и ждал, когда же кончится дождь и откроют люки, что даст доступ свежему воздуху. Зловоние, стоявшее в подпалубном помещении, представляло собой несусветную смесь самых различных запахов, одинаково далеких от приятных: запаха газа (полностью избавиться от которого так и не удалось), запаха машинного масла, запаха запасенной впрок рыбы, запаха гнилых овощей, да и запаха пота. Когда после дождя вахтенный матрос открывал люк, то неизменно зажимал нос, убедившись на опыте, что вырвавшаяся наружу волна теплого воздуха, насыщенного зловонными испарениями, может сбить с ног.

Неудивительно, что девяносто процентов времени мы проводили на палубе. Здесь мы работали, отдыхали и при возможности спали. Живя в основном на открытом воздухе, мы все больше и больше сживались с морем, начали замечать малейшие изменения в цвете воды, обращать внимание на размеры и форму волн и даже научились понимать «настроение» океана. Мы неизменно наблюдали за птицами, нашими постоянными спутниками, и заинтересованно отмечали, когда к заурядным чайкам присоединялись другие, редкие птицы. Мы обращали внимание и на поведение птиц, то летавших высоко в небе, то у самой воды, то делившихся на мелкие группы, то сбивавшихся в огромную стаю. А однажды мы пришли в почти такое же возбуждение, что и птицы, когда из воды неожиданно вынырнул сорокафутовый кит.

Постепенно мы впали в зависимость от поведения нашего корабля. Когда «Сохар» штилевал, то и мы впадали в апатию, а когда поднимался ветер и корабль уверенно шел вперед, то приходили в состояние необычайной активности, воодушевленные тем, что снова движемся к цели. И, словно отзываясь на наш душевный подъем, корабль разгонялся, как набирающий скорость курьерский поезд. Даже при временном парусном вооружении «Сохар» шел со скоростью шесть-восемь узлов, приближая нас к долгожданной земле.

Когда «Сохар» уверенно шел вперед, работы на судне было немного, и, выполняя ее, оманцы, в такое время пребывавшие в приподнятом настроении, шутили и балагурили, а по окончании вахты занимались любимым делом: ловили рыбу. Раньше я неизменно напоминал Салеху и Эйду, чтобы они, забираясь наверх по вантам, соблюдали предельную осторожность. Однако затем я понял, что мои предостережения бесполезны. Салех и Эйд их пропускали мимо ушей и при необходимости смело лезли наверх, нимало не заботясь о том, что могут свалиться на палубу с пятидесятифутовой высоты. Заделалась верхолазами и часть европейцев, и можно было видеть, как Питер, самый сильный из нас, расположившись у топа мачты, работает вместе с Эйром, отличаясь от своего компаньона лишь цветом кожи. Со временем я стал оценивать силу ветра и положение дел на судне, не выходя из каюты, руководствуясь лишь голосами оманцев. Если они балагурили, за корабль можно было не опасаться; взволнованные и резкие голоса говорили об усилении ветра, а если на палубе устанавливалась необычная тишина, я понимал — мне на палубу: оманцы ждут моих указаний.

Когда ночью на судно налетал шквал, обычно сопровождавшийся тропическим ливнем, оманцы высыпали на палубу, тревожно переговариваясь, и принимались за дело, а оказавшись (после того как стихия утихомирилась) в трюме, они, озябшие и промокшие, тут же начинали готовить «непревзойденное снадобье от простуды». Оманцы брали с фунт фиников, большое количество чеснока, заправляли эту странную смесь растительным маслом и разогревали ее на имевшейся у нас небольшой спиртовке. Получалась клейкая жирная масса, которую знахари отправляли со смаком в рот, орудуя пальцами. Должен признать, снадобье помогало. Однако большая часть европейцев от него воротили нос, и напрасно: время от времени они простужались. От этого снадобья была и другая польза, правда, сомнительная: когда опять начинался дождь (теперь не представлявший опасности) и люки задраивали, запах чеснока перебивал запах сероводорода.

Рыбы, сопровождавшие наш корабль, не оставляли «Сохар» даже в штиль. Из воды то и дело выскакивали, чтобы снова уйти под воду, шестидюймовые рыбки, которые, по всей видимости, охотились на еще более мелких рыб. Когда мы плавали и ныряли вблизи корабля, то всякий раз обнаруживали целую колонию морских обитателей. Около руля постоянно крутилась стайка рыб-лоцманов; в щели ахтерштевня нашел себе прибежище краб. По случаю можно было увидеть, как он в поисках пропитания путешествует по корпусу корабля или как он бесстрашно прыгает в воду, чтобы схватить замеченную поживу, а затем вместе с ней спешит в свое убежище. Около корабля вечно плавали и реморы, серо-зеленые рыбки с присоской на голове — бугристой пластиной, напоминающей подошву теннисных туфель. Реморы эти досаждали оманцам, нашим самым заядлым и уловистым рыболовам. Когда ремора хватала приманку, то, пытаясь избежать горькой участи, присасывалась к корпусу корабля. Рыболов по тугому натяжению лесы предполагал, что клюнула крупная рыба, а на поверку оказывалось, что это всего лишь небольшая ремора.

Однажды мы стали свидетелями необычного оживления вблизи нашего корабля. Первыми переполох подняли птицы. Сбившись в стаю, они начали кружить впереди «Сохара», оглашая воздух громкими тревожными криками. Затем вода забурлила. Это крупные рыбы стали выскакивать на поверхность и с шумом плюхаться в воду. Другие рыбы, видимо половчее, во весь опор неслись по гребням волн. Когда мы подошли ближе, то увидели, что все эти рыбы — тунцы и их сородичи, альбакоры. Один четырехфутовый альбакор промчался мимо носа «Сохара», точно торпеда, блеснув серебром. Через несколько минут мы поняли причину необычного поведения рыб. На них охотилась огромная стая дельфинов, расположившаяся большим полукругом, поперечником в милю, а то и больше.

«Сохар» оказался в центре этого полукруга. Дельфины виднелись повсюду: вокруг носа, бортов, кормы. Одни загоняли рыб в полукруг, постепенно смыкавшийся, другие держали строй. Но вот полукруг превратился в круг, и дельфины, нарушив строй, устремились в атаку.

Рыбой промышляли не только дельфины. На пути к Суматре мы встретили корейское рыболовное судно, матросы которого высыпали на палубу, чтобы поглазеть на странный корабль. В ночь на 13 апреля мы увидели ходовые огни нескольких судов прибрежного плавания и поняли, что мы недалеко от земли. Ветер «Сохару» благоприятствовал, и мы быстро приближались к северной оконечности Суматры и к входу в Малаккский пролив.

Двумя днями позже мы вошли в район оживленного судоходства, где постоянно курсируют контейнеровозы и танкеры. Едва мы приблизились к Малаккскому проливу, как оказались на пути у вереницы из девяти или десяти огромных судов. Как нарочно, пошел сильный дождь, видимость резко снизилась, и «Сохар» стал походить на слепца, ступившего под дождем на скоростной ряд автобана. Положение было крайне тревожным. Мы вглядывались во тьму и видели то тут, то там силуэты огромных судов, похожих на призраки, каждый из которых грозил реальными неприятностями. Разве ожидает кто-нибудь встретить в этом районе парусник? А радиолокационный сигнал, отражавшийся от нашего деревянного корабля, был таким небольшим, что даже если и принимался радаром, то, скорее всего, расценивался как невразумительная помеха. Сам «Сохар», не имевший двигателя, вряд ли бы сумел избежать столкновения, если бы из окружавшей мглы внезапно явился корабль, идущий прямо на нас. Исходя из сложившейся обстановки, я принял решение как можно быстрее пересечь под прямым углом путь, которым следуют корабли, курсирующие в этом районе. Через три часа положение изменилось к лучшему: тучи рассеялись, на небо высыпали яркие звезды, судов видно не было. Однако, определив местоположение нашего корабля, я пришел к заключению, что корабль снесло на север, и потому принял решение идти к Веху, острову, находящемуся в десяти милях от северной оконечности Суматры.

Однако нам снова не повезло: ветер утих, и наступил штиль. До Веха оставалось миль сорок, но подойти к нему мы пока не могли.

Зато нам неожиданно удалось запаслись топливом, что было весьма своевременно: команда несколько дней не ела горячей пищи. Топливом послужили плавающие обломки деревьев: корни, ветки, полузатопленные стволы, смытые с берегов Суматры. Выловленное дерево высушили на солнце, и вскоре довольный появлением топлива Ибрагим опять стал кормить нас горячей пищей. Когда мы наконец подошли к Веху, наши цистерны были полны пресной воды, на борту имелся двухмесячный запас засоленного акульего мяса и наконец опять появилось топливо для нашей жаровни. Словом, со времени ухода со Шри-Ланки мы за время долгого перехода, как и раньше, ни в чем особенно не нуждались, сумев своими руками обеспечить свои потребности. Подойдя к Веху, мы встретили океанскую яхту «Регина Иоанна», экипаж которой не только помог нам войти в гавань Сабанга, порта на этом острове, но и одарил нас по случаю Пасхи домашним печеньем и шоколадными яйцами.

«Стоит пересечь море… и приходишь на острова, где живут ланга. Это — люди с реденькими бородками, не знающие одежды и речи… Их женщины на глаза чужеземцев не попадаются. Ланга изготавливают белое пальмовое вино, сладкое, словно мед, но стоит этому вину день постоять, и оно делается хмельным, а постоит несколько дней — и становится кислым. Ланга подплывают на лодках к подошедшим к берегу кораблям и обменивают вино, янтарь и кокосы на металлические изделия, которые, бывает, просто крадут. Объясняются ланга знаками».

Так аль-Факих, арабский географ X века, описал острова, расположенные у северного входа в Малаккский пролив, аборигены которых в те времена населяли густые девственные леса или обитали на побережье. Это — Никобарские острова, а также Вех и Бреэх, что у северной оконечности Суматры. Здесь останавливались арабские мореходы, сумевшие справиться с норовом Индийского океана, чтобы пополнить запасы пресной воды и продуктов питания и продолжить путь на восток. Одну из этих земель арабские мореходы называли Золотым островом. В современном понятии это — Вех, куда и пришел наш корабль, войдя в гавань Сабанга.

«Сохар» бросил якорь в величественном заливе, окаймленном обрывистыми холмами, поросшими темно-зелеными пальмами, за которыми во многих местах проглядывал лес. Сабанг занимал лишь часть побережья, расположившись в углу залива. Прямо перед нами, на берегу, находились непрезентабельные строения (склады и магазины), а место немного поодаль занимал рыбный базар — ряды прилавков под тентами. Невдалеке от базара виднелись вытащенные на берег рыбачьи лодки, выдолбленные из бревен. За складами, магазинами и базаром вдоль берега проходила проселочная дорога, а над ней, на холмах, располагались небольшие одноэтажные домики, стоявшие (в связи с крутизной холмов) на вбитых в землю опорах. Сабанг населяли люди, внешне резко отличавшиеся от тех, с которыми мы сталкивались во время нашего путешествия. Люди эти — малайцы. У них выступающие скулы, прямые черные волосы, карие глаза, красивая светло-коричневая кожа. Словом, это — настоящие азиаты, и мы почувствовали, что наконец прибыли на Восток.

Золотой остров входит в состав Ачеха, провинции Индонезии; большинство населения — мусульмане. Прибытие нашего корабля незамеченным не осталось — еще бы, половину нашего экипажа составляли арабы, люди с Аравийского полуострова, одного из оплотов ислама. Когда «Сохар» подошел к причалу, чтобы пополнить запасы пресной воды, на пристани собралась восторженная толпа, а когда я отпускал команду на берег, оманцы шли нарасхват: их с удовольствием приглашали к себе местные жители и принимали великолепно. Мэр Сабанга пригласил всю нашу команду на свадьбу дочери. Одним из красочных моментов празднества стал зажигательный танец, исполнявшийся девочками в топах с широким поясом и длинных цветастых юбках, и мальчиками в жилетах и шароварах, танцевавшими с кинжалом в руке. Мэр пояснил мне, что это — старинный боевой танец, и я вспомнил, что в прежние времена местные жители слыли самыми жестокими и безжалостными пиратами Юго-Восточной Азии.

Арабские мореходы считали Суматру богатым и процветающим островом. Восточные земли его занимало царство Великого махараджи, включавшее множество поселений, располагавшихся друг от друга так близко, что, когда в одном поселении кукарекали петухи, оповещая о наступлении нового дня, петухи в соседней деревне подхватывали их крик, за ними кукарекали петухи в следующей деревне, и петушиные крики в итоге распространялись по всему царству, простиравшемуся на сто парасангов[73]. Великий махараджа жил на берегу Салахата (так арабы называли Малаккский пролив). В парке, окружавшем дворец, имелся большой бассейн, наполнявшийся приливной водой. Великий махараджа был так богат, что каждое утро бросал в бассейн слиток чистого золота, а когда он ушел в мир иной, его многочисленные наследники поделили этот золото между собой, и каждый обогатился. Автор рассказа о Синдбаде-мореходе величает махараджей каждого правителя заморского царства, стяжавшего себе славу могуществом и богатством.

Однако путь в царство Великого махараджи был связан со смертельной опасностью. У Андаманских островов в море Калах-Бар корабль то и дело попадал в штиль, и тогда мореходов могли пленить андаманцы, свирепые низкорослые люди с курчавыми волосами, слывшие каннибалами. Считалось, что людоеды живут и на севере Суматры, и это поверье легло в основу сюжета одного из рассказов о Синдбаде-мореходе. Во время своего четвертого путешествия Синдбад вместе с другими купцами после кораблекрушения сумел, воспользовавшись корабельной доской, высадиться на неведомый остров. На острове этом Синдбада и его спутников схватили голые люди и отвели в поселение. Там им подали кушанье, но Синдбад его лишь попробовал, не став есть, ибо почувствовал, что еда приправлена странной специей. И правильно поступил: от кушанья, которым друзей Синдбада ежедневно кормили, они стали толстеть и терять рассудок. Однажды, когда Синдбад бродил по деревне, он с ужасом увидал, что ее обитатели вместе со своим предводителем едят человечину. Синдбад бежал из деревни, напоследок увидев, что его друзей, словно скотину, пасут на лужайке. Несчастные передвигались на четвереньках и щипали траву.

Каннибалов, кормивших друзей Синдбада едой, приправленной «странной специей», отупляющей разум, можно отнести к людоедам Суматры. На севере этого острова выращивают индийскую коноплю, из которой получают гашиш, нередко использующийся в качестве специи. Вполне вероятно, что в рассказе о каннибалах, с которыми довелось столкнуться Синдбаду, под «странной специей», отупляющей разум, понимается не что иное, как одурманивающий гашиш, впоследствии получивший распространение на Востоке. На мысль о том, что под островом каннибалов подразумевается Суматра, наводят и сообщения мореходов, утверждавших, что на севере Суматры, а также на островах, находящихся на западе от нее, живут людоеды. Эти острова лежали на пути арабских мореходов к Фансуру, городу на западном берегу Суматры, где они закупали камфару, которую с большой прибылью продавали в Китае. Чтобы хорошо заработать, стоило совершить путешествие, сопряженное с риском попасть на зуб каннибалам.

