загрузка...
Перескочить к меню

Пятьдесят лет в Российском императорском флоте (fb2)

файл не оценён - Пятьдесят лет в Российском императорском флоте (а.с. Боевые корабли мира) 4441K, 505с. (скачать fb2) - Генрих Фаддеевич Цывинский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Г.Ф. Цывинский ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ В РОССИЙСКОМ ИМПЕРАТОРСКОМ ФЛОТЕ



Обложка: на 1-й стр. Крейсер «Герцог Эдинбургский» во время смотра на Кронштадтском рейде; на 2-й стр. Под парусами в океане; на 3-й стр. Клипер «Наездник» в Нагасаки в 1887 г.; на 4-й стр. Плавание в пассате Текст: 1-я стр. Крейсер «Герцог Эдинбургский» (из альбома рисунков В. Игнациуса «Русский флот», С.-Петербург, 1882 г.)

Вместо предисловия

Проследив историю развития морских держав, мы придем к несомненному выводу, что: максимального расцвета политического могущества, народного богатства и военной силы достигала каждая держава в те периоды своей исторической жизни, когда обладала сильным флотом и покровительствовала мореплаванию. Примером тому служит история древних держав (Финикии, Карфагена, Рима), затем средних веков, как Голландии, Португалии, Испании (во владениях коей «не заходило солнце») и даже маленькой Венеции, державшей в своих руках почти все побережье Средиземного моря. И, наконец, мы видим, как небольшая островная Англия — благодаря сильному флоту — овладела важнейшими стратегическими пунктами на земном шаре и богатейшими колониями. Современная Япония также служит наглядным подтверждением той же исторической аксиомы.

В России Петр Великий первый осознал важное значение флота, и он стремился к обладанию незамерзающим морем. Это стремление к свободному выходу в море за два последних века было заветною мечтою России и послужило причиной многих войн. Счастливою эпохой для Черноморского флота было царствование Екатерины II и Николая I (2-я половина XVIII в. и до половины XIX в.), когда он свободно выходил проливами и крейсировал в Средиземном море. С политикой России в то время считалась Западная Европа. Но поражение России под Севастополем в Крымской войне лишило ее права свободного плавания, и флот ее был заперт навсегда в Черном море. В последнее время (конец XIX и начало XX в.) Россия обратила свое внимание на Дальний Восток и продолжала добиваться обладания незамерзающим морем. Но государство погибло, не осуществив своей заветной мечты. В настоящих мемуарах красною нитью пробегают причины гибели столь многочисленного и хорошо вооруженного русского флота, а за ним и гибели самого Русского Государства.

Морское начальство, отправляя нас в дальние плавания, воспитывало из нас с молодых лет привычных моряков, вырабатывая как опытных, образованных навигаторов, лихих парусных виртуозов и даже ученых геодезистов и астрономов (Академия и Пулковская обсерватория). Продолжительные кругосветные плавания давали нам знание лоции всех главных морских путей земного шара. Мы знали входы и выходы в главнейшие порты земного шара. Мы хорошо знали места, где дуют пассаты, муссоны; мы умели избегнуть или выйти из застигнувшего нас циклона или тайфуна. На наших кораблях были современные орудия, торпеды, механизмы, радиотелеграфы и новейшие оптические приборы. Ими заведовали образованные артиллеристы, ученые минеры и электротехники… Но (!) ни в Морском Училище, ни в Морской Академии — в мое время (т. е. до 1901 года) не было предметов морской стратегии и морской тактики: о преподавании военно-морского искусства было как бы забыто, точно бы военному моряку ни к чему было интересоваться этими предметами. В сущности на кораблях производились обычные артиллерийские и минные упражнения и стрельбы, но не было выработано строго определенного метода управления огнем эскадры с неприятелем или одиночных кораблей между собою.

Этот важнейший фактор в бою представлялся как бы на вдохновение или на импровизацию командирам каждого корабля отдельно. И вот результатом такого пренебрежения тактикой морского боя был полный разгром в Цусимском сражении вдвое сильнейшей эскадры адмирала Рожественского эскадрой адмирала Того, который в ожидании прихода русского флота выработал на своей эскадре метод сосредоточения огня всех своих кораблей на один головной (адмиральский) корабль русского флота, и при этом управление огнем всей эскадры находилось в руках одного человека (адмирала). Град японских снарядов обсыпал залпом головного мателота русского флота, тот выходил из строя, горел и тонул опрокидываясь. Затем такой же сосредоточенный огонь переносился на следующий головной корабль и т. д. Так погибали поочередно корабли русской эскадры. Когда стемнело, адмирал Того отошел с эскадрой в сторону, а на уцелевшие русские корабли, сбившиеся в кучу, направил свои миноносцы, и те, атакуя их минами Уайтхеда, довершили гибель русского флота.

Были и другие причины поражения русского флота: измученность и апатия личного состава эскадры, сознание бесцельности экспедиции, предчувствие поражения, а главное — намерение начальника эскадры уклониться от боя — что противно принципам морской стратегии.

Автор льстит себя надеждою, что некоторые главы настоящих мемуаров могут быть полезны и даже поучительны для возрождающихся военных флотов молодых государств (Польши, Финляндии, Латвии, Эстонии) со стороны воспитательной для личного состава этих молодых флотов; именно чтобы не повторять тех ошибок в системе воспитания будущих флотоводцев, которые были причиною гибели флота, а за ним и гибели самого Русского Государства.

Г. Ф. Цывинский. 1922 г.

Часть I. 1872–1892 гг.

Три кадетских плавания. Выпуск в гардемарины. В Артиллерийском отряде и Таможенной флотилии. Турецкая война 1877 г. Морская Академия. Минные офицерские классы. Первое кругосветное плавание. Клипер «Наездник». Дания, Англия, Франция. Атлантический океан. О-ва Зеленого мыса. Экватор. Южные тропики. Шторм у островов Тристан-да-Кунья. Мыс Доброй Надежды. Капштадт. Война с зулусами. Смерть принца Lulu, сына Наполеона III. Императрица Евгения. Штормовой переход Индийским океаном. Зондский пролив. Остров Ява. Китайское море. Нагасаки. Эскадра адмирала С.С. Лессовского.

Плавание по портам Японии. Кобе, Иокогама, Хакодате. Владивосток, местные нравы. Шанхай, Чифу, Нагасаки, зимовка в Кобе. Убийство Императора Александра II. Присяга новому Царю. Переход в Гон-Конг, Сингапур. Поиски бухт для угольных станций. Возвращение судов в Россию; Батавия. Южные тропики Индийского океана. Сейшельские острова, Гвардафуй. Аден. Красное море. Гонка с «Джигитом». Без угля. Суэц-Порт-Саид. Средиземное море, Неаполь, Помпея. Гибралтар. Кадикс. Бой быков. Бискайское море. Ламанш. Шербург. Немецкое море. Копенгаген. Возвращение в Кронштадт. Жандармские обыски. Террор генерала Баранова после 1-го марта 1881 г. Салют снарядом Императору Александру III.

Поступление на дополнительные академические курсы Минного класса. Диссертация. Экзамен. Занятия преподавателем в Минных классах. Зимняя жизнь Кронштадта. На Минном учебном отряде. Командование миноносками. Инструктором на «Африке». Служба с Ф. В. Дубасовым. Назначение старшим офицером на фрегат «Владимир Мономах». Плавание с Наследником Цесаревичем Николаем Александровичем на Дальний Восток. Триест, Пирей, Порт-Саид, посещение Египта, Канал. Суэц. Красное море. Бомбей. Болезнь Великого Князя Георгия Александровича. Возвращение его в Россию. Цейлон. Коломбо. Малаккский пролив. Сингапур, Батавия. Празднование перехода через экватор. Сиам. Банкок. Охота на слонов. Сайгон. Кохинхина. Гон-Конг. Кантон. Шанхай. Нагасаки, Кагосима. Кобе, Киото. Покушение на Наследника. Телеграмма Александра III об уходе во Владивосток. Закладка вокзала для Великого Сибирского пути. Закладка дока. Отъезд Наследника через Сибирь в Петербург.

Дальнейшие плавания «Мономаха» в Тихом океане. Иокогама. Иокосуку. Зимовка в Нагасаки. В апреле 1892 г. уход в Россию. Сели на мель. Гон-Конг. Сингапур. Коломбо. Аден, Суэцкий канал. Мальта. Кадикс. Шербург, Киль, Кронштадт. Высочайший смотр. Холера в Петербурге. Назначение помощником Главного инспектора минного дела. Переезд в Петербург.

КАДЕТСКИЕ КАМПАНИИ В ФИНСКОМ ЗАЛИВЕ. 1872–1874 гг.

Первое лето класс плавал на фрегате «Пересвет», и одна артель поочередно посылалась на две недели на парусную яхту «Кадет» для парусной практики.

«Пересвет» делал переходы исключительно под парами и большую часть времени стоял на рейдах, занимая нас учениями: парусным, шлюпочным, артиллерийским, греблей и подробным изучением внутренних помещений корабля. Долго мы стаивали на пустынных рейдах, но, однако, посетили в это лето Биоркэ, Транзунд, Роченсальм, Котка, Ревель и Гельсингфорс.

Первая кампания на нас, воспитанников, не видавших вовсе моря, произвела весьма невыгодное впечатление, и многие совершенно разочаровались в прелестях морской службы, так как их ожидания, навеянные романами Купера и Эмара, не только не оправдались на деле, но даже наоборот: жизнь на корабле показалась нам слишком однообразною, скучною, тяжелою, утомительною, и вместо поэзии, ожидавшейся от борьбы с «бурными стихиями», мы чувствовали на себе суровую прозу со стороны судовых офицеров, требовавших от нас строгого исполнения корабельного устава и сажавших нас на салинг за манкирования ночными вахтами, которые нас, 16-летних юношей, жестоко утомляли. Программа первого плавания имела весьма определенную и узкую задачу — приучить нас к корабельной жизни и к строгому исполнению требований морской службы, но мы на первых порах не могли усвоить себе, что эти требования были необходимы и что та поэзия, о которой мы мечтали, придет впоследствии — в дальних кругосветных плаваниях, а нам ее хотелось сейчас.

Но в глубине души мы не могли не сознавать, что эта первая кампания была для нас полезна тем, что развила нас физически: мы окрепли, загорели, стали бодрыми, ловкими и энергичными; морской спорт, гимнастика на высоких мачтах и катание на шлюпках под парусами дали нам то, чего мы никогда не могли бы приобрести в училище. В Ревеле в это лето жил на даче генерал-адмирал Великий Князь Константин Николаевич; его три сына (Константин, Дмитрий и Вячеслав) плавали с нами на «Пересвете». Генерал-адмирал посетил наш фрегат, интересовался результатами первого плавания своих сыновей и затем, взяв их на дачу, в течение стоянки фрегата в Ревеле приглашал к себе тех из наших воспитанников, которые были больше дружны с его детьми.

Относясь по обыкновению с присущими школьникам строгостью и критикой к судовым офицерам, занимавшимся с нами морской практикой, мы, однако, имели кумира — одного из них, это был лейтенант Лев Николаевич Ломен; во-первых, мы знали, что он уже делал два кругосветных плавания, а это в наших глазах был большой козырь; кроме того, мы любили его (хотя и боялись в то же время) за то, что он очень ловко управлялся на катере под парусами и прекрасно знал проводку снастей, что в то время считалось весьма трудным и важным искусством. Мы были непритворно огорчены, когда за месяц до конца кампании Ломен ушел на корвет «Аскольд», готовившийся в то лето к новому кругосветному плаванию под командою П.П. Тыртова (впоследствии Управляющий Морским министерством). Провожать Ломена мы все вышли наверх и, взбежав на марс, кричали с вант «ура», гребцами на его катер вызвались также воспитанники. К 10 августа кадетская эскадра окончила кампанию, нас отвезли в Петербург и до 1 сентября дали каникулы, и многие из кадет уехали домой.

Вторую кадетскую кампанию наш выпуск делал на парусном транспорте «Гиляк». Это был небольшой купеческий барк, несший до того времени службу на Дальнем Востоке, между Камчаткою и Аляскою, в так называемой «Российско-Американской кампании», когда Аляска не была еще продана Северо-Американским Соединенным Штатам.

«Гиляком» командовал капитан-лейтенант А.П. Мессер — тоже морской волк и потому пользовавшийся нашим уважением; имел он скверную привычку (обычную в то время) ругаться непечатными словами.

Эскадра наша состояла из судов, снабженных машинами, и, так как адмирал делал переходы «соединенно» — под парами, то «Гиляк» обыкновенно водили на буксире одного из судов. Это давало повод кадетам зубоскалить над нашим парусником, который упражнялся с парусами только на якоре во время рейдовых парусных учений. Однажды, идя на буксире у клипера «Алмаз», в туманное утро мы были выброшены из своих коек от сильного толчка. Выскочив наверх, мы увидели, что на нашем бушприте сидит нанизанный своими передними парусами купеческий бриг, попавший между двумя нашими судами и оборвавший буксир. Оказалось, что бриг штилевал под парусами и почти не двигался с места, но вахтенный начальник на «Алмазе» лейтенант З.П. Рожественский, очевидно, прозевал и не дал ему дорогу, надеясь проскочить с буксиром впереди его носа, но у брига был незначительный ход, и он врезался в буксир.

Перед концом кампании адмирал Пилкин раза два отпускал нас в отдельное крейсерство под парусами на несколько дней. В одно из таких крейсерств был довольно свежий ветер (баллов 7–8) и наш «купец» качался, как бочонок. Меня, помню, в этот раз жестоко укачало. Но это был, к счастью, единственный раз; впоследствии, во все мои дальние плавания, я ни разу не испытывал морской болезни.

На «Гиляке» с нами плавал опять В.К. Константин Константинович (он был приписан к нашему выпуску и впоследствии был выпущен в гардемарины тоже вместе с нами). Это был худой, долговязый юноша, хорошо воспитанный, симпатичный и не лишенный поэтического дарования.

В мае 1874 года мы были переведены в 1-ю (выпускную) роту и отправились в последнюю кадетскую кампанию на клиперах «Алмаз» и «Жемчуг», по 30 человек на каждом (я был на «Алмазе»). Это были очень красивые, стройные, с высоким рангоутом и большой парусностью суда, недавно вернувшиеся из дальнего плавания. Большая часть офицеров и команды осталась на них старого состава, поэтому мы очень гордились, что плаваем на настоящих океанских судах, усвоивших специальный кругосветный шик. «Алмазом» командовал Р.А. Гренквист — тип шведского моряка, с рыжей бородой, невозмутимо спокойным характером и большим пристрастием к хересу. Старшим офицером был капитан-лейтенант Л.К. К. (из греков), засидевшийся в Амурской флотилии, старообразного вида лысый брюнет. По характеру был совершенная противоположность с командиром; искал популярности между нами — кадетами, поэтому с первого же дня мы его невзлюбили, и затем всю кампанию он был предметом наших острот, насмешек и анекдотов. Под парусами в это лето мы, однако, поплавали и были вообще очень довольны как кораблем, так и кампанией.

ВЫПУСК, ПРОИЗВОДСТВО В ГАРДЕМАРИНЫ. 1875 г.

13 апреля, в 1-й день Пасхи, 1875 г. мы были произведены в гардемарины, считавшиеся в то время на положении офицеров. По выпускному экзамену я вышел 8-м, но, не имея за последний год полного балла из поведения, я не был назначен в дальнее плавание, хотя в тот год отправлялись на двух судах 17 человек, из коих первые 7 пошли на клипер «Крейсер» в Тихий океан, а остальные 10 на фрегат «Светлана» под командою Великого Князя Алексея Александровича (впоследствии генерал-адмирала). На «Светлане» плавал Великий Князь Константин Константинович, также в звании гардемарина. Лишение меня кругосветного плавания, имевшего тогда важное значение для морской карьеры будущего офицера, вызвало во мне чувство обиды и даже злобы к тогдашнему начальству Морского Училища, и долго еще потом, спустя много лет, я не посещал ни училищных ежегодных парадов, ни балов из враждебного чувства к своей «Alma mater». Но, как бы в виде протеста к училищной аттестации, вся моя последующая служба в действующем флоте проходила наоборот — с удачным успехом, как это будет видно из дальнейших описаний.

До начала гардемаринской кампании, т. е. 1 мая нам был дан отпуск, и я уехал на 2 недели в Вильно повидаться с матерью. Она была в трауре после смерти моего отца, умершего за месяц перед тем. На его похороны я приехать не мог, так как его смерть совпала с моими экзаменами. Мать была очень рада видеть меня морским офицером в блестящей форме и старалась показать меня всем родным и знакомым. Как я не упирался, но, уступая ее материнской гордости, я исполнял эту повинность, и мы объехали десятка два домов, причем в угоду ей я всюду являлся в полном параде, т. е. в аксельбантах, треугольной шляпе и с длинной саблей (при домашней форме у нас был кортик, но он казался ей слишком ничтожным оружием).

Побывав на кладбище, на могиле отца, и желая оставить на время город — место ее недавних печальных воспоминаний, мы с ней решили освежиться в деревне и уехали в имение Струмень помещицы 3. Ходзько. Весна была теплая, погода стояла прекрасная, и мы с удовольствием провели дней 10 на вольном воздухе.

Вернувшись в Вильно, я попрощался с родными и к 1 мая явился в Кронштадт. Там весь наш выпуск (исключая 17 гардемарин, назначенных за границу) был назначен на броненосец «Кремль», плавающий в Ревеле в учебно-артиллерийском отряде. В программу нашего обучения входило пройти курс артиллерийской стрельбы из орудий всяких калибров; но, правду сказать, мы далеко не серьезно относились к этим занятиям, мы не сознавали еще тогда, какое важное значение имеет знание артиллерии для будущих морских командиров, и во время маневрирования корабля мы преисправно спали под грохот орудий в своей каюте. После занятий нас тянуло на берег в прекрасный Екатериненталь, переполненный нарядной курортной публикой, а вечера проводили в цирке Чинизелли, приехавшем на лето в Ревель. Познакомившись с сыновьями директора цирка и с сестрою их, красавицей Эммой, мы после спектакля забирали их с собою и, прихватив для развлечения клоуна Билли Хайдена (Billy Hyden), отправлялись веселой компанией ужинать в салон Екатериненталя. За ужином, конечно, все много пили, все ухаживали за Эммой, но без всякого успеха. Под утро с восходом солнца мы возвращались усталые и сонные на суда отряда, и когда те уходили в море для занятий, гардемарины предавались Морфею, а вечером опять уезжали на берег, и повторялось то же самое.

Гардемарин Г.Ф. Цывинский. 1875 г.


Само собою разумеется, что эта кампания в воспитательно-морском отношении не принесла нам ровно никакой пользы, и осенью, вернувшись в унылый, казенный Кронштадт, я с грустной завистью смотрел на собиравшиеся в дальнее плавание «Светлану» и «Крейсер», где находились мои счастливые товарищи и куда я не попал лишь по несчастной случайности — у меня не хватало из поведения каких-нибудь трех баллов… «С печальной думой на челе» я ехал на ваньке являться в 1-й экипаж, где предстояло всю зиму тянуть лямку ненавистной береговой службы…

Но тут неожиданно судьба мне помогла. Я встретил на улице мичмана Анатолия Константиновича Ивановского, плававшего в Либаве на таможенном крейсере «Чайка» (неболышая паровая яхта, плававшая в Либаве у прусской границы в течение круглого года для таможенной морской охраны). Он остановил меня и без всяких предисловий предложил мне занять на «Чайке» его место, оставшееся вакантным, так как он переведен на высшее по рангу судно «Страж», плававшее также круглый год в Либаве в Таможенном отряде. Я подпрыгнул от радости, поцеловал его, и повернув на телеграф, мы отправили командиру «Чайки» в Либаву телеграмму о моем желании плавать на этом крейсере. Через два дня была получена ответная телеграмма, и еще спустя неделю я получил предписание отправиться на место новой службы. В конце сентября я прибыл в Либаву, явился командиру «Чайки» капитану (штурманскому) Вас. Ден. С-ву.

Командир мой — разжиревший и обрюзглый циник — не утомлял себя частыми выходами в крейсерства, и потому я невольно вместе с Ивановским ударился в городскую клубную жизнь. Знакомился с семейными домами, посещал вечера и театры и, конечно, увлекался так, как подобает 20-летнему молодому человеку, не вкусившему до сих пор прелестей светской жизни. В ту эпоху яркого расцвета либерализма и освободительного движения я невольно подчинился общему течению и стал усиленно читать тогдашних любимцев — писателей Толстого, Достоевского, Добролюбова, Писарева, Спенсера, Бокля, Дарвина, Эскироса и других. Времени свободного было много, морскими плаваниями мы почти не занимались, поэтому весь этот год на «Чайке» не дал мне ровно никакой практики в морском деле. Лето было чудесное, курортной публики много, и я провел много приятных часов, фланируя в старом либавском парке.

В августе 1876 г. я был списан с «Чайки» и вызван в Кронштадт для держания там в штабе обычного экзамена на чин мичмана. И 30 августа (Александров день) весь наш выпуск был произведен в мичмана. Опять я почувствовал одиночество в Кронштадте и, из боязни береговой экипажной службы, записался добровольцем в Сербию, чтобы участвовать в освободительной войне, которую Сербия в то лето вела, подняв восстание против владычества Турции. Многие сухопутные и морские офицеры, увлеченные общим патриотизмом, бросали службу и уезжали в Сербию к генералу Черняеву — тогдашнему кумиру русского общества.

Ехать на свой счет я не мог, а русские добровольческие организации отказывали многим, не имевшим протекции, поэтому я остался в Кронштадте и начал готовиться к экзамену — в Морскую академию. Выдержав экзамены по предметам высшей математики, я поступил на механический факультет. В сентябре я переехал в Петербург, поселился с Николаем Юнгом (в 1905 г. убит при Цусиме) и стал добросовестно ходить в академию. Я охотно посещал академические лекции и с большим удовольствием слушал профессоров Коркина, Де-Колонга, Евневича и Тиме.

Усиленная агитация славянофильствующих газет («Новое время» и «Мир») о поддержке Сербии и освобождении всех балканских славян от турецкого ига постепенно захватывала все высшее русское общество, а за ним потянулся и весь военный мир. Уже с конца 1876 года началось сосредоточение нашей армии на юго-западе России; центром военного управления был Кишинев. Великий Князь Николай Николаевич старший был назначен главнокомандующим, и 12 апреля 1877 года Высочайшим манифестом была объявлена война с Турцией и наши войска перешли румынскую границу и двинулись к дунайским переправам.

Весною все военные академии (и наша морская) закрылись, и вся наша молодежь бросилась за протекциями, чтобы попасть или на Дунай, куда требовались морские офицеры для обслуживания и установки минного заграждения, или на эскадру, которая должна была идти в Средиземное море, чтобы оперировать против Дарданелл. Гвардейский экипаж в полном составе, со своим командиром Великим Князем Алексеем Алексеевичем, был отправлен на Дунай, для чего «Светлану» пришлось вернуть в Россию, 8-й флотский экипаж, квартировавший в Петербурге и потому нахолившийся в лучах адмиралтейского шпица, также почти весь попал на Дунай; а мы, грешные кронштадтские пасынки, не имея протекции, остались расписанными по судам «боевой эскадры», собиравшейся следовать в Средиземное море.

На эскадре висел флаг самого генерал-адмирала Великого Князя Константина Николаевича, а начальником его штаба был адмирал А.А. Попов (известный строитель круглых судов). Эскадра состояла из мониторов, башенных лодок, и самыми сильными морскими судами считались «Князь Пожарский» и броненосец «Кремль». В конце концов эскадра никуда не ушла и осенью обычно окончила кампанию, как в мирное время. Я остался опять на берегу… Но Бог меня миловал, и счастье опять мне помогло. Минный офицерский класс не только не закрылся вместе со всеми академиями, а, наоборот, открыл усиленный прием офицеров ввиду большого спроса специалистов этого дела на Дунае, где уже прогремели подвиги Дубасова и Шестакова, взорвавших турецкий монитор шестовыми минами.

Минным классом заведовал в то время капитан 2 ранга В. П. Верховский, известный своей необычайной энергией и проявивший большую инициативу при развитии минного вооружения в нашем флоте. Верховский, узнав, что я был в Академии, принял меня без экзамена, и с 1 октября (1877 г.) я начал опять учиться. Химия, физика, взрывчатые составы, электротехника, гидравлика и материальная часть минного вооружения были главными предметами преподавания в минном классе.

Академический курс помог мне разбираться лишь в теоретических предметах, здесь же большинство предметов было приурочено к определенной специальной технике, применяемой на живой практике. Там — наука, здесь — ремесло, но это ремесло требовало внимания и осмотрительности, так как мина являлась опасным оружием для самого себя при малейшей ошибке со стороны обращающегося с ней. Занятия в минном классе начинались в 9 часов утра и часто оканчивались в 9 часов вечера, с перерывом для обеда на 2 часа. Лекции читались профессорами университета, приезжавшими из Петербурга. Много было практических занятий в лаборатории по анализу и изготовлению взрывчатых составов и в физическом кабинете; практика, таким образом, шла вперемежку с теорией.