И все же из всех островов, лежащих западнее Суматры, наибольший страх у арабских мореходов вызывал Ниас. В 851 году купец Сулейман, повествуя об этом острове, сообщил, что «островитянин, чтобы получить право жениться, обязан предъявить членам общины череп убитого им врага. Если он убьет двух врагов, то может обзавестись двумя женами, если убьет пятьдесят, может жениться пятьдесят раз; число жен зависит от числа истребленных врагов. Обычай этот объясняется тем, что поблизости от Ниаса находятся острова, населенные враждебными племенами. На Ниасе наиболее уважаем человек, особо отличившийся в схватке с врагами».

Следы воинственного прошлого обитателей Ниаса видны и в настоящее время. Правда, происхождение этих островитян точно не выяснено. Предполагают, что они вышли из народностей бурма и нага, живущих на северо-востоке полуострова Индостан. Но как они попали на Ниас? Чтобы добраться до этого острова, им следовало пересечь океан, а ведь жизнь нынешних обитателей острова с морем не связана, их главное занятие — фермерство. Но и поныне их деревни похожи на крепости. Каждая расположена на холме, а вершины этих холмов часто специально срыты для удобства строительства.

В каждом селении проложена центральная улица, вымощенная крупной брусчаткой. Дома построены на вбитых в землю массивных деревянных столбах, в каждом доме — изогнутые веранды, похожие на корму испанского галеона. Сами дома высокие с крутыми пирамидальными крышами, установленными на толстых деревянных стропилах. Говорят, что при строительстве использовались рабы. Печей нет, очагом служит топка в земляном полу, а дымоходом — отверстие в крыше, и потому потолочные балки покрыты копотью. Вдоль каждой стороны улицы тянется вереница больших темно-зеленых камней. Они служат и стульями, и столами, и местом для выступления на сходке сельчан. На многих таких камнях вырезаны фигурки животных, по местным поверьям защищающих их от посягательства недругов. Дома по обеим сторонам улицы соединены крытыми переходами, что, видимо, помогало в прежние времена отражать нападение неприятеля. Впрочем, взять штурмом деревни островитян (если только дело доходило до этого) было, по всей вероятности, нелегко, поскольку они занимают господствующие высоты. Правда, такое расположение деревень приносит жителям и известные неудобства. Так, женщинам приходится спускаться по длинным земляным лестницам за водой, а потом подыматься с уже полными и тяжелыми бамбуковыми бадьями. Тот же путь приходится преодолевать и мужчинам, отправляющимся работать на фермах, расположенных в низинах. Мужчины занимаются и охотой на имеющихся на острове кабанов. Оружием каждому служит семифутовое копье с острым металлическим наконечником, а залогом успеха — шейное украшение из кабаньих клыков.

Рисунок из «Книги тысячи и одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна


Боевой дух в мужчинах острова не угас. Во время праздников они и ныне исполняют боевой танец, надев вселяющие страх маски, облачившись в диковинные одежды, украшенные связками кабаньих клыков, — и вооружившись копьем и щитом. Танцуя, они выкидывают замысловатые антраша, время от времени ударяя копьем в щит «противника». В каждой деревне на главной улице имеется тренировочная площадка, на которой сооружена десятифутовая стена. На площадке тренируются юноши. Их задача — разбежавшись и оттолкнувшись от возвышения, перемахнуть через эту стену. Сумевший выполнить нелегкое упражнение издает воинственный клич и потрясает кинжалом, отмечая свой успех и устрашая врагов.

С Суматрой связана и другая история, приключившаяся с Синдбадом. Совершая свое пятое путешествие, Синдбад после очередного кораблекрушения оказался на острове, подобном райскому саду: на острове звенели ручьи, пели птицы, росли плодовые деревья, яркие экзотические цветы. Однажды, прохаживаясь по острову, Синдбад увидел на берегу ручья старика в плаще из древесных листьев. Старик жестами попросил перенести его на другой берег ручья. Синдбад поднял его на плечи, пришел к тому месту, которое ему указали, и сказал старику: «Сходи не торопясь». Но старик не сошел с плеч Синдбада, а обвил его шею ногами, оказавшимися черными и жесткими, как буйволовая кожа. Синдбад испугался и хотел сбросить старика с плеч, но тот уцепился за его шею ногами и стал душить. Злой старик оказался шейхом моря. И вот Синдбад стал носить на себе этого старика, питавшегося плодами деревьев, а когда пытался отделаться от него, старик бил его и душил. В конце концов Синдбад со стариком на плечах пришел в одно место на острове, где увидел множество тыкв, среди которых были и высохшие. Синдбад взял одну большую сухую тыкву, вскрыл ее сверху и вычистил, а потом, наполнив ее виноградом, заткнул отверстие и, положив тыкву на солнце, оставил ее на несколько дней, пока виноград не превратился в вино, Синдбад стал каждый день пить его, чтобы скрасить свои страдания. От выпитого вина Синдбад приходил в веселое настроение и, заметив однажды эту веселость, старик сделал Синдбаду знак подать ему тыкву. Выпив вина, старик охмелел, члены его расслабились, и Синдбад сбросил его на землю, после чего ударил камнем по голове, выбив из шейха дух.

Шейх моря на плечах Синдбада (рисунок из «Книги тысячи одной ночи», опубликованной в 1877 г. в переводе Эдварда Уильяма Лейна)


Исследователи арабских сказок считают, что прообразом шейха моря послужили орангутанги. Эти человекообразные обезьяны и в самом деле похожи на морщинистого, иссохшего человека; их тело покрыто длинной рыже-бурой шерстью (чем не плащ из древесных листьев?); их задние конечности черные и жесткие; питаются орангутанги растительной пищей. Арабские мореходы, возвращаясь из дальних плаваний, рассказывали о многих необычных животных, обитающих на Суматре: о говорящих попугаях, о носорогах, тапирах. А вот орангутангов мореходы, вероятно, за животных не принимали, считая их обыкновенными дикарями, одним из племен, населяющих остров. Это заблуждение поддерживалось местными жителями. Аборигены Суматры, живущие в лесных поселениях, и поныне считают орангутангов людьми, свирепыми и жестокими, которых следует избегать — взгляд, прямо противоположный тому, которого придерживаются ученые: орангутанги — миролюбивые существа, легко приручаются.

Глава 11. Малаккский пролив

Из Сабанга мы отправились в дальнейшее плавание с новым, не хуже прежнего грота-реем. На рей пошло найденное нашими моряками в ближайшем лесу высокое дерево, которое ошкурили, обтесали и доставили на корабль. Впереди лежал Малаккский пролив — Салахат, как называли его арабы. Из семи морей, которыми шли в Китай арабские мореходы, Салахат — пятое море, на правом берегу которого находилось царство Великого махараджи, а на левом — порт Кала (вероятно, современный Кедах), куда корабли заходили за оловом, железной рудой и строительным лесом — товарами, имевшими в Китае устойчивый спрос. В Малаккском проливе ветер часто меняет направление, но в летние месяцы ветры все больше южные, для кораблей, идущих в Китай, неблагоприятные, встречные. Под воздействием этих ветров неблагоприятным становится и течение. Приняв во внимание эти незавидные обстоятельства, я решил идти по проливу, держась побережья Суматры и пользуясь сочетанием бриза и приливо-отливного течения.

Теперь «Сохар» бороздил не безбрежные воды Индийского океана, а шел вдоль берегов Суматры, поросших почти на всей своей протяженности тропическим лесом. За день мы проходили тридцать-пятьдесят миль, в зависимости от погодных условий. Временами «Сохар» штилевал, а временами продвижению вперед нашего судна препятствовал встречный ветер. В этом случае мы вставали на якорь, что позволяла малая глубина, не превышавшая шестидесяти морских саженей[74], и ждали попутного ветра.

Мы ушли из Сабанга 7 мая. Перед самым отплытием нам пришлось заделывать щели в днище. Их было немного, и они были узкими, но все же каждые три-четыре часа воду из трюма приходилось откачивать. Щель заделали с двух сторон (подводные работы выполнили наши ныряльщики), используя смазанную бараньим жиром хлопчатобумажную ткань. Течь прекратилась, и мне осталось опасаться лишь одного: не придется ли по вкусу бараний жир вечно голодным крабам, продолжавшим путешествовать вместе с «Сохаром»?

14 мая мы обогнули северную оконечность Суматры и вошли в Малаккский пролив. Холмистая местность на побережье сменилась болотистыми низинами. В проливе тут и там виднелись рыбачьи лодки. Рыбаки бросали в воду связку пальмовых веток с грузом, ждали, когда вокруг нее соберется рыба, а затем, окружив эту рыбу небольшой сетью, вылавливали ее. На наше необычное судно, медленно шедшее по проливу, они смотрели с любопытством. Иногда мы подходили к рыбачьим лодкам и за бесценок покупали рыбу себе на ужин.

Вода в проливе у берегов Суматры была теплой и мутной — реки и ручьи острова сносили в пролив донные отложения. У берегов плавали вырванные с корнем деревья, ветки, полузатопленные стволы, во время прилива качавшиеся на волнах. Да и морских обитателей в проливе было немало. Нередко в поле нашего зрения оказывались дельфины, охотившиеся за рыбой. А однажды внезапно всплыл серый горбатый кит. Он поднял в воздух чуть ли не все свое огромное туловище и, как нам показалось, с интересом взглянул на «Сохар», а затем с неимоверным шумом плюхнулся в воду. В другой раз какое-то существо, выставив над водой лишь странно выглядевший тонкий серповидный плавник, долго кружило вокруг нашего корабля. Что это было за существо, не поняли даже наши биологи. К удовольствию Эндрю, нам попались на глаза и несколько морских змей, а Дик и вовсе не остался в накладе. К спасательному тросу, тянувшемуся за кормой нашего корабля, который Дик регулярно осматривал, теперь, по его словам, ежедневно присасывались не десять — двадцать личинок ракообразных, как в водах Индийского океана, а сто — сто пятьдесят, что лишний раз подтвердило: теплый Малаккский пролив является местом активного размножения многих морских существ, обитающих в водах Индийского и Тихого океанов.

Однажды на палубу вышел Ричард с воздушным змеем в руках. На змее он собирался укрепить фотокамеру, чтобы снять «Сохар» с высоты. Зрелище обещало быть любопытным, и потому почти все члены нашей команды, устроившись на планшире, стали наблюдать за действиями фотографа. Подготовив свое детище к запуску, Ричард зашел в туалет, решив использовать это место как стартовую площадку. Однако фортуна в тот день явно не благоволила ему. Сделав неловкое движение, Ричард зацепился плечом за трос, и его соломенная шляпа, в которой он неизменно ходил, упала за борт. Зрители дружно хохотнули. Однако настрой публики Ричарда не смутил. Достав из кармана катушку с лесой, он кое-как закрепил ее на ограждении туалета и привязал змея к лесе, но только, видно, обыкновенным дилетантским узлом, ибо оманцы, доки по части морских узлов, заговорщицки зашушукались. Затем Ричард переместил змея за борт, катушка стала разматываться, а змей подниматься в воздух. Однако Ричард не учел силы ветра. Ветер подхватил змея и стремительно понес в сторону. Катушка бешено завращалась, давая ход лесе. Ричард попытался удержать лесу руками. Куда там! Нейлоновая леса жгла пальцы, и Ричард, заверещав, стал перекладывать лесу из руки в руку, сопровождая эти судорожные движения пританцовыванием на месте, отчего его набедренная повязка поползла вниз и едва не упала к самым ногам, вызвав на планшире непочтительный смех. В это время катушка с лесой упала на палубу и стала вращаться еще быстрее. Ричард не оставлял попытки удержать лесу. Но вот ее конец скользнул между пальцами незадачливого фотографа, и ярко-желтый воздушный змей отправился в свободный полет, устремившись к берегу Суматры (оказалось, что Ричард забыл привязать конец лесы к катушке).

Однако Ричард не сдался: у него был еще один змей. Он вынес его на палубу, прихватив и специальные кожаные перчатки. Таких перчаток у него было несколько пар, и то, что он не воспользовался этими причиндалами при первом запуске воздушного змея, я отнес к его всегдашней рассеянности. Надев перчатки, полуголый Ричард стал походить на Белого Кролика из «Алисы в стране чудес». Однако на этот раз запуск змея прошел успешно. Довольный Ричард стал прилаживать к лесе камеру, что оказалось нелегким и долгим делом. Сначала он поместил фотокамеру в пластиковый пакет, а затем — в диковинную люльку из мангрового дерева, к которой привязал надутый воздушный шарик на случай, если его драгоценная фотокамера сорвется и упадет в воду. Ричард провозился с камерой полчаса, но, когда он собрался поднять ее в воздух, случилось так, что возникла необходимость совершить поворот через фордевинд. Я подошел к фотографу, объяснил ситуацию и, сославшись на то, что бизань-рей при его перемещении вокруг мачты может запутать или порвать лесу, попросил Ричарда подтянуть змея к борту или вообще на время его убрать. Ричард кивнул, и я рассудил, что вопрос улажен.

Экипаж начал выполнять сложный маневр, и о Ричарде и его змее я на время забыл, следя за действиями матросов. Но вот воздушный змей оказался в поле моего зрения. Надо же! Ричард лишь немного подтянул змея, и теперь змей находился с подветренной стороны на пути паруса, перемещаемого матросами на другую сторону мачты. Сообразив, что воздушному змею угрожает опасность, Ричард стремглав подбежал к планширю, к которому его привязал, и попытался развязать узел. Узел, разумеется, не развязывался. Ричард снял перчатки и бросил их под ноги. Тщетно! Узел уперся и ни в какую не поддавался. Парус стал разворачиваться, приводя Ричарда в ужас: змею грозила безвременная кончина. Надо было что-то срочно предпринимать, и Ричард пустил в ход перочинный нож. Он перерезал лесу, да только не там, где нужно: не между узлом и свешивавшейся с планширя катушкой, мешавшей развязать узел, а между узлом и змеем, который тем самым обрел свободу.

В то время корабль шел по ветру, и получивший свободу воздушный змей устремился к носу «Сохара», таща за собой по палубе длинную лесу. За ней вприпрыжку помчался Ричард, время от времени нагибаясь и пытаясь ее схватить, но леса каждый раз ускользала. Наконец Ричард добрался до носа судна, снова нагнулся и даже ухватил лесу за кончик, но удержать ее не сумел — леса упала в море. Тогда Ричард вскарабкался на планширь, растерянно огляделся по сторонам, а затем, к всеобщему изумлению, прыгнул в воду, да еще неудачно — плюхнувшись животом.

— Ричард, отплыви в сторону! В сторону! — крикнул я.

К счастью, судно Ричарда не задело.

— Бросьте ему канат! — оглянувшись, произнес я.

Видно, сообразив, что до змея ему не добраться, Ричард ухватился за брошенный ему трос, и мокрого фотографа подняли на борт. Он уныло смотрел вперед, стараясь разглядеть, где же змей.

— Эй! Да эта штуковина за кормой, теперь плавает, — прогремел чей-то голос.

И в самом деле, воздушному змею, видно, надоело летать, и он приводнился, пропустив корабль вперед. Поймав умоляющий взгляд фотографа, я отправил за змеем Эндрю, нашего лучшего пловца, оговорив, что воздушного змея он подтянет к кораблю на веревке, а веревку привяжет к поясу. Несколькими минутами позже воздушный змей, к радости Ричарда, был поднят на борт. Однако не следующий день Ричарду пришлось пережить новое, ни с чем не сравнимое потрясение. Запущенный змей неожиданно упал в воду перед самым носом «Сохара», где и нашел свой конец (замечу в скобках: к моему немалому облегчению).

От Сабанга до Сингапура, следующего порта, куда я собирался зайти, мы добирались около месяца. Наш переход по Малаккскому проливу быстрым не назовешь. По утрам «Сохар», как правило, штилевал, а во время прилива нам приходилось становиться на якорь, чтобы корабль не снесло к берегу. Днем воздух над Суматрой нагревался, и на западе над гористой местностью появлялись грозные тучи; вскоре в отдалении начинал греметь гром, освещая горы вспышками молний. Затем тучи, перевалив через хребет, нависали над прибрежной низиной, медленно надвигаясь на воды пролива. По вечерам в таких случаях задувал свежий ветер и начинал идти дождь. Паруса оживали, мы поднимали якорь, и «Сохар» устремлялся в темноту ночи.

Ночью налетал шквал, а дождь переходил в тропический ливень. Впередсмотрящий, устроившись у бушприта под навесом из парусины, вглядывался во тьму, стараясь увидеть, нет ли по курсу рыболовных суденышек, а по правому борту — пены, оповещающей об опасной близости берега. Как правило, ливень сопровождался электрическим буйством. Молнии сверкали так часто, что все пространство вокруг «Сохара» оказывалось в огне и невозможно было определить, какая из многочисленных молний вызывала очередной раскат грома, не умолкавшего ни на миг. Временами зигзагообразные молнии разряжались так близко от корабля, что слышался громкий треск, напоминавший щелканье чудовищного кнута, при этом искры разряда летели над кораблем, словно шрапнель, принуждая инстинктивно вжимать голову в плечи.

Восточный берег Суматры представляет собой болотистую низину, куда реки и ручьи острова выносят донные отложения, образуя у побережья илистые банки и песчаные бары. Большинство этих отмелей ни на картах, ни в лоции не указаны, ибо под воздействием приливно-отливного течения постоянно меняют свое местоположение. Сесть на мель — перспектива не из приятных. Кроме того, для нашего корабля, шедшего вблизи берега, представляли нешуточную опасность установленные на сваях многочисленные хибары с крышами, но с открытыми стенами, возведенные на отмелях местными рыбаками, которые с незастроенной стороны этих сооружений закидывали в воды пролива свои сети и удочки. Правда, ночью все эти постройки были мало-мальски освещены, но огни, чтобы приманить рыбу, несли и рыбачьи лодки, и, когда мы шли по проливу, не всегда было можно определить, какие огни освещают лодки, а какие — постройки, установленные на отмелях.

В сложных, неясных случаях впередсмотрящий обращался ко мне за помощью. Да я и сам в этих случаях задавался вопросами: обойти ли огни, что по курсу нашего корабля, или пройти между ними? Какова высота прилива? На какой глубине идем? Не снесло ли нас к берегу? Да и каких только вопросов не задавал я себе, стараясь принять правильное решение! Если я приходил к заключению, что корабль идет на опасное сближение с берегом, я подавал команду: «Поворот через фордевинд!» Услышав мою команду, матросы начинали отдавать шкоты, сопровождая свои действия возгласами: «Lessim! Lessim! Трави мало-помалу!» Другие матросы наваливались на низ грота-рея, чтобы придать ему вертикальное положение, после чего когда Салех, когда Абдулла перемещал грота-шкот на другой борт корабля и там закреплял. Затем матросы начинали потравливать тросы, контролировавшие угол наклона рея, в результате чего грота-рей снова принимал наклонное положение, но только по другую сторону мачты. После того как рей принимал нужный угол наклона, матросы бросались к шкоту и, восклицая «Yah Allah! Yah Allah!», ставили грот в новое положение. Наконец раздавался возглас «Mawal Крепи», и «Сохар» начинал идти по новому курсу.

За время, что мы провели в море, наша команда набралась опыта, и поворот через фордевинд теперь не вызывал больших затруднений. Теперь на этот маневр даже при сильном ветре уходило всего лишь десять минут вне зависимости от времени суток. И все же я каждый раз нервничал, особенно когда мы находились в Малаккском проливе. Допусти мы хотя бы одну-единственную ошибку, и «Сохар» мог врезаться в рыбацкую постройку на отмели. Стоило зацепиться хотя бы одному тросу или парусу — и судно станет неуправляемым. К счастью, этого ни разу не случилось, но когда мы ночью оказывались в опасной близости от рыбацкой постройки, я часто думал о том, как воспринимают находящиеся на ней местные рыбаки наш необычный корабль. Вероятно, принимали его за призрак. И в самом деле, внезапно невесть откуда на них надвигался арабский бум с бушпритом, похожим на огромное фантастическое копье, и с треугольными парусами, сродни крыльям летучей мыши, — надвигался в тишине ночи, нарушавшейся лишь легким скрипом снастей и шипением волн. Затем внезапно раздавался странный, необычный (исходивший от блоков) визг, а паруса начинали неожиданно поворачиваться, после чего корабль исчезал во тьме ночи столь же внезапно, как и являлся взорам, вероятно, ошарашенных рыбаков. Да и как им было не удивляться, если они арабских кораблей сроду не видели!

Малаккский пролив известен весьма опасным участком для мореплавания, находящимся в южной части пролива, Южные пески, так его называют. В этом месте обширные мели как с восточной, так и с западной стороны оставляют для кораблей всего лишь узкий проход — и это в районе оживленного судоходства, в котором и без того нам следовало все время быть начеку. Наиболее обширные мели вдаются в пролив со стороны Суматры, и потому я приказал пересечь пролив и идти вдоль малаккского берега, кстати, последовав рекомендации Ахмеда ибн-Маджида, который еще в XV веке предупреждал мореходов о коварстве Южных песков.

И все же мы чуть было не сели на мель. Это случилось ночью. Мы шли, всматриваясь во тьму, стараясь не налететь на встречный корабль, когда ветер неожиданно изменил направление.

Первым тревогу забил Камис-полицейский, стоявший у румпеля:

— Капитан! Капитан! Курс юго-запад!

Я встревожился, встревожился не на шутку: нас несло к Южным пескам.

— Измерить глубину!

Лот ушел в воду, и донесение не заставило себя ждать.

— Четыре сажени, капитан!

Мой бог! Мы находились вблизи Южных песков. Я знал, что обращенный к морскому проходу склон этой банки обрывистый и высокий, и, если ветер усилится и мы налетим на банку, «Сохару» несдобровать — судно разнесет в щепки! Глубина в четыре сажени означала, что мы находимся слишком близко от банки, поэтому на поворот через фордевинд времени не было, а одним рулем изменить курс корабля было немыслимо.

— Отдать оба якоря! — приказал я.

Первым в воду отправился верп[75], но в вертикальном положении якорная цепь оставалась недолго — верп лег на дно через две-три секунды, после чего цепь натянулась под острым углом к корме.

— Отдать становой якорь!

Трехсотпятидесятикилограммовый становой якорь отправился в воду, но якорная цепь прогрохотала лишь миг — мелководье!

— Потравить обе цепи! Дик, измерь глубину!

— Четыре сажени. Четыре сажени. Три с половиной…

Три с половиной сажени — значит, мы у самого склона банки.

— Закрепить цепи! Дик, оставь лот на дне. Проследим за сменой приливо-отливного течения.

Через двадцать минут я подошел к лоту. Прежде чем лот стал подпрыгивать, отталкиваясь от песчаного дна, мне пришлось выбрать полсажени слабины линя[76]. Глубина уменьшилась и теперь составляла только три сажени. Тому могло быть два объяснения: либо начался отлив, либо якоря плохо держат и «Сохар» снесло еще ближе к банке. Но так или иначе, положение было критическим. Оставалось одно: завести на резиновой лодке малый якорь на глубину и с его помощью оттянуть корабль от банки. Однако ночью подобная операция сопряжена с немалой опасностью. Отдать якорь с маленькой лодки не так-то просто, тем более в темноте. Можно зацепиться за стремительно уходящую в воду цепь рукой или ногой, а тогда шансы освободиться от цепи и выплыть крайне невелики. Но у меня выбора не было. Следовало как можно быстрее оттянуть корабль на глубину.

Но прежде чем везти якорь, следовало измерить глубины вокруг нашего корабля. Этим и занялись Питер Доббс, Тим Ридмэн и Питер Ханнем. Они сели в динги и вскоре исчезли в темноте ночи. Измеряя глубину, они подавали сигнал вспышками фонаря, и в это время Ник Холлис брал пеленг по компасу, отмечая местонахождение лодки. Единственное глубокое место нашлось за кормой «Сохара», на том пути, который прошел корабль, приближаясь к опасной банке. В этом направлении и следовало завезти якорь. Когда динги вернулся, мы подняли верп и опустили его на доску, положенную поперек резиновой лодки. Динги снова ушел во тьму, повинуясь командам, которые мы ему подавали. Когда динги ушел от «Сохара» на длину цепи верпа, Питер Доббс наклонил доску, и якорь, благополучно съехав по ней, ушел в воду. Я подал команду, и Джумах стал потравливать цепь станового якоря, а остальные оставшиеся на борту члены команды принялись выбирать цепь завезенного верпа. Цепь сначала пошла легко, затем, когда якорь прочно вошел в грунт, натянулась, и мы продолжили ее выбирать, напрягая все наши силы. Тем временем Джумах дюйм за дюймом потравливал свою цепь. Проделав всю эту операцию трижды, мы вывели «Сохар» на глубокое место. Склон банки, у которой мы очутились, был настолько крутым, что оказалось достаточно увести от нее корабль лишь на семьдесят ярдов. Мы измерили глубину — двадцать саженей. «Сохар» мог продолжать Плавание.

Во времена ибн-Маджида арабы успешно пользовались морским торговым путем, проложенным ими в островную Юго-Восточную Азию. Арабские корабли ходили на Суматру, Яву и даже на Борнео и Целебес. Чтобы добраться до Индонезии, мореходы пользовались юго-западными муссонами, а оказавшись в водах архипелага, учитывали местные метеорологические условия. В те времена, задолго до появления там сэра Стамфорда Рафлса[77], одним из наиболее посещаемых арабами портов был Сингапур, но самым главным портом в Юго-Восточной Азии считалась Малакка, город на западном побережье одноименного полуострова. Поскольку, после того как «Сохар» пересек Малаккский пролив, мы шли вдоль этого побережья, я решил, прежде чем зайти в Сингапур, остановиться ненадолго в Малакке. Гавань этого города, находящегося в дельте реки, превосходно защищает суда от ветра, а на подходе к Малакке нет ни рифов, ни мелей.

Войдя в гавань и бросив якорь, мы спустили на воду оба динги и в составе нескольких человек направились к пристани, где нас уже ждали представители портовых властей. Нас встретили весьма дружелюбно, и формальности были улажены в считанные минуты. Я пояснил властям, что мы пришли ненадолго — лишь для того, чтобы пополнить продовольственные запасы. Вернувшись в динги и направившись за покупками на базар, мы вошли в устье реки, миновали лодки, разгружавшие мешки с углем, затем прошли под мостом и направились дальше вдоль берегов, застроенных китайскими домиками под красными черепичными крышами. Базар располагался прямо на берегу, куда причаливали с уловом рыбачьи лодки, а также лодки с овощами и фруктами, подходившие к торговым прилавкам по нескольким узким протокам, впадавшим в реку. Когда мы приблизились к берегу, нам помогли пришвартоваться улыбчивые и доброжелательные местные жители. Через полчаса Тим Ридмэн, наш интендант, вернулся на берег в сопровождении рикши, доставившего тележку с сушеными грибами, овощами и фруктами. На базаре нас нашел управляющий местным банком, китаец. Рассыпавшись в комплиментах, он пригласил нас на ланч. Вероятно, мы удивили этого гостеприимного человека, ибо мы (а на ланче нас было трое) смели со стола угощенье, которым можно было бы накормить десятка два человек.

В тот же день мы ушли из Малакки. Я полагал, что мы доберемся до Сингапура за трое суток, но нам наконец-то повезло: задул устойчивый свежий попутный ветер, и уже во вторую ночь мы увидели на горизонте залитое светом небо — то были огни огромного города. На рассвете под полными парусами мы вошли в главный морской проход сингапурского порта, но оказалось, что мы избрали не тот проход: мы шли навстречу транспортному потоку. Я попытался связаться с портом по радио, чтобы запросить лоцмана и сообщить о местоположении нашего корабля, но все попытки оказались безрезультатными. Впрочем, я мог и не усердствовать в налаживании связи с берегом. В Сингапуре, самом большом порту мира, нас уже ждали, получив со стороны сообщение о скором подходе парусника под флагом Оманского султаната.

Вскоре к «Сохару» подошел катер, и на борт поднялся лоцман-китаец в белоснежном мундире и с переносной рацией на плече. Представившись, он сказал:

— Мне не приходилось бывать на паруснике, так что вы как командовали, так и командуйте и не заботьтесь о том, что вы идете навстречу транспортному потоку. Полагаю, что здешние правила не относятся к вашему кораблю.

Лоцман стал переговариваться по рации со встречными кораблями, оповещая их о приближении парусника, а мы пошли по проходу в порт мимо танкеров, плавучих нефтехранилищ, контейнеровозов, рефрижераторных и торговых судов. Грузовое китайское судно под красным флагом с желтыми звездами приветствовало «Сохар» несколькими гудками. Когда мы входили в гавань, лоцман, улыбнувшись, проговорил:

— Вас ждет торжественная встреча, организованная правительством Сингапура. Для этой цели портовые власти выделили вашему кораблю специальный причал.

На причале, к которому нас подтащил буксир, нас уже ждали: официальные лица, артисты, праздничная толпа, телевизионные камеры. Как только «Сохар» приблизился к пристани, оказавшиеся на причале танцоры, среди которых двое были одеты львами, под грохот барабанов и звон цимбал пустились исполнять красочный танец. Когда «Сохар» стал пришвартовываться, из толпы выступила вперед группа малайских девушек. Они с чувством пропели приветствие. Разумеется, на приветствие следовало ответить, и, когда кранцы[78] «Сохара» коснулись причальной стенки, наш экипаж, устроившись на планшире, спел хором песню, обычно помогавшую нам в работе. На причале заулыбались. Наша нехитрая песня пришлась гостеприимным хозяевам по душе.