В апреле 1878 г. я выдержал выпускной экзамен, и в мае весь состав новых минных офицеров отправился на практику на судах Минного отряда под флагом адмирала К.П. Пилкина. Осенью по окончании кампании нас выпустили со званием минного офицера и расписали по судам Балтийского флота на штатные места судовых минных офицеров.

В это лето был заключен мир с Турцией. Тянулась канитель Берлинского Конгресса, на котором, благодаря Бисмарку и особенно лорду Дизраэли (лорду Биконсфильду), России пришлось лишиться всех плодов победы, и мы начали готовиться к новой войне с Англией. Не рискуя состязаться нашим ничтожным флотом с английским флотом, мы, убедившись на Дунае в силе минного оружия, построили одновременно около ста штук легких железных миноносок (по 25–45 тонн) и стали вооружать их шестовыми, буксирными и бросательными минами.

Вот для испытания этих приспособлений Верховский назначил меня минным офицером на 5 различных миноносках, приписанных к Минному отряду. Всю осень я ходил с командирами этих миноносок на испытания разного рода приспособлений для бросания или буксирования мин.

НАЗНАЧЕНИЕ НА КЛИПЕР «НАЕЗДНИК»

В один из пасмурных осенних дней 1878 г., когда я возился на минной пристани около миноносок, готовых выйти в море на испытание, ко мне подошел капитан 2 ранга И.М. Лавров, командир строящегося «Наездника», лично со мною не знакомый, и без всяких предисловий предложил мне должность минного офицера на «Наезднике», который был спущен в этом году и готовился к кругосветному плаванию в будущее лето. Так как Лавров видел меня первый раз, то я понял, что, вероятно, сам Верховский указал ему на меня. Я принял спокойно и поблагодарил его за это предложение, а сам был на седьмом небе от радости и в душе ликовал, что наконец и я попаду в кругосветное плавание, и даже не в качестве безличного гардемарина (как пошли мои товарищи), а в ответственной должности судового минного офицера и вахтенного начальника. Клипер «Наездник» считался в то время лучшим типом для дальних океанских плаваний, он имел высокий рангоут и большую парусность. Машина его строилась в Англии на заводе Пэна, поэтому ожидалось, что это будет лучший ходок из современных ему клиперов. Одним словом, и в этом случае меня Бог миловал и счастье помогло.

Зиму я прожил в Кронштадте, делая по пятницам доклады в минном классе о результатах испытаний на миноносцах, а раннею весною 1879 г. я переехал в Петербург, чтобы участвовать в изготовлении «Наездника» к плаванию по своей специальности. Ежедневно с утра я отправлялся на клипер следить за установкой минного вооружения, там собирались все офицеры-специалисты и каждый наблюдал за своей частью. Всем вооружением руководил старший офицер капитан-лейтенант Зубов — георгиевский кавалер, вернувшийся незадолго из Турции, куда он был отправлен разжалованным в матросы по суду за удар по лицу старшего офицера на клипере «Всадник», плававшем в Тихом океане. После турецкой войны Зубову был дан орден Св. Георгия за храбрость и возвращен чин лейтенанта. У нас на клипере он пробыл недолго, вскоре был командирован в Туркестан и затем в отряд генерала Скобелева в хивинский поход.

Наш командир Лавров, живший с семьей в Кронштадте, наведывался на клипер раза три в неделю. Он следил за точным осуществлением чертежа клипера и добивался, чтобы на нем применялись по возможности все усовершенствования морской строительной техники того времени. Вскоре уехавшего в Туркестан Зубова заменил лейтенант П.Н. Чайковский, опытный парусник, вернувшийся недавно из кругосветного плавания на «Богатыре».

Погода стояла ясная, и работы на клипере шли с полным успехом. Установкою английской машины заведывал присланный от завода Пэна весьма опытный мастер м-р Хоппе (Hopps). К концу апреля клипер стоял уже на Неве с полным рангоутом и привязанными парусами. Оставалось лишь установить тяжелую артиллерию, но эта нагрузка была отложена до прихода в Кронштадт, иначе клипер не мог бы пройти через мелководный бар устья Невы, где было глубины лишь 9 футов.

На 2-й день Пасхи было получено известие о бывшем в то утро (2-го апреля) покушении на Императора Александра II революционера Соловьева, стрелявшего на Дворцовой площади, но неудачно. Царь остался невредим. Соловьев был задержан, он пытался отравиться, но неудачно и впоследствии по приговору Верховного Суда был казнен.

К 2 часам дня в Зимний дворец были собраны все высшие петербургские сановники, члены городской Думы и офицеры всей гвардии для благодарственного молебствия и поздравления. Александр II говорил речь о своей любви к России и русскому народу… Ему в ответ гремело «ура»…

1 мая я получил двухнедельный отпуск, чтобы перед плаванием повидать родных и пожить в имении моего дяди, находившемся в Борисовском уезде (на р. Березине), возле села Студянки, где по преданию, была утоплена в болоте артиллерия Наполеона в 1812 году. В это имение съезжалась каждое лето вся наша обширная родня; сюда наезжали жившие в городах дяди и тетки, кузены, кузины, учившиеся в столицах; всем было достаточно места на сеновалах, в амбарах этого просторного, когда-то богатого имения, принадлежавшего моему дяде (по матери) Леонарду Бачижмальскому, сосланному в 1863 году в Сибирь за участие в польском восстании, а ныне, спустя 16 лет, возвратившемуся из ссылки уже седым стариком. За его отсутствием имением Смоляры управлял младший его брат Бронислав (служивший до восстания в артиллерии), большой оригинал, добряк, веселый рассказчик и хлебосол.

Взяв отпуск, я выехал туда через Москву, где пробыл сутки, объехал на извозчике город, осмотрел выставку, устроенную в манеже, и на утро по Московско-Брестской дороге уехал через Смоленск в Борисов. Оттуда до имения я проехал на присланных мне лошадях. Верст за 10 до Смоляр появились глубокие песчаные холмы — характерный признак близости реки Березины. Лошади привстали и пошли шагом, кучер спрыгнул с козел, я — за ним, и пошли пешком; дорога шла старым сосновым лесом; с вековых деревьев, обогреваемых ярким майским солнцем, понесло душистой смолой, и вскоре сквозь стволы сосен заблестела стальная поверхность широкой реки. Шагая рядом с бричкой по глубоким пескам, старый кучер, бывший крепостной дяди, рассказывал мне, хотя и не совсем последовательно, важнейшие события в исторической жизни Смоляр, протекшие за последние 18 лет, то есть с 1861 года, года освобождения крестьян, когда я, будучи пятилетним мальчиком, приезжал в Смоляры гостить к своей бабушке, жившей в имении до своей смерти.

Старик вспомнил меня, снял шапку и пристально вглядывался в мое лицо, стараясь отыскать в нем черты маленького барчука, гостившего у бабушки целое лето. И в моей памяти пронеслось, как в тумане, несколько сцен из моего раннего детства. Ясный солнечный день весны 1861 г.: на высоком крыльце Смоляр между колоннами стояли два чиновника (они читали крестьянам манифест 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян), в форменных сюртуках с блестящими пуговицами, и читали какую-то бумагу собравшимся на дворе крестьянам, стоявшим без шапок. Рядом с чиновниками стоял дядя Леонард, высокий блондин с румяным лицом, большими глазами и рыжеватой бородкой. За ним поодаль стояла бабушка, держа меня за руку, удерживая от шалостей, прислушиваясь к чтению.

Затем мне вспомнилось, как в морозное утро декабря 1863 г. (года польского восстания) нас, детей — меня и двух старших братьев, мать посадила в сани и повезла из имения в ближайший город Молодечно проститься в местном этапе с мимо проходившим в ту ночь эшелоном польских арестантов, отправляемых на каторгу в Сибирь. В числе их был дядя Леонард. Это все была цветущая молодежь; высокие, красивые, стройные, в барашковых шапках, серых меховых венгерках и длинных сапогах, они казались нам героями… Утром их, скованных попарно цепями, выстроили в ряд, и по команде офицера эшелон бодрым военным шагом зашагал по снегу и, оглянувшись на провожавших долгим, прощальным взглядом, все как один молча двинулись в путь… Наша мать и тетка Целина — жена Леонарда не выдержали этой тяжелой сцены и, молясь им вслед, стоя на коленях, упали на снег и зарыдали горькими слезами…

Уже вечерело, когда я подъезжал к родной усадьбе; с волнением искал я глазами, стараясь найти сохранившиеся в памяти, с детства знакомые окрестные места, но все мне казалось в меньшем масштабе… Кучер погнал лошадей, мы быстро пронеслись мимо знакомого пруда, старой мельницы, опустевшего винокуренного завода, и, гулко простучав колесами по доскам моста, бричка въехала на зеленый двор, огибая круглую клумбу, засаженную цветами. На крыльце стоял краснощекий старик с белою гривою густых волос и серою бородкою. Я угадал в нем дядю Леонарда, и, крепко обнявшись, мы вошли в дом. На веранде, выходившей в сад, сидела за ужином почти вся взрослая родня: дяди и тетки, а молодежи здесь не было: мужчины (студенты) в этот час на закате солнца были на «тяге» вальдшнепов на близком болоте Смолярского леса, а барышни большой гурьбой убежали на ферму, где в этот час пригонки коров с пастбища пили парное молоко.

Мне не сиделось на месте, наскоро поговорив со стариками, я обежал весь сад, стараясь найти знакомые мне уголки, оставшиеся в памяти с детства; обошел все комнаты в доме, ища на обоях памятные рисунки; в комнате бабушки, где я шестилетним мальчиком спал все лето, стоял еще до сих пор старый длинный диван карельской березы, обитый светлым кретоном, теперь уже слинявшим, на нем играл я ребенком… С приятным волнением я долго рассматривал эту комнату, сожалея мысленно о минувшем счастливом, беззаботном детстве… Поздно вечером вернулись наши охотники. Мы всей гурьбой отправились садом на берег реки и, рассевшись у воды, до поздней ночи болтали, смеялись. Ко мне все пристали с расспросами о моем предстоящем плавании, всех интересовало — куда, зачем и в какие страны пойдет мой корабль?.. На ночь нас, мужчин, устроили в гумне на сеновале, барышни разместились в летнем садовом павильоне.

Весь следующий день я провел с дядей Леонардом, я ему рассказывал о морской службе, а сам с большим вниманием слушал его рассказы о жизни в Сибири. Окончив срок каторги и оставшись там еще на 10 лет в качестве поселенца, этот избалованный, богатый когда-то помещик перенес за это время много невзгод, но были и радости. Он был и кучером, и буфетчиком в трактире, и учителем французского языка и музыки у одного губернатора, управлял конторой у скототорговца и т. д. В заключение он вынес убеждение, что богатой Сибири предстоит блестящая будущность. Вспомнив свое участие в польском восстании, он осуждал эту авантюру, приведшую Польшу к неминуемой гибели, и считал, что для борьбы с Россией еще не настало время. Для верного успеха надо иметь равные силы, и заручку в поддержке большой иностранной державы, и полное сочувствие простого народа — крестьян.

Быстро пролетели дни моего пребывания в родном кругу в Смолярах. Май стоял теплый, мы поднимались с восходом солнца, и молодежь отправлялась на ток тетеревов; возвращались к обеду; купались в озере и, проспав до сумерек, отправлялись на болото на тягу вальдшнепов. По вечерам дядя Леонард любил играть со мною в шахматы, и я охотно проигрывал ему партии в этой игре самолюбия. За эти две недели в Смолярах я чувствовал себя отдохнувшим и с сожалением оставлял это милое родное гнездо.

15-го мая я выехал в Вильно, чтобы проститься с матерью и родными, и к 20-му мая вернулся в Петербург, 1-го июня клипер наш начал кампанию, т. е. поднял флаг, и мы перебрались в свои каюты, расставшись с берегом надолго. Теперь «Наезднику» оставалось только перейти в Кронштадт.

Для перевода «Наездника» в Кронштадт был приведен оттуда плавучий док; его затопили на Неве и, подведя под клипер, подняли его вместе с клипером, выкачав из дока воду. Весь этот исполинский ящик, ведомый 12-ю буксирами, шествовал целый день по бару и к вечеру привел нас в Кронштадт, где на достаточной глубине док опять затопили, вывели нас из дока и поставили в военной гавани на все дальнейшее лето. Наш старший офицер (лейтенант П.Н. Чайковский) весьма быстро придал клиперу образ готового корабля: поднял рангоут, привязал паруса и выкрасил весь корабль от трюма до клотика. Боевые запасы и уголь были также приняты; машина, благодаря энергии мистера Hopps’a, давно была собрана и испытана, поэтому все удивлялись, почему наш клипер стоит так долго в Кронштадте и не уходит в плавание.

Но тогдашний временщик адмирал А.А. Попов затеял проделать целую программу сравнительных испытаний двух клиперов: «Разбойника» — русской постройки и «Наездника» — с английской машиной завода Пэна. Поэтому мы до поздней осени ходили в море для различных испытаний. Наконец в сентябре адмирал Попов уехал в Англию заканчивать там постройку круглой царской яхты «Ливадия» и приказал обоим нашим клиперам по выходе из Кронштадта зайти попутно в

Портсмут и там его ожидать для продолжения все тех же совместных испытаний с «Разбойником».

В августе мы неожиданно узнали, что наш командир И.М. Лавров с нами в плавание не пойдет, так как получает в командование фрегат «Олаф» (судно 1-го ранга), а вместо него к нам назначается командиром Л.К. Кологерас, служивший долго в Амурской флотилии и во Владивостоке. Уход Лаврова нас очень огорчил, так как он пользовался нашим большим уважением за опытность в морском деле, за его прямоту, честность и неутомимую трудоспособность.

Будучи человеком семейным, Лавров предпочел не уходить от семьи на 3–4 года. Новый же командир был холостой, а в то время командиры дальних судов были в большей части холостые, и потому их вовсе не тянуло возвращаться в Россию. Они спокойно оставались в дальних водах помногу лет, между тем как командиры, оставившие семью в России, очень часто нервничали, торопились домой, чем нарушалось их душевное равновесие, влиявшее на обращение их с судовым личным составом. Офицеры также в большинстве были холостые, и в их интересах было плавать подольше; возвращаться они не торопились.

Окончательный состав офицеров, ушедших в плавание, был следующий:

Командир капитан-лейтенант Л.К. Кологерас, старший офицер лейтенант П.И. Чайковский, 1-й лейтенант и ротный командир П.К. Тимофеев, гвардии экипажа лейтенант Н.Н. Арцеулов («Никлес»), минный офицер лейтенант Г.Ф. Цывинский, ревизор лейтенант А.Г. Перфильев, старший штурман поручик Н.О. Жамбов, младший штурман прапорщик Харлов («Маленький»), старший механик поручик Сидоров, младший механик прапорщик Яковлев, старший артиллерист поручик Будилов, доктор П.К. Тихов, 6 гардемаринов выпуска 1879 г.: Бубнов, Гавришев, Мещерский, барон Раден, Мешков, Бэр, 2 инженера-механика и юнкер Красовский. В конце июля я воспользовался приглашением и поехал на два дня в Гатчину погостить на даче в знакомом семействе; я охотно подчинялся этому приятному влечению, точно предчувствовал, что это семейство будет иметь большое значение в моей последующей жизни. Вечером, приехав туда, я был восхищен прелестным видом красавицы-барышни, которая с каждым годом все хорошела. Следующие два дня я проводил с нею в дворцовом парке, гуляя по чудным аллеям и катаясь на шлюпке. Мы посетили и «павильон Венеры», и «серебряный пруд», и «Pont des soupirs», и плавали по «Малахитовому озеру» с кристально прозрачною водою, где на глубине 7 сажен ясно видно беловатоизумрудное дно.

На 3-й день я должен был вечером уехать, а утром мы пошли в парк в сопровождении милой старушки, хозяйки дачи, в которой жило семейство В., и взяли с собой маленького Муфти — кудластого балованного песика. Утомленный сильною жарою и своею длинною шерстью, он едва плелся по аллеям сзади нас и задерживал нашу прогулку. Решено было его выкупать; я раскачал его и отбросил подальше на глубину, чтобы заставить его плыть к берегу и тем освежить его. Вынырнув из глубины, наш Муфти с глазами, залепленными мокрой чуприной, работая усиленно лапками, греб не к берегу, а к середине озера. Всем стало очевидно, что бедный песик выбивается из последних сил и скоро утонет; дамы подняли вопль, и мне ничего не оставалось, как вскочить в озеро и вытащить собачку. Глубина оказалась около двух сажен, пришлось проплыть несколько шагов, пока я его доставил на берег и успокоил испуганных дам. Сам же я походил на промокшего ньюфаундленда и, избегая в этом комическом виде встречи с гуляющей в парке публикой, я, лавируя в аллеях, быстро прошел на дачу для смены промокшего платья. Муфти на даче скоро оправился от испуга и весело прыгал, но долго еще с укором косился на меня своими умными черными глазами. К обеду я уже переоделся в обсохшее платье. Вечером я уехал в Ораниенбаум и возвратился в Кронштадт.

Около половины августа на клипере был обычный прощальный прием: приехали родные и близкие судовых офицеров. Были музыка, конфеты, шоколад, вино и прочие угощения. Кое-кто из гардемарин прошелся в вальсе с приехавшими дамами, кто-то пропел романс под аккомпанемент пианино — веселья вообще было мало. В сентябре становилось пасмурно и сыро, а мы все еще не уходили за границу, так как приходилось проделать целую серию испытаний судовой артиллерии и мин. В октябре стало уже холодно, все казалось готовым, чтобы уходить в море, но адмиралтейские канцелярии все еще тянули канитель и держали нас зачем-то в Кронштадте. Наконец назначен был день ухода обоих клиперов на 21-е октября.

УХОД В ЗАГРАНИЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

21 октября 1879 г., около 4 часов вечера, на клипере, стоявшем на Малом рейде, вызвали всех наверх с якоря сниматься. «Наездник» поднял якорь и дал ход машине; пройдя мимо фортов, двинулся в море, покидая сумрачные кронштадтские берега. На стенке играла музыка, была выстроена команда и кричала нам «ура», наша команда, взбежав на марс, ответила тем же, но все это торжество было испорчено налетевшим шквалом со снегом, закрывшим все кругом, и мы уже не видели кронштадтских берегов. Пройдя Большой рейд, проложили курс на West (запад) и, выйдя в открытое море, дали полный ход машине. Клипер под тремя котлами легко бежал 11 узлов, плавно рассекая мелкие волны, поблескивавшие при выплывшей луне и стихнувшем вскоре ветре. Ночь была тихая, холодная, клипер слегка покачивался и быстро уносил нас в море.

Гуляя по мостику (на вахте) и любуясь морем, я испытывал чувство удовлетворенной радости, что мечты мои наконец сбываются и я иду в кругосветное плавание; но в то же время в глубине души я ощущал смутное волнение и грусть, навеянные мыслями о недавнем прощании с оставшимися на берегу дорогими мне близкими, с которыми я не увижусь 3–4 года, а может быть, и навсегда я с ними расстался. Спустившись в кают-компанию, я застал сосредоточенную тишину и на лицах многих офицеров прочел те же думы, которые и сам только что испытывал на верхней палубе. Но между офицерами было несколько человек, уже ранее плававших и относившихся с привычным равнодушием к оставленной родине.

Вскоре после обеда, в 7 часов, наш симпатичный Маленький (младший штурман Харлов, талантливый самоучка на рояле) сел за пианино и бравурным маршем из оффенбаховской оперетки сразу рассеял грустное настроение, а наш общий любимец Никлес пустился даже в канкан под этот марш. Все сразу повеселели, и весь вечер прошел в музыке, пении и общем оживлении, привлекшем к нам в кают-компанию даже командира, который без приглашения, заразившись нашей веселостью, пришел к нам в кают-компанию и с удовольствием просидел у нас за чаем, спасаясь от своего вынужденного одиночества (по Морскому уставу командир живет отдельно от кают-компании и входит туда только по приглашению офицеров). На другой день при ясной холодной погоде мы около полудня прошли Ревель, а вечером, обогнув Дагерорт, вышли в Балтийское море. Там качка была ощутительнее, и некоторых новичков-гардемарин даже слегка укачало.

К вечеру 3-го дня мы обогнули Борнхольм, здесь стало значительно теплее, и на 4-й день утром мы вошли на рейд Копенгагена и стали на якорь между двумя крепостными фортами. Старинный город, видавший некогда много морских сражений, расположенный на низменном берегу, в серое туманное утро с первого вида не произвел на нас особенного впечатления, хотя это было для многих из нас первым заграничным городом, если не считать Гельсингфорса. Отсалютовав нации и получив ответ, клипер начал мыться и прибираться после похода, дабы в приличном виде встретить ожидавшихся посетителей. Командир уехал на берег делать морским властям визиты, а мы принимали в кают-компании датского лейтенанта, приехавшего поздравить нас с приходом от имени дежурного корабля, стоявшего на рейде. Днем были у нас русский посланник и несколько морских начальников, отвечавших на визиты командира. Вечером офицеры поехали на берег и, так как сад «Тиволи» (известный универсальный парк в Копенгагене со всевозможными театрами, кафе-шантанами и развлечениями) был уже закрыт, мы вечер провели в королевском театре, а потом ужинали в ресторане. В следующий день мы осматривали город и делали некоторые покупки.

Город показался нам очень чистеньким, весь серого цвета, со многими домами средневековой постройки. Королевский древний дворец показался нам очень маленьким, расположен на площади шагов 150 в диаметре. Были в музее Торвальдсена, а затем накупили сигар и кожаные куртки, необходимые для холодного осеннего плавания. В Копенгагене мы стояли недолго — 5–6 дней; командир торопился в Англию, где ожидал нас адмирал Попов. «Разбойник» в Копенгагене был с нами и вышел в Англию также совместно, но шли мы Немецким морем врозь.

Около 1-го ноября мы взяли лоцмана для прохода Зундом и вышли в море для следования в Англию. Датские проливы мы проходили два дня, так как на ночь в шхерах становились на якорь. У Скагена (мыс и маяк на северной оконечности Дании) мы спустили лоцмана и, закрепив на палубе по-походному орудия, шлюпки и всякие снасти, приготовились к бурному плаванию Немецким морем, где в осенние месяцы дуют обычно свежие норд-весты и даже шторма. Неприветливо нас встретило Немецкое море: пасмурно, сыро и холодно; к вечеру стало постепенно свежеть, и ночью заревел жестокий NW (норд-вест) со снегом и частыми шквалами. Клипер шел под парами и качался, как маятник, при крутой волне, бившей в правую скулу. Обнажавшийся винт давал перебои, и корма вздрагивала от сильных ударов на каждой волне. Наверху рев ветра, свист в снастях и вода по колено на палубе. Ежеминутно с правого борта поддавали новые волны и окатывали соленою водой всех наверху.

Чтобы пробраться из закупоренной каюты на мостик для смены вахтенного начальника, требовалось большое искусство: палуба уходит из-под ног, и, крепко держась за протянутые леера, стараешься балансировать так, чтобы не выскользнуть вместе с водою за подветренный борт. Добравшись с трудом, находишь там темные силуэты в дождевиках и зюйдвестках, это вахтенный офицер, рулевые и сигнальщики, привязанные к поручням из предосторожности, чтобы не вылететь за борт. Они радостно встречают новую смену и, сдавши вахту, спускаются вниз и, сбросивши все мокрое, зарываются в теплую койку и засыпают мертвым сном. В этот момент все испытанное на вахте им уже кажется пустяками: они забывают и страх, и усталость, разве только оставшийся на губах вкус засохшей соли напомнит им соленые ванны окачивавших волн.

При неопытной команде и противном почти ветре командир парусов не ставил, мы шли под парами малым ходом, чтобы уменьшить удары волн и перебои винта; но для ослабления размахов качки мы несли триселя и бизань — косые паруса, глухо зарифленные. Ход поддерживался лишь такой, чтобы клипер слушался руля.

Вторая ночь была такая же, но мы уже обтерпелись и привыкли к шторму. На второй день у всех явился аппетит, и мы решили пообедать, заставив вестовых накрыть в кают-компании стол, расставив тарелки между рейками, употребляемыми при качке. Повару удалось кое-как состряпать обед, и вестовые, ловко балансируя, обносили офицеров, рассевшихся на привязанных стульях. Супу получить не удалось никому, но сухие блюда были съедены совершенно исправно. После обеда Маленький попробовал сыграть на пианино из «М-me Ango» (оперетка), а Никельс уже встал в позу канкана, но первого слегка укачало, а второго одним махом перебросило к подветренной переборке. Почесываясь, он ушел в каюту, чтобы заснуть перед ночной вахтой.

На третью ночь стало заметно тише, мы проходили Доггербанку между сотнями огней рыболовных судов, крейсировавших с сетями на банке, раскинувшись по всему видимому горизонту. Такая масса огней в открытом море нас вначале удивила, мы приняли это явление за какой-то остров или город, полагая даже, что мы заблудились и находимся у английского берега; но впоследствии это недоразумение разъяснилось.

При последующих моих плаваниях я каждый раз, проходя Доггербанку, заставал здесь весь горизонт, покрытый огнями рыболовных судов.

ПРИХОД В АНГЛИЮ. ПОРТСМУТ

На пятый день плавания при стихшем уже ветре мы подошли ко входу в Па-де-Кале и, встретив здесь лоцманский парусный бот, взяли с него лоцмана, который повел нас Ламаншем в Портсмут. Войдя на просторный Спитгетский рейд, вечером мы стали на якоре за островом Wight (Уайт), возле городка Ride (Райд). На утро с подъемом флага мы салютовали нации, и затем, получив ответ, командир поехал с визитами на дежурный корабль «Minotawr», стоявший на рейде.

Спитгетский рейд занимает обширную площадь диаметром около 7 миль, расположенную между Портсмутом и островом Уайт. На этом рейде бывают обычные смотры королевскому флоту, который весь может разместиться на столь обширном пространстве.

Вскоре из города приехал русский вице-консул, симпатичный и любезный M-r Mac Cheen (Мэкчин), привез нам русскую почту, местные журналы и газеты и пригласил офицеров пользоваться его домом при съезде в Портсмут, не стесняясь временем дня. Там действительно мы всегда встречали радушное и непринужденное гостеприимство милой и любезной хозяйки м-s Mac Cheen. За отдаленностью Портсмута мы обычно довольствовались съездом на берег в чистенький городок Райд, расположенный на набережной острова. В нем есть магазины, отели и рестораны — все, что нужно для обслуживания курортного населения острова Уайт, покрытого роскошными виллами и богатой растительностью. Остров этот, расположенный выгодно в проливе, омывается теплой струей течения Гольфстрим, обладает мягким и теплым климатом, поэтому служит санаторием и курортом.

В это время года многие виллы уже опустели, но городок был еще оживлен, готовясь к предстоящим Рождественским праздникам, которые в Англии отмечаются с особенной торжественностью.

По временам мы собирались компанией и отправлялись в Портсмут на целый день. Клипер получал официальные приглашения с судов королевского флота, собранных в обширной гавани Portsee, и от офицерских кают-компаний сухопутных полков, расположенных в городе. Воспользовавшись одним из ясных дней, наш милый Mac Cheen прибыл к нам на пароходе и повез нас в порт для осмотра кораблей королевского флота. Мы посетили новейшие (постройки семидесятых годов) в то время броненосцы «Inflexible», «Dreadnought», «Minotawr» и несколько башенных мониторов; английские офицеры были очень приветливы и, не скрывая, показывали почти все, исключая некоторые детали минного вооружения. После осмотра новых судов нам было предложено посетить древний деревянный трехдечный корабль «Victory», стоящий в гавани в полном вооружении и с поднятым кормовым флагом. Он сохраняется в том виде, как был в Трафальгарском сражении, когда на нем был убит адмирал Нельсон. На шканцах на палубе выбит медный круг и золочеными буквами выложено: «Here Nelson fell» («Здесь Нельсон упал»).

После осмотра судов мы обедали у консула, а вечером были приглашены в клуб морских врачей на вечер, на котором был и концерт, и танцы, и ужин. Спустя несколько дней мы были приглашены к обеду в кают-компанию офицеров 109-го сухопутного полка, квартировавшего в Портсмуте. Мы одели эполеты и поехали большой компанией. Офицерский клуб, помещавшийся в казармах, оказался прекрасно отделанным помещением с большими залами, украшенными историческими гравюрами из боевой жизни полка, с читальнями, бильярдными и курительными комнатами.

Председателем за столом был командир полка, седой высокий джентльмен, приветливо нас встретивший, как старых друзей, хотя мы все первый раз встречались с ним, равно как и с офицерами полка, принявшими нас с истинным английским джентльменством. Блюд и вина всех родов было изобилие. После жаркого полковник, ударив по столу серебряным молоточком (специальный молоток, служащий для вызова тишины и внимания перед спичем), поднял бокал с шампанским и произнес приветственный спич, в котором между прочим выразил пожелание, чтобы обе наши нации как можно скорее прониклись той неоспоримой истиной, что дружный союз между нами, а не вражда был бы истинным благодеянием для обоих народов и, взявшись крепко за руки, мы бы могли весь свет держать в мире и спокойствии.

Старший лейтенант П.К. Тимофеев от имени клипера благодарил за сердечное радушие любезных хозяев и сказал, что «здесь в прекрасной Англии мы на каждом шагу с радостным чувством убеждаемся в искренности верных слов благородного полковника, встречая в городе, в обществе, в военных и морских кругах столь драгоценное для нас сердечное внимание и гостеприимство». Затем, подняв бокал, он предложил тост за Англию, доблестную армию и могущественный королевский флот. Все шумно встали, чокались бокалами и кричали «ура». В самом конце обеда полковник встал, вытянулся по-военному и, подняв рюмку с казенным портвейном, отпускаемым в полки и на военные суда от королевского двора специально для тостов за царствующего правителя, произнес негромко: «Zar and Queen» (царь и королева Виктория).

Все офицеры и мы встали и в один голос кратко повторили этот традиционный после каждого обеда тост. Музыка проиграла русский и английский гимны, и все перешли в курительный зал пить кофе. Около полуночи полковник незаметно исчез и офицеры остались одни. Перешли в бильярдный зал, и там началась генеральная попойка. На бильярде стоял старинный полковой серебряный кубок (подарок какого-то короля XVII столетия) вместимостью около литра, и лакеи наливали в него соду-виски или шампанское (по выбору пьющего) дополна, и каждый присутствующий обязан был его опорожнить, после чего офицеры брали его на руки и с хоровым пением английских застольных песен обносили его кругом бильярда. После такой порции все были очень шумны и веселы.

Около двух часов ночи все офицеры полка вышли вместе с нами проводить нас до пристани. По улице шли в две шеренги, взявшись за руки, вперемешку англичанин с русским. Пением хоровых английских песен мы оглашали спавшие давно улицы. Полисмены, стоявшие на улицах (вероятно, предупрежденные о приезде в полк русских гостей), наблюдая за маршем ночного парада, молча стояли, не двигаясь с места. На пристани мы сердечно распрощались с нашими радушными новыми друзьями, перешли с ними на «ты» и пригласили их приехать на клипер в один из назначенных дней по соглашению с нашим консулом.

Из моего описания не следует заключать, что, стоя в английском порту, мы только и делали, что веселились, обедали и танцевали. Все это было только в свободное время, а днем мы несли обычную корабельную службу с занятиями, учениями, вахтами и проч. Главным нашим занятием были частые выходы в море для испытания нашей машины — то совместно с «Разбойником», то клипер ходил один, выполняя программу, начатую еще в Кронштадте. Адмирал Попов приезжал нередко из Лондона и руководил нашими испытаниями.

Нашей машиной управлял механик завода Пэна Mr. Hopps — очень усердный специалист, практик своего ремесла и забавный юморист, научившийся по-русски еще в Петербурге, где он ее устанавливал. Он был дока в своем деле, но по общему образованию был забавный невежда. Он убежденно верил в непогрешимость английской индустрии и гордился этим настолько, что, обладая часами от знаменитого хронометрического мастера Дэнта (Лондонская фирма, снабжавшая хронометрами суда английского военного флота), верил, что его часы на всех меридианах могут показывать верное время; и когда однажды в полдень, стоя на палубе клипера в Петербурге, мы услышали полуденную пушку и все вынули часы для проверки, то Mr. Hopps, посмотрев на свои часы, сказал с убедительным хладнокровием: «пушка нэ вэрно». Ему заметили, что пушка стреляет по часам Пулковской обсерватории; он спокойно возразил: «Пульково нэ вэрно», и на замечание, что пулковские часы сообразуются с солнцем, он с еще большим убеждением сказал: «солнцэ нэ вэрно — это от Дент» — указывая с гордостью на свои часы, и уложил их в карман, не считая нужным переводить стрелку.

ПОЕЗДКА В ЛОНДОН

В первых числах декабря, получив 3-дневный отпуск, я отправился в Лондон с лейтенантом Тимофеевым, бывавшим там в свое первое плавание. Через 2,5 часа скорый поезд Южной железной дороги подвозил нас в туманное утро к Victory station. В громадном вокзале, покрытом стеклянной крышей, было морозно и темно вследствие густого тумана; мы с трудом поэтому ориентировались в многочисленной толпе пассажиров и носильщиков, снующих в разных направлениях, торопясь занимать места в поездах, готовых отойти из разных мест станции.

Поезда отходили молча, без предварительных звонков, к которым мы привыкли в России, и с места давали полный ход. На улице стояли чистенькие лакированные кэбы с высокими сидениями кучеров сзади пассажира. Мы взяли номера в гостинице у самой станции в Groswenor hotel и, приведя себя в порядок и позавтракав в столовом зале отеля, отправились в кэбе осматривать Лондон.

Хотя туман к полудню несколько рассеялся, но в этот день мы Лондон видели только, так сказать, на близком горизонте; безукоризненно чистые гранитные тротуары и широкие прямые улицы, застроенные высокими громадами темно-серого цвета, сразу говорят вам, что вы попали в строго деловой город; на улицах большое движение, и у всех на лицах отпечаток серьезной деловитости; праздно гуляющей публики в это время дня вы не увидите; все спешат в банки, в конторы, на фабрики, заводы пешком, в кэбах, на велосипедах и по подземной железной дороге. Серый спокойный цвет города представлял для нас приятный контраст с пестротой красных, зеленых, голубых и желтых красок петербургских домов, утомлявших глаз своей яркостью и безвкусием. На улицах преобладают мужчины, почти все в цилиндрах (1879 г.); котелок здесь очень редок, это значит француз или русский, вообще — иностранец. Женщины появляются на улицах или очень рано, когда открываются рынки, или же вечером, когда деловой день в конторах окончился.

В первый день мы успели только осмотреть город снаружи: Вестминстерское аббатство, Парламент (оба величественные здания в готическом стиле), мост через Темзу, Сити, биржу, Trafalgar place с памятником Нельсону, Букингемский дворец и парк, собор Св. Павла, «Hyde park» и Cristal Palace — огромное здание со стеклянной крышей, где помещалась последняя Лондонская всемирная выставка. Вечером мы были в знаменитом лондонском Аквариуме, где вся жизнь подводного царства видна публике через большие витрины, вделанные в боковые стены исполинских резервуаров, изобилующих всеми животными подводного царства до дельфинов и акул включительно. Пронизывая воду, лучи яркого электрического света дают возможность публике видеть внутренность резервуара на довольно большие углубления. В этом же здании имеется кафе и даже Music hall — нечто вроде кафе-шантана.

Поздно вечером, в 11 часов, вернувшись в свой отель, мы зашли в столовую, наполненную нарядной ужинающей после театров; все мужчины были во фраках, а дамы в вечерних туалетах, мы упустили из виду этот обычай и чувствовали себя неловко в своих пиджаках и тужурках.

Вернувшись в свои комнаты для ночлега, мы нашли в них окна раскрытыми настежь (при морозе около -3°), а камин затопленный, с полным зарядом ярко пылающего угля. Печей в отеле этом не было: обитатели довольствовались каминами, в спальнях держалась температура, почти равная наружной, но зато на кроватях мы нашли по 3–4 теплых фланелевых одеяла и пуховик сверху. Закрыв окна, мы, дрожа от холода, влезли в свои кровати, быстро в них согрелись и выспались прекрасно; утром встали свежими и бодрыми, только утренний туалет на холоде делать было неприятно. На другой день мы ездили по подземной дороге, проведенной, между прочим, под дном Темзы на заречную сторону города; осматривали Westminster Abbay (Вестмюнстерское аббатство), Парламент и British Museum.

Музей описывать я не стану; о нем исписаны целые тома на всех европейских языках. Что же касается Парламента и аббатства, то они невольно привлекают внимание всякого туриста, попавшего в Лондон, даже не знакомого вовсе с архитектурой.

Парламент — это величественный лабиринт в готическом стиле, расположенный одним фасадом по набережной Темзы, а другая его сторона обращена к небольшой площади, отделяющей его от древнего собора Westminster Abbay, также готического стиля. В Парламенте мы долго ходили по историческим залам и коридорам, уставленным мраморными и бронзовыми монументами, пока добрались до залы заседаний Палаты общин. Это сравнительно небольшой зал, все стены и галерея отделаны почерневшим от старости деревом со стрельчатыми готическими башенками. Посреди зала стоит огромный стол, на нем лежат огромные книги в металлических переплетах, скипетр и другие атрибуты государственной власти; за столом — стильный трон спикера, а по четырем стенам расположены широкие диваны в три яруса, покрытые черной зеленоватою кожею. Трибуны для оратора нет, а каждый депутат говорит со своего места. Министры не имеют отдельной ложи, а сидят на крайней нижней скамье возле стола. Гид с особенным уважением показал нам на довольно потертом диване место Гладстона, бывшего в то время премьером.

Небольшие размеры зала (вместительностью не более, как на 200 человек) объясняются тем, что 400 лет назад депутатов было не более 200 человек; но англичане, строго чтущие исторические традиции, не желают менять этот зал на новый, и потому теперь в дни больших парламентских дебатов, когда собираются почти все депутаты, только половина их сидит на диванах, а остальные теснятся в проходах — кто как попало. На вечерние заседания депутаты являются в черных сюртуках или фраках, но цилиндров с головы не снимают, исключая очередного оратора. Поднявшись этажом выше в верхнюю палату — Палату Лордов, мы нашли совершенно такой же зал, расположенный прямо над нижним, и с таким же внутренним размещением — только лишь диваны обиты красною кожею вместо черной — вот и вся разница.

Собор Вестминстерского Аббатства — древнейшее здание в Лондоне — ушел глубоко в землю, и потому он кажется значительно ниже Парламента. Снаружи он совершенно почернел от ветхости; войдя внутрь храма, мы были очарованы величественной картиной двойного ряда высоких готических колонн, подпиравших свод; при мертвой тишине и слабом освещении узких высоких окон мы чувствовали себя, точно в заколдованном замке; расположенные между колоннами мраморные потемневшие от старости гробницы, монументы и памятники королей, рыцарей, полководцев, адмиралов и великих ученых (Нельсон, Ньютон, Гершель, Диккенс, Шекспир, королева Елизавета, Мария Шотландская и проч.) напомнили нам ряд исторических эпох, пережитых Англией. Собор — это сокровищница памятников наглядной истории Англии.

Но мы, праздные туристы, обозрели его в течение 2 часов и, не зная многих деталей истории Англии, оценили его лишь в той степени, какое впечатление он произвел на нас. Вечером мы были в одном из частных театров. Ужинать мы поехали на улицу Picadilly в одно из фешенебельных кафе, где подают бифштексы, изжаренные на глазах публики на железной решетке, приспособленной к камину, находящемуся в самом зале. На третий день, истратив все деньги, мы после ланча поторопились выехать в Портсмут, чтобы попасть к вечерней вахте. На клипере нас ожидала следующая смена офицеров, едущих в Лондон с вечерним поездом.

В половине декабря, окончив все испытания, адмирал Попов разрешил нам уходить из Англии и следовать вместе с «Разбойником» в дальнейшее плавание, с заходом в Брест (французский военный порт на северо-западном побережье Атлантического океана).

ПЕРЕХОД ИЗ ПОРТСМУТА В БРЕСТ

Простившись с милым и приветливым портсмутским обществом, мы ранним туманным утром начали сниматься с якоря. Провожать нас приехал на своем пароходике м-р Мэкчин с женою и целым букетом барышень; м-с Мэкчин привезла нам на дорогу громадный рождественский кекс, а мы приготовили ей и дамам по букету цветов и фотографические снимки группы наших офицеров, снятых на палубе вокруг Мэкчинов. Дав ход машине, клипер направился в море, а консульский пароходик долго еще провожал нас; офицеры, собравшись на юте, махали платками, пока катер не скрылся из виду. Обойдя остров Уайт, клипер наш лег на West, выходя в Атлантический океан. Был январь по новому стилю. Погода была тихая, зимняя, небо покрыто темными снежными облаками. В океане была мертвая зыбь: шли нам навстречу мрачные, с блеском вороненой стали, отлогие холмы — точно хотели прогнать нас обратно в Ламанш. Клипер работал машиной, то взбираясь высоко на эти горы, то падая носом вниз, и буравил утлегарем воду.

Молодые матросики сразу приуныли, поддаваясь качке; они отдельными группами ютились у мачт, где меньше качает, и грызли сухари, посыпанные солью. На мостике вахтенные, широко расставив ноги, хватались за поручни, чтобы удержаться на месте. К вечеру мы обогнули остров Уэсан и легли на Ost для входа в Брест. Облака, к счастью, рассеялись, взошла луна и сразу осветила островки и опасные рифы, разбросанные под французским берегом. Теперь выяснились из мрака два скалистых утеса, и между ними открылись ворота для входа на Брестский рейд. Тут пристал к нашему борту местный рыбак-бретонец, предложивший быть лоцманом. Ни наш командир, ни старший штурман в Бресте раньше не бывали, поэтому приняли предложение рыбака, и, надо отдать ему справедливость, он, ловко лавируя между рифами, смело вошел в проход между скалами и на рейде указал место для якоря у ворот Коммерческой гавани. Было за полночь, когда мы отдали якорь, а на утро, в 8 час. с поднятием флага мы салютовали французской нации 21 выстрелом.

Брест — старинная крепость Бретани и стратегическая база французского флота в Атлантическом океане — расположен на северо-западном берегу Франции. Высокие обрывистые скалы, защищающие подход с моря, точно самой природой предназначены для устройства здесь крепости и совершенно закрытого морского порта. В ущелье с узким входом расположены на обрывах скал доки, мастерские и портовые склады; извилистый природный канал между двумя скалами служит гаванью для судов, а над ними высоко перекинут железный арочный мост, соединяющий обе половины порта. Перед портом лежит обширный Брестский рейд, диаметром около 5 миль, высокими горами закрытый от океана.

На рейде стоят готовые к плаванию корабли и даже могут маневрировать целые эскадры, невидимые для неприятеля, нападающего с моря. Город расположен также на возвышенной скале, к нему от пристани ведет каменная лестница с несколькими террасами и бесконечным числом ступеней. Брест по роду своего населения имеет типичный военный характер, напоминающий отчасти наш Кронштадт; по вечерам слышится военный рожок, играющий «зарю», здесь на каждом шагу встречаются солдаты и офицеры в кепи, красных брюках и подогнутых голубых шинелях, матросы с красными помпонами на фуражках, морские офицеры в черных накидках и черных кепи с золотым галуном. Нередко попадаются окрестные крестьянки-бретонки в белых чепцах и монашенки в широкополых шляпах. Население Бретани и почти весь личный состав французского Северного флота (Escadre du Nord) хотя и примирились в настоящее время с новым республиканским режимом, но в душе они остались по-прежнему правоверными роялистами. Однажды за обедом в нашей кают-компании присутствовало несколько приглашенных морских офицеров с французской эскадры, и когда при нашем тосте за Францию и французский флот наш Маленький заиграл марсельезу, то французские офицеры остались сидеть, и один из них грустно сказал: «Прекратите эту музыку, под этот проклятый мотив коммунисты расстреливали моего родного брата в 1871 году».

В городе, за исключением крепостных гласисов, поросших старыми деревьями, зелени мало; есть пара небольших площадок для гулянья — вот и все. Здесь имеется недурной театр с порядочной труппой артистов; даются оперы, оперетки и драмы. Театр мы посещали нередко. Видали «Фауста», «Травиату», «Аиду» и модные в то время оффенбаховские оперетки: «Периколу» «M-me Angot», «Les cloches de Cornevilles» и другие. Много кафе, ресторанов и кабачков. Из городского общества мы были знакомы с семейством консула mr de Keross’a и еще с двумя семействами морских офицеров. Жена одного из них, родившаяся в России, говорила по-русски.

В ту эпоху, скоро после разгрома Германией, зорко следившей за военными силами своей разбитой соседки, французский военный флот был в упадке, и потому на рейде судов было немного: 3–4 монитора прибрежной обороны и пара небольших авизо. На судах этой эскадры не видно было жизни, присущей активному флоту: учений и маневров не производилось вовсе; вечером, в 5 часов, офицеры уезжали на берег до утра, а днем в кают-компаниях жизнь была скромная и стол был только для дежурных и вахтенных. Здесь за всю стоянку мы не получали приглашений на обеды или приемы, что так обычно в радушной, гостеприимной Англии. По всему было видно, что новое республиканское правительство Франции держало в то время свои морские и военные силы в черном теле, подозревая их личный состав в тяготении к старому режиму, и потому ассигнования на флот и армию были очень скромные.

На рейде, за молом, стоит старый деревянный трехдечный корабль «Borda» — это морское училище будущих офицеров флота. Здесь aspirants (морские ученики) проходят трехгодичный курс морских наук — теорию и практику, живя на самом корабле и тренируясь на мачтах. Офицеры и большинство преподавателей помещаются здесь же. Пройдя курс на «Borda», молодые гардемарины отправляются на 1 год в плавание по Атлантическому океану с заходом во французские колонии на Антильские острова и в Бразилию. После этого плавания гардемарины выпускаются во флот в чине мичмана.

По приглашению командира «Borda» мы в один из дней подробно осмотрели корабль, классы и жилые помещения этой плавучей школы.

За двухмесячную стоянку в Бресте оба клипера успели докончить здесь некоторые работы по механизмам и воспользовались мастерскими порта для установки торпедных аппаратов для стрельбы минами Уайтхеда.

17 декабря 1879 г., ввиду свободного времени, наступающих рождественских праздников, 1-я очередь офицеров (командир, Тиме, Маленький, барон Раден и я) отправились в Париж. Поезд оказался не из скорых: это расстояние в 540 километров мы ехали около 16 часов. Ночью мы, одетые по-осеннему, порядочно озябли в нетопленных вагонах 2-го класса и прибыли в Париж в морозное (около 4°) туманное утро. В то время на французских железных дорогах парового отопления еще не было: в вагоны 1-го класса подавались на станциях медные резервуары с кипятком для согревания. В недорогом, но весьма приличном отеле мы переоделись с дороги и после завтрака отправились с гидом осматривать город. Были в Grand Opera, осмотрели Вандомскую колонну (на ней вместо свергнутого Наполеона стояла фигура Республики), Place de la Concorde, проехали по Champs Elisees до l’are d’Etoile, осмотрели храм Инвалидов с гробницей Наполеона, с саркофагом из черного мрамора, подаренного Николаем I. Обедали в Grand Hootel’e и вечером были в опере; шла «Фанелла» с русской артисткой m-l Block.

Громадная сцена с художественно исполненными декорациями пылающего Везувия и видом Неаполя произвела приятное впечатление. Зрительный зал отделан красным бархатом и золотом, но публика здесь много проще, чем в Лондоне; там все одеваются вечером в черные сюртуки и фраки. В парижской опере замечательны беломраморная лестница, ведущая из вестибюля наверх, и наружный фасад самого здания. Следующий день был ясный, солнечный, мы его употребили на осмотр Notre Dame и Лувра, с его картинными галереями и морским музеем. Дворец Tuileries, сожженный Коммуной, сиял своими черными окнами, точно скелет; стоял он нетронутый как памятник беспощадного разрушения толпы. Посетили русскую церковь и наше посольство, где командир оставил свою визитную карточку. Побывали, между прочим, в студии барона Гинзбурга, предоставленной бесплатно для пользования молодым русским художникам и эмигрантам, бежавшим в то смутное время от преследования отечественной полиции.

Артиллерийские учения на одном из клиперов русского флота


При студии была библиотека и давались обеды беднейшим студентам. Здесь мы познакомились с несколькими молодыми художниками, предложившими нам себя в качестве гидов познакомить нас с веселящимся Парижем на Монмартре, где в то время были в большом ходу демократические балы: «Bal Mabile», «bal St. Michel», «bal Valentineau» и другие. Один из них, г. По-хитонов, был впоследствии известным художником по росписи фарфора. Там в огромных залах, отделанных кричащим золотом и зеркалами, веселилась парижская молодежь и богема, отплясывая неистово модный в то время канкан, подбрасывая ноги выше головы, причем французские дамы с истинно республиканским цинизмом охотно демонстрировали свои разноцветные dessous, подбирая юбки до пояса. На этих «bals masques» экономные французы довольствовались сами и угощали своих дам не французским вином, а скромным немецким пивом, введенным в Париже немцами во время их оккупации после войны 1871 года. Вечера эти продолжались обыкновенно всю ночь и оканчивались под утро.

Вблизи Вандомской площади, на rue Royale, мы наткнулись на целый ряд цветочных магазинов с обилием прекрасных цветов совершенно летней культуры, несмотря на январь-месяц и стоявшую там холодную погоду. Мне пришло в голову послать отсюда букет живых цветов в Петербург, в дом семейства В-в, барышне ко дню ее именин (24 декабря ст. стиля). Магазин охотно взялся исполнить это поручение и заявил, что ему нередко приходится отправлять живые цветы в Петербург на экспрессе, поручая ящик с цветами лично проводнику международного вагона; от холода стенки ящика обкладываются внутри толстым слоем мха и ваты. Магазин приготовил огромный букет из красных камелий и роз, а в центре его на фоне белой сирени была фиалками выложена цифра 24 д. (день именин).