Глава 12. Южно-Китайское море

Из семи морей, лежавших на пути арабских мореходов Средневековья в Китай, мы, прибыв в Сингапур, прошли пять. Впереди лежало Южно-Китайское море, которое арабы делили на два: Кундранг и Канхай, но эти моря считались самыми опасными для плавания. Как сообщали арабские географы тех времен, в этих морях случаются ураганы, силу и буйство которых словами не описать. Моря эти — кладбища кораблей. Попав в бурю в этих морях, можно попытаться спастись, срубив мачты или выкинув за борт груз, но обычно лишь милость Аллаха может уберечь корабль от гибели. В этих морях обитают страшные демоны, которые временами появляются на палубе кораблей и расхаживают по ней, как по собственной вотчине. Во время шторма на мачтах вспыхивают таинственные огни, принимая различные очертания. Добрым знаком считается, если из этих огней складывается изображение птицы.

Морская лилия


Оманцы спрашивали меня, правда ли, что Южно-Китайское море наиболее опасно для мореплавания и правда ли, что там нередки туфаны, ветры разрушительной силы. Я полагал, что арабское слово «туфан» обозначает то же, что и «тайфун», слово из китайского лексикона, значащее «большой ветер». Отвечая на вопросы оманцев, я пояснял, что мы закончим наш переход до сезона тайфунов. Я очень рассчитывал на это, еще планируя свое путешествие, приняв во внимание те метеорологические условия, которые, насколько я полагал, будут ему сопутствовать. Мы вышли из Маската во время господства благоприятных северо-восточных муссонов. Выйдя со Шри-Ланки, я рассчитывал на юго-западные муссоны, и, хотя они запоздали, вынудив нас штилевать в течение месяца, эти ветры все же помогли нашему кораблю добраться до Суматры. Идя по Малаккскому проливу, мы пользовались сочетанием бриза и приливно-отливного течения. В результате мы пришли в Сингапур в начале июня, и я надеялся, что во время перехода в Китай мы не столкнемся с большими трудностями. Конечно, полностью рассчитывать на милость погоды не приходилось. Тайфуны могут возникнуть в любое время, но их активность начинается в середине июля, достигая своего пика в сентябре — октябре. Я рассчитывал не только на милость погоды, но и, разумеется, на «Сохар», крепкое и хорошо оснащенное судно. Я полагал, что даже если мы попадем в тайфун, то справимся с ураганом, и все же такого опыта лучше было бы избежать.

В Сингапуре, откуда «Сохар» ушел 11 июня, мы прекрасно провели время: осмотрели достопримечательности города, побывали на официальном приеме, устроенном в нашу честь, а еще и в гостях у нескольких горожан, проявивших к нам интерес. Мы и сами принимали гостей, пожелавших осмотреть необыкновенный корабль. Они на все лады расхваливали наш экипаж, пустившийся в опасное и долгое путешествие, да еще в бытовых условиях, на их взгляд, некомфортных и неприемлемых. Но меня, как и всех членов нашего экипажа, незавидные бытовые условия не смущали. Я тревожился о другом. Наша рация почти не работала (что я отнес на счет коррозионного газа, который так и не выветрился из трюма), да и генератор дышал на ладан, но все же еще работал благодаря тщательному уходу за ним. Из современного оборудования, что мы взяли на борт, в полной исправности оставались лишь подвесные моторы наших двух резиновых лодок.

Но зато сам корабль, построенный по технологии, применявшейся еще в стародавние времена, и после того как мы прошли более половины пути, находился в почти безукоризненном состоянии. Мы поправили такелаж, укрепили рангоут, починили руль, заменив штуртросы, вновь обмазали изнутри обшивку растительным маслом. Лучшего желали главным образом паруса, которые сильно поистрепались. Да и как им было не износиться, если их то и дело убирали и ставили, если они то мокли под проливными тропическими дождями, то пересыхали на солнце. Не прекратилась, вопреки моим ожиданиям, и небольшая течь в трюме. Как я уже отмечал, мы заделали щели в днище, используя смазанную бараньим жиром хлопчатобумажную ткань, но это помогло ненадолго, и нам снова приходилось тратить время на то, чтобы откачивать воду из трюма. Впрочем, ничего удивительного в возобновлении течи не было. Щели снаружи заделывали ныряльщики, а разве, работая под водой, да еще урывками, добьешься нужного исполнения? Чтобы полностью устранить течь, следовало вытащить корабль на берег и заново покрыть днище смесью бараньего жира и извести.

После того как мы вышли из Сингапура, в течение четырех дней погода нам явно благоприятствовала. Бирюзовое небо было лишь местами подернуто маленькими, как пушинки, белыми облачками, и на солнце сверкали светло-синие волны, увенчанные небольшими барашками. Из гребней волн то и дело выскакивали летучие рыбы. Они планировали и падали в воду, чтобы через несколько ярдов снова выскочить из воды. Но самое главное, нам благоприятствовал ветер, и «Сохар» уверенно шел вперед, проходя в среднем за сутки девяносто пять миль. Работы на судне было немного.

Джумах, профессиональный моряк, не раз ходивший на дау в океанские плавания, в разговоре со мной сказал, что в Южно-Китайском море такая погода — редкость и больше напоминает благоприятные условия перехода из Омана на Занзибар.

— Можно совершить двадцать рейсов на Занзибар, — добавил Джумах, — и ни разу не попасть в шторм, а на пути в Китай без шторма не обойтись.

Слова Джумаха сбылись в ближайшую ночь. Я спал на палубе в закутке вблизи румпеля, когда меня разбудил голос Питера Ханнема:

— Никак пошел дождь?

— Дождя нет, а вот ветер явно крепчает, — ответил Камис-полицейский.

Полусонный, я скатал свои спальные принадлежности, отнес их в каюту, надел плащ и вышел на палубу, ожидая, что на нас обрушится шквал, подобный тому, что налетел на корабль в Малаккском проливе. Ветер и в самом деле усилился, а на небе появились темные облака. Правда, я не очень встревожился: «Сохар» не раз выдерживал бурю. Однако ветер все набирал и набирал силу, завывая в рангоуте и снастях, отзывавшихся громким скрипом. Пошел дождь. Волнение на море непрерывно усиливалось. С наветренной стороны на судно катились короткие высокие волны, и, когда они подкатывались под судно, корабль кренился, и приходилось хвататься за тросы и леера. Налетел ветер сильнее прежнего, это был не тайфун, но очень коварный ветер, называемый «арочный шквал». И вот высокая волна подкатилась под левый борт корабля, едва не положив его на бок. «Сохар» угрожающе накренился. В подпалубном помещении сорвались с мест ящики и бочонки и со страшным грохотом понеслись по образовавшемуся уклону. Несколько человек упали со своих коек. Вся команда высыпала на палубу. Корабль раскачивался, кренился, грота-рей гнулся от ветра. Следовало уменьшить парусность корабля, и я подал команду:

— Грот на гитовы!

Матросы бросились выполнять приказание, однако при сильном ветре подтянуть к грота-рею тяжеленный намокший парус не удавалось.

— Раз, два, дружно! Раз, два, дружно! — командовал Питер Ханнем, но гитовы не шли, хотя люди старались изо всех сил, сознавая, что, если не убрать парус, грот-мачта может сломаться или корабль — перевернуться.

Тем временем шторм достиг своего апогея. Казалось, все силы ада обрушились на корабль. Яростно завывал ветер, заставляя немилосердно скрипеть рангоут и такелаж, не переставая грохотал гром, сверкали молнии, прорезая огненными зигзагами черные нависшие тучи и освещая беснующееся темное море с его высокими волнами.

— Выбираем! Гитовы пошли! — внезапно послышался чей-то голос.

Кто-то явно поторопился, выдав желаемое за действительное, ибо за этим возгласом раздался оглушительный треск — это порвался верхний, примыкавший к рею край грота; разрыв пошел дальше, и гитовы подняли к рею лишь рваные полосы огромного паруса. Грот вышел из строя, и теперь следовало как можно быстрей опустить на палубу грота-рей с порванным парусом.

Я подал команду:

— Опустить грота-рей! Оставьте гитовы. Теперь от них никакого толку.

Кто-то отвязал стопоры грота-фала, и матросы начали потравливать тросы. Ударяясь о мачту, грота-рей пошел вниз. В начале нашего плавания я бы ни за что не решился, если бы даже возникла необходимость, опускать грота-рей в штормовую погоду, но за время нашего перехода команда набралась опыта, и, хотя спуск рея на палубу был по-прежнему сопряжен с немалой опасностью, эта операция стала команде вполне по силам и в неблагоприятных условиях. При проведении этой рискованной операции каждый знал свое место, свои обязанности. Вот и теперь Салех и Джумах, расположившись на баке, внимательно следили за тем, как на них опускается передний конец грота-рея, чтобы в нужный момент накинуть на него трос и помочь отвести громадину в нужную сторону. За противоположный конец грота-рея отвечал Терри Харди, расположившийся на корме.

Грота-рей медленно опускался, наконец его оттянули к борту и уложили на палубу. Матросы стали отсоединять порванный парус. К рассвету эта работа была закончена. Ветер к этому времени стих, и «Сохар» под кливером и бизанью уверенно шел вперед, хотя, естественно, потерял в скорости. Вскоре перед моими глазами предстала следующая картина: на запасном гроте, поднятом из трюма на палубу и брошенном на снятую с рея рваную мокрую парусину, вповалку, даже не сняв плащей, спали вконец уставшие люди. Плавание в Китай — тяжелое испытание.

В тот день на завтрак мы довольствовались холодной овсянкой, поскольку у Ибрагима начался приступ морской болезни. Поев, принялись за работу: после шторма ее набралось немало. Половина команды работала в подпалубном помещении, где царил полный хаос. Из разорвавшихся во время шторма мешков высыпался горох, повсюду валялись фрукты, по днищу растеклось масло из опрокинутых бутылей, и даже двухсотпятидесятикилограммовый ящик с продуктами оказался сдвинутым со своего места. Другая часть экипажа трудилась на палубе, присоединяя к рею запасной грот.

К двум часам пополудни новый грот был готов, но я решил этот парус пока не ставить, ибо имелись явные предпосылки к тому, что шторм повторится. Небо на западе выглядело странно. Над морем нависла мгла, и она наступала. Над ней клубились темные облака, похожие на дым при большом пожаре, но верхняя часть этой клубящейся массы была на удивление ровной, словно обрезанной ножом. Выше ее, за просветом, виднелась другая полоса облаков, а за следующим просветом — еще одна полоса. Море под этим странным формированием облаков казалось темным, и только белые хлопья пены на гребнях волн выдавали его волнение. Но вот облака надвинулись на «Сохар». Ветер усилился.

— Похоже, надвигается шторм, — сказал я находившемуся рядом со мной Тому Восмеру. — Хорошо, что нам удалось убрать грот, но как бы на этот раз не пострадал кливер.

К сожалению, мои слова оказались пророческими. Вскоре ветер достиг штормовой силы. Кливер до предела наполнился ветром.

— Взгляните на бушприт! — внезапно послышался голос Питера Доббса. — Он согнулся, вот-вот сломается.

И в самом деле, бушприт согнулся, как удочка, на которую клюнула крупная рыба. Раздался треск, перекрывший завывание ветра. Но, когда показалось, что поломки бушприта не избежать, кливер-шкот выскочил из крепления со звуком пистолетного выстрела, и получивший свободу кливер заполоскался. Снова раздался треск, и порвавшийся в клочья кливер сдуло за борт; на ликтросе[79] осталась лишь узкая полоса парусины.

— Поднимите парус на борт! — крикнул я, стараясь перекрыть шум ветра.

Выудить из воды удалось лишь один кусок парусины — примерно треть кливера.

— Поднять запасной кливер! — скомандовал я.

Парус принесли на палубу. Он представлял собой небольшой кусок парусины, подходящий разве что для прогулочной яхты, а не для судна океанского плавания. Однако ветер не утихал, и, для того чтобы поднять даже этот небольшой парус, за кливер-фал взялись восемь матросов. Еще несколько человек, расположившись на баке, удерживали парус на месте, пока на фале не выбрали слабину. Затем кливер начал подниматься, наполнился ветром, однако до нужного месторасположения не дошел, остановившись намного ниже. Матросы напрягали все свои силы, но фал больше не выбирался. Тем временем я заметил, что кливер получил опасное натяжение, и потому подал команду:

— Опустить кливер!

Быстро опустить кливер не удалось, и, пока его опускали, он порвался у своего основания. Это был третий парус, который мы потеряли за день.

Тем временем ветер словно прибился книзу и, скользя по волнам, срывал с них белую пену, так что барашки не успевали образоваться, а сами волны стали высокими и короткими. Шел сильный дождь, который бил по глазам, и смотреть против ветра было невыносимо. Однако «Сохар» успешно справлялся с бурей и кренился, уходя шпигатами под воду лишь время от времени. Я распорядился, чтобы члены команды надели спасательные жилеты, но не потому, что боялся, что корабль перевернется. При крене была опасность упасть за борт.

Шторм продолжался. Море и тучи, волны и проливной дождь смешались в общий клубок ревущей и клокочущей пены, но вдруг этот рев перешел в оглушительный треск, подобный удару грома. Это бизань-шкот выскочил из крепительной утки, и бизань, новый, наш лучший парус, сшитый из парусины высшего качества, порвался в клочья. Мы потеряли четвертый парус — и это за один день! Едва порвалась бизань, Камис-флотский внезапно сорвался с места, подбежал к планширю, встал против ветра, одной рукой ухватился за ванты, другую поднес ко рту и издал долгий пронзительный крик. То ли Камис бросил вызов стихии, то ли молил Аллаха о помощи и защите — я не стал уточнять.

К вечеру шторм утих, и экипаж принялся за работу. Нам следовало поднять грот, заменить кливер, бизань, а также починить, насколько возможно, пострадавшие паруса (на что ушло несколько дней). Однако наш экипаж не пришел в уныние. Мы были уверены в своих силах, и работа, за которую засели матросы, вооружившись нитками и иголками, сопровождалась шутками и байками из морской жизни. И все же я беспокоился: человеческие силы не беспредельны, а в тех условиях, в которых мы оказались, немудрено впасть в депрессию. В те дни чего стоила одна сырость! Мокрая обшивка в подпалубном помещении, сырые постельные принадлежности, влажная, не успевшая просохнуть одежда, приготовленная на смену, — все это не способствовало поднятию настроения.