Магазин гарантировал мне целость букета и своевременную доставку в Петербург, но с условием, что я пошлю телеграмму, чтобы получатель букета прибыл обязательно на Варшавский вокзал в день (23 декабря) и час прихода экспресса. Телеграмма мною была отправлена, и брат этой барышни явился на вокзал к приходу поезда, но русские таможенные власти потребовали букет в таможню для исполнения необходимых формальностей. На следующий день было 24 декабря — канун Рождества Христова, а затем еще три дня праздников, когда таможня закрыта. И только 28 декабря выдан был букет, простоявший 5 суток на морозе в таможенном цейхгаузе, и, конечно, цветы замерзли и превратились в ледяную кашу. И таким образом, по вине российского формализма, моя затея потерпела фиаско!

Прожив в Париже около недели, истратив все деньги, мы накануне Рождества Христова вернулись в Брест, а на смену нам приехала другая партия офицеров клипера. После строгого, величественного и чистого Лондона впечатление, оставшееся у нас от внешнего Парижа, было далеко не в пользу последнего. Может быть, причиною тому было много оставшихся следов разрушения после войны и Коммуны и неустановившийся порядок спокойной городской жизни. Но, уезжая из Парижа, мы были в нем разочарованы поскольку ожидали от него большего.

АВАРИЯ НА КЛИПЕРЕ

10-го января, когда мы спокойно стояли на якоре в Коммерческой гавани, из гавани выходил большой французский пароход и по ошибке рулевого внезапно повернул на нас, и, несмотря на то что капитан его успел застопорить машину и отдать якорь, он своим железным форштевнем ударил в средину борта клипера и проломал нам стальной шпангоут и несколько стрингеров. Удар был в надводную часть у ватерлинии, и потому вода попала только в трещину борта против угольной ямы. Консульским судом пароход был признан виновным в этой аварии, а клипер был в тот же день введен в док для ремонта борта за счет парохода.

В первых числах февраля мы вышли из дока и начали готовиться к плаванию кругом мыса Доброй Надежды для следования на Восток. Морское министерство несколькими телеграммами торопило командира идти в Японию ввиду политических осложнений России с Китаем из-за Кульджи. В водах Японии собиралась наша эскадра под командою старого адмирала С.С. Лессовского для устрашения Китая, отказавшегося признать наш протекторат над Кульджею. Там к середине 1880 года предполагалось собрать до 20 судов. Младшими флагманами к Лессовскому были назначены адмирал Штакельберг и адмирал Асланбеков (бывший долго командиром 8-го флотского экипажа), присланный сменить Штакельберга.

ВЫХОД В АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

Нагрузившись углем, наполнив все запасы, клипер был готов к плаванию, и 16 февраля около полудня мы и «Разбойник», попрощавшись с Брестом, вышли в океан. Командиры условились не стеснять друг друга и сейчас уже по выходе разошлись.

Выйдя в океан, мы легли на SW, удаляясь от берегов Европы, чтобы выйти на простор в полосу пассатных ветров. Клипер бежал по 11 узлов в час при тихой и пасмурной погоде. Так прошли мы Бискайскую бухту и берега северной Испании; на параллели Лиссабона очистился горизонт и мало-помалу стал задувать слабый попутный NO (норд-ост). Утром разбудили команду и, прекратив пары, поставили все паруса; с прекращением шума машин на клипере стало тихо, он медленно поплыл, слабо покачиваясь, а за бортом изредка поплескивали и журчали струйки воды. Вахтенный начальник перешел на задний мостик и теперь уже все свое внимание обратил на паруса; каждое его слово, сказанное вполголоса, было хорошо слышно по всей палубе при той особенно характерной тишине, которая обычно наступает при замене шумной машины тихими парусами. Команда расположилась по палубе у снастей каждой мачты, и в первое время унтер-офицеры вполголоса объясняли молодым матросам назначение и функции каждой детали. Мало-помалу, с удалением на юг, ветерок стал свежее, ход клипера больше, и уже на параллели Гибралтара мы вошли в полосу NO пассата силою до 4-х баллов, и клипер наш делал 220–230 миль в сутки, т. е. по 9 узлов в час.

Плавание в пассате — это одно удовольствие. Чувствуешь себя точно на даче в жаркий июльский день. Океан темно-синий с белыми гребнями волн, плещущихся за кормой, небо ярко-голубое с кучевыми мелкими облаками по горизонту; солнце припекает, но паруса делают тень, и отраженный от них ветер приятно освежает; клипер бежит и изредка лишь слегка качнется на девятом валу, но к этой плавной качке так привыкаешь, что она совсем забывается. Офицеры в кителях, команда в белых рубашках и вся босиком. На 9-й день плавания мы миновали остров Мадеру, пройдя от него в расстоянии 25 миль, видели его лишь на горизонте. Имея предписание торопиться на Дальний Восток, командир решил зайти только на острова Зеленого мыса и, пройдя вдоль берегов Бразилии, идти на мыс Доброй Надежды.

ОСТРОВА ЗЕЛЕНОГО МЫСА

Через 2 недели плавания мы пересекли тропик Рака (23° сев. широты) и на 17-й день подошли к островам Зеленого мыса; пройдя большой остров С. Антонио, вошли к вечеру на рейд острова Сен-Винцента и стали на якорь в живописной бухте, по берегу которой расположился небольшой городок Porto-Grande с негритянским населением. Яркий солнечный день в 6 часов вечера быстро, без сумерек, сменился темной ночью, что обычно в тропиках, и небо почти мгновенно покрылось яркими звездами. Приехали harbour master и негры с корзинами фруктов; здесь особенно хороши апельсины, крупные зеленого цвета и необычайно сладкие и ароматные.

Сен-Винцент имеет значение только как угольная станция, лежащая на пути движения всех пароходов между Южными Африкой и Америкой и Европой. Производят острова только фрукты. Уголь мы приняли на следующий день, запаслись фруктами, живностью (телята, поросята, куры) и пресною водою и на 3-й день вышли в океан для следования в Капштадт. Обычный путь парусных судов отсюда в Капштадт не идет по прямому направлению на SO (юго-восток), а наоборот — суда идут на SW (юго-запад), пересекают экватор и затем приближаются к берегам Бразилии (иногда заходят в Бахию или Рио-де-Жанейро, что сделал «Разбойник»), опускаются вдоль ее берегов и, прийдя на параллель Ла-Платы, поворачивают круто на восток, идя по параллели около 30° южной широты, где дует западный (попутный теперь) ветер, часто очень свежий, с которым доходят до самого Капштадта. Этот путь нами был избран, и это расстояние около 7000 миль мы прошли в 35 дней.

Выйдя из С.-Винцента, мы прошли под парами только 1 час и, получив тут же свежий пассат, вступили под паруса. Ветер дул ровный, мы несли все паруса до лиселей включительно, и только ночью во время налетавших шквалов приходилось их убирать. Жара постепенно становилась чувствительнее, и здесь уже от нее приходилось спасаться частыми душами из океанской забортной воды. Ежедневно с поднятием команды в 5 часов утра вооружались помпы, команда раздевалась вся и поочереди гуськом выстраивалась под души, обильно ими освежаясь.

Делая около 200 миль в сутки, клипер через 10 дней подошел к штилевой полосе (близость экватора), начинающейся около 5° сев. широты и заходящей до 2° южной широты.

ШТИЛЕВАЯ ПОЛОСА

Полоса эта, около 300 миль шириной, обычно проходится под парами, но купеческие суда, не имеющие машин, зачастую штилеют целыми месяцами (прибегая даже к гребле, буксируя корабль шлюпками), пока не пересекут эту неприятную зону. Около 5° сев. широты пассат стал заметно стихать, клипер едва полз, делая узла по 2; ярко-синее небо стало постепенно заволакиваться бледно-молочною сеткою; в воздухе духота и туманная сырость, напоминающая баню, когда поддадут пару. Паруса наконец заполоскали, и клипер потерял ход. Закрепив паруса, развели пары и под стук машины быстро побежали к экватору, который пересекли 14 марта около 10 часов утра. От жары так все раскисли, что ни у кого на клипере не было охоты устраивать традиционные празднества и спектакли «перехода через экватор».

Весь этот день облака стояли низко и прорезывались беспрерывно молнией и зарницею, вспыхивавшими одновременно в различных частях неба; по временам ворчал гром, при полнейшем штиле и духоте в воздухе. Под 3-м градусом южной широты стал слегка задувать слабый ветерок слева (SO пассат) и, постепенно усиливаясь, дошел до силы 3–4 баллов. Получив пассат, клипер вступил под паруса и побежал опять по 8 узлов, склоняясь к западу, к берегам Бразилии.

Картина возобновилась та же, что и в северных тропиках, только ветер дул теперь с левой стороны. На 18-й день плавания мы прошли параллель острова Триндади и спустились на юг вдоль бразильского берега.

Проходя параллели Бахии и Рио-де-Жанейро, нам очень хотелось зайти в один из этих портов и освежить себя фруктами, проклиная консервы и солонину, но командир, торопясь на Дальний Восток, не решился туда заходить. В это время вся свежая провизия была уже съедена, все шипучие воды и пиво давно были выпиты, оставались рис, горох, сухари, солонина, шампанское и красное вино. Было впрочем еще несколько кур и гусей, но они так отощали, что жаркое из них было жестко и безвкусно. Оставались еще теленок, два черных поросенка и две газели, но эти милые звери, живя все время с командою, так сдружились с нами и выдрессировались, что жалко было их убивать, и офицеры решили оставить их жить для развлечения команды.

По ночам в южных тропиках карта звездного неба совершенно изменялась: Полярная звезда с Малой Медведицей ушла под горизонт, близкие к ней созвездия также спустились к горизонту и остались позади, а над головою появились южные созвездия, и между ними всю ночь ярко горел перед глазами Южный крест, невидимый в северном полушарии. В конце 4-й недели плавания мы повернули от американского берега круто на восток и пошли поперек океана, направляясь к южной оконечности Африки, держа на Капштадт. Здесь имели свежий попутный западный ветер баллов 5–6 и лиселей уже не несли, так как налетавшими частыми порывами они могли быть унесены в море, клипер бежал по временам со скоростью 10–12 узлов.

На 31-й день плавания, проходя меридиан группы островов Тристан-да-Кунья, мы выдержали настоящий шторм силою 11–12 баллов. 3 дня ветер ревел от норд-оста, развел громадную волну, и мы штормовали в бейдевинд левым галсом, неся нижний грот-марсель, фок в два рифа, фока-стаксель и штормовую бизань. Вода шумно ходила по палубе, все люки были закупорены, стеньги и реи трещали, брам-стеньги были спущены. Ветер пронзительно свистел в тонких стальных снастях, заглушая звучный голос старшего офицера, командовавшего в рупор.

Клипер бросало, как щепку, и рулевые с трудом удерживали клипер на курсе, чтобы не выйти из ветра, чего мы особенно опасались, так как при обстененных парусах легко потерять рангоут. На штурвал поэтому вместо 4-х человек поставили 8 и старших рулевых меняли каждый час; дольше они не выдерживали и едва не падали от усталости и сильного напряжения: вращая тяжелый штурвал, им еще приходилось балансировать на скользкой, мокрой палубе, уходящей из под ног. В то время штурвалы были только ручные. В один из жестоких порывов, когда пришлось закрепить нижний фор-марсель (во избежание потери фок-мачты) и послать команду на фор-марс, молодые матросики, пораженные картиною бушующего океана, дрогнули и очень нерешительно поползли на ванты… Мгновенно старший офицер крикнул баковому лейтенанту: «мичмана на марс!», и вслед за ними быстро побежали оба боцмана, а за ними — марсовые и остальные матросы.

За эти три дня мы не могли иметь горячий обед, наш повар не в силах был что-либо приготовить, так как камбуз, расположенный на верхней палубе, ежеминутно захлестывался вкатывающейся волной. Свежий ветер, испытанный нами в Немецком море, по сравнению с этим штормом, показался теперь нам обыкновенною свежею погодою.

На 3-й день к вечеру шторм заметно начал стихать, ночью небо прояснилось, засветила луна, и мы заштилели; паруса неистово хлопали, качаясь на мертвой океанской зыби; но вахтенный начальник, не желая будить измученную команду, терпеливо сносил эту музыку, и паруса были закреплены только лишь утром, когда разбудили всю команду. До Капштадта оставалось около 500 миль; правильного ветра, ввиду близкого африканского берега, ожидать здесь было нельзя. Утром командир, оглянув кругом весь горизонт, приказал разводить пары. Все сразу повеселели: ну, стало быть, через два дня мы получим свежую провизию и фрукты, о которых мы давно мечтали. За последние две недели все офицеры заметно отощали: сухари и солонина опротивели, а последние бутылки красного вина и шампанского были выпиты еще до шторма.

Под парами клипер побежал 12 узлов, очевидно, что наши механики и кочегары, давно стосковавшись по берегу, усиленно старались подбрасывать уголь. Высокие горы южной оконечности Африки открылись миль за 60, а часа через 3 из туманного горизонта стали выясняться три высокие горы: Столовая гора, Чертов пик и Львиная голова (Table mountaigne, Deavels pick, Lion’s head). Вершины этих гор были чисты от облаков, что к нашему удовольствию предвещало тихую погоду. Плоская горизонтальная вершина Столовой горы покрывается обыкновенно густым белым облаком перед (юго-восточными) крепкими ветрами, дующими с соседнего Индийского океана; ветер, спускаясь по склону Столовой горы, превращается в жестокую бору и, попадая на Капштадтский открытый рейд, своими порывами часто срывает корабли с якорей и уносит их в океан.

Спускаясь к морю, склоны этих гор образуют полукруглую бухту, по берегам которой раскинулся живописный Капштадт, или по-английски Capetown (Кэптаун). Название Capetown происходит от лежащего вблизи Мыса Доброй Надежды (Cape of Good Норе), составляющего южную оконечность Африки. Этот мыс впервые был открыт и окрещен так португальскими и голландскими мореплавателями, огибавшими Африку на пути в Индию (Васко-да-Гамма и др.). Южная оконечность Африки до XVIII столетия была голландской колонией, перешедшей затем к Англии. Потомки голландцев поселились там под именем «буров», т. е. «Bauer’ов» (земледельцев).

КАПШТАДТ И МЫС ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ

Войдя на рейд и отсалютовав нации, мы встали в бухте на два тяжелых якоря с толстыми 13-дюймовыми канатами, привезенными нам с берега английскими портовыми властями. Эти предосторожности были необходимы ввиду осеннего времени (10 апреля соответствует 10-му октября северного полушария) и часто дующих здесь осенью жестоких бор, спускающихся со Столовой горы. Командир уехал на берег с визитами к морским властям, а мы принялись истреблять виноград (сладкий мускат с характерным вкусом, присущим местному винограду) и другие фрукты, привезенные туземцами на клипер. Климат Капштадта, лежащего под 36° южной широты, соответствует климату южной Италии. Стояла прекрасная мягкая осень, фрукты созрели, и мы с удовольствием отдыхали от 35-дневного океанского перехода. По нашему календарю была Страстная неделя и ввиду близости Пасхи команде дан был отдых; так как после праздников предстояло вытянуть весь ослабший такелаж и готовиться к новому тяжелому 30-дневному переходу Индийским океаном (7000 миль), где в это осеннее время дуют вечные западные шторма — для нас попутные, так как мы должны были пересекать южный Индийский океан, направляясь в Зондский пролив (вход в Тихий океан между островами Суматра и Ява).

В глубине бухты у городского берега выстроена небольшая гавань, обнесенная гранитным молом, в гавани разрешается стоять лишь небольшим английским военным канонеркам и тем судам, которые требуют ремонта, а все вообще суда, паровые и парусные, стоят на рейдах, будучи готовыми в каждую минуту выйти в океан, чтобы не быть сорванными внезапно задувающими порывами свирепствующей здесь боры.

Город Кэптаун похож на все английские портовые города: улицы прямые, на углах полисмены, извозчики — кэбы, освещение газовое. Масса магазинов с английскою мануфактурой и местными кустарными изделиями. Мелкие торговцы, рабочие, кучера и вся прислуга — негры. В тот год (1880) Кэптаун имел редкую для английской колонии физиономию военного города по случаю войны, которую Англия вела с восставшими зулусами, с королем их Сечевайо — во главе; город был полон английскими солдатами, одетыми в красные мундиры и белые тропические каски. В момент нашего прихода война была уже окончена, Сечевайо был взят в плен, и войска ежедневно отправлялись домой на больших океанских пароходах, толпившихся у гаванского мола, откуда производилась посадка войск. Победителем зулусов был молодой генерал Уольслей (Walsley), оставшийся в Капштадте до окончания эвакуации войск.

Впоследствии (1901 г.) Уольслей был главнокомандующим английских войск в Южной Африке во время войны с бурами. Мы были приглашены на прощальный банкет, данный губернатором Капколонии в честь генерала Уольслея, который долго беседовал с нашими офицерами на этом вечере. В это же время в Капштадт приехала из Англии французская экс-императрица Евгения за телом своего сына Lu-Lu, служившего лейтенантом в английской армии и убитого зулусами в одном из сражений; в торжественной процессии перенесения тела принца на пароход участвовал весь город, на том же пароходе уехала императрица в Англию, где принц и был похоронен.

В тот год Капштадт был наводнен нахлынувшими туда со всего мира капиталистами и всякими спекулянтами по случаю недавнего открытия богатых алмазных копий, находящихся в горах Капской колонии в расстоянии 400 верст к северу от Капштадта. В ювелирных магазинах и уличными торговцами продавалась масса необработанных камней; причем, как нас предупреждали, фальшивых было значительно больше, чем настоящих; впрочем у нас на клипере на этот товар охотников не было. Вскоре после нашего прихода к нам на клипер приехали местные землевладельцы — собственники известных виноградных имений High Constancia и Great Constancia, в которых с половины XVIII столетия выделываются известные «Константские» сладкие вина, имеющие, кроме прекрасного вкуса, еще и целебные свойства. Хозяин первого имения голландец Clote, потомок древнего основателя винодела, а Van Renen, хозяин второго имения, также голландец, но его имение Great Constancia более позднего происхождения.

Клипер «Наездник» во время стоянки у мыса Доброй Надежды. 1880 г.


Оба пригласили нас посетить их усадьбы, расположенные в 15 верстах от Капштадта. Ехали туда в парных колясках по живописной дороге, обсаженной живою изгородью из кактусов и кустов алоэ. По дороге встречали в попутных фермах пасущихся домашних страусов, содержащихся специально, с доходною целью, для продажи перьев и яиц. В обоих имениях хозяева встретили нас очень радушно, показывали свои старинные погреба, утопленные глубоко в землю, с исполинскими дубовыми бочками, древностью до 150 лет. После осмотра имения и пробы всевозможных вин хозяева предложили нам обед, за которым присутствовала вся многочисленная семья (Clote), и затем мы составили список заказанных вин. На обратном пути мы заехали попутно в Капштадтскую астрономическую обсерваторию, где осмотрели полуденный телескоп — один из величайших в мире. Поздно вечером мы вернулись домой, а на следующий день обе смены офицеров поехали вторично, но уже в другие Констанции.

После нашей Пасхи, отпразднованной с куличами и яйцами, заказанными на берегу для офицеров и команды, клипер начал серьезно готовиться к плаванию Индийским океаном, для чего был тщательно вытянут весь такелаж; паруса заменены новым комплектом, так как старые значительно потрепались за переход Атлантическим океаном; палуба была вновь проконопачена, так как пазы ее рассохлись в тропиках и давали течь.

ВЫХОД В ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

Около 28-го апреля мы снялись с якоря и вышли в океан; как рекомендует лоция, парусным судам, идущим на восток, следует спускаться из Капштадта прямо на юг на 4 градуса, т. е. дойти до параллели 40 градусов южн. широты, где уже начинается полоса свежих западных ветров, и идти по этой параллели с попутным свежим ветром.

Мы, следуя этому правилу, прошли прямо на юг и 1-го мая уже на параллели 39° южн. широты нашли западный ветер силою в 8–9 баллов и, поставив только штормовые паруса (фок, нижние марсели, фока-стаксель и грот-трисель), имели уже 10–11 узлов ходу. По временам клипер забирался несколько южнее, идя по 41° параллели, и тут ветер дул с силою шторма, давая ходу 12–13 узлов (до 300 миль в сутки). Здесь была настоящая зима: часто шел снег. Вечно дующий здесь шторм развел исполинскую волну, настигавшую нас сзади, и по временам казалось, что эта водяная гора догонит клипер и зальет его всей своей массой, но клипер, неся достаточно парусов, убегал от нее: корма быстро взлетала кверху, нос падал, точно в пропасть, и казалось, что он встанет на попа и сделает сальтомортале, но туго вздутый на носу фок делал свое дело: он высоко подымал нос клипера, корма опускалась и так — до следующей нагоняющей волны.

Боковые размахи качки достигали 30–35 градусов. Клипер болтался, как маятник, мачты скрипели, снасти трещали, а лопнувший внезапно шкот стрелял, точно из пушки. На мостике вахтенные привязывались к поручням, иначе неминуемо вылетишь за борт. По ночам спать на койке было совершенно невозможно, из нее выбрасывало при каждом размахе, несмотря на высокие борта койки. При попутной волне нос клипера описывает громадные круги и рыщет вправо и влево почти на 45 градусов; вот тут рулевым требуется большое искусство, чтобы удерживать нос, иначе клипер может стать поперек ветра, и тогда догоняющая волна окажется уже не за кормой, а сбоку, она неминуемо вас накроет, и паруса обстенят; этот момент очень опасен, так как можно потерять все мачты сразу. Рулевые здесь менялись каждые полчаса, дольше никто из них не выдерживал. Обед при этих условиях не готовили, и мы питались холодными закусками.

Около 15 мая прошли мимо островов Павел и Амстердам; это два скалистых необитаемых утеса, торчащих из воды среди океана; от них держатся обыкновенно подальше, чтобы ночью не наткнуться. Весь этот переход мы солнца не видели, и потому обсервации у нас не было. Небо и горизонт кругом почти черные, с кое-где белеющими снежными облаками. Ночь длинная, а день очень короткий, как это и должно быть в зимнее время.

Около 20 мая мы стали постепенно сворачивать к северу, направляясь к Зондскому проливу; с уменьшением широты стало несколько тише и заметно теплее, ход уменьшился, и мы понемногу прибавляли парусов, но волна была еще громадна, и качка не уменьшалась. За кормой целый день гнался кит (с добрую миноноску величиною), пуская фонтаны и питаясь отбросами клипера; это нас развлекало, и мы выбросили ему целую бочку протухшей солонины, за нею он, видимо, нырнул в глубину, и затем уже больше мы его не видели. Около 25 мая мы уже пересекли южный тропик и получили SO (юго-восточный) пассат с правой стороны и пошли под всеми парусами в полверта (галфвинд). Стало тепло, и мы переоделись во все белое. Раскупорили все люки, просушивали жилую палубу и все офицерские каюты; возобновилась опять правильная тропическая жизнь корабля с полным обедом до супа включительно, и из открытого кают-компанейского люка стали доноситься наверх звуки веселых мелодий, разыгрываемых нашим симпатичным Маленьким.

29 мая мы вошли в Зондский пролив, придерживаясь правого берега острова Явы с ярко зеленым тропическим лесом. Обогнув входной маяк «First point» и пройдя несколько миль, мы стали на якорь в маленькой зеленой бухте, чтобы простоять здесь ночь и на утро с рассветом следовать вдоль берега в Батавию, до которой осталось еще пройти около 100 миль. В бухте была мертвая тишина засыпающего тропического дня: был 6-й час вечера, когда жара уже спала, но ночь еще не наступила. Всем нам захотелось на берег — походить по зеленой травке после 30-дневного балансирования по мокрой качающейся палубе. Вся кают-компания высыпала на катер, и мы поехали на берег. На пристани нас встретил голландец — смотритель маяка с двумя слугами-малайцами, вооруженными охотничьими ружьями и пиками, с фонарями в руках ввиду быстро наступавшей темноты, обычной в тропиках.

Голландец приветствовал нас с приходом и пригласил пройти к нему на маяк полакомиться фруктами и холодной водой, о чем мы давно мечтали. До маяка отсюда было 3–4 версты, путь шел тропинкой, проложенной среди густых зарослей тропической растительности. Выстроив нас гуськом, голландец пошел впереди, а малайцы следовали сзади. Нам было объяснено, что здесь часто встречаются дикие звери (пантеры и ядовитые змеи), и потому необходимо быть внимательными. В лесу быстро стемнело, и наш путь освещался фонарями малайцев. По лесу распространялись гудение и трескотня многочисленных насекомых и птиц. На маяке мы с удовольствием насладились фруктами и, отблагодарив любезного хозяина, отправились таким же порядком на пристань.

Ночь была темная, мы шли густым лесом, и на середине дороги вдруг раздался выстрел малайца, идущего сбоку, второй малаец подскочил к нему и пикою колол что-то в густой траве, освещая фонарем. Оказалось, что то была крупная змея и, по словам голландца, очень ядовитая. Мы вернулись на клипер и спали эту ночь крепко без качки и без океанского шума. Наутро прибыл лоцман, и под его проводкою пошли вдоль низкого берега Явы, покрытого тропическим лесом, направляясь в Батавию.

БАТАВИЯ

Остров Ява лежит всего на 7° южнее экватора, поэтому и климат здесь экваториальный; погода напомнила нам штилевую полосу Атлантического океана: жарко, тихо, парит, низкие облака и по временам зарница. Невдалеке от нашего курса двигались медленно два прозрачных небольших смерча; старший офицер приказал зарядить пушку, но смерчи скоро растаяли и стрелять не понадобилось. На этом пути мы видели на горизонте с левой стороны вулканический остров Кракатоа, впоследствии погибший во время большого землетрясения, бывшего в Тихом океане в 1883 году. Вечером мы вошли на совершенно открытый Батавский рейд и стали на якорь.

Город расположен в тропическом лесу, причем улицы его представляют тенистые аллеи с широкими промежутками между каменными коттеджами, выкрашенными сплошь ярко-белою известью для избежания сильного накаливания тропическим солнцем. Дома — особняки красивой архитектуры; все это принадлежит богатым голландцам-негоциантам. Ява, одна из богатейших голландских колоний, вывозит кофе, фрукты, сахарный тростник, черное и красное дерево. Днем в городе мертвый сон: все ставни закрыты и европейские жители спасаются в полумраке закупоренных домов от тропического солнца.

В 6-м часу вечера, когда жара спадает, весь город оживает и все стремятся на улицу, в городской парк и ботанический сад подышать свежим воздухом; но этот промежуток бывает недолго, скоро наступает темная ночь, воздух насыщается теплою влагою, и сон в такой атмосфере томителен и мало обновляет организм. Лишь под утро, перед восходом солнца, воздух делается свежим и все спят крепко; но теперь уже надо вставать, так как в 6 часов утра в торговом городе начинается жизнь, а в полдень все замрет и закроется ставнями. Климат этот с трудом переносится европейцами: живущие здесь голландские колонисты, в особенности дамы и дети, бледны, вялы и напоминают тепличные растения. Частные дома и отели устраиваются так, чтобы внутри было больше сквозного воздуха: жалюзи вместо окон и дверей, качающиеся веера (спанкеры), вентиляторы и прочее. Воду и все напитки обильно охлаждают льдом, выделываемым искусственно на специальных фабриках. Душами окачиваются по 4 раза в день. Но все это временные трудности, и каждый европеец, нажив здесь капитал, стремится скорее вернуться в Европу.

На стоявшем на рейде клипере с накаленными бортами и душными каютами выносить жару было гораздо труднее, чем на берегу, поэтому мы посменно съехали в город и по 3 дня пожили в роскошных просторных отелях, окачиваясь душами. Для нас это было приятным отдыхом после океанского перехода. За это время мы посетили ботанический сад, музей, объехали загородные малайские деревни, расположенные в пальмовом лесу на высоких сваях. Перед обедом мы ежедневно гуляли в городском тенистом парке вместе со всем европейским населением, затем брали душ и в 7 часов садились обедать. Вечера все жильцы отеля проводят на верандах, располагаясь на бамбуковых лонгчерах с вытянутыми ногами. В 10 часов все ложатся спать, чтобы к восходу солнца на утреннем холодке подышать свежим воздухом, взять утренний душ и позавтракать бананами и кофе. Все ценят этот короткий прохладный час дня и стараются им пользоваться для всякого дела, так как скоро насупит жара, и человек так раскисает, что не способен ни к какому труду.

Пока мы поочередно прохлаждались в отеле, наш старший офицер на рейде под палящим солнцем тянул на клипере такелаж, ослабший в штормовом переходе Индийским океаном. Но к концу работ и ему наконец удалось съехать на берег и освежиться хоть на один денек в прохладном отеле. Командир, не раздевавшийся 30 дней в океане, теперь, пользуясь своим положением, отдыхал на берегу всю неделю и готовился к новому переходу в Японию, который займет не менее 2-х недель. Числа 8-го июня клипер наш был готов следовать дальше, направляясь в Японию. Такелаж был вытянут, паруса заменены новым комплектом, рангоут и борт блестели после окраски. В Нагасаки, куда мы шли, была уже собрана вся эскадра адмирала Лессовского, и нам следует явиться на рейд в щегольском виде.

Утром с рассветом мы снялись с якоря и вышли в море под тремя котлами. В штилевой полосе ветра не было, и мы шли под парами; на 3-й день пересекли экватор, за ним еще двое суток (до 9-го градуса северной широты) были штили. Тут же на параллели южной оконечности (10° сев. шир.) Кохинхины мы получили слабые ветра и, прекратив пары, пошли под парусами. Несли всю парусину, стараясь нагнать побольше ходу. По временам ветер свежел, разгоняя клипер до 9-ти узлов. Жара умерялась тенью от парусов; клипер делал не менее 200 миль в сутки.

Вахтенные начальники теперь поднаторели и умели пользоваться всяким засвежевшим порывом, стараясь прибавить лишний парус или покруче обрасопить рей. Прошли Филиппины, прошли Гон-Конг, Формозу. На 16-й день перед нами открылись южные оконечности Японских островов. Опять развели пары и 24 июня в 11 часов утра прошли обрывистый Папенберг и, обогнув его, вошли на рейд Нагасаки. Был мертвый штиль. Полуденное солнце стояло в зените, и перед нами открылась живописная бухта эллиптической формы длиною в 3 мили. В глубине рейда, на зеркальной поверхности заснувшего моря, дремали вдали под палящим солнцем суда русской эскадры. На фоне зеленых гор серыми пятнами повсюду пестрели японские домики, буддийские храмы с загнутыми крышами и кое-где коттеджи европейского типа.

Войдя на рейд, клипер отсалютовал нации, потом адмиралу и стал на якорь. С адмиральского корабля прибыл лейтенант поздравить с приходом и сообщил командиру, что сейчас после отдыха, т. е. в 2 часа дня прибудет адмирал Лессовский и сделает смотр. На приготовление к смотру адмирал нарочно не дал времени, чтобы судить, какой вид имеет клипер в морском переходе, а не прибранный к смотру. Офицер был в трауре с эполетами, покрытыми крепом, по случаю смерти императрицы Марии Александровны. Со всех сторон клипер окружили японские шлюпки (фунэ) с съестными торговцами, знакомыми всему русскому флоту. Тут были Бенгоро-сан, Сига-сан, Иезаки-сан («черепаха-человек»), Бемомото-сан, Цанитара-сан, хозяйка ресторанов в Иносе, Юматсу-сан и многие другие. Раскланявшись с ними, хорошо их знавший наш старший офицер попросил их удалиться от борта на время ожидаемого смотра и приехать потом.

В 2 часа ровно прибыл на клипер Степан Степаныч, невысокого роста, широкоплечий, подвижный старик хохлацкого типа с белыми усами, черными большими глазами и черными густыми бровями. Он быстро обошел фронт, поздравил с приходом, обежал весь клипер до трюмов включительно, на ходу задавая отрывистые вопросы. Своим орлиным опытным глазом он успел все рассмотреть и, вызвав команду наверх, объявил командиру, что клипер в отличном порядке. Дал 5 дней сроку на отдых и приказал быть готовыми взять адмирала Асланбекова и с ним обойти порты Японии и отправиться во Владивосток. Офицеры с судов эскадры сообщили нам известия из России, говорили о переговорах с Китаем, о готовности эскадры к войне, о дружественном отношении к нам Японии и прочее.

Приехал наконец и наш русский консул (в Нагасаки был консул штатный, т. е. правительственный чиновник, он был очень рассеян и неаккуратен, не знал русских судов, перепутывал почту и вообще обладал всеми качествами, не подходящими блюстителю интересов русских подданных в иностранном государстве), привез нам давно ожидаемую почту, но, к сожалению, не нашу, а адресованную на клипер «Джигит», ушедший во Владивосток. Он по своей обычной рассеянности нашу почту отослал во Владивосток, и мы, не получая писем от выхода из Бреста (февраль), получим их, благодаря нашему консулу, только через два месяца во Владивостоке.

Вернувшись к нам вторично, японские торговцы с низкими поклонами приветствовали нас и заполнили кают-компанию, устроив в ней выставку своих изящных изделий: тут были золотые и серебряные кортики, броши, сабли, черепаховые веера, портсигары, рамки, гребенки, вазы фарфоровые и клоазоне, сервизы, лаковые чашки, пепельницы, тарелки, старинные японские сабли и прочее, и прочее… У нас глаза разбегались, и все хотелось купить, но офицеры с эскадры удерживали нас, советуя не торопиться набрасываться в первый же день на эти «дрова», что за долгое пребывание в Японии мы успеем осмотреться и всего накупить с основательным выбором и, наконец, что все японские изделия в Иокогаме в большем выборе и гораздо дешевле и лучше.

На клипере не сиделось, и нас потянуло на берег повидать Нагасаки и хотя бы пообедать в хорошем отеле, так как наш судовой повар, задержанный смотром адмирала, еще не вернулся с берега с провизией и не успел бы к сроку приготовить обед. На набережной нас обступили десятка два рикшей и с криками «рус», «рус» брали нас с боем и, посадив в коляски, помчались без оглядки в кильватер друг другу по узким улицам города. Уже стемнело, в дверях магазинов мерцали бумажные фонари, и на порогах сидели торговцы, поджавши ноги, обмахиваясь веерами и вглядываясь пристально в наш быстро мчавшийся кортеж. Мы ехали долго; проехав весь город, передний рикша, а за ним и весь отряд, круто завернув в окраинную улицу, остановился как вкопанный у ряда домов, ярко-освещенных. Все выскочили из колясок, спрашивая друг друга, зачем нас привезли в чайные (публичные) дома? Ведь мы ехали в ресторан обедать. Но оказалось, что на головном рикше сидел наш офицер-новичок, не бывавший в Японии, а его возница, не спросивши его, поскакал прямо за город, полагая, что русским молодым офицерам некуда больше ехать, как в чайные дома. Недоразумение выяснилось, и мы поехали в один из лучших ресторанов.

После обеда поехали посмотреть гейш, а затем за город, в чайные дома.


Хозяйка ресторана, приветливая японка, угостила нас даже настоящею водкой и русскими закусками: икрой, балыком, огурцами и проч., приобретаемыми у буфетчиков Добровольного флота, привозящих эти продукты из Одессы. После обеда поехали посмотреть гейш, а затем за город, в чайные дома. Гейши — это молоденькие мусумэ, разодетые в богатые киримоны с необычайно сложной прической и ярко накрашенным миловидным детским лицом. Под заунывный шамшин музыканта они танцуют с веером в руках и гнусаво тянут однообразную мелодию; на ногах короткие чулки (мужские носки) с большим пальцем и сандалиями. Танцы совершаются на бамбуковых циновках и состоят из разного топтания на одном месте. Обыкновенно несколько гейш изображают какую-нибудь пантомиму. У каждой гейши имеется обычно свой постоянный обожатель из городской буржуазной молодежи; ему гейша верна до тех пор, пока он ее не покинет; после чего она переходит к другому. Зрители рассаживаются кругом на циновках, пьют сакэ или оча (чай) и едят миканы и разные сласти. Нам, новичкам-профанам, гейши не понравились, но в Японии между европейцами есть много любителей этого своеобразного балета.

Чайные дома расположены за городом, занимая целый квартал. В каждом доме десятка два молодых девиц, по-японски красивых и миловидных; они обыкновенно сидят на выставке в широком окне, выходящем на улицу, и изображают неподвижную живую картину, но при нашествии компании посетителей вся эта ватага девиц срывается со своих мест и, окружив гостей, приветливо и мило ухаживает за ними, угощает чаем и фруктами, а затем разыгрывает под музыку одну из пантомим, в конце которой все танцовщицы оказываются в костюме Евы. Такой спектакль нашей молодежи понравился гораздо больше, чем гейши.

Город Нагасаки расположен у подножия гор, окружающих одну из живописнейших в мире бухт; это совершенно закрытая от океанских волн бухта длиною около 3 миль и шириною полмили. На правом берегу расположен собственно город, а левый берег застроен доками, портовыми мастерскими и пресловутой деревней Иносой (русская колония). Над городом амфитеатром разбросаны в горах живописные японские домики и коттеджи консулов и всех тех богатых жителей, кои не обязаны по роду своих занятий тесниться в низколежащем старом городе с узенькими улицами и густо скученными торговыми конторами и рынками. Много магазинов с японскими изделиями из фарфора, черепахи, слоновой кости, дерева, шелка и проч. При каждом съезде на берег невольно глаза на них разбегаются и что-нибудь купишь. Подробно описывать город нет надобности, так как он много раз описан путешественниками. Лучше проехать в Иносу и посмотреть, как живут на дачах русские молодые офицеры со своими «временными женами».

ИНОСА

Подплывая на шлюпке к Иносе, вы невольно обратите внимание на несколько десятков японских фунэ (шлюпки), теснящихся у самой пристани, это собственные «экипажи», нанятые помесячно каждым офицером для постоянного сообщения своего корабля с берегом, где проживает на даче «супруга».

Далее, выйдя на берег, вы попадете в деревню, состоящую из 40–50 маленьких японских домиков, раскинутых в живописной зеленой роще у подножия обрыва невысокой горы, на верхней площадке которой недавно образовалось русское кладбище с часовней и караулкой, в которой проживает японский бонза (священник). После 5 часов вечера, когда на судах окончена служба, офицеры съехали уже на берег, жизнь в Иносе в полном разгаре; проходя мимо домиков, вы невольно натыкаетесь на трогательные сцены: в раскрытых комнатах (стены в домах раздвигаются) и на верандах молодые мужья, переодетые в легкие киримоны, кейфуют со своими «супругами» и добросовестно проводят медовые месяцы. Здесь офицеры ночуют, если ночью не надо на вахту, и возвращаются на корабль утром к 8 часам. Причем супруга провожает его на шлюпке до самого борта.

Вернувшись домой, молодая жена обычно укладывается спать и отсыпается весь день до приезда супруга. Хозяйством ей заниматься не приходится, так как для этого имеются в Иносе два ресторана, которые кормят всех жен.

Рестораны содержатся двумя известными японками Ойе-сан и Оматсу-сан, бывшими в свое время «женами» нынешних (1880 г.) уже старших офицеров. В жены они сами больше не поступают, имея солидных покровителей, и занимаются хозяйством в своих ресторанах, кормят всех офицерских жен и имеют большой штат молоденьких прислуг (мусумэ), кандидаток в жены для вновь прибывающих офицеров, ищущих «супружеского» счастья. За содержание жены офицер в то время платил всего 40 иен (японских долларов) в месяц и за дачу платил 20 иен. Итак, за 60 рублей офицер имел дом и жену. С уходом корабля из Нагасаки супружества обыкновенно расстраивались, и жены поступали в резерв одного из этих ресторанов, если сейчас не находилось непосредственного преемника-кандидата на дом и жену ушедшего офицера.

Окрестностей Нагасаки нам в этот раз осмотреть не удалось, так как мы скоро ушли с адмиралом Асламбековым по портам Японии. На одном рейде было три адмирала, и Лессовскому хотелось разгрузить рейд от такого обилия, а главное, отделаться от назойливого и совершенно не плававшего берегового адмирала Асламбекова, про которого на эскадре рассказывали массу забавных анекдотов. Простояв в Нагасаки не более 10 дней, мы взяли Асламбекова с музыкой (в 30 чел.) и двумя флаг-офицерами (Фридерикс и Абаза) и пошли по японским портам.

До своего неожиданного назначения на Тихий океан Асламбеков много лет командовал 8-м флотским экипажем, страстно любил свою экипажную музыку и превратился в сухопутного командира. Назначенный сменить адмирала Штакельберга на Тихом океане, он прежде всего озаботился забрать с собой экипажный оркестр и, прибывши с ним на «Азии» в Нагасаки, возился с ним как с писанной торбой. Наш маленький клипер был очень стеснен нахлынувшими 34-мя лишними пассажирами; адмиральские ящики с накопленными долларами (в то время жалование выдавалось исключительно серебряными мексиканскими долларами, монета очень громоздка и неудобна для хранения) и музыкальные инструменты отняли у команды половину жилой палубы.

Был июль и, несмотря на тропическую жару, адмирал требовал, чтобы мы ходили в черных сапогах, сюртуках и с кортиком на вахте на ходу, что противно Морскому уставу (сталь кортика нарушает показание компаса); между тем на всех судах в океане допускались некоторые вольности в форме, разрешалось носить белый тропический костюм с белыми башмаками и английскую белую каску, спасавшую от солнечного удара. Но наш петербургский адмирал знал хорошо пехотный устав Марсового поля и Михайловского манежа и отступлений от принятой там формы не допускал.

Гейши — это молоденькие мусумэ, разодетые в богатые киримоны с необычайно сложной прической и ярко накрашенным миловидным детским лицом.


Выйдя из Нагасаки, мы прошли мимо острова Цусима, вошли в пролив Симонасеки, откуда под проводкой лоцмана пошли Средиземным Японским морем, лежащим между островами Нипон, Сикок и Киузиу. Шли под парами, так как приходилось идти все время в узкостях между различными островами; бывали крутые повороты на значительном течении. Идя два дня через Японию, мы имели возможность наблюдать близко жизнь этого народа, как на ладони. По пути встречались живописные ландшафты вулканических гор, потухших кратеров, покрытых хвойным лесом, рядом, внизу под берегом, густо росли тропические пальмы и бамбуковые рощи. На воде жизнь кипит ключом, каждую минуту встречаются большие и маленькие фуне под парусами, снующие между берегами с различными грузами. Масса также рыбацких шлюпок, занятых ловлей рыбы; при проходе клипера они предлагают свою красную рыбу той (кету), только что пойманную. Через два дня мы пришли на обширный рейд и стали на якорь у города Кобэ.

Адмирал со своими флаг-офицерами уехал по железной дороге внутрь страны, в древнюю столицу Японии Киото. В его отсутствие мы познакомились с Кобэ. За городом в горах масса водопадов, охотно посещаемых туристами. У каждого водопада на обрывах горы лепятся изящные чайные домики, в которых мы видели много недурненьких мусумэ. Здешняя местность, как уверяют японцы, славится красивыми женщинами.

По возвращении адмирала мы пошли дальше, направляясь в Иокогаму — морской порт возле столицы Токио. Кончилось Средиземное море, и мы вышли в океан, огибая берег острова Нипона с востока. Здесь по пути встречались островки с дымящими вулканами, а на другой день, рано утром, открылся высоко в небе белый снежный конус великолепного вулкана Фузияма высотою 4 версты, открывающегося миль за 80; он особенно хорош рано утром при восходе солнца, когда на темном еще небе горит снежный его кратер, точно висит в воздухе, пока склоны горы покрыты еще ночною мглою. На широком плесе Иокогамского рейда стояли под тентами: английская, американская и немецкая военные канонерки-станционеры. Адмирал обменялся салютами и визитами и уехал со свитою в Токио представляться Микадо с надеждою получить орден «Восходящего солнца».

Присутствие большого числа в Иокогаме банков, контор, европейских торговцев и консулов всех наций придало этому городу европейский или, вернее, международный характер. По низкой набережной, усаженной платанами и пальмами, красуются отели, банки и частные особняки европейского стиля. Публика на набережной также в большинстве — леди и джентльмены, выхоленные подтянутые немцы и деловитые американские янки. Из японцев в этой части города встречаются лишь джинерикши и отдельная прислуга. Но в центральной торговой части старого города японцы составляют главный контингент. Здесь идет оживленная торговля шелковыми изделиями, японской мануфактурой и предметами художественного искусства. Вся красота Иокогамы заключается в красавице Фузияме, господствующей над всею бухтою совершенно так, как Везувий господствует над Неаполитанским заливом.

За городом, в обширном парке на морском берегу, раскинулась знаменитая «Канагава» — японский парадис. Это целый город чайных домов, где собраны лучшие красавицы со всей Японии. В одном из домов на 101 ступеньке жила известная в это время красавица-гейша Окини-Сан, воспетая в лирической поэме-пародии лейтенантом Хамратом (плавал на «Пожарском», впоследствии на обратном пути в Россию сошел с ума и застрелился в Киле). Скоро из Токио вернулся адмирал. По-видимому, он не был доволен приемом в Токио и «Восходящее Солнце» не получил.

В начале августа мы вышли под парами в океан и пошли вдоль восточного берега Японии на север, направляясь в Сенгарский пролив и в г. Хакодате, лежащий на острове Мацмае (северный остров Японии). Мы шли вдоль берега почти все время в тумане, так как попали в холодное течение Кура-сива, идущее с Охотского моря и производящее здесь туманы.

В океане наш «сухопутный адмирал» наверх не показывался. Очевидно, его укачивало, и наши гардемарины зубоскалили, говоря, что на клипере единственным новичком в морском отношении был только адмирал. Через пять дней мы вошли в Сангарский пролив при сплошном тумане. На Хакодатский рейд мы проскочили быстро: на минуту туман рассеялся, когда мы проходили траверз входа на рейд, и, пользуясь этим случаем, командир ловко повернул и вошел на рейд Хакодате. Там мы застали английский броненосец «Iron Duke» и канонерку. У англичан в этот момент была шлюпочная гонка, обычная в воскресный день.

Город Хакодате имеет вид совершенно японского города, европейцев здесь мало — только консулы. Между прочим, здесь имеется небольшая православная церковь, весь приход которой составляют православные японцы. Православие распространяется в Японии из Токио, где имеется целая епископия с православным собором, выстроенным известным русским миссионером преосвященным Николаем. Все духовенство, приход, учителя в школах и ученики — природные японцы.

Наша стоянка здесь была внезапно прервана. Ушедший с рейда вскоре после нашего прихода «Iron Duke», пробираясь вдоль западного берега острова Матсмая на север к Сахалину, выскочил на камень у японского берега. Это место малонаселенное, и за отсутствием телеграфа английский капитан прислал сюда офицера на шлюпке, он шел сюда более суток. В это время на Хакодатский рейд пришел французский броненосный фрегат «Triomphant» с адмиралом, и вот оба адмирала, наш и француз, условились идти вместе к «Iron Duke». Сидел он крепко и с места не двигался. Тогда командир английского броненосца решил разгружать свой корабль частью на свою же канонерку, частью на берег. Эти меры оказались действительными, и на следующее утро, когда мы с французом снимались с якоря, чтобы уходить во Владивосток, англичанин неожиданно сам тронулся с места (вследствие наступившего прилива) и перешел под своей машиной на глубину. Мы его поздравили, проигравши ему английский гимн, и ушли в море.

ВЛАДИВОСТОК

Расстояние в 600 миль до Владивостока клипер при тихой погоде прошел в 2-е суток и в темную августовскую южную ночь (широта южного берега Крыма) подошел к Босфору восточному. Несмотря на извилистый и трудный вход, командир лихо вошел на хорошо знакомый ему рейд при совершенной темноте и стал на якорь вблизи берега против штаба порта.

На утро адмирал с флаг-офицерами и, конечно, с музыкой съехал жить на берег, а на клипере (нам в утешение) оставил поднятым свой флаг. Мы по адмиралу не скучали; и долго еще в кают-компании Никольс карикатурно изображал его, будто бы пускающегося в пляс под аккомпанемент канкана из «Герцогини Герольштейнской», наигрываемого нашим Маленьким-артистом.

Город Владивосток широко раскинут в беспорядке по холмам и балкам, окружающим прекрасную, совершенно закрытую, владивостокскую обширную бухту, в которой мог бы поместиться самый многочисленный флот. Деревянные домики настроены как попало, без всякого плана. По кочкам, по балкам, без фонарей пролегает вдоль северного берега бухты немощеная, пыльная Светланская улица, названная в честь фрегата «Светлана», с которым сюда приходил в конце 1860-х годов Вел. Кн. Алексей Александрович в чине лейтенанта. Она-то и служит главной артерией раскинутого на несколько верст города.

Горы, окружающие бухту со всех сторон, были когда-то покрыты густым строевым лесом, но со времени присоединения Уссурийского края капитан-лейтенантом Невельским в 1861 г. беззаботные российские пионеры вырубили эти леса на постройку своих домов и на топливо (хотя рядом, на реке Сучани, имеются рудники каменного угля).