Не удивительно, что тысячу лет назад арабские мореходы считали Южно-Китайское море наиболее трудным участком пути в Китай. Но шквалы все же ничто по сравнению с чудовищными тайфунами, присущими этому коварному морю. Я надеялся, что тайфуны повременят, а вот арочные шквалы «Сохар» не оставили. Два шквала обрушились на корабль 16 июня, три — 17 июня, четыре — 18 июня, два — 19 июня и, наконец, один, последний, — 20 июня. Мы даже научились определять приближение этих шквалов. Как только на небе появлялись зловещие темные облака, мы знали доподлинно, что приближается шквал, и торопились опустить грот, ибо заменить его было нечем. Мы опасались, что сломается грота-рей, главная «движущая сила» нашего корабля, которую следовало беречь как зеницу ока, чтобы прийти в Китай до сезона тайфунов. Мы хорошо понимали, что каждый лишний день, проведенный в Южно-Китайском море, увеличивает вероятность попасть в тайфун, и потому делали все возможное для того, чтобы поскорее завершить наше плавание. В перерывах между арочными шквалами экипаж чинил паруса. В штормовую погоду мы внимательно следили за кливером и бизанью, под которыми шел корабль, чтобы вовремя выявить даже малейший разрыв. Иногда в такую погоду мы убирали все паруса. Но стоило стихии угомониться, матросы занимали свои места, мы поднимали грот, и «Сохар», развив хорошую скорость хода, устремлялся вперед. Вот пройдено за сутки 90 миль, за следующие сутки — 110, еще за одни — 135 миль (последняя цифра так и осталась рекордом суточной скорости нашего корабля).

19 июня во время второго шквала над «Сохаром» пронесся смерч. Это был небольшой смерч — вихрь, крутящийся столб из водяной пыли, сродни тем, которые иногда — что мы воочию наблюдали — шли впереди надвигавшегося на нас шквала, но каждый раз проходили мимо. Однако на этот раз смерч пронесся прямо над кораблем, и мы стали не только свидетелями феномена, но и испытали его воздействие на себе. До этого смерч был хорошо виден, он двигался метрах в пятидесяти впереди полосы дождя. Смерч налетел на судно примерно со скоростью тридцать миль в час, после чего, вращаясь со скоростью два-три оборота в секунду, прошел по палубе полуюта и ушел дальше, по ветру. Смерч застал нас врасплох, и, когда мы оказались в его спирали, наши щеки чувствительно обожгло, сначала одну, затем тут же другую, и в явственном раздвоении этого мига мы услышали странный высокий свист, раздавшийся в наступившей неожиданно тишине, шум моря и завывание ветра, казалось, на мгновение выключили.

В те тяжелые июньские дни наши люди, вопреки моим опасением, не только не пали духом, а, наоборот, воодушевились. Думаю, сказывалось, что мы приближались к конечной цели нашего путешествия (что воодушевляло людей), да и тяжелая изнурительная работа пробудила в членах нашей команды их лучшие моральные качества, их подспудные силы. Каждый член экипажа работал на совесть, делая все возможное для того, чтобы «Сохар» продвигался вперед как можно быстрее. Матросы помогали друг другу, не забывая подсобить и нашему коку, которого в те дни одолевала морская болезнь.

Сумел отличиться и Ричард, но только по-своему. Ему не раз говорили, чтобы он даже не дотрагивался до тросов, так как нередко из-за его неосторожных движений приходилось поправлять такелаж. Видно, по своей рассеянности он об этом забыл, когда в один из тех дней отправился в туалет, находившийся на корме. В это время у руля стоял Абдулла. Ветер изменил направление, и Абдулла оглянулся и обомлел: Ричард неизвестно зачем прихватил с собой в туалет свободные концы всех штуртросов и привязал их к спасательному канату, тем самым сделав румпель неуправляемым и уподобив наше судно автомобилю, у которого во время движения заклинило руль. Создалась опасная ситуация: судно могло броситься носом к ветру, а лавировать при неподвижном руле немыслимо, и потому возникла угроза поломки рея, а то и мачты. Абдулла, изрыгая на арабском языке проклятия, стремглав бросился к туалету и, оттолкнув Ричарда в самый неподходящий момент, принялся развязывать узел. Ему на помощь поспешали оманцы, другие матросы стали отпускать шкоты, предотвращая опасную ситуацию. В поднявшейся суматохе из туалета слышался голос полураздетого Ричарда:

— Я что-то сделал не так? Неужели корабль тонет?.. Ах, извините меня.

Оманцы отнеслись к Ричарду снисходительно. После того как на судне вновь установилось спокойствие, они в тот день, проходя мимо виновника суматохи, лишь укоризненно качали головой и, вздохнув, приговаривали: «О, Ричард!» Оманцы знали, что настоящего моряка из Ричарда не получится.

Как я уже отмечал, в подпалубном помещении нашего корабля часто стояла сырость, а через днище порой просачивалась вода, да еще в изрядном количестве, так что ее приходилось откачивать. Конечно, такие бытовые условия были малоприятны, и иногда они оказывались не по нутру даже нашим многочисленным «пассажирам» — ползающим, прыгающим, жужжащим, стрекочущим и неизменно прожорливым существам, проникшим на наш корабль еще в Маскате, а затем пополнившим свое общество во время стоянок в портах захода. Возглавляли эту компанию тараканы, тайно проникшие на корабль перед отплытием в коробках с продуктами — да не одни, а для того чтобы, видно, было повеселей, со своими приятелями-сверчками. В Бейпоре тараканы пополнили свои и без того многочисленные ряды; там же к ним присоединились плодовые мушки. Мушки эти за четыре-пять дней размножились в неимоверном количестве и летали роями по кораблю. Правда, некоторые из них, по своему недомыслию, гибли, залетая нам в ноздри или пикируя в кружки с чаем, но от этого число их заметно не уменьшалось. Мушки пропали лишь после того, как у нас закончились фрукты. Вероятно, умерли с голоду.

А вот тараканы не исчезали. Они были повсюду: ими были забиты все щели и закутки, не говоря уже о коробках с продуктами, ставших вотчиной тараканов. Стоило посветить ночью фонариком, и можно было увидеть, как эти всеядные насекомые вольготно перемещаются по палубным бимсам и переборкам. Они до того обнаглели, что ползали ночью по лицам спящих людей. Борьба с тараканами успеха не приносила. Мы их травили инсектицидами, но на смену сложившим голову приходило их многочисленное потомство. Мы даже научились различать тараканов. Одни — розовато-оранжевые — вылезали из убежищ лишь ночью. Другие — красно-коричневые — несли своеобразную вахту днем, а в солнечную погоду грелись на палубе.

На Шри-Ланке пассажиров прибавилось. На судно пробрались мыши, быстро умножившиеся числом и уничтожавшие наши продовольственные припасы эффективнее тараканов. Наконец, на Суматре сообщество безбилетников пополнилось крысами, как оказалось, более тактичными существами. Они, видно, держались своей компании, и мы их видели редко — главным образом ночью, когда они неслись по планширю по каким-то своим крысиным делам.

Более всего нам досаждали вездесущие тараканы, и мы даже с некоторым злорадством относились к тому, что им не по нутру сырость и качка, которой подвергался «Сохар» в Южно-Китайском море. В те дни в трюме постоянно стояла вода, и, стоило кораблю накрениться, тараканам, которым не нравилось мочить ножки, приходилось перебираться повыше, в сухое место. В еще более плохое положение они попадали, когда судно меняло галс. В этом случае вода в трюме перемещалась к подветренной стороне, и всем тараканам, там обитавшим, приходилось менять свое местожительство, совершая настоящий исход. Они ползли вверх по обшивке, перебирались через бимсы, а затем ползли вниз, чтобы обосноваться на наветренной стороне. При таком переходе переселенцы несли потери (ибо на тропу войны выходили наши матросы), но даже и в этом случае число тараканов заметно не уменьшалось.

25 июня мы вошли в прилив между Маккесфилдской банкой и Парасельскими островами, отделяющими Вьетнам от Китая. Настроение у экипажа поднялось. До устья Жемчужной реки (Чжуцзян), на которой стоит Кантон, оставалось лишь триста миль, а обретшие устойчивость юго-западные муссоны вселяли в нас надежду на то, что мы завершим наш переход до возникновения первых тайфунов. Правда, метеосводки, принимавшиеся нами по радио, стращали моряков штормами, но ожидались они в другом районе, вдали от пути нашего следования. Наш корабль уверенно шел вперед, да и как ему было не набрать скорость хода, если его подгоняли дружные возгласы повеселевших оманцев: «Вперед, „Сохар“! Вперед, наш корабль!» Готовясь к праздничной церемонии, которая нас ожидала по приходу в Кантон, оманцы разучивали две песни. Помнится, в одной из них были такие слова: «Горячий привет парням из Китая!», а во второй — «Моряки на борту корабля Оманского султаната поют для вас эту песню». Песню запевал Эйд, другие оманцы ее подхватывали и пели, приплясывая, под аккомпанемент барабанов.

На следующее утро, когда мы шли под полными парусами, нас обогнали два контейнеровоза, направлявшиеся, по всей видимости, в Гонконг. А после полудня, когда ветер внезапно стих и «Сохар» резко замедлил ход, мы заметили за кормой небольшой моторный баркас, показавшийся нам подозрительным, ибо он не был похож на прибрежные рыбачьи суденышки. Вооружившись биноклем, мы увидели, что на палубе лишь мужчины. Глядя на это судно, я вспомнил, что в Сингапуре портовые власти предупредили меня, что в здешних водах можно подвергнуться пиратскому нападению. По самым скромным подсчетам, современных морских разбойников насчитывалось около пятнадцати тысяч. Прекрасно вооруженные, они пользуются быстроходными катерами и в проливах нападают даже на танкеры. Но в основном добычей пиратов становятся небольшие суда: грузы и ценности разбойники отнимают, а команду обирают до нитки.

Конечно, «Сохар» в случае нападения не смог бы уйти от пиратского корабля, оснащенного двигателем. Допуская возможность пиратского нападения во время перехода через Малаккский пролив и Южно-Китайское море, мы готовились к обороне. Три автомата Калашникова, три пистолета и несколько гранат со слезоточивым газом — вот на что мы рассчитывали в случае нападения. Это оружие мы получили еще в Маскате, его отбирал Питер Доббс, посетив оружейный склад. Питер прошел военную службу в парашютно-десантных войсках английской армии и хорошо разбирался в оружии. Под его руководством мы время от времени разбирали и смазывали автоматы и пистолеты, а также проводили учебные стрельбы, используя в качестве целей плавающие предметы: пустые консервные банки, бутылки, коробки. Впрочем, мы и сами могли сойти за пиратов. Половина наших людей носили окладистые черные бороды, на их головах были тюрбаны, а на перевязи у каждого болталось по упрятанному в ножны ножу. Чего стоил один Мусалам! Ухарские усы, волосатая грудь, пронзительный жгучий взгляд из-под тюрбана, надвинутого на лоб, да еще в руках автомат Калашникова — ни дать ни взять настоящий современный пират!

Мы напрасно беспокоились. На баркасе оказались не морские разбойники, а вьетнамские беженцы, державшие путь на Тайвань, что выяснилось после того, как Питер Доббс и Тим Ридмэн, вооруженные до зубов, подошли к подозрительному баркасу на нашем динги. Баркас представлял собой небольшое суденышко длиной около 25 футов, с низеньким подпалубным помещением, в котором находилась крошечная каюта, отделенная от машинного отделения. Это небольшое суденышко служило уже в течение восьми дней пристанищем для восемнадцати человек, среди которых были и дети, даже грудные.

Естественно, мы оказали беженцам посильную помощь. Ник Холлис, наш врач, тщательно осмотрел всех вьетнамцев. Он нашел их в удовлетворительном состоянии; его беспокойство вызвали только дети, получившие солнечные ожоги. Тому было объяснение: каюта на суденышке была крайне мала — а какой ребенок высидит в закутке долгое время? Ник оказал детям медицинскую помощь, изготовил им микстуру от возможного энтерита, а также передал на баркас аптечку — набор лекарств для оказания первой помощи. По счастью, на суденышке нашлась молодая женщина, немного говорившая по-английски, и Ник объяснил ей, когда и как пользоваться лекарствами.

Пока Ник осматривал беженцев, мы перевезли на баркас бочонок с водой, по мешку с рисом, финиками и сахаром, большой кусок парусины для изготовления тента (защиты от солнца), а также несколько кусков мыла — на баркасе повсюду валялся уголь, на котором вьетнамцы готовили пищу, и все люди были изрядно грязными. Правда, и уголь у вьетнамцев заканчивался, и им исключительно повезло, что им довелось встретить корабль, который мог поделиться с ними этим архаическим топливом.

Но наибольшая беда беженцев состояла в другом: они потеряли ориентацию в море и не имели понятия, где находятся. Карт на баркасе не было, а компас вышел из строя. Это был жидкостный компас американского производства, видно, списанный по истечении срока службы. Он представлял собой наполненный масляной жидкостью котелок, в котором на вертикальной оси закрепляется алюминиевая картушка. Компас не работал лишь потому, что в котелке не было жидкости (она вылилась, когда котелок нечаянно опрокинулся). Я налил в него подходящего масла, и компас вновь заработал. Удивительно, но на баркасе не нашлось ни одного человека, знакомого с мореплаванием. Капитаном назвался молодой человек лет двадцати, но он имел лишь смутное представление об управлении своим судном. Я помог вьетнамцам, как мог: набросал на бумаге путь, который им следовало пройти. С помощью женщины-переводчицы капитан понял меня.

— Спасибо! Спасибо! — то и дело повторяли вьетнамцы, получая от нас мешки с продовольствием, которое мы перевозили на динги.

У детей особый восторг вызвали финики, да еще в огромном количестве, достаточном по меньшей мере на месяц.

— Спасибо! Спасибо! — звучало снова и снова.

Напоследок мы поделились с беженцами одеждой.

— Спасибо! — скандировали вьетнамцы, прощаясь с нами.

— Счастливого пути! — отвечали мы.

— Помните Оман! — возгласил Камис-флотский вслед удалявшемуся баркасу.

До Тайваня вьетнамцам оставалось шесть дней пути, и у них были хорошие шансы успешно завершить свой переход.

Вертящийся дельфин

Глава 13. Китай

28 июня в восемь часов утра мы увидели землю: на линии горизонта высился серый пик. Оманцы ликовали. Эйд подбежал ко мне и, широко улыбаясь, хлопнул меня по спине. Весь экипаж собрался на палубе, взирая на землю на горизонте. Это был долгожданный Китай.

— Я еще час назад увидел эту остроконечную гору, — возбужденно произнес Камис-полицейский, самый зоркий из нас, — но мне никто не поверил.

Теперь никаких сомнений не оставалось: мы на самом деле видели Тайвань-шань, конусообразную гору, возвышающуюся вблизи Жемчужной реки, на которой стоит Кантон, конечная цель нашего плавания длиной шесть тысяч морских миль. Наше путешествие, продолжавшееся семь с половиной месяцев, подошло к концу.

— Ooeeeah! Ooeeeah! — оманцы завели победную песню под привычный аккомпанемент барабанов. Команду охватило всеобщее ликование. Мы сделали это! Преодолев немалые трудности, мы прошли по семи морям и достигли Китая. — Ooeeeah! Ooeeeah!