Южный берег бухты, именуемый почему-то Итальянским, сохранил еще местами молодые деревья и кустарники южной флоры. Широта Владивостока та же, что у Крыма, но в начале лета здесь стоят дожди и туманы от холодного течения из Охотского моря, омывающего восточные берега этого края. В окрестностях Владивостока дозревают арбузы, дыни и даже виноград. Владивостокская бухта защищена с юга строящейся теперь крепостью, форты располагаются на материковом берегу и на острове Русском (Козакевич), лежащем у южного входа. Для Владивостокской флотилии, состоящей из нескольких канонерок и небольших пароходов-транспортов, имеется пока небольшой порт-база (для ремонта) с несколькими мастерскими. Сибирский флотский полуэкипаж, пехотный полк и одна казачья сотня составляли пока военные силы порта. На берегу из домов выделяются морской штаб, дом главного командира порта и Морское собрание, где морские местные офицеры обедают и проводят вечера. Для перевода сюда из Балтийского флота офицерам назначились усиленные прогоны (до 2000 р.), и с целью заохотить молодым мичманам и даже гардемаринам разрешалось жениться, и, таким образом, здесь накопился контингент численностью, достаточной для обслуживания Владивостокской флотилии. Но попавшие в это захолустье из Петербурга молодые жены скоро разочаровываются, скучают, и семейное счастье часто разрушается в этом замкнутом кругу.

Летом с приходом сюда Тихоокеанской эскадры местное морское общество оживляется: на приемах и балах, даваемых судами эскадры, заводятся знакомства с пришедшими офицерами, поездки за город, пикники и нередко заканчиваются увлечениями, а ведь свои сибирские мужья в то время отсутствуют — флотилия находится в плавании по восточным морям. И вот по Владивостоку ходила молва (конечно, облыжная), что местные дамы, уезжая с балов с мичманами на берег, любили слушать ночных соловьев в рощах Итальянского берега… Но осенью, с уходом эскадры, когда Владивостокская флотилия возвращалась домой, каждый вернувшийся Уллис находил свою верную Пенелопу в добром порядке. Мы, офицеры «Наездника», можем рассеять этот поклеп на владивостокских дам, так как у нас на клипере тоже был дан вечер с танцами и музыкой, и мы ручаемся, что после бала ни один из нас не слушал в ту ночь соловьев на Итальянском берегу.

Из Тихоокеанской эскадры в то лето, кроме «Наездника», на рейде стояли фрегаты «Минин» и «Пожарский»; команды с этих судов таскали орудия на форты строящейся крепости, а «Наездник» обновлял свой рангоут и паруса, требовавшие ремонта после океанских переходов.

Август и сентябрь — лучшие месяцы во Владивостоке. Мы пользовались хорошей погодой и бывали часто на берегу. Я встретил там нескольких своих товарищей, переведенных сюда чуть ли не со школьной скамьи, и всех уже женатых. В Морском собрании бывали вечера в ответ на наши приемы. Время нашей стоянки пробежало быстро, а в конце сентября мы получили приказ идти в Шанхай. Мы были очень рады попасть в этот большой город — «Нью-Йорк Дальнего Востока». Собрались быстро и без сожаления оставили Владивосток. По пути забежали на один день в Нагасаки получить у адмирала инструкции и тронулись дальше. Шли под парами. На 3-й день плавания цвет морской воды из синего стал мутно-желтым — признак близости устья Ян-це-Кианга. От крепости Усунг и реки того же имени тянется далеко в море мелководный бар наносного из реки песку. Здесь берут лоцмана и с ним идут до входа в реку Усунг и затем миль 15 по самой реке. На ее берегах раскинут город Шанхай. Мы встали на якорь в самой оживленной части — у Английского квартала. На длинной набережной, застроенной большими домами, помещаются банки, дворцы консулов, почтовые конторы, клубы и отели.

Несмотря на полное хозяйничанье здесь европейцев, Шанхай находится и до сего времени в суверенной власти Китая, но англичане, американцы и французы имеют в нем каждый по отдельному кварталу (концессию) с экстерриториальными правами владения. На этих трех участках каждая нация сохраняет свои гражданские права: суд, полицию, собственную почту, муниципалитеты и проч. Шанхай — один из главнейших портов Китая для ввоза европейской и американской мануфактуры. Китай, в свою очередь, отпускает отсюда шелк, чай, рис и проч. На реке и на набережной поэтому весь день господствует необычайное движение: снуют пароходики, барки с грузом, шампунки (ялики), а на берегу тысячи дженерикшей, запряженных полуголыми китайцами, за бесценок (10 коп. за конец) несутся сломя голову по улицам. Выше по реке расположен собственно китайский квартал Шанхая с миллионным населением рабочего класса, мелких торговцев и нищих. Здесь теснота невыразимая; по несколько семейств ютится в каждой комнате грязного дома; беднейшие семейства живут целыми таборами открыто среди улиц, по которым даже узенькому дженерику невозможно проехать. Сотни тысяч населения, не помещаясь на земле, живут на плотинах рек и болот, а более предприимчивые семьи заводят себе большие джонки (парусные суда) и всю жизнь проводят, крейсируя в море, занимаясь рыбной ловлей, собиранием ракушек и морской капусты, а при случае и грабежом заштилевших в море парусных судов.

В европейских кварталах много роскошных комфортабельных отелей и магазинов с французскою галантереей и немецкою дешевою мануфактурою; эти вещи (при отсутствии таможенной пошлины) здесь дешевле, чем в самой Германии и в громадном выборе. За городом обширный парк для гуляний и поездок, в нем скаковое поле, спортивные клубы с площадками для тенниса, футбола и всевозможных игр; трек для велосипедистов и павильоны для отдыха, завтраков и пикников. В 6 часов вечера, с замиранием торговой жизни, парк наполняется гуляющими европейцами. В богатых щегольских выездах парами и четверками, на велосипедах, бициклетах, а то и пешком гуляют богатые негоцианты после дневного make-money — делания денег. Между собственными выездами выделяются своим кричащим шиком экипажи американских кокоток: у каждой красавицы своя ярко-пестрая ливрея, одетая на кучере, лакее и двух грумах на запятках. Такая ливрея, видимая издали, делает рекламу каждой американке, причем цвета ливреи, очевидно, распределены так, чтобы не смешивать их между собой.

Приезжая в Шанхай на несколько лет, американки составляют здесь порядочный капитал, тоже make-money, с которым возвращаются на родину и добросовестно выходят там замуж или заводят торговлю.

Верстах в 12-ти от Шанхая есть известная (Иезуитская) миссионерская французская колония Sekawey. Основанная в шестидесятых годах XIX столетия колония в начале своего существования была скромным религиозно-просветительным учреждением с небольшим монастырем миссионеров, посылаемых отсюда проповедывать христианство в глубь Китая. В настоящее время Сикавей разросся в обширную колонию с образцовыми агрономическими плантациями, с фермами, огородами, ремесленными мастерскими, детским приютом, школами общими и ремесленными, духовной семинарией, академией и проч… При монастыре имеются астрономическая и метеорологическая обсерватории.

Миссионеры принимали бесплатно в свой приют детей всех возрастов на полное иждивение и воспитание с условием крещения в католическую веру. Китайцы, с целью избавиться от лишних ртов, охотно отдавали своих детей в монастырь и навсегда от них отказывались. Питомцы соответственно своим наклонностям и способностям распределялись по школам и мастерским; некоторые поступали в семинарию, а наиболее способные — в академию. По окончании образования питомцы выпускались ремесленниками, агрономами, миссионерами, некоторые оставлялись при школах учителями, и даже при обсерватории. Все абитуриенты и выпускаемые сохраняют свой китайский облик: с бритыми головами, с косами на затылке и национальным костюмом. Церковная служба, проповеди и преподавание в школах ведется на китайском языке.

Патер — француз, показывавший нам колонию, говорил, что они сознательно сохранили китайскую внешность всем духовным лицам. В первые дни нашей стоянки в Шанхае утонул в Вусунге испанский консул, ездивший на шлюпке с визитом на пришедший с моря испанский корвет «S-Mariade Molina»; на похоронной процессии консула все католическое духовенство было в китайских костюмах и с косами на затылках, и в особенности миссионеры, так как появление внутри страны первых миссионеров-французов, одетых в рясы европейского фасона, отстраняло народ от них, и теперешняя проповедь новых миссионеров — природных китайцев дает несравненно более успешные результаты.

Сикавейская обсерватория пользуется в Тихом океане заслуженной известностью; она издает метеорологические бюллетени и рассылает телеграммы по всему побережью Китая для предупреждения мореплавателей о движении тайфунов в Китайском море, свирепствующих там в июле, августе и сентябре.

В Шанхае нашим добровольным гидом был весьма любезный, услужливый молодой человек М. А. Гинсбург, начинавший тогда свою карьеру поставщика русских судов. Впоследствии он стал весьма влиятельным человеком на Востоке и приобрел симпатии всех морских офицеров, оказывая им всевозможные услуги совершенно бескорыстно. Через 24 года во время Японской войны (1904–1905 гг.) Гинсбург на свой страх и риск заготовил в Артуре миллионы пудов угля для русского флота, что дало возможность Порт-Артуру продержаться 11 месяцев в осаде.

ЧИФУ

В половине октября адмирал вызвал нас в Нагасаки на пару дней и приказал идти немедленно в Чифу (китайский порт при входе в Желтое море), чтобы быть ближе к Тянзиню, и принять оттуда нашего посланника в Пекине, так как ожидался близкий разрыв с Китаем. Шли мы туда очень неохотно: там было уже холодно, рейд открытый с частыми северными штормами, и на берегу — пустынный, неприветливый, захолустный китайский город.

Весь ноябрь мы простояли на этом отвратительном рейде и на берег не съехали ни разу. Терпели мы холод, снежные шторма, мотало нас на якоре хуже, чем в открытом море; часто не имели свежей провизии за невозможностью послать за нею на берег. Молили мы судьбу о скорейшем разрыве с Китаем — тогда уже, наверное, ушли бы отсюда. Единственным нашим развлечением был наш сосед по рейду — крейсер «Забияка» (командир капитан-лейтенант Л.H. Ломен; старший офицер-лейтенант И.К. Григорович — впоследствии Морской министр), присланный сюда разделять нашу противную стоянку. Наши кают-компании ездили друг к другу и кое-как развлекались.

В Чифу мы узнали, что с адмиралом Лессовским на флагманском крейсере «Европа» произошел несчастный случай. Идя из Владивостока в Японию при свежем попутном NW, крейсер вздумал поставить все паруса, имея ход под парами около 13 узлов. Командир форсировал парусами, не ощущая всей силы попутного шторма. Но лишь только рулевой вильнул — крейсер лег на борт, и адмирал, выйдя в этот момент наверх, покатился с палубы на борт и попал ногой в марсафальный кнехт, повис на нем и сломал себе ногу. На крейсере брам-стеньги и паруса полетели мигом за борт. В Нагасаки адмирала свезли на берег к консулу, где 70-летний старик пролежал 6 недель с гипсом на ноге.

В конце ноября на открытом рейде Чифу стал появляться плавучий лед, это нас приводило в отчаяние, не замерзнем ли мы на всю зиму на этом рейде? Но, к счастью, мы вскоре получили телеграмму адмирала идти в Кобэ. Ну, слава Богу! Попрощавшись сигналом с «Забиякой», мы ушли с радостью в теплую и милую Японию. Наш сосед ушел одновременно с нами, кажется, в Шанхай. Мы шли под парами, огибая южный берег Кореи, прошли острова Квельпарт, Каргодо и Цусиму. На 3-й день вошли в Симоносекский пролив и вступили в Средиземное Японское море, где мы проходили минувшим летом. Хотя здесь было еще тепло (около +10° R), но зимою картина уже не та: и зелень потемнела, и оживление значительно меньше. Джонки на воде встречались гораздо реже, а на берегу мы уже не видели

веселой возни и игр милых детей-японят с тремя черными хохлами на бритых головках и с голенькими животами. Лионское солнце уже не пекло, а лишь слегка пригревало, и в береговых японских домиках бумажные стены были тщательно задвинуты. В ущельях проливов бурлило сильнее, и наш лоцман старик-англичанин лихо управлялся на крутых поворотах.

Поздно вечером мы пришли в Кобэ и стали на якорь рядом с «Пластуном», пришедшим туда за несколько дней раньше. Здесь стоял еще «Стрелок», неразлучный попутчик и соперник «Пластуна» на длинном пути из Кронштадта в Японию. Оба клипера весною 1880 г. были спешно отправлены из Кронштадта в Японию на пополнение эскадры адмирала Лессовского через Суэц. Выходили они из попутных портов вместе, а приходили в следующие порты, вновь соперничая в скорости. Приходя в порт, командиры согласно уставу доносили в министерство телеграммами о своем приходе, и, желая отличиться, каждый командир не довольствовался доносить только о своем приходе, но еще добавлял о своем сопернике: «Пластун» доносил: «Plastoun arrive Strelok pas arrive», а «Стрелок» доносил: «Strelok arrive, Plastoun pas arrive».

На этом же рейде стоял германский учебный старый деревянный фрегат «Vineta», на нем плавал в качестве гардемарина молодой принц Генрих, впоследствии адмирал и командующий германским флотом. Через две недели сюда прибыли еще наши два клипера: «Крейсер» и «Джигит». Стоя здесь с половины декабря до половины марта 1881 г., мы усердно готовились к войне с Китаем. Упражнялись в стрельбе из орудий и мин Уайтхеда. По праздникам мы собирались компаниями и ездили в окрестности на знакомые уже нам водопады с чайными домами и хорошенькими мусумэ. В городе мы посещали Bowling club — кегли, где часто встречали немецких офицеров и гардемарин с «Vinet’bi» и играли с ними партию на партию. В Кобэ мы отпраздновали Рождество, устроив для команды елку с подарками, и встретили Новый год.

В этот день я и Перфильев были произведены в лейтенанты, а все наши гардемарины — в мичмана; об этом производстве нам было сообщено телеграммой из министерства.

КИОТО — ГОН-КОНГ — СИНГАПУР

В конце января я с компанией нескольких офицеров, наших и с клипера «Крейсер», поехал на несколько дней по железной дороге в Киото — древнюю столицу Японии. Там мы вынуждены были жить в японской гостинице и довольствоваться японской обстановкой, т. е. циновками вместо кроватей и бамбуковыми плетеными станками (в виде седла) вместо подушек. Но стол в ресторане был сносный, нечто среднее между японской и европейской кухнею. Взяв гида, мы первый день употребили на осмотр древних дворцов прежних правителей Японии — сиогунов и современных государственных учреждений.

Сложенное из толстых бревен деревянное здание дворца грандиозных размеров с прилегающим к нему садом занимает территорию около квадратной версты. Потолки и стены внутренних зал дворца выложены сплошь мозаикой из разноцветного дерева, растущего в изобилии в Японии. Полы покрыты квадратами из бамбуковых циновок, вместо окон — решетки, заклеенные бумагой. Меблировка выделана из цветного дерева с инкрустацией с видами природы, птиц, морских видов, драконов, аистов и т. д. На стенах висят шелковые картины японских морских видов с неизменной Фузиямой на горизонте. Сад представляет чудо искусства человеческих рук — это в миниатюре изображение всей Японии с реками, озерами, вулканами, водопадами, горами, лесами, рощами и все в маленьком масштабе с неизменной Фузиямой, тоже в маленьком масштабе. Вода всюду живая, проточная, все живет, движется и проч., и проч.

Осмотрев затем еще несколько храмов с загнутыми крышами и семиэтажными башнями и дворцы прежних государственных учреждений, мы вернулись в отель. После обеда, утомленные, легли на циновках спать с бамбуковыми «седлами» под головами и все-таки спали недурно.

Наутро осмотрели город, объехав его на рикшах, и затем отправились на шелковые фабрики на краю города, где мы закупили, каждый по своим средствам, шелковых материй: мы, холостые, носовых платков, а женатые — уйму всевозможных материй; тут была фанза для дамского белья, цветная материя для платьев, крепдешин разных цветов, вышивки, киримоны, шелковые чулки разных цветов и проч. Третий день мы ездили в г. Отсу и затем по горной реке, изобилующей каскадами и порогами, спустились на шлюпках, управляемых искусными гребцами, вниз и вечером, осмотрев еще фарфоровую казенную фабрику, где было приобретено несколько ваз, вернулись в Кобэ. Февраль прошел у нас на рейде в различных занятиях по подготовке судов к ожидавшейся все еще войне с Китаем, хотя до нас доходили слухи, что переговоры дипломатов в Пекине клонятся к мирному разрешению Кульджинского вопроса и Китай идет на уступки.

3 марта в 9 часов утра на моей вахте пристал к борту катер, с него вышел германский вице-консул и, спросив командира, спустился к нему в каюту. Через 5 минут командир вышел наверх с телеграммой в руках и, собрав офицеров и команду на шканцы, объявил нам, что 1 марта убит Император Александр II. Вслед за тем был приспущен кормовой флаг до половины, все реи отоплены на крест, и с полудня начался траурный салют (через каждые полчаса один выстрел). Все клипера, стоявшие на рейде, повторили то же самое; коммерческие суда всех наций спустили свои флаги до половины. Русского консула в Кобэ не полагалось, поэтому германский консул почел своей обязанностью уведомить нашего командира о полученной им телеграмме от своего посольства из Токио. Только поздно вечером наши клипера получили телеграммы о том же от адмирала из Нагасаки. На утро 4 марта все надели мундиры и в походной судовой церкви принесли присягу на верность новому царю Александру III.

Около 10 марта был получен приказ адмирала — всем клиперам, стоявшим в Кобэ, приготовиться к походу и, по мере готовности, следовать в Сингапур с заходом в Гон-Конг. Около 15 марта «Наездник» вышел в океан, направляясь в Гон-Конг. В океане дул свеженький, нам попутный NO, и мы пошли под парусами, неся брамсели, и имели до 10 узлов ходу.

Спускаясь к югу, мы постепенно снимали с себя сукно и за островом Формоза переоделись во все белое. За 15 миль до Гон-Конга закрепили паруса и пошли под парами. Вблизи берегов был слабый туман, и из тумана скоро выяснился «Джигит», миль на 10 впереди нас и шедший одним курсом с нами. Гордясь своею английскою машиною, командир и наши механики не могли не погоняться с «Джигитом» и давай прибавлять пару. Заметив, что мы его нагоняем, «Джигит» стал прибавлять ходу, и началась гонка; перед входом на рейд Гон-Конга мы его обогнали и стали на якорь на полчаса раньше «Джигита».

Этот случай послужил яблоком раздора между двумя клиперами, и в дальнейших переходах соперничество росло до самого Кронштадта. До сего времени кают-компании обоих клиперов были очень дружны, и мы ценили его дружбу как «старожила» Тихого океана к «новичку» — «Наезднику», пришедшему сюда на полтора года позже. На этом рейде наши кают-компании обменялись еще визитами, но уже было заметно охлаждение между нами; в разговорах же о гонке вовсе не упоминалось, как будто ее и не было.

Остров Гон-Конг — главная английская колония в Китае и база английского флота на Тихом океане. Рейд на стоянку судов заключен между высоким зеленым островом с пиком Victoria и двумя малыми островами, на которых расположены доки, адмиралтейские мастерские, склады и форты. Город расположен на берегу большого острова. Масса красивых домов европейского стиля, отели, магазины, клубы, площадки для игр, длинная гранитная набережная с многими пристанями. На склонах зеленой горы лепятся богатые виллы; главное дачное место раскинуто на самой вершине; там сравнительно прохладно, и богатые англичане имеют там виллы, где спасаются от городской жары по окончании дневных занятий.

Из города на пик проведена проволочная железная дорога — фюникюлер. Дальше в глубь города тянется китайский квартал; это главный центр торговли китайскими шелками, изделиями из слоновой кости, черного дерева и китайского фарфора. Здесь же обширная торговля манильскими сигарами. Любители покупок прекрасных вещей китайской и японской мануфактуры найдут в Гон-Конге буквально все в громадном выборе. Бывалые наши офицеры, хорошо знакомые с Востоком, обыкновенно воздерживаются от покупок в других городах и берегут деньги на Гон-Конг, зная, что здесь можно сразу накупить подарков на самые изысканные вкусы и по твердой цене.

Предчувствуя, что «Наезднику» придется из Сингапура возвращаться в Россию, мы делали здесь покупки на все оставшиеся у нас деньги. Уходить из Гон-Конга нам очень не хотелось, но надо было выполнять предписание адмирала, и мы ушли в Сингапур. Переход этот мы сделали в 6 суток, идя большую часть пути под парусами. В Сингапуре на рейде мы застали наши суда: «Минин» (флаг адмирала Штакельберга), «Джигит», «Азию» (флаг адмирала Асланбекова) и «Разбойник» с разбитым носом и сломанным бушпритом.

Обменявшись салютами и визитами, мы прежде всего заинтересовались аварией нашего приятеля — прошлогоднего попутчика «Разбойника» — и поехали к нему в кают-компанию узнать, в чем дело. Оказалось, что он шел из Нагасаки совместно с «Азией» (адмиралом Асламбековым). Адмиралу вздумалось поучить «Разбойника» (командир В.В. Житков) морскому делу, приказав ему в океане на полном ходу резать себе (т. е. «Азии») корму, при этом требовалось резать «тонко», т. е. как можно ближе пройти с шиком к адмиральской корме, для этого на «Азии» был выпущен за кормой буек на тонком коротком буксире. «Разбойник» обрезал раз, обрезал второй раз. «Береговой» адмирал каждый раз подымал сигнал «ближе». В третий раз «Разбойник» угодил ему в корму: снес катер, отрезал кормовой планшир и снес гафель с флагом; себе снес бушприт со всей оснасткой и обломал форштевень. Словом, забава адмирала (по прозванию «бум-бум эфенди») обошлась недешево. Оба, битые, пришли в Сингапур в таком плачевном виде.

Сингапур — низкий, покрытый зеленью остров — лежит у южной оконечности полуострова Малакка у самого экватора. В географическом отношении этот порт занимает весьма выгодную позицию, находясь на поворотном пункте пароходных путей из Европы в порты Тихого океана. Это обширная угольная станция, снабжающая топливом суда, идущие на Восток. Сам остров производит ананасы, бананы и прочие тропические фрукты, вывозимые отсюда в виде консервов. Сам город, расположенный в зеленых аллеях тропической растительности, напоминает Батавию. Есть несколько хороших гостиниц; магазины с мануфактурой Востока, музеум, ботанический сад. В глубь острова ведут прекрасные дороги, по сторонам которых расположены ананасные и банановые сады.

В Сингапуре мы провели Страстную и Святую недели. Команда говела на «Минине», где имелся священник, а заутреню служили у себя на клипере. Команда получила к разговению яйца, пасхи, куличи и вино. В кают-компании также был полный стол.

ПОИСКИ УГОЛЬНЫХ СТАНЦИЙ

После Пасхи адмирал Лессовский приказал судам разойтись поодиночке в плавание по Зондским островам и Бенгальскому заливу с целью изучать редко посещаемые места и кстати поискать на мелких островах укромные бухты, которые могли бы служить нашим крейсерам угольными станциями в случае войны с Англией, с которой Россия была все еще в натянутых отношениях со времени турецкой войны и Берлинского конгресса. Вот наши суда и пошли бродить по «диким» островам: кто на Борнео, кто на Целебес. «Джигит» — на Суматру, а «Наезднику» было приказано исследовать берега Малакки и городок на полуострове того же имени, потом бухту Penang-bay и затем забраться, вдоль Малаккского берега, на север в Бенгальский залив и поискать там бухту на одном из островков Сиамского архипелага.

В г. Малакке нашли маленькую гавань с пристанью, на мачте был поднят английский флаг. Когда мы стали на якорь, то к нам на шлюпке выехал под военным флагом harbour master и спросил, что нам угодно. Мы ответили, что остановились по случаю порчи машины.

Англичанин выразил нам свое сочувствие и сожаление, что у него в гавани не имеется ремонтных, но он пошлет в Сингапур телеграмму и оттуда пришлют каких угодно мастеров для нас. Командир поблагодарил и отказался, сказав, что, вероятно, справимся сами.

Клипер «Наездник» на Дальнем Востоке


Ночью мы снялись и ушли в Пенанг. Там оказался целый город с несколькими отелями, порт с угольным складом и мастерскими, телеграф во «все Европы» и английская канонерка на рейде. Ну, какая же это «пустынная бухта»? Не везет нам в поисках. Но уже в Бенгальском заливе мы, наверное, найдем подходящую бухту. Утром ушли туда. На пути рассмотрели карты Сиамского архипелага и наметили себе островок Pouket-harbour, по очертаниям отвечающий нашим поискам, и пошли на север, в глубь Бенгальского залива. Через два дня подошли к этому островку. Действительно остров имел внутри себя прекрасную, совершенно закрытую, глубокую бухту площадью около квадратной мили, густым тропическим лесом замаскирован вход в бухту. Словом, островок нарочно созданный Богом для наших целей, приходи и бери его обеими руками; да к тому же еще и весь архипелаг принадлежит Сиамскому королевству, нейтральному с нами; стало быть, препятствий никаких не будет.

Малым ходом, ощупывая глубину лотом, мы с рассветом вошли крадучись и стали на якорь внутри прекрасной закрытой бухты, точно на озере. С восходом солнца начала просыпаться расположенная на близком берегу деревня туземных обитателей: женщины пошли с кувшинами к источнику за водой, ребята выбегали из шалашей и играли голышом на пляже, плескаясь в воде; залаяли на нас собаки, и домашний скот пошел на водопой. Через полчаса несколько туземцев подъехали на долбенной шлюпке к нашему борту, предлагая ананасы, манго и еще какие-то овощи тропической природы. На наши расспросы они показывали руками на противоположный берег внутри бухты и что-то объясняли; но мы решительно ничего не могли разобрать. Рассматривая в подзорные трубы тот берег, мы с полным рассветом и восходом солнца разглядели там пристань и на мачте красный флаг, впоследствии оказавшийся сиамский с белым слоном внутри.

Вскоре от пристани отвалил вельбот с 5-ю гребцами под сиамским флагом и через полчаса пристал к борту. Европеец в тропической каске и белом костюме оказался англичанин — harbour master, состоящий на службе у сиамского раджи, живущего в глубине острова. Раджа, будучи вассалом сиамского короля, полный владетель этого острова, платит определенную дань в сиамскую казну за добываемый свинец, находящийся в горах острова. На свинцовых рудниках работают до 2000 китайских кули. Раджа имеет во дворце военную охрану в 50 человек сиамских солдат под начальством английского наемного сержанта.

Вот тебе и необитаемая бухта! Harbour master заявил, что раджа приглашает командира с офицерами к себе во дворец, в трех верстах от пристани, и что он очень рад увидеть русских и их корабль, так как ему никогда не приходилось встречать людей из северных стран. На дворцовом просторном шарабане, запряженном двумя мулами, командир с пятью офицерами поехал представляться. Раджа принял очень любезно, у входа во дворец был выстроен почетный караул из 12 солдат. Посидели в парадной зале, поели фруктов и сластей, обошли дворец и усадьбу и поблагодарили за прием (переводчиком был англичанин). Командир просил раджу посетить клипер.

Утром к борту пристала большая джонка с подарками раджи: для команды — 5 штук откормленных свиней, а для офицеров — несколько связок зеленых прутьев сахарного тростника как лакомство и по коробке манильских сигар; с джонки выбросили еще на палубу три корзины ананасов — корм свиньям. Мы решили поменяться со свиньями, так как грызть тростниковые прутья мы не находили для себя особенным удовольствием. Раджа приехал на клипер в парадном мундире и в каске; на босых ногах были одеты ажурные бамбуковые сандалии. Командир принял его торжественно, выстроив караул и команду во фронт. Выпив у командира бокал шампанского, раджа простился с нами и уехал на берег. Клипер ему салютовал, чем он остался весьма доволен. К вечеру мы снялись с якоря и ушли в Сингапур. Скоро все наши суда, ходившие на поиски бухт, вернулись с такими же результатами.

В конце апреля выяснилось, что войны с Китаем не будет и все суда, кроме 4-х, получили разные маршруты для следования в Россию. «Наездник», «Джигит», «Разбойник» и «Минин» возвращались через Суэц, идя туда Индийским океаном и Красным морем. Идти туда ближайшим путем, т. е. через Коломбо и Аден нам, парусным судам, было невозможно, так как в летнее время в Аравийском заливе дует SW свежий муссон, противный нашему курсу, поэтому избирался следующий маршрут. Суда идут в Зондский пролив, спускаются до 12° южной параллели и приблизительно у Кокосовых островов получают попутный пассат, следуют по этой параллели вплоть до восточного берега Африки; затем идут вдоль этого берега на север между Гвардафуем и Сокотрой; пройдя последнюю, вступают под пары до входа в Красное море. Перед входом в это море запасаются углем или в Периме (остров в Бабэльмандебском заливе), или в Адене.

Нашим попутчиком был «Джигит», с ним мы пошли в Батавию. Из Батавии «Джигит» вышел на день раньше нас. Командиры условились опять идти врозь, не стесняя друг друга, и рандеву назначили в Адене.

Третьего дня 1881 г. «Наездник» вышел из Батавии, следуя на запад вдоль знакомого явского берега; прошли мы Зондский пролив мимо знакомого нам маяка и вышли в Индийский океан. Два дня спускались до Кокосовых островов и там, получив попутный пассат, вступили под паруса; шли по 12° параллели южных тропиков. Повторилась прошлогодняя картина пассатного плавания: голубое небо, синий океан, тишина на палубе и легкий скрип снастей: клипер плавно скользит под высокими парусами, туго надутыми освежающим ветром. Тень от парусов покрывает всю палубу, поэтому жара малотомительна. Из раскрытого офицерского люка по палубе разносятся звуки мелодий фантазирующего «маленького» штурмана, а ему вторят яркие тропические птицы, развешенные на штагах частью в клетках, частью порхающие на свободе. По ночам ветер свежел, клипер бежал быстрей, брам-стеньги трещали и вахтенные зорко следили за лисельными рейками, изогнутыми, как лук, под напором порывов засвежевшего ветра.

СЕЙШЕЛЬСКИЕ ОСТРОВА И АДЕН

На 12-й день открылись зеленые шапки Сейшельских островов. На больший из них Victoria мы зашли на сутки, чтобы взять свежей провизии, и стали на якорь в полукруглой зеленой бухте, по берегу которой живописно раскинулся небольшой городок. Острова отняты англичанами у Франции во время наполеоновских войн. Он населен потомками французов, частью перемешавшихся с туземцами и англичанами. Ванильные плантации и фрукты — главное богатство острова. Русского консула, конечно, здесь нет, но скоро приехал к нам молодой англичанин, заменяющий губернатора. Угля нам не понадобилось, а попросили только свежей провизии и фруктов. Англичанин сообщил нам, что несколькими днями раньше сюда заходил «Минин», идя в Аден по тому же маршруту. С берега к нам наехало много французских семейств — здешних плантаторов. Под вечер мы съехали на берег и посетили пригласивших нас французов. Они приняли нас радушно, точно старых знакомых, и между прочим задарили нас ванилью, укупоренною в жестянки. Вечером, сидя в гостях на веранде, мы наслаждались здешним прекрасным климатом, умеряемым океаном. Сюда, как на Мадеру, приезжают слабогрудые больные. На острове общеупотребительный язык французский.

С рассветом мы продолжили плавание до берегов Африки, склоняя курс к северу. Через 4 дня открылся берег Африки и задул свежий SW. Мы легли на NO вдоль берега, идя свежим попутным муссоном, делая по 12 узлов под брамселями. С левой стороны на далеком горизонте виднелся все время желтый песчаный берег Африки, с которого мелкая песочная пыль доносилась до нас ветром и покрывала всю палубу. К ночи муссон крепчал и вгонял клипер в 13 узлов. Через два дня впереди открылся остров Сокотра, а несколько левее — высокий обрывистый мыс Гвардафуй; ночью мы его обогнули, взяв курс влево на Аден. Здесь паруса мгновенно заполоскали и мы заштилели, так как высокие горы у Гвардафуя, точно стеной, закрывают Аденский залив от дующего там муссона. Развели здесь пары и пошли прямо в Аден. Этот переход при штиле и ярком тропическом солнце был очень тяжел. Особенно страдали наши кочегары: им приходилось выносить в котельных помещениях температуру до 45°; давали им все время воду с красным вином и сменяли их через 2 часа. На этом переходе пассажирские пароходы, щадя своих кочегаров, обыкновенно берут местных негров, обученных специально кочегарному делу. Но нам негде было их взять; такие артели негров имеются в Адене и Суэце для перехода Красным морем, где ощущается наибольшая жара.

За сутки до Адена, среди белого дня, над клипером пронеслась большая красная туча, направляясь от берега Африки к берегам Аравии. Нам показалось странным такое атмосферное явление, но спустя несколько времени из этой тучи на нас посыпалась точно красная пыль и густо засыпала всю палубу, марсы, реи и открытые люки. Оказалось, что это проносилась саранча; на палубе копошились густыми кучами очень красивые, розового цвета крылатые стрекозы, с туловищем около полутора вершка длиною и прозрачными сетчатыми крыльями. Наши макаки с жадностью накинулись на них и пожирали их с видимым удовольствием. Пришлось вызвать всю команду наверх с голиками и лопатами для очистки палубы от этих непрошеных гостей. Каюты и нижние помещения клипера только к вечеру удалось очистить.

На 22-й день плавания от Батавии клипер под вечер входил на рейд Адена, где стояло несколько коммерческих пароходов, русский доброволец «Россия» и наш попутчик «Джигит»; стоит он «именинником», паров у него нет, труба спущена, рангоут выправлен в струнку, и даже борт подправлен свежею краскою; его задорный вид нас заинтриговал: если он только вчера сюда пришел, то значит переход сделал в те же 22 дня, что и мы, а между тем мы, идя вдоль берега Африки, форсировали так парусами, что рисковали переломать рангоут. У нашего командира глаза загорелись задорным огоньком, и он, дав полный ход, лихо направился в узкий промежуток между «Джигитом» и смежным пароходом, чтобы пробраться на внутренний рейд в самую гущу стоящих там судов. На «Джигите» все вышли наверх и, затаив дыхание, молча ожидали момента, когда «Наездник», проходя мимо него, заденет своими реями за его рангоут… Наступила мертвая тишина, и наш блок на ноке грота-реи ударил и сшиб лисель-спиртный блочек «Джигита». Оттуда командир спокойно крикнул: «Never mind, Captain, all right» (не беспокойтесь, капитан, все благополучно).

Мы проскочили мимо и стали на якорь, а на «Джигите» послали людей на рею, и через 5 минут был уже заведен новый блочек вместо утонувшего. Уже стемнело, и наш командир отложил свой визит командиру «Джигита» на завтра. Кают-компании наши тоже не торопились с визитами. На другой день выяснилось, что «Джигит» пришел сюда только накануне, т. е. шел столько же, как и мы, но если учесть сутки нашей стоянки на Сейшельских островах, то выходило, что «Наездник» шел всего 21 день, а «Джигит» 22 дня. Это нас утешало, а «Джигит» считал, что переход оба клипера сделали с равною скоростью — 22 дня, и был также доволен. Охлаждение между судами существовало, но не очень резкое.

Аден, голый скалистый остров, соединен песчаной низкой косой с южным берегом Аравии. Лежа у Бабэльмандебского пролива на пути движения судов, следующих на Восток, Аден имеет важное значение как угольная станция. Отсюда вывозится только аравийский кофе мокка; другого коммерческого значения Аден не имеет. В горах Адена имеются древние арабские колодцы-цистерны, высеченные в скалах гор, где в редкие годы собирается дождевая вода. В старину других источников пресной воды на всем острове и не было. В настоящее время англичане построили здесь искусственные паровые опреснители, и потому дождевая вода теперь сюда привозится только для ванн и мытья. На берег сюда мы не ездили, так как здесь нечего делать. У здешних негритят существует особый спор и способ выманивать серебряную монету у пассажиров проходящих пароходов: подплывая голышом к пароходу на выдолбленных шлюпках, они упрашивают бросить в воду серебряную монету, за которой они стремительно ныряют в воду и ловят ее ранее, чем она долетит до дна.

Стояли здесь мы недолго. Приняв уголь с запасом на палубу ввиду предстоящего исключительно парового перехода до Суэца (в Красном море в это время или совершенный штиль, или северные противные ветра.), клипер 1 июня с рассветом вышел в море для следования в Суэц. «Джигит» вышел туда же еще накануне вечером.

ПЕРИМ. БАБЭЛЬМАНДЕБСКИЙ ПРОЛИВ

После полудня мы прошли Бабэльмандебский пролив; в самой узкости его лежит высокий остров Перим. Это второй Гибралтар английского морского могущества; на нем гавань для военных судов, порт с угольным складом и крепость, вооруженная орудиями, обстреливающими оба берега — арабский и африканский. Владея этим пунктом, англичане в любой момент могут закрыть его и прекратить сообщение Европы с Востоком. Войдя в Красное море, мы легли на север. При мертвом штиле шли под 2-мя котлами, озабочиваясь сбережением угля на столь длинный (1700 миль) паровой переход до Суэца. С правой стороны далеко по горизонту желтели песчаные берега Аравийской пустыни. По ночам жара спадала и на темном небе в сухом прозрачном воздухе ярко горели звезды.

Беспрерывно открываются огни встречных пароходов; пропуская их мимо себя, вахтенный начальник занят все время, и вахта ночная быстро проходит. На вторую или третью ночь под утро был усмотрен далеко впереди клипер «Джигит», который плелся под двумя котлами со скоростью около 8 узлов. Мы шли 9 узлов тоже под двумя котлами. О «Джигите» доложили командиру; не выходя наверх, он прислал приказание — поднять пары в третьем котле. Механики обрадовались, и разгорелся азарт— «ну, теперь уж мы его обгоним». Через час третий котел был введен, дали 75 оборотов (11 узлов) и стали догонять «Джигита». Он шел спокойно впереди нас сажен на 500, и наши курсы, почти параллельные, сближались под очень острым углом. В 7 часов утра наш нос поравнялся с его кормою, и расстояние между судами было таково, что наши реи вот-вот сейчас заденут за рангоут «Джигита» и столкновение было неминуемо; но ни тот, ни другой командир из азарта или упрямства не желали отвести руля, чтобы избегнуть столкновения.

По общепринятым международным правилам — за столкновение отвечает обгоняющий. Но, если курсы сходятся под углом, уступает дорогу тот, кто видит другого на правую от себя сторону. «Джигит» считал, что мы его обгоняем, поэтому не отводил руля. Наш командир считал, что «Джигит» видит нас по правую сторону, поэтому он должен дать «Наезднику» дорогу. На обоих судах все вышли наверх и при мертвой тишине ждали неминуемой аварии. Бледный, с горящими глазами, стоял наш командир на мостике, держа руки на машинном телеграфе. На «Джигите» маленький К. К. Де-Ливрон влез на возвышенную банкетку на мостике и спокойно смотрел на нок нашего грота-рея, готового сейчас же ударить в его фока-рей и переломать вдребезги весь его передний рангоут. Борта обоих клиперов должны были также неминуемо столкнуться своими скулами. Момент был очень опасный… Однако благоразумие К. К.-ча взяло верх над азартом, и он отвел руля, покатившись влево. Наш командир крикнул в машину: «самый полный ход вперед!», и клипер выскочил сразу вперед, точно скаковая лошадь на старте.

К вечеру мы ушли много вперед и потеряли «Джигита» вовсе из виду. Через два дня мы были в середине Красного моря, и здесь задул свежий противный N и сбил наш ход до 4 узлов. Ввели опять 3-й котел, спустили верхний рангоут, круто обрасопили реи, но ходу стало не больше 5 узлов. Ползли мы медленно, угля выходило много, и если ветер не стихнет, то до Суэца его не хватит.

Утром на 8-й день плавания мы находились миль за 70 до входа в Синайский залив. Вышел наверх старший механик и доложил, что угля осталось не более, как на час ходу. Нам ничего не оставалось, как свернуть с нашего курса вправо и стать на якорь у песчаного берега Аравийской пустыни. Последняя щепотка угля вышла, когда мы прекратили пары. Ветер здесь стих, палило горячее июньское солнце, справа расстилалась безбрежная пустыня, с севера далеко на горизонте виднелся темный тупой конус Синайской горы на полуострове того же имени. С берега ожидать помощи нам было неоткуда. Командир решил пушечными сигналами вызывать о помощи у мимо проходящих пароходов; их курс лежал милях в 6-ти от нашей стоянки. Пароходов проходило много, но в первый день ни один из них не обратил на нас своего внимания. Около 6-ти часов вечера по этому курсу проходил «Джигит». Завидя нас, он, очевидно, догадался, в чем дело, и поднял сигнал: «что случилось?». Командир приказал поднять: «ничего, все благополучно».

«Джигит» продолжал свой путь, а мы легли спать, рассчитывая на счастье следующего дня. Утром пушечными выстрелами и сигналом о помощи нам удалось обратить внимание мимо шедшего на север парохода австрийского Ллойда «Calypso». Он подошел к нам вплотную, встал на якорь борт о борт и дал нам двадцать пять тонн угля, не взявши денег. Мы пригласили капитана и офицеров (оказались славяне-далматинцы) в кают-компанию, выражали им сердечную благодарность, угощали их и старались одарить их японскими художественными безделушками на память. Командир донес в министерство о великодушном поступке капитана и представил его к русскому ордену. Мы расстались друзьями и, разведя пары, пошли в Суэц.

В Суэцком заливе мы проходили при закате солнца библейско-историческое место бегства евреев из Египта. Справа высоко подымалась священная Синайская гора с Греческим монастырем наверху во имя св. Екатерины, а слева далеко расстилался величественный хребет Египетских гор, освещенных заходящим солнцем в желто-красный цвет.

СУЭЦ И ПОРТ-САИД

На следующий день под вечер мы вошли в Суэц и стали на якорь на его открытом мелководном рейде. «Джигит» стоял тут же и, видимо, готовился к своей очереди входить в Суэцкий канал. Ни командир, ни офицеры на «Джигит» не поехали, и с тех пор наша былая дружба с «Джигитом» прекратилась на все дальнейшее плавание.

По каналу вследствие его узкости суда идут гуськом под проводкою местных лоцманов-французов с промежутками в 2–3 мили. По ночам в те годы суда не ходили: не было еще переносных прожекторов, введенных в употребление лишь в 90-х годах. Еще дня полтора мы здесь простояли и затем, дождавшись своей очереди, вступили в канал и пошли в Порт-Саид.

Суэцкий канал соединяет Красное море со Средиземным, пересекая с севера на юг низменный Суэцкий перешеек, соединяющий Азию с Африкой. Это замечательное сооружение протяжением 80 английских миль (140 верст) строилось французским инженером Лессепсом 19 лет и было открыто в 1869 г. Глубина канала в год нашего прохождения была 22 фута; в то время суда с большею осадкой встречались редко. Впоследствии канал был постепенно углублен до 28–30 футов.

Вступив в канал, мы шли малым ходом (5 узлов). При полнейшей тишине и напряженном внимании рулевые следили за лоцманом, стоявшим на банкетке мостика и слабым движением одного пальца указывавшим рулевым, куда держать. Резкие уклоны руля при незначительной ширине канала (местами не более трехсот футов) могли бы каждую минуту привести к катастрофе; достаточно вильнуть рулем, и нос сейчас же врежется в песчаный берег, и клипер, ставши поперек канала, надолго остановит движение судов на этом тракте между Европой и Востоком.

Южная половина канала до Горько-соленого озера проходит среди песчаной пустыни, и здесь берега канала часто осыпаются, несмотря на посаженный на склонах кустарник. Северная половина канала проходит по низкой болотистой почве с частыми дамбами и плотинами. На берегу Горького озера, оживляемого небольшою пальмовою рощей, дремлет городок Измаилия с дворцом египетского хедива (его зимняя резиденция). Горькое озеро соединено древним каналом с рекою Нилом. Это же озеро соединено узким каналом с Красным морем. Этот последний был построен еще в библейские времена Иосифом (по преданию, проданным братьями в Египет). Таким образом, древние арабы и египтяне имели возможность проходить на своих судах из Красного моря в Средиземное по каналу Иосифа до Горького озера, а затем рекою Нилом до устья (Александрия).

В Измаилии на ночь мы стали на якорь. Наутро снялись, и весь второй день мы шли каналом.

Наступал вечер. Солнце медленно садилось в воды Горького озера. По обе стороны канала на бесконечном просторе горизонта тянется желтая песчаная пустыня, прорезанная отдаленными цепями таких же безжизненных гор, принимавших теперь кирпичнокрасный оттенок. Это суровое, чисто библейское величие пустыни здесь на каждом шагу напоминает страницы Ветхого завета: вдали на горизонте виднеются караваны верблюдов; с изогнутыми шеями тянутся друг за другом длинною цепью, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Возле каждого верблюда шагает человек в длинном бурнусе и в чалме на голове. И желто-красный фон пустыни, и самая картина точно вышли из Библии; вид этой мертвой библейской пустыни надолго сохраняется в памяти. Иногда кажется, что видишь сон из своего далекого прошлого, как бы пережитого в прежней жизни доисторической эры. Или, может быть, это рефлекс давнишних уроков Ветхого завета из раннего детства.

К вечеру пришли в Порт-Саид. Это новый городок, выросший на песчаном берегу Средиземного моря со времени прорытия Суэцкого канала. Здесь имеется несколько угольных складов, 5–6 гостиниц, десятка 3 магазинов, консульские и банковые конторы. С рассветом на другой день клипер приступил к погрузке угля; для этой работы нанимается обыкновенно артель негров, привыкших к жаре, так как судовые команды не в состоянии работать под палящими лучами египетского солнца в июне-месяце. Здесь мы охотно покупали местные колониальные предметы: кофе, египетские папиросы, финики, кокосы и страусовые перья. Последние были привезены на клипер типичными ветхозаветными евреями в белых национальных длинных балахонах с пейсами и бородами, как их изображают на библейских картинах.

После погрузки угля клипер здесь стоял недолго; вымылся весь от клотика до трюма, вымыли команду, устроив ей на палубе баню (парусинная палатка с проведенной водой, накаченной судовыми помпами). Отмытый от угольной пыли, тщательно подкрашенный, с выправленным рангоутом, клипер наш рано утром 15-го июня вышел в море для следования в Неаполь.

В море мы имели прекрасную погоду, дул слабый ветерок от NO и приятно освежал вахтенных на мостике. Несмотря на июнь и близость африканского берега, мы, притерпевшись к тропической жаре, чувствовали себя теперь здесь вполне удовлетворительно и даже, выходя на ночные вахты, одевали суконные тужурки. Обойдя далеким кругом Нильскую дельту с ее мелководным плесом (у Дамиетты и Александрии), мы легли на NW — южную оконечность острова Кандии. Клипер легко бежал по гладкой поверхности моря, делая 11 узлов под тремя котлами, и нес косые паруса. Матросы босиком, в белых рубашках копошились группами на палубе, «наводя чистоту», за которую принялся усердно наш Петр Иванович, чтобы прийти в кокетливом виде в Неаполь, где, как мы узнали от русского консула в Порт-Саиде, находились наши фрегаты «Светлана» и «Генерал-Адмирал». Качки не было вовсе. На палубе — полная тишина, нарушаемая изредка слабым шумом гребного винта. Из открытого офицерского люка доносились звуки мелодий импровизирующего Маленького. К вечеру ощущался приятный освежающий холодок, и по ночам мы крепко спали, не страдая больше истомляющей бессонницей тропических ночей.

СИЦИЛИЯ. ЭТНА. МЕССИНСКИЙ ПРОЛИВ

На пятый день плавания, утром с рассветом, открылся остров Сицилия, он весь был окутан туманом, и над ним высоко, на фоне еще темного неба, горел яркий конус белоснежного кратера исполинской Этны в 3000 метров высотою. Спустя несколько часов мы подошли к берегу, и верхушка вулкана казалась над головою. Было уже далеко за полдень, когда мы проходили Мессинским проливом; с левой стороны в полукруглой бухте лежал г. Мессина, а на правом берегу Италии белели в яркой зелени рассыпанные виллы красавицы Reggio.

Выходя из пролива на север в Тирренское море, клипер дал полный ход, чтобы справиться с быстрым течением, и круто повернул в узких воротах между двумя мифологическими мысами Сциллой и Харибдой, приобретшими еще с древних времен дурную славу: здесь парусные суда древних мореплавателей, не справившись с крутыми водоворотами, нередко выбрасывались на берег и терпели крушения.

К вечеру мы вошли в Тирренское море и взяли курс на остров Капри, направляясь в Неаполь. После полуночи открылся слева по курсу оригинальный остров — вулкан Стромболи, торчащий из воды усеченным конусом наподобие турецкой фески; его верхушка на фоне темного звездного неба горела красным огнем, а по крутому склону вулкана ползла темно-красной широкой лентой полоса тлеющей лавы, спускавшейся в море. На обратной стороне того же острова светились огоньки мирно дремавшей рыбацкой деревни.

НЕАПОЛЬ

Рано утром 21 июня, пройдя остров Капри, окутанный предрассветным туманом, клипер входил в Неаполитанский залив. Перед восходом солнца звезды медленно гасли на бледнеющем уже небе, а вода залива, пока еще темно-синяя, постепенно принимала ярко-лазурный отлив. По берегам обширной бухты живописно раскинулись слева направо спавшие еще города: Неаполь, Портичи, Разина, Помпея, Кастелламмаре, Сорренто. Над ними поднимался к небу величественный Везувий; из его кратера тихо струился белый дымок и прозрачною лентою плыл по темному небу под дуновением утреннего бриза. Восходящее солнце, скрытое еще окрестными горами, освещало уже верхушку кратера, а затем мало-помалу выходили из мрака склоны вулкана с зеленеющими виноградниками, облитыми лучами утреннего солнца. Клипер полным ходом бежал по рейду, приближаясь к порту.