Глядя на побережье Китая, я размышлял о том, какому же количеству кораблей, пришедшим с юго-западными муссонами к этим далеким и в свое время таинственным берегам, открывалась видневшаяся на горизонте гора, подтверждающая, к радости моряков, что трудное плавание позади. В течение многих веков сюда возвращались из Юго-Восточной Азии китайские торговые корабли, сюда приходили индийские корабли, португальские каравеллы, чайные клиперы, многочисленные суда голландской и английской Ост-Индских компаний. Для всех этих судов гора Тайвань-шань служила ориентиром, указывая путь к Жемчужной реке, южным воротам в Китай.

Во время своего седьмого путешествия Синдбад-мореход оказывается на корабле, следовавшем в «город Китай» по самому опасному и «последнему морю на свете». Однако до «города Китая» (о котором автор рассказа, вероятно, имел весьма смутное представление) корабль не доходит, потерпев кораблекрушение, в результате чего Синдбад попадает на остров, населенный удивительными людьми, у которых раз в месяц вырастали крылья, позволявшие «взлетать к облакам». Синдбад уговорил одного из жителей этого острова взять его с собою в полет, но, устроившись на плечах этого человека и поднявшись с ним в воздух, он от непомерного удивления и восторга стал прославлять Аллаха, и в результате этого славословия с неба сошел огонь и едва не сжег поднявшихся в небо людей.

В арабских сказках фигурируют люди-птицы со сверкающим оперением, живущие на таинственных островах, расположенных на Востоке. Вероятно, автор рассказа о седьмом путешествии Синдбада был знаком с этими сказками и не преминул вставить в сюжет похожую тему. В этом рассказе также говорится о том, что Синдбад с большой выгодой для себя торговал на острове сандаловым деревом. Вот эта тема, в отличие от предыдущей, имеет реальное основание, да и к Китаю имеет несомненное отношение. Из арабских хроник известно, что в Китае, и прежде всего в Кантоне (носившем у древних арабов имя Ханфу), торговля сандаловым деревом процветала. За этот заморский товар давали огромные деньги. Первым оманским купцом, торговавшим на Востоке сандаловым деревом в середине VIII века, был Абу Абуйда. Арабские географы и купцы имели довольно ясные представления о торговле с Китаем, который, по их понятиям, был такой же богатой, могущественной и огромной страной, как Индия. Арабские географы писали в своих трудах, что Китай, начинаясь там, где кончается Индия, простирается до пределов известного мира, за которым находится таинственная страна, жители которой постоянно посылают дары властителям Поднебесной империи, чтобы те ниспосылали на их землю благодатные дожди.

Торговля в Кантоне подчинялась устоявшимся правилам. Когда торговые корабли приходили в порт, их грузы осматривал китайский портовый служащий. После этого все товары выгружались на берег, заносились в инвентарную книгу и переправлялись на государственный склад. Там они находились до того времени, пока в Кантон не приходило последнее торговое судно, закрывавшее навигацию. Объявив период навигации завершенным, портовые власти открывали все склады, собирали с купцов «торговую десятину» и разрешали им торговать.

И вот теперь, спустя более тысячи лет, к устью Чжуцзян, реки, на которой стоит Кантон, подходил наш корабль. Я полагал, что нам устроят официальную встречу: тому были все основания. Когда мы отправлялись в наше путешествие из Маската, помимо оманцев, нас провожал китайский посол, который от лица своего правительства официально пригласил наш корабль в свою страну. Правда, с той поры прошло семь с половиной месяцев, и за все это время мы ни разу не связывались с Китаем. Может, о нас забыли?

«Сохар» приближался к Жемчужной реке. Перед нами лежала уходящая на северо-запад цепочка скалистых обрывистых островов, поросших серо-зеленой растительностью. Справа от нас, вдали, возвышались бросающиеся в глаза Ослиные Уши — гора с двумя пиками-близнецами, но мне она ориентиром не послужила. Нам следовало войти в главный западный канал Перла, но дельта этой реки разбита на множество рукавов; в какой войти — я не знал. Мы приближались к большому порту, и, казалось бы, на подходах к нему должно царить оживление. Но нет, море было почти пустынно. Лишь вдали прошло грузовое судно, да с нескольких лодок ловили рыбу. В бухте у подножия Тайвань-шань виднелась небольшая деревня — насколько удалось разглядеть в бинокль, с покосившимися, полуразрушенными домами. На самой Тайвань-шань стояла радиолокационная станция, которая, казалось, с подозрением глазела на нас своим единственным глазом-тарелкой.

«Сохар» продолжал идти к устью Жемчужной реки, лавируя между скалистыми островами. Над нами висели круглые, розовато-золотистые облака, казалось, пропитанные светом и теплом; далее, к небосклону, над дельтой реки теснились синие облака, а над линией горизонта облака казались иссиня-черными, готовыми пролиться дождем на опускающиеся к морю холмы. Вся эта картина напоминала традиционный китайский ландшафт, каким его рисуют художники; не хватало лишь джонок в море.

Изучив дельту Чжуцзян по имевшейся у меня карте, я нашел для нашего корабля подходящее место стоянки на ночь, решив бросить якорь у острова Сан-чао-шань, высуты которого вполне могли защитить нас от южного ветра. Разглядывая карту, я размышлял о том, когда же в последний раз арабский торговый парусник посетил эти края. Четыреста лет назад? Еще раньше? Согласно арабским хроникам, торговля арабов с китайцами была прервана в 950 году, когда китайская армия опустошила Кантон, истребила иностранных торговцев и сожгла их дома. Торговля эта, конечно, позже возобновилась, ибо известно, что китайским фарфором в течение по крайней мере шести последующих столетий торговали в Омане. История торговли представляет собой столь запутанный и сложный конгломерат своих составляющих (торговые сухопутные и морские пути, перевалочные пункты, товарообмен, конкуренция, столкновение интересов), что до сих пор — в связи с отсутствием надежных и достоверных источников — изобилует белыми пятнами, которые только начали заполняться современными археологами. Однако не вызывает сомнений, что Чжуцзян — Великая Река, как ее называли арабы — еще тысячу лет назад служила связующим звеном взаимовыгодной и успешной торговли между Оманом и далеким Китаем. И когда «Сохар» вошел с приливом в устье этой реки, я не только посчитал этот момент знаменательным, ибо он означал успешное завершение нашего путешествия, но и понадеялся, что наше долгое и опасное плавание приумножит славу арабских мореходов Средневековья, ходивших в Китай через семь морей.

Подойдя к острову Сан-чао-шань, мы вошли в небольшой заливчик, защищенный от южных ветров холмами, амфитеатром опускавшимися к воде. В заливчике уже нашла приют на ночь небольшая рыболовная джонка, но на ее борту никого не было видно.

— Грот на гитовы! — скомандовал я, и грот, собираясь в складки, стал подниматься к рею.

— Отдать становой якорь!

Под грохот цепи якорь ушел на дно. После десятиминутной молитвы оманцы вместе с другими членами экипажа стали опускать грота-рей. Рангоутное дерево, скрипя и даже, казалось, охая, пошло последний раз вниз, чтобы наконец обрести покой, уподобляясь усталому путнику, опускающемуся после дальней дороги в скрипучее, но покойное кресло.

С наступлением темноты в залив вошла еще одна рыболовная джонка. Вероятно, мы пришли в одно из тех мест, где рыбаки проводили ночь. Мы зажгли якорные огни: один на корме, другой на бушприте. Однако рыбакам до нас дела, видимо, не было. Арабский дау интереса у них не вызвал. «Сохар» повернулся на якоре носом к ветру, после чего замер, уподобившись птице, севшей на ветку после длинного перелета.

Утром по небу заходили темные облака, время от времени проливавшиеся дождем. Накануне наш экипаж проделал большую утомительную работу, и потому люди проснулись поздно, и только в полдень мы снялись с якоря и пошли под кливером и бизанью вверх по реке, изобилующей множеством островов с редкой, чахлой растительностью. Мы ожидали, что нас встретит дежурный катер или лоцманский бот, однако нас никто не встречал. Река, как и прошлым днем, была почти пустынна, лишь вдали виднелось несколько джонок — рыбаки, занятые промыслом, не обращали на нас никакого внимания. Мы прошли по дельте реки около десяти миль, но нам вполне могло показаться, что мы все еще пребываем в открытом море в ста милях от берега.

В конце концов во второй половине дня мы встали на якорь в ста ярдах от берега, на котором располагалось здание, похожее на казарму. Впрочем, назначение этого здания я определил лишь потому, что рядом с постройкой увидел группу солдат. Они заметили нас, и один из них побежал на холм, видимо, с донесением, после чего с холма спустился сержант. Взглянув на невесть откуда взявшийся парусник, он повернулся и, последовав примеру солдата, побежал обратно на холм. Сержанта сменили два офицера. Вооружившись биноклями, они стали рассматривать наш корабль, но тем дело и ограничилось.

Мы опять снялись с якоря и пошли к острову Ла-ca-вей, по моему мнению, удобному месту для размещения на нем лоцманской станции. Направляясь к этому острову, мы разобрали имевшиеся в нашем распоряжении гранаты, автоматы и пистолеты и выкинули их за борт, как о том договорились с военными, у которых в Маскате получали оружие. Едва мы завершили эту работу, во время которой я возблагодарил небо за то, что воспользоваться оружием нам не пришлось, как увидали, что к нам на полном ходу приближается канонерская лодка. По реке шла короткая крутая волна, и лодка (устаревшей конструкции) с высоким и узким корпусом, испытывая сильную качку, то и дело угрожающе накренялась. На ходовом мостике лодки толпились матросы, глазевшие на странный корабль. Мы подняли приветственный флаг и попытались связаться с лодкой по радио. Никакого ответа. Канонерская лодка лишь стала кружить вокруг нашего корабля, по всей вероятности, изучая необыкновенное судно. Я пожимал плечами. Неужели никто не предупредил китайские власти о приходе «Сохара»? Не приведи господь, чтобы мы стали причиной дипломатических осложнений. Наконец канонерка стала сигналить нам фонарем. Мусалам, служивший сигнальщиком во флоте султана, принялся вести запись. Получилась абракадабра. На каком языке нам сигналят? Я решил попросить китайцев повторить сообщение. Сигнального фонаря на «Сохаре», как и на всяком арабском паруснике, разумеется, не было, и потому я дал Мусаламу кусок картона, и он, расположившись у самого яркого на «Сохаре» кормового якорного огня, стал, манипулируя этим куском картона, сигналить китайской лодке. Китайцы не преминули ответить. Снова абракадабра. Тем временем канонерская лодка продолжала кружить вокруг нашего корабля. Я счел за лучшее подойти ближе к острову и поставить судно на якорь. Вероятно, наши действия удовлетворили китайцев. Канонерская лодка оставила нас в покое и, развернувшись, пошла вверх по реке, оставляя за собой мощную кильватерную струю.

Ночью Тому Восмеру удалось наладить радиосвязь. Он не только передал сообщение, но и получил ответ китайских властей. Впрочем, связь эта осуществилась по кружному пути. Наше сообщение принял радиолюбитель в Гонконге, после чего передал принятый текст своему приятелю, служащему Гонконгского и Шанхайского банка. Этот клерк позвонил в Кантонский филиал банка, а оттуда наше сообщение передали кантонским муниципальным властям, чей ответ прошел по той же цепочке. Китайские власти нам сообщили, что ждут нашего прихода в Кантон, где нас ожидает торжественная встреча, и пообещали немедля выслать за «Сохаром» буксир, чтобы как можно быстрее увести нас из устья Чжуцзян, ибо в течение ближайших двух суток разразится тайфун.

В течение ближайших двух суток! Я едва поверил своим ушам. Выходит, нам сказочно повезло. Задержись мы в Южно-Китайском море всего на двое суток — и попали бы в чудовищный ураган. Мы и без того натерпелись в этом злосчастном море: во время арочных шквалов у нас вышли из строя четыре паруса, и среди них самый главный — грот, что заставило нас в штормовую погоду заняться рискованной операцией: опускать грота-рей. Последствия тоже были не из приятных: нам пришлось чинить паруса и водворять опущенный грот на место.

На следующее утро, когда небо стало затягиваться темными облаками, мы увидели приближавшийся к нам буксир. На «Сохаре» ожила рация.

— Здравствуйте! — послышался мужской голос, обладатель которого прекрасно владел английским. — Я мистер Лю из министерства иностранных дел. Следую из Кантона. Мне поручено встретить вас.

Ответив на приветствие мистера Лю, я продолжил, придавая официальный тон голосу:

— Меня зовут Тим Северин. Я и мой экипаж прибыли из Омана с дружеским визитом в Китай.

Буксиру было поручено как можно быстрее отвести наш корабль в безопасное место. «Сохар» дошел до Китая целым и невредимым, совершив океанское плавание, и кантонские власти, естественно, не хотели, чтобы наше судно пошло ко дну в китайской реке. Буксир повел нас в порт Вампоа, куда заходят иностранные корабли, чтобы уладить формальности перед приходом в Кантон. Команда буксира состояла из веселых общительных моряков, но только нужной квалификации им явно недоставало. Ночью, когда усилился ветер и пошел дождь, китайцам вздумалось отказаться от буксировочного перлиня[80] и пришвартовать «Сохар» к борту буксира. Операция сопровождалась невероятной сумятицей. Воздух оглашался громкими криками, люди скользили по мокрой палубе, тросы не слушались, узлы не завязывались. Суматоха усугубилась падением в воду не в меру грузного боцмана, сопроводившимся оглушительным всплеском. Боцман вынырнул, жадно глотая воздух, и по-собачьи поплыл к буксиру. Однако, взобравшись на палубу, он обнаружил, что с его ног слетели сандалии, оставшиеся в воде. Тогда боцман прыгнул в воду по собственному почину, выловил сандалии из воды, а вновь поднявшись на палубу, стал тотчас, не стесняясь своих мокрых штанов, расхаживать по буксиру, размахивая руками и отдавая зычным голосом приказания.

Кнопка управления швартовной лебедкой была плохо заизолирована, при прикосновении к ней било током, и потому, когда потребовалось лебедку остановить, нажать на кнопку стали пытаться с помощью деревяшки, но при сильной бортовой качке это оказалось нелегким делом, и китайцы стали передавать изобретенное ими приспособление как эстафетную палочку. Тем временем трос полностью выбрался, накрутившись на барабан, и матросы, испугавшись, что он вот-вот лопнет, бросились врассыпную. Глядя на эту комичную пантомиму, сохранить спокойствие было трудно, и кто-то из наших матросов прыснул со смеху. Смех заразителен, и вскоре смеялись все: и оманцы, и китайцы, и европейцы. Обстановка стала непринужденной. Камис-полицейский перебрался на борт буксира, взяв с собой поднос с финиками и преподнес его боцману. Приняв подношение и излив слова благодарности, боцман, видимо от избытка чувств, сел на раскаленную топку и тут же с криком вскочил, окутанный паром, повалившим с его мокрых штанов.

В Вампоа, на пристани, нас встретили представители муниципальных властей и прилетевший из Пекина посол Омана в Китае. Хозяева встретили нас радушно, подготовив специальную развлекательно-познавательную программу. Нас поселили в лучшем отеле города, выделили в наше распоряжение экскурсоводов и переводчиков, предоставили автобус и легковые машины. «Сохар» взяла под охрану полиция. Все члены нашего экипажа нашли себе занятие по душе. Оманцы совершили экскурсию, а затем набег на местные магазины, морские биологи посетили рыбоводческие хозяйства, Ник Холлис побывал в местной больнице, где наблюдал за лечением пациентов иглоукалыванием, Тим Ридмэн провел время на стройке, знакомясь с типовым жилищным строительством.

Что касается меня, то я с большим интересом ознакомился с конструкцией китайского судна — перевозчика живой рыбы. В корпусе подобного рода судов просверливаются отверстия, обеспечивающие циркуляцию забортной воды в резервуаре с пойманной рыбой. Я также побывал на китайской джонке, торговом парусном судне прибрежного плавания. Такие суда имеют многовековую историю, но их конструкция за это время не изменилась. Эти джонки оснащаются большим количеством парусов, чтобы двигаться даже при слабом ветре; при входе в реку, равно как и при выходе из нее, они используют приливно-отливные течения. Шпангоуты этих судов изготовлены из приятно пахнущего камфарного дерева, и этому аромату я, естественно, отдал должное, вспомнив об отвратительном запахе, стоявшем в подпалубном помещении нашего корабля. Джонки конопатят смесью тунгового масла, извести и рисовых стеблей. При благоприятных условиях эти суда идут со скоростью пять узлов (но, если ветер достигает силы в семь баллов, они уходят в укрытие). Экипаж джонки состоит из восьми-десяти человек; сын занимает место отца, когда тот прекращает плавать. Джонка, на которой я побывал, принадлежала одной из местных коммун, и я поинтересовался, кто принимает решения при управлении судном — неужто, посовещавшись, весь экипаж? «Нет, — ответили мне, — джонкой командует капитан».

Принимавшие нас китайцы искренне восхищались нашей командой, преодолевшей шесть тысяч миль полного опасностей пути, чтобы посетить их страну. Им было особенно по душе, что мы, идя в Китай на судне без двигателя, добились успеха только благодаря своим собственным физическим силам, благодаря сплоченной и дружной работе всего нашего экипажа, проявив высоко ценимые китайцами качества. А вот историческое значение нашего путешествия для китайцев, пожалуй, осталось на втором плане. Они так гордились своей программой реконструкции государства, что им, должно быть, было трудно понять, зачем арабский корабль повторил путь мореходов, ходивших на торговых судах в Кантон тысячу лет назад. Впрочем, торговля в Кантоне по-прежнему процветает, а изделия, идущие на продажу, главным образом те же, что и в прежние далекие времена. Тысячи бизнесменов приезжают в Кантон, сменив арабских, индийских и персидских торговцев, приходивших сюда на парусниках, совершив опасное путешествие. На плантациях шелковицы (принадлежащих теперь коммунам) по-прежнему разводят шелковичных червей, питающихся листьями этих деревьев и вьющих коконы из шелковых нитей для знаменитых тканей. Оманцы, совершившие набег на местные магазины, не преминули купить своим женам отрезы этой материи, способной ублажить самых капризных женщин. По-прежнему процветает в Кантоне и торговля фарфором. Я побывал на фарфоровой фабрике и увидел там чашки с изображением пальм, чашки эти предназначались для продажи арабским странам.

В Кантонском университете мне показали китайскую хронику, в которой рассказывается о том, что в конце VIII столетия в Кантон пришел арабский сшивной корабль. В этой хронике я прочел: «Судно это построено без гвоздей. Единственным материалом для скрепления частей корабля между собой являются кокосовые волокна». Таким образом подтвердилось, что арабские сшивные суда приходили в Китай еще в те далекие времена, когда в Багдаде правил халиф Гарун аль-Рашид, а в Китае — династия Тан.

В той же хронике говорится, что в конце IX века в Китае проживало около десяти тысяч иноплеменников; большинство иноземцев, вероятно, составляли магометане. В Кантоне и поныне стоит мечеть, возведенная мусульманами в те далекие времена. Сейчас Гладкая пагода, как китайцы называют эту мечеть, высится в центре города, поблизости от реки. Говорят, что в прежние времена минарет этой мечети служил маяком кораблям, шедшим вверх по реке. Оманцы, конечно, побывали в этой мечети, где возблагодарили Аллаха, даровавшего им успех в опасном и долгом плавании. Ныне в Кантоне проживает четыре тысячи триста мусульман, и каждую пятницу некоторые из них ходят молиться в эту мечеть.

Церемония встречи нашего экипажа состоялась в Кантоне 11 июля. На это празднество прилетела оманская делегация во главе с Сайидом Файсалом, министром национального наследия и культуры. В делегацию вошли представители министерства иностранных дел, флота и армии. Из Пекина прилетели председатель комиссии по культуре правительства КНР, его заместитель, сотрудники министерства иностранных дел и другие официальные лица.

За «Сохаром» снова пришел буксир, и, выйдя из Вампоа, мы пошли вверх по реке к Кантону. На бизань-мачте нашего корабля развевался китайский флаг, а на грот-мачте, корме и бушприте реяли оманские флаги. На подходе к Кантону нас встретила канонерская лодка, экипаж которой был построен вдоль леера; у флаг-фала стоял сигнальщик. Мы должны были обменяться приветствиями, а я не имел понятия, кому надлежало первому салютовать флагом. Но, когда наши корабли поравнялись, по выражению лица командира китайской лодки я понял, что нам следует действовать первыми, и Эйд исполнил приветственный ритуал. Китайцы в свою очередь отсалютовали нам флагом; раздались звуки сирены. Мы ответили звоном корабельного колокола.

Наконец мы пришли в Кантон, где «Сохару» выделили главный причал. На пристани рядами стояли школьники, размахивая под оркестровую музыку красными и желтыми помпонами. Когда «Сохар» подошел к причалу, его встретил оглушительный шум: оркестр играл бравурную музыку, фейерверк грохотал, дети пели. Мы всей командой сошли на пристань, где нас встретили оманские и китайские официальные лица. Затем пришло время речам, в которых выступавшие воздали должное нашему экипажу, отметив его заслуги в деле укрепления дружеских отношений между Оманом и КНР. Наконец пришло время и моему выступлению.

В своем выступлении я прежде всего выразил горячую благодарность за экстраординарное спонсорство и поддержку, которые нам оказали различные учреждения, сделавшие наше путешествие явью, а также за грандиозную встречу, устроенную в Кантоне. Далее я познакомил собравшихся с наиболее существенными и примечательными событиями, имевшими место при подготовке нашего путешествия и при переходе в Китай через семь морей. Я рассказал о том, как в Индии нам помогали слоны заготавливать строительный лес, о наших рабочих, сшивавших корабль в Суре в изнурительную жару. Я рассказал о кренговании корабля в Бейпоре, о долгом дрейфе «Сохара» во время штиля, о том, как мы едва не сели на мель у Южных песков в Малаккском проливе и, наконец, об арочных шквалах, обрушившихся на нас в Южно-Китайском море.

Я знал, что через несколько дней «Сохар» отведут в Гонконг, а оттуда отправят морем в Маскат, где он станет своеобразным памятником истории арабского мореплавания. «Сохар» выполнил свою роль.

Я оглядел свой экипаж, построившийся на пристани, и мне стало грустно — такую власть имеет над нашим сердцем разлука. Пришло время расставаться с людьми, с которыми я совершил опасное, но интересное, неповторимое путешествие. Мы вместе прошли по стопам Синдбада, побывали в Индии, Шри-Ланке, на Суматре и наконец пришли в далекий Китай. В переднем ряду стояли оманцы в пестрых тюрбанах и дишдашах, сверкающих чистотой. Как оманцам удалось сохранить в чистоте одежду, так и осталось для меня неразрешенной загадкой. Во втором ряду, за оманцами, высились европейцы, все с окладистыми бородами и лицами цвета меди. Правее нашего экипажа стояли представители местной мусульманской общины. Да и кого только не было на причале, помимо нашего экипажа: официальные лица, школьники, музыканты, одетые львами танцовщики, толпа зрителей.

Но главным действующим лицом на красочном празднике, устроенном в нашу честь, был, мне кажется, наш корабль, «Сохар», с его высокими мачтами и ухарски наклоненными реями. На его грота-фале трепетал двадцатифутовый алый флаг с изображением летящего феникса, эмблемой «Сохара». Косицы флага веяли на ветру, и феникс был отчетливо виден. До этого флаг мы поднимали лишь раз, когда уходили в плавание из Маската. Мы благополучно завершили наш рискованный переход, покорив семь морей, и этим несомненным успехом мы были прежде всего обязаны нашему кораблю, позволившему Синдбаду спустя тысячу лет совершить еще одно путешествие, полное приключений.

Приложение 1 Библиография

Желающим ознакомиться с рассказами о семи путешествиях Синдбада-морехода я рекомендую прочесть «Избранные сказки Тысячи и одной ночи», опубликованные издательством «Пенгуин букс» в переводе Н. Дж. Давуда. Впервые эта книга была издана в 1954 году, затем она многократно переиздавалась, что говорит о стойком к ней интересе читателей. В этой книге приведены не только рассказы о Синдбаде-мореходе, но и сказка об Аладдине.

Читатель при желании может найти и более ранний перевод «Книги тысячи и одной ночи», выполненный Эдвардом Уильямом Лейном. Книга эта (трехтомник), изданная в 1839–1841 годах, содержит полезный познавательный комментарий и великолепно выполненные рисунки. Существуют и другие издания сказок «Тысячи и одной ночи» (избранные сказки, адаптированные издания), из которых особо выделю перевод лингвиста и путешественника викторианской эпохи сэра Ричарда Бертона, использовавшего в работе архаичный английский язык.

Миа Герхардт в своей работе «Искусство повествования» провела литературный анализ сказок «Тысячи и одной ночи» и выявила источники, послужившие материалом для рассказчиков, а также перечислила варианты сюжета целого ряда сказок. В этой связи отмечу, что сказки «Тысячи и одной ночи» начиная с VIII века неоднократно перерабатывались и сюжет многих сказок частично менялся. Что касается рассказов о путешествиях Синдбада, то их сюжеты, за исключением рассказа о его седьмом путешествии, не претерпели значительных изменений. Фабула седьмого путешествия морехода обросла двумя вариантами. Согласно одному варианту, Синдбад, найдя кладбище слонов, возвращается в Багдад. Согласно другому варианту, Синдбад, прежде чем вернуться в Багдад, после того как рассказал о своей находке хозяину, попадает на остров, населенный удивительными людьми, у которых раз в месяц вырастают крылья, позволявшие «взлетать к облакам». Синдбад уговаривает одного из жителей этого острова взять его собою в полет, а затем женится на местной красавице.

Знакомство с историей арабского мореплавания лучше всего начать с работы Г. Ф. Хурани «Арабское мореплавание в древности и в раннем Средневековье» (Принстон, 1950) и двухтомника Г. Феррана «Труды арабских географов о путешествиях на Дальний Восток в VIII–XVIII веках» (Париж, 1912–1914).

В эту же тематику внесли значительный вклад Т. М. Джонстоун, Эсмонд Мартин, А. X. Дж. Принс, Р. В. Серджент, Пол Уитли и Дэвид Уайтхаусы. Этой же теме посвящена работа Г. Р. Тиббеттс «Арабское мореплавание в Индийском океане до появления португальцев» (Лондон, 1971).

В настоящее время издаются и подготавливаются к печати труды средневековых арабских географов Идраси, Масуди, Ибн Хордадбеха и некоторых других. Вышла из печати книга Бузурга ибн-Шахрияра из Рамхормуза «Чудеса материковой и островной Индии» в переводе Г. С. Р. Фримэна-Греннвилла («Ист-Вест Пабликейшн», Лондон; Гаага, 1981). В этой книге приводятся источники, послужившие фоном некоторых приключений Синдбада.

Желающим ознакомиться с арабским кораблестроением рекомендую две книги: «Оман: Нация мореходов» (главным образом подготовленную к печати Уиллом Фэйси и изданную в 1979 году министерством информации Омана) и «Дау», написанную Клиффордом Хокинсом (Лимингтон, 1977). В обеих книгах приведена обширная информация.

Приложение 2 Конструкция и технические характеристики «Сохара»

Размеры
Согласно проекту, длина корпуса корабля составила 80 футов, ширина — 20 футов 4 дюйма, длина ватерлинии — 63 фута, глубина осадки — 8 футов. Площадь парусов составила 2810 кв. футов, в том числе кливера — 370 кв. футов, грота — 1625 кв. футов, бизани — 815 кв. футов.

Конструкция
Строительство корабля началось с изготовления киля длиной 52 фута, сечением 12х15 дюймов. Затем были сооружены и состыкованы между собой носовая часть корабля длиной 36 футов 3 дюйма и кормовая часть корабля длиной 18 футов. После этого, начиная от киля, были изготовлены сшитые между собой пять поясов обшивки; ширина каждого пояса колебалась от 8 до 12 дюймов, а толщина — от 2,25 до 3 дюймов в зависимости от положения пояса. Каждый пояс обшивки состоял из 4 или 5 секций длиной от 5 до 15 футов, скрепленных между собой шпунтовым соединением. Соприкасающиеся между собой поверхности поясов были плоскими (без шипов и пазов); примерно через каждые 18 дюймов использовался установочный штифт. Доски сшивались между собой четырехжильным кокосовым тросом. Отверстия для стежков просверливались приблизительно через каждые 4 дюйма, в двух дюймах от края доски.

Затем были уложены флоры (поперечные днищевые балки) сечением 4x6 дюймов. Далее нарастили семь поясов обшивки, после чего пришел черед установке футоксов[81], которые припустили на двухфутовые зазоры между флорами, без соединения с этими балками. Далее пояса обшивки нарастили до уровня палубы, после чего установили верхние брусы набора судна, припущенные в те же плоскости между флорами, что и футоксы. Таким образом, каждое «ребро» корабля состояло из пяти независимых друг от друга частей, функционировавших по отдельности.

Шестидесятиоднофутовую наклонную грот-мачту, сделанную из цельного ствола дерева, поддерживали два перекрестных бимса. Сорокашестифутовая бизань-мачта стояла вертикально. Толщина досок палубного настила составила 2,25 дюйма. Балласт (мешки с песком) весил 15 т (позже был уменьшен до 12,5 т).

Паруса, такелаж и рангоут
Блоки «Сохара» с вертящимися колесиками-шкивами внутри, включая массивный грот-блок, установленный на высоте груди взрослого человека, были сделаны из цельных кусков дерева. Толщина тросов бегучего такелажа колебалась от двух до восьми дюймов[82]. При строительстве корабля использовались только кокосовые тросы, но в ходе нашего путешествия часть этих тросов была заменена на манильские.

Первоначальный комплект парусов был изготовлен из хлопковой парусины весовой категории 18 унций/кв. ярд; паруса сшивались вручную из кусков шириной 24 дюйма. В Индии были поставлены новые паруса из хлопковой парусины весовой категории 22 унции/кв. ярд и 24 унции/кв. ярд. Эти паруса сшивались вручную из кусков шириной в 1 ярд. Третий по счету грот площадью 1800 кв. футов был сшит островитянами с Миникоя; этот парус использовался в последнюю неделю перехода по Южно-Китайскому морю. Его сшили из хлопковой парусины весовой категории 20 унций/кв. ярд из кусков шириной 18 дюймов.

Семидесятипятифутовый грота-рей, состоящий из трех заходящих одна на другую секций, был изготовлен из пуна. Когда этот рей в Индийском океане сломался, он был починен и удлинен до 81 фута, чтобы нести грот большей площади. В ходе нашего путешествия (в Бейпоре) мы удлинили (с 11 до 16 футов) и укосину кливера.

Скорость хода, маневренность и надежность
Максимальная скорость хода «Сохара» составляла 8–9 узлов, а максимальное расстояние, которое прошло судно за сутки (это случилось в Южно-Китайском море) — 130 миль. На скорость продвижения корабля к конечному пункту нашего путешествия негативно влияли штили и неоднократные сносы судна встречным течением. Поэтому средняя скорость хода «Сохара» на пути из Маската в Кантон составила чуть более 2 узлов, что примерно равно скорости арабских торговых судов, шедших по тому же пути в IX–X столетиях.

При встречном ветре (по крайней мере силой 4 балла) «Сохар» шел к нему под углом примерно 45°, а при сносе в 10–25° — под углом 65–70°. Правда, при этом «Сохар» норовил привестись к ветру, рыскнуть, и нам время от времени приходилось заниматься передними парусами: менять их размеры и положение. А на пути со Шри-Ланки на Суматру мы уменьшили размеры бизани.

Стоит также отметить, что наш экипаж постоянно следил за положением наклонного грота-рея и, соответственно, прикрепленного к нему грота. И все же, несмотря на ежедневную практику и все наше усердие, полагаю, что за время нашего путешествия мы не использовали все мореходные возможности нашего корабля, ибо комбинаций парусов различной площади и их положения во взаимодействии с положением реев — великое множество. Чтобы познать все возможности корабля и научиться уверенно им управлять (учитывая силу ветра, волнение моря, вес груза, балласта), требуется совершить не одно путешествие. И все же я полагаю, что наш экипаж не уступил арабским мореходам Средневековья в искусстве управления кораблем. «Сохар» великолепно справился с трудностями пути и даже в штормовую погоду в Южно-Китайском море показал себя надежным остойчивым кораблем. Сшивная конструкция корабля себя полностью оправдала, а днище, покрытое составом от древоточцев, нисколько не пострадало, и, если бы на «Сохаре» поставили новые паруса, он смог бы, дождавшись северо-восточных муссонов, совершить обратное плавание из Кантона в Маскат.

Я не сомневался в надежности нашего корабля и перед отплытием из Маската, но все же, разумеется, запасся, кроме обязательной рации, спасательными жилетами и плотами, а также сигнальными осветительными ракетами. К счастью, во время нашего путешествия не возникло ни одной критической ситуации, угрожавшей жизни членов нашего экипажа, но без спасательных средств я бы в плавание не отправился.

От автора

При подготовке и проведении моего путешествия мне оказали большую помощь следующие организации и лица: в Ирландии — Эндрю Диллон, Джон О’Двайер; в Лондоне — его превосходительство посол Омана, Эверил Блой Слэйд, Рози Бантинг, Джон Курд, Патрик Дойхар, Джекомс, Гарольд Харрис, Констанс Мессенджер, Дженни Мосли, Дон Шерман, Барбара Уэйс; в Омане — его превосходительство министр обороны, его превосходительство министр информации, его превосходительство министр связи, его превосходительство заместитель министра обороны, его превосходительство посол Китая, офицеры оманского флота Маклоу и Ганнинг, начальник и личный состав Учебного центра в Суре, командир морской пехоты и пилоты вертолетов, коммандер Эрик Холин, Сипф Белани, «Британский банк Среднего Востока», и в частности его сотрудники Фрэнк Поль, Ян Джилл, Кит Камминг, Питер Парсонс и мистер Сэнпот, а также Милрадж и Бипин Ненси, Общество радиолюбителей, Алисон Макклей, Кэрол Вентура, Эмма Байлс, доктор Паоло и Джермана Коста, Джулиан Пэкстон, Нейл Эдвардс, Колин Брайден, Тармак, Трево, Гарри Гловер и Джим Треолар; в Бахрейне — Али Ибрагим аль-Малки, Абдулла А. Карим, Билл Ив; в Индии — Джон Шериян, доктор С. Джонс, Энтони Кадавилл, Р. Т. Сомайя; на Шри-Ланке — Пат и Рьянон Викерс; на Суматре — мэр Сабанга, Лубис, «Мобил ойл», Шлюмбергер; в Малакке — Кун Лек Кеонг; в Сингапуре — С. К. Лим; в Кантоне — его превосходительство председатель Комитета по культуре Хуанг Зен, его превосходительство заместитель председателя Комитета по культуре, мэр Кантона, его превосходительство Ибрагим аль-Субхи; в Гонконге — корабль «Тамар», Джеймс Дрипер, Триш Харвуд, Нанетт Макклинтон, Сами Насер, Питер Смит.

Примечания

1

Рангоут — собирательное понятие для обозначения всех деревянных частей корабля, как то: мачт, стеньг, брам-стеньг, рей, гиков, гафелей и т. п. — Здесь и далее примечания переводчика.

(обратно)

2

Грот — нижний парус на грот-мачте; в данном случае — центральный и самый большой из трех парусов.

(обратно)

3

Семь морей: Фарис, Ларви, Харканд, Калах-Бар, Салахат, Кундранг и Канхай — соответственно Персидский залив, Аравийское море, Бенгальский залив, Андаманское море, Малаккский пролив и Южно-Китайское море, которое древние арабские мореходы делили на два моря.

(обратно)

4

Книга Тима Северина «Путешествие на „Брендане“» впервые была издана на русском языке в 1983 г.

(обратно)

5

Галлан, Антуан (1646–1715) — французский ученый и писатель.

(обратно)

6

Трос — общее название веревок и канатов в морском деле. Тросы бывают стальные, растительные (пеньковые, манильские, кокосовые), а также капроновые.

(обратно)

7

Малабарский берег — южная часть западного побережья Индостанского полуострова.

(обратно)

8

Истахри, Абу Исхак аль-Фариси (ок. 850–934) — арабский географ.

(обратно)

9

Ал-Мукадасси (ок. 946 — ок. 1000) — арабский географ и путешественник.

(обратно)

10

Имеется в виду температура по шкале Фаренгейта; 100° по Фаренгейту = 37,8° по Цельсию.

(обратно)

11

Каликут — город на западном побережье Индии.

(обратно)

12

Агатти — один из Лаккадивских островов.

(обратно)

13

Гандшпуг — длинный брусок из твердого дерева, служащий рычагом при работе.

(обратно)

14

Четлат — один из Лаккадивских островов.

(обратно)

15

Ахтерштевень — вертикальный брус, образующий кормовую оконечность киля.

(обратно)

16

Шпангоуты — деревянные ребра в наборе судна.

(обратно)

17

Ленивцы — животные из семейства неполнозубых млекопитающих; они очень вялы и медлительны.

(обратно)

18

Бигфут — покрытое шерстью громадное человекоподобное животное, которое якобы встречается в северо-западных районах США.

(обратно)

19

Румпелыптильцхен — персонаж одноименной сказки братьев Гримм; смешной, забавный человечек, скакавший через костер.

(обратно)

20

118° по шкале Фаренгейта равняются 48° по Цельсию.

(обратно)

21

Бимсы — поперечные брусья, связывающие борта судна и служащие балками для настила палубы.

(обратно)

22

Марлинь — тонкий линь (трос), скрученный из двух нитей.

(обратно)

23

Форпик — узкое место трюма в самом носу судна.

(обратно)

24

Фал — снасть в виде специальных талей, служащая для подъема рангоутных деревьев и парусов.

(обратно)

25

Блок — приспособление с вертящимся колесиком-шкивом внутри, через который пропускается трос для тяги.

(обратно)

26

Мушкель — массивный деревянный молоток для такелажных работ.

(обратно)

27

Морские уточки относятся к ракоскорпионам, классу ракообразных животных.

(обратно)

28

Шкот — снасть, притягивающая к борту нижний угол паруса.

(обратно)

29

Рей — рангоутное дерево, к которому крепится парус.

(обратно)

30

Планширь — горизонтально положенная толстая доска, ограничивающая верхний борт судна.

(обратно)

31

Бегучий такелаж — такелаж, обеспечивающий маневры с парусами и рангоутом.

(обратно)

32

При определении местоположения корабля с помощью дощечки с отверстием и пропущенного через него шнурка, когда за основу берутся широты известных портов, на шнурке делается несколько узлов, обозначающих эти широты. Пользуясь этим приспособлением, штурман берет конец шнурка в зубы, фиксирует в отверстии требуемый узел, натягивает шнурок и, совместив нижний край дощечки с горизонтом, запоминает положение Полярной звезды. Если она выше верхнего края дощечки, то порт, обозначенный зафиксированным узлом, расположен южнее, если ниже, нужно идти на север. Если Полярная звезда и верхний край дощечки совпадают, судно — на искомой широте.

(обратно)

33

Румпель — рычаг у руля для управления им.

(обратно)

34

Штуртрос — трос, соединяющий румпель со штурвалом.

(обратно)

35

Бак — носовая часть палубы корабля.

(обратно)

36

Динги — тузик, здесь: спасательная лодка.

(обратно)

37

Марс — площадка на месте соединения мачты со стеньгой.

(обратно)

38

Кофель-нагель — железный штырь для крепления снастей.

(обратно)

39

Бизань — парус на бизань-мачте (задней мачте).

(обратно)

40

Гитовы — снасти для уборки парусов.

(обратно)

41

Принайтовать — привязать.

(обратно)

42

Гакаборт — верхняя часть кормовой оконечности судна.

(обратно)

43

Фок — парус на фок-мачте.

(обратно)

44

Специальная служба — здесь: служба, осуществляющая функции политической полиции.

(обратно)

45

Кади — духовное лицо у мусульман.

(обратно)

46

Речь идет о свободной ковке с применением молотов с фасонными бойками.

(обратно)

47

Беседка — здесь: сооружение из досок, служащее сиденьем при подъеме людей на мачты или при спуске за борт.

(обратно)

48

Шкот-снасть для управления парусом.

(обратно)

49

Шлаг — оборот (виток) снасти или троса вокруг чего-либо.

(обратно)

50

Кнехт — здесь: деревянная колонка для крепления снастей.

(обратно)

51

Шкафут — суженная средняя часть судна.

(обратно)

52

Комингс — здесь: брус, окаймляющий люк.

(обратно)

53

Шпигат — отверстие для стока воды в борту корабля.

(обратно)

54

Книппель — снаряд, состоящий из двух ядер, соединенных между собой железным стержнем; употреблялся для повреждения рангоута и такелажа парусных кораблей противника.

(обратно)

55

Полкский пролив — пролив между Индией и островом Шри-Ланка.

(обратно)

56

Локоть равен 45 см.

(обратно)

57

Жемчужница — пластинчато-жаберный моллюск, живет в тропических морях, прикрепляясь к подводным поверхностям на глубине 6–30 м.

(обратно)

58

Мискаль — персидская мера веса, равная 4,64 г.

(обратно)

59

Алойное дерево (каламбак) благодаря присутствию ароматной смолы использовалось как материал для курений.

(обратно)

60

Перехера — праздник, посвященный одной из главных буддийских реликвий — зубу Будды, оставшемуся после его кремации в 583 году до н. э.

(обратно)

61

Раджпуты — индийская каста воинов.

(обратно)

62

Полуют — надстройка, начинающаяся с кормы, но не доходящая до бизань-мачты.

(обратно)

63

Ют — часть палубы от бизань-мачты до конца кормы.

(обратно)

64

Ванты — тросы, укрепляющие мачты.

(обратно)

65

Стоун = 14 фунтов = 6,35 кг.

(обратно)

66

Нирал — снасть для спуска или стягивания вниз парусов.

(обратно)

67

Галс — здесь: снасть, притягивающаяся с наветра нижних углов паруса.

(обратно)

68

Сезень — короткая плетенка, служащая для крепления убранных парусов.

(обратно)

69

Морячок Папай — персонаж мультфильмов.

(обратно)

70

Лечь в дрейф — значит заставить передние паруса тащить судно назад, а задние — вперед. Тогда судно будет очень медленно двигаться вперед.

(обратно)

71

Леер — здесь-, трос, служащий для привязывания парусов.

(обратно)

72

Бейфут — обойма, прижимающая рей к мачте.

(обратно)

73

Парасанг — персидская мера длины, равная 30 стадиям или 5549 м.

(обратно)

74

Морская сажень равна 30 футам.

(обратно)

75

Верп — небольшой якорь.

(обратно)

76

Линь — трос меньше 25 мм в диаметре.

(обратно)

77

Рафлс, сэр Томас Стамфорд (1781–1826) — английский политический деятель и ученый, губернатор Явы в 1811–1816 гг.

(обратно)

78

Кранец — обрубок дерева или грубая подушка, набитая мягкой пробкой и оплетенная растительным тросом, свешиваемая за борт для предохранения судна от трения о причал.

(обратно)

79

Ликтрос — трос; которым обшит для прочности парус.

(обратно)

80

Перлинь — трос толще 13 см в окружности.

(обратно)

81

Футокс — часть составного деревянного шпангоута, вытесываемая по форме обводов корпуса судна из бруса или доски.

(обратно)

82

Толщина троса всегда измеряется по окружности.

(обратно)

Оглавление

  • Экипаж «Сохара»
  • Предисловие
  • Глава 1. Назад — во времена «Тысячи и одной ночи»
  • Глава 2. Малабарский берег
  • Глава 3. «Зеленые рубашки»
  • Глава 4. Матросы
  • Глава 5. Аравийское море
  • Глава 6. Лаккадивские острова
  • Глава 7. Рождество в Каликуте
  • Глава 8. Серендибское царство
  • Глава 9. Экваториальная штилевая полоса
  • Глава 10. Поломка грота-рея
  • Глава 11. Малаккский пролив
  • Глава 12. Южно-Китайское море
  • Глава 13. Китай
  • Приложение 1 Библиография
  • Приложение 2 Конструкция и технические характеристики «Сохара»
  • От автора
  • *** Примечания ***