С берега доносился уже слабый отдаленный гул просыпающегося города, точно жужжание пчелинного роя. Стоя на палубе с биноклями в руках, мы любовались этой картиной Неаполитанского утра, и тут невольно стала понятною поговорка «Vedi Napoli е poi mori». Подойдя ближе к берегу, мы разглядели «Светлану» и «Генерал-Адмирала», стоявших за молом военного порта. Вскоре затем мы отдали якорь вблизи наших судов. В 8 час. утра с подъемом флага клипер отсалютовал итальянской нации 21 выстрелом. Вмиг нас окружили шлюпки с музыкантами, певцами и торговцами раковинами, кораллами, камэ, сигарами, фруктами и проч. В то же время, когда вокруг нашего борта разносились по рейду звучные серенады и неаполитанские песни, в кают-компании мы приветливо встречали наших и итальянских офицеров, делившихся с нами новостями из Европы и России, от которых мы отстали на два месяца, не имея газет с ухода из Сингапура.

Внутренняя политика России представилась нам смутной и мрачной: цареубийство 1-го марта, процесс Желябова и К°, казни революционеров, Барановский террор в Петербурге, аресты многих офицеров, новые покушения на сановников — и все в этом роде заставило почти всех нас, не связанных семьею, искренно пожалеть о том, что приходится возвращаться в несчастное отечество вместо того, чтобы остаться в Тихом океане с его разнообразною и беззаботною жизнью свободного моряка.

После завтрака я поехал на «Светлану» и раздал своим товарищам японские подарки. Почти вся кают-компания была хорошо мне знакома; там было весело, многолюдно и шумно. На «Светлане» плавал Гвардейский экипаж с моими товарищами: лейтенантами В. Юнгом и Голиковым (убит, командуя «Потемкиным», во время матросского бунта в Черном море в 1905 г.), Эбелингом, Эшапаром, князем Щербатовым и Игнациусом (погиб в Цусимском сражении, командуя броненосцем «Суворов»). «Светланой» командовал хорошо известный в то время парусник-виртуоз П.П. Новосильский; старшим офицером был Н.И. Скрыдлов (впоследствии вице-адмирал, умер в 1919 г. от голода в Петербурге во время большевистского террора).

«Генерал-Адмиралом» командовал капитан 1-го ранга Серков, старшим офицером был Г.П. Чухнин (убит из засады матросом в Севастополе в 1906 г.). Оба фрегата в том же году осенью вернулись в Россию одновременно с нами. Плавая два года в Средиземном море, светланские офицеры знали хорошо Неаполь с его местным и приезжим русским обществом, живущим подолгу за границей. За обедом в числе гостей были весьма изящная красивая итальянка — графиня Beale, жена депутата Римского парламента, и несколько русских молодящихся вдовушек, искавших мужей, скитаясь за границей. В графиню были влюблены, но безнадежно, все фрегатские офицеры, а за двумя русскими усиленно ухаживали два моих товарища. Через два года они вышли замуж за них по возвращении в Россию.

Большинство из неаполитанских уличных артистов обладают природными музыкальными способностями и прекрасными голосами. Распознав в садах и на гуляниях русскую публику, группа артистов останавливается и, желая понравиться, поет ей, коверкая по-русски, цыганские романсы, продиктованные им в шутку нашими молодыми офицерами: они между прочим пели:

«Ей черный клеч (хлеб?) в обед и ужин

Ея штраштей не усыпит

Ей почэлуй горащий нужин

Но нэ в кредыт, но нэ в кредыт!»

Дрожащим голосом с цыганской манерой они, заливаясь, пели эти романсы, не понимая слов, а русская публика встречала их смехом. После обеда В. Ю. и В. И. поехали со мною на берег показывать Неаполь. Нас сопровождали две шлюпки с музыкантами и хорами певцов, угощая нас наперебой с обеих сторон оперными мотивами и неаполитанскими песнями. Мы дали артистам по 3 франка на каждую шлюпку, и они этим остались довольны. На берегу нас окружили гиды, предлагая назойливо свои услуги, но мы энергично отказались от этих известных нахалов, и пока еще засветло поехали в коляске осмотреть Неаполь. Объехали старый и новый город, посмотрели на набережную Santa Lucia и проехали по длинной набережной Via Nationale с ее аллеями и роскошным тенистым садом. В последнем мы остались на весь вечер; здесь под оркестр военной музыки собирается местный и приезжий beau monde Неаполя; причем иностранки щеголяют здесь своими богатыми туалетами, а неаполитанки — своею красотою.

В тот год на гуляниях Неаполя ежедневно появлялась признанная на конкурсе первая красавица города la bella Angelika, продававшая розы в публике. Это была скромная девушка со строгим римским профилем, и всякий, кому она предлагала цветок, считал себя осчастливленным ее вниманием.

Из окрестностей Неаполя мне удалось побывать только в городках Портичи, Разине и Кастелламмаре, лежащих на берегу залива. Мы объехали с гидом весь берег и останавливались в каждом городке для привала. Но в Помпею было решено поехать специально на весь день, чтобы осмотреть подробно его раскопки. Туда я поехал с А.Г. Перфильевым.

ПОМПЕЯ

Помпея, как известно, была засыпана пеплом, падавшим из кратера в виде горячего дождя во время извержения Везувия в 80-х годах первого столетия по

P. X. За этот длинный промежуток времени над погребенным городом образовалась обширная территория с виллами, садами, виноградниками и проч.; и только сравнительно недавно, лет 50–55 назад, итальянское правительство решилось отчуждать (по настояниям археологических обществ) участки земли, расположенные над Помпеей, и начать раскопки. Теперь раскопанный мертвый город лежит как бы в огромной яме или в выемке, окруженной высокими обрывистыми откосами, а кругом на поверхности территории течет обывательская жизнь современных неаполитанцев.

У входа в Помпею туристы берут контрольные билеты и вступают в раскопанный город через крепостные ворота, проложенные в древнем городском валу. За воротами начинается главная улица, по обеим сторонам ее расположены частные и общественные дома и храмы в честь Юпитера, Аполлона, Венеры и прочих мифологических богов. Здания эти сохранились в различной степени: у одних уцелели стены до самой крыши, у других сохранились только мраморные полы и нижние части стен, у некоторых храмов стоят еще и теперь целые ряды колонн с верхними карнизами, орнаментами и портиками. В архитектуре зданий виден тонкий художественный вкус древних зодчих этого красивого города, лежавшего у самого берега Неаполитанского залива. Улицы вымощены крупными глыбами из лавы и гранита, на них сохранились глубокие колеи от колес. По бокам улицы имеются панели для пешеходов. На перекрестках некоторых улиц стоят колодцы с гранитными бортами и следами рук.

Главная площадь Форум хорошо сохранилась с окружавшими ее храмами. Частные дома — все особняки с мраморными полами и освещением сверху. На внутренних стенах комнат кое-где сохранилась живопись: сцены из мифологии, танцы весталок, нимфы, купидоны, цветы, фрукты, овощи и т. п. В центральных залах особняков сохранились мраморные фонтаны, в спальнях — мраморные лежанки, служившие кроватями; в столовых залах — мраморные столы и вокруг них такие же прилавки для возлежания. В некоторых виллах имеются задние комнаты «lupidarium», в которых жили гаремные рабыни-наложницы; здесь на стенах выгравированы картинки нецензурного свойства и такого же характера мраморные фигуры.

В некоторых виллах помпейских меценатов внутренняя стенная живопись сохранилась совершенно ясно; эти виллы реставрированы, и в них работают из разных стран живописцы, копируя на свои полотна образцы помпейской живописи. На краю города мы наткнулись на производство раскопок одного полузасыпанного дома. Здесь в присутствии комиссии археологов рабочие отгребали лопатами и метлами легкую сыпучую пемзу (золу из губчатой пены), и из-под этой песчаной массы вылезала стена дома, на внутренней поверхности которой постепенно обнаруживался круглый медальон, на темно-красном фоне которого выявлялась написанная масляными красками сцена из мифологии. Пыль от золы на поверхности живописи тут же осторожно обмывалась мокрою губкою, и таким образом на наших глазах воскресала свежая картина, 18 веков не видавшая света.

Из крупных сооружений здесь между прочим откопан громадный цирк с хорошо сохранившимися мраморными ступенями амфитеатра и каменными наружными стенами. Возле городского вала откопана целая улица гробниц. Это наиболее художественная часть города. Здесь целый ряд прекрасно сохранившихся черных и серых мраморных памятников, часовень и даже небольших храмов с фигурами и барельефами.

В одной из отдаленных частей города откопана целая улица публичных домов, на воротах этих домов имеются вывески с нецензурными изображениями каменного phallus’a, а внутри домов еще более нецензурные картинки, изображающие масляными красками различные фазы продажной любви. В эту улицу гидам запрещено водить туристок. Но к нашей группе незаметно привязались две пожилые англичанки, очевидно, из очень любознательных, и желали пройти туда, незаметно маскируясь в толпе; однако наш гид оказался проницательным психологом и успел вовремя спасти целомудрие этих «наивных» любительниц древней помпейской натуры.

Из погибших людей на улицах Помпеи при раскопках было найдено только 7 человек, из коих 5 мужчин, одна молодая женщина и мальчик. Эти окаменелости сохранили вполне свои человеческие формы — точно вылиты из гипса; они помещены в Помпейском музее в Неаполе. Такое незначительное количество погибших людей объясняется тем, что Помпея была не лавою залита (как Геркуланум), а лишь засыпана пеплом, причем очевидно, что жители имели достаточно времени убежать оттуда, за исключением очень немногих.

Поездки на кратер Везувия до последнего времени совершались туристами в колясках по шоссейной дороге, проложенной зигзагами по склонам вулкана, удаленным от места, где постоянно протекает лава. Затем наверху горы дорога прекращается, и туристы следуют к кратеру по обширной площади, засыпанной золой и мягкой известковой пылью, проваливаясь в ней по колени и глубже. Такое путешествие занимало много времени. Но недавно по крутому ребру горы, обращенному к заливу, была проведена проволочная железная дорога (фюникулер) с одним вагоном, поднимавшим 20 человек до начала кратера. Здесь, на обрыве горы, ученый физик Palmieri выстроил обсерваторию с сейсмографами, где он следит за внутреннею жизнью вулкана и предсказывает наступающие землетрясения и извержения вулкана.

Поездка по фюникулеру отняла у нас целый день, так как мы, не довольствовавшись только подъемом к villa Palmieri, походили еще несколько часов по мягкой известковой почве верхней площадки вулкана. Над самым городом Неаполем возвышается гора с монастырем, в котором благочестивые отцы — монахи изготовляют прославленные ликеры Benedictine и Chartreuxx. Нам очень хотелось навестить почтенных отцов и отведать у них знаменитых ликеров, но для поездки туда требовалось много времени, поэтому мы ограничились закупкою этих ликеров в городских складах, где их имеется в достаточном количестве. Поставщики вин даже уверяли, что не они подделывают ликеры монахов, но наоборот, будто бы монахи подлаживаются под рецепт известных местных виноделов. В Неаполе клипер приобрел большую партию бочек вина Marsala как для себя, так и по заказам Кронштадтского морского собрания; это вино в те годы было в большом употреблении в морских кругах, и все наши суда привозили его в большом количестве.

В Неаполе мы простояли около 2-х недель, и нам очень не хотелось уходить из него, но июль уже перевалил за половину, а нам предстояло еще обойти кругом Европы и к 1 сентября прийти в Кронштадт, о чем командир наш получил напоминание Морского министерства. Около 15 июля мы ушли из Неаполя в Кадикс. Выходя утром из Неаполя, мы долго любовались им, не спуская глаз с великолепного Везувия и лазурного залива. За нами долго плыли шлюпки с музыкантами и, перегоняя друг друга, пели теперь, заливаясь, романсы: «Addio, bella Napoli», «Jo parte» и др.

Мы прошли мимо острова Капри, вулкана Стромболи и направились в пролив между островами Сицилия и Сардиния. Затем, выйдя в открытое море, легли на West, направляясь в Гибралтарский пролив. Июль был на исходе, в море было жарко и тихо, поэтому все время шли под парами, изредка лишь прикидывая косые паруса. В кают-компании стало заметно тише и скучнее: мы лишились двух наших веселых любимцев — Никольса и Маленького; первый был переведен на «Герцог-Эдинбургский», отправлявшийся в Тихий океан из Греции, а второй — на черноморскую канонерку, нуждавшуюся в штурманском офицере. Ни звуков рояля, ни веселых опереточных арий мы больше не слышали. По временам лишь раздавались органные звуки фисгармонии, на ней играл ревизор в редкие минуты свободного времени. Теперь, перед возвращением в Россию, он был очень занят составлением отчета (материального) за все двухлетнее плавание.

Близость возвращения домой заметно изменила общее настроение и дух кают-компании — против беззаботного, веселого настроения, царившего в Тихом океане вдали от домашнего очага. Там все живут интересами берега или эскадры, забывая о доме, в который когда-то еще придется вернуться. А здесь, у преддверия своего дома, невольно сосредотачиваются мысли на предстоящей скорой встрече со своими близкими. Одни, холостые, ни к чему не обязанные, беззаботно относятся к встрече с родными, а вот женихи и женатые, если они усердно изучали японский язык в Иносе или американский язык в Шанхае, возвращаясь домой, невольно задумываются и кажутся необычно серьезными. Такая именно атмосфера царила теперь на клипере, хотя женатых у нас было очень немного, но женихи были. И я думаю, что это они главным образом изменили общее настроение в кают-компании.

На 4-й день клипер, приближаясь в Гибралтару, подошел вплотную к африканскому берегу, и, следуя вдоль него, мы ясно рассмотрели на берегу испанскую крепость Цеуту с небольшими каменными домиками и каменной стеной, взбирающейся по холмикам этой старинной заброшенной крепости. Следуя далее и углубляясь в узкость пролива, где на расстоянии 7 миль подходит Африка к Европе, мы под темным грозовым облаком увидели мрачную высокую скалу Гибралтар.

ГИБРАЛТАР И КАДИКС

Прошли от него мы далеко, в милях 5-ти, и в бинокль нашли на рейде несколько военных судов, и между ними стоял наш «Минин», расставшийся с нами в Сингапуре. Войдя в Атлантический океан, мы круто повернули направо, чтобы лечь на север вдоль испанского берега. Здесь клипер и встретил сильное течение, гнавшее воды океана в Средиземное море; вода бурлит здесь, точно в котле, и отжимает клипер к берегу и назад. Машине пришлось работать полным ходом несколько часов, чтобы преодолеть стремительное течение. Уже поздно ночью мы входили на рейд Кадикса и по указанию лоцмана стали на мертвый портовый якорь.

В дальнем плавании: рулевые


На высоком полуострове, соединенном с материком низкою песчаною косой, расположена старинная испанская крепость с городом Кадиксом, обнесенным крепостным валом. В былые времена всемирного морского владычества Испании эта крепость сыграла немаловажную роль в истории морских войн. Теперь эти каменные стены потеряли уже военное значение; но оригинальный вид этого белого, как снег, исторического города остается надолго в памяти туриста.

На утро при ярком солнце, рассматривая с палубы клипера ослепительно белый город, только в одном месте я нашел зеленую полосу — это городской бульвар, разбитый на крепостном валу вдоль морского берега. Над белыми террасами высоких домов блестят купола с крестами многочисленных храмов, густо настроенных во времена господства средневековой инквизиции. Вдоль берега имеется каменная набережная с пристанями для шлюпок; в город ведут крепостные ворота.

Узкие прямые улицы между высокими домами кажутся коридорами. В нижних этажах сигарные и винные лавки, кафе и очень частые парикмахерские. Днем на улицах женщин не видно, они сидят на балконах, устроенных почти в каждом окне верхних этажей, и прячутся от солнца под спущенными шторами. Вечером эти смуглые красавицы выходят на улицу и на бульвар, где происходят ежедневные гуляния и играет военный оркестр. Шляп на испанках почти не видно, а на голове обычно накинута черная кружевная шаль (mantelina), скрадывающая отчасти смуглый цвет лица, чем отличаются южные испанки, получившие по наследству от предков следы мавританской крови.

Сознание этой примеси есть вечный предмет страданий здешних красавиц. Блондинка с румянцем здесь редкость, это или иностранка, или испанка из северных провинций. Там (Гаисия, Корунья, Сантандер, Ферроль) женщины встречаются различных типов: блондинки, шатенки с ярким румянцем и белым цветом кожи. Между ними много истинных красавиц. Гуляя по городу, мы заходили в ряд церквей, в них чувствуется приятная прохлада — отдых от дневной жары. Молящихся нет, и церкви обычно пустуют. Лишь редко где-нибудь в углу за алтарем можно наткнуться на лежащую крестом женщину, отбывающую эпитимию по назначению строгого исповедника. Мужчины-испанцы по большей части видные, мужественно красивые и имеют благородную осанку. Чтобы иметь верное представление о жителях города, следует выйти вечером на бульвар, и там во время гулянья вы увидите весь цвет местного населения. Но характер и темперамент испанцев проявляется с полною яркостью на бое быков.

Летом каждое воскресенье и по большим праздникам в цирках больших городов даются эти национальные представления. На них собирается буквально весь город. В день боя быков все закрыто, до почты и телеграфа включительно. Все стремятся туда: мужчины, женщины, дети, и там возбуждение, восторг или восхищение толпы достигает крайних пределов.

Зрители в увлечении ловкими, смелыми выпадами тореадора бросают на арену все, что имеется под рукой: апельсины, шляпу, кошельки, а иной любитель и сам прыгает через барьер на арену и, схватив лежащую бандарилью, бросается на быка, как профессиональный боец. А женщины?.. Испанки в восторге отдают тореадору все, бросая цветы, за ними следует сердце и сама любовь… Тореадор — это кумир часто целой страны. Это не оперный тенор, которого обожают музыкальные психопатки и которого ревнивая жена увозит в театральной карете домой. Нет, тореадор — это рыцарь, атлет, он не связан женой. Он холост, он свободен в выборе красавиц, и он пользуется любовью как завоеванным правом.

Цирк в Кадиксе не из лучших, но в нем вмещается до 10000 зрителей. Вокруг громадной арены, обнесенной высоким сплошным забором, расположены широкие ступени амфитеатром и далее, на самом верху — ложи для знатной публики и дам. Там же помещается оркестр военной музыки. Крыши над цирком обыкновенно не строят, но для защиты публики от солнечных лучей вверху протягиваются полотнища из цветного холста. На каждом представлении выпускают обыкновенно 6 быков (по одному), подготовленных специально для убоя. Их выдерживают долго в темных сараях, выбирая для этого особую породу свирепых и крупных быков исключительно черного цвета с огромными рогами.

Выпущенный бык встречается на арене верховыми пикадорами, укалывающими его слегка пиками для предварительного раздражения, он в ответ бодает в брюхо лошадей и часто пропарывает им живот; из жалости к раненой лошади у публики является злоба к быку, и на него набрасываются пешие акробаты — бандарильеросы с короткими ручными пиками, которые ими на бегу ловко втыкаются в спину быку. Рассвирепевший бык начинает гоняться за ними и получает в спину еще несколько ловких бандарилий. В этот момент является на арену нарядный, блестящий тореадор с красным плащом на левой руке и с длинною узкою шпагою в правой. Раздразнив еще несколько раз быка, играя красным плащом, он становится на пути его бега, и в тот момент, когда бык вот-вот ударит сейчас тореадора в грудь, тот, держа шпагу наклонно сверху вниз, прокалывает ему горб между лопатками, и нижний конец шпаги выходит в брюхо насквозь, бык падает, и тореадор избег опасности. Весь цирк неистово ликует, а тореадор, делая общий поклон, подымает с земли тот цветок, который брошен наиболее нравящейся ему поклонницей.

Для убоя следующего быка выходит обыкновенно новый тореадор, а все остальные бойцы остаются те же, кроме тех, которые получили серьезные удары. Но горе тому матадору, который вздумает заколоть мирного, трусливого быка; возмущенная публика подымает неистовый крик и гонит матадора вон из цирка. Его карьера погибла навсегда.

Вечером город живет шумною жизнью: кафе, кабачки и лавочки все открыты, улицы полны гуляющей публикой; слышатся музыка, пение и даже танцы на улице. Но в поздние часы, когда все заснуло, проходя по опустевшим улицам, вы часто натыкаетесь на одиноких мужчин, стоявших молча в закутанный плащ с поднятой головой к верхнему балкону, на котором сидит испанка, и оба подолгу смотрят друг на друга. Это серьезный обожатель-жених и будущая невеста. По обычаям испанцев молодые люди не вхожи в семейный дом, где имеется взрослая дочь, и даже объявленный жених может ухаживать за невестой только издали, стоя под окном или балконом. В дом он войдет только накануне свадьбы.

В Испании выделывается много вин: херес, манзани, амонтилядо, портвейны, москатели, малага и проч., и проч. Из больших погребов известна крупная фирма Lacave, вывозящая вино во все европейские государства. Мы здесь набрали много этого вина для себя, для кают-компании и для подарков в России.

Флота испанского мы здесь не видели, он держится обыкновенно в военном порте Ферроль (на северо-западном берегу Испании). Но в те годы военный флот Испании был в загоне, и кроме учебных корветов и канонерок, он имел лишь два или три броненосца устаревшего типа. Только впоследствии, в 1898 году, Испания имела 5 броненосных крейсеров, и эта эскадра была истреблена в Сант-Яго на острове Куба во время войны с Соединенными Штатами.

Мы неохотно расставались с этой прекрасной поэтической страной, но наступал август и командир наш торопился, чтобы прибыть в Россию к 1 сентября;

оставался только один месяц, а нам предстояло еще зайти в Шербург и Копенгаген, где надо было выкраситься, чтобы к Высочайшему осмотру в Кронштадте иметь свежий блестящий вид. В океане пошли на север вдоль португальского берега. Через 2 дня прошли Finisterre и вошли в Бискайскую бухту. Здесь получили попутный ветер и вступили под паруса и около 7 августа пришли в Шербург.

ШЕРБУРГ

Шербургский рейд расположен в бухте, защищенной с моря полукруглым каменным молом, сооруженным при Наполеоне I, которому на набережной площади воздвигнут памятник. Мол длиною в несколько верст снабжен каменными башнями, в коих когда-то стояли орудия, но теперь эти форты потеряли свое боевое значение. В Шербурге имеется внутренняя гавань для военных судов и там же большой порт с доками, эллингами и ремонтными мастерскими. На берегу приморская крепость — главная в Ламанше. Город небольшой с чисто военным характером вроде Бреста, но здесь не так однообразно и скучно, потому что здесь окрестное население — французы, а там бретонцы. В Шербурге мы сделали запасы французских вин.

Около 10 августа мы ушли из Шербурга в Копенгаген. Ламанш и Па-де-Кале прошли под парами. В Немецком море мы встретили ясную погоду и слабый западный ветер, прекратили пары и весь переход сделали под парусами. Старший офицер принялся на этом пути за систематическую окраску клипера, начав с трюмов и жилых палуб, и довел ее до верхней палубы. Сухая ясная погода этому способствовала; но спать в каютах было несносно из-за скипидарной вони и духоты от краски. Все это терпели, сознавая, что это необходимо, так как смотр клипера может быть произведен в первый же день по приходу в Кронштадт. Обычно в день входа на Кронштадтский рейд вернувшегося из заграницы корабля его посещал главный командир, на следующий день приезжал Управляющий Морским министерством, а затем и Вел. Кн. генерал-адмирал, и тут же объявлялось, когда ожидать царского осмотра.

15 августа подошли к норвежскому берегу; закрепили паруса и пошли под парами. Обогнули датский маяк Скаген и пошли Зундом в Копенгаген, куда прибыли 18 августа. Здесь мы встретились с «Разбойником», заходившим перед тем в Англию. Командиры обоих клиперов условились идти отсюда соединенно и войти на Кронштадтский рейд вместе — так же, как два года назад вышли оттуда вместе.

В Копенгагене стояла прекрасная погода, и мы часто ездили на берег, проводя время в известном парке Тиволи вместе с нашими старыми приятелями — «разбойницкими» офицерами. Отсутствие здесь нашего соперника «Джигита» нас удивляло, впоследствии мы узнали, что он зашел в Амстердам, куда редко заходят наши суда, возвращаясь домой. Мы себе объясняли, что «Джигит» не зашел в Копенгаген только потому, что не хотел встречаться с «Наездником». Но возможно, что мы и ошибались.

В Копенгагене мы закупили последние подарки: сигары, датские наливки, ликеры, разные шерри-кобле-ри и портер. Старший офицер закончил здесь окраску наружного борта и рангоута, и к 25 августа клипер уже блестел, точно отполированный. «Разбойник» старался не отставать от нас в наружном блеске, но ему это давалось очень трудно, так как старший офицер «Разбойника» князь Галицын, обладая необычайною тучностью (10 п. веса), с большим трудом справлялся с условиями службы старшего офицера; его поэтому заменял часто энергичный и очень деятельный лейтенант Н.И. Небогатов.

Рассчитывая к 1 сентября прибыть в Кронштадт, мы вышли из Копенгагена 27 августа вместе с «Разбойником»; в Балтийском море имели на редкость ясную погоду для конца августа. Первого сентября, около 9 часов утра, мы проходили Красную горку. Утро было ясное, все оделись почище и с биноклями в руках рассматривали старый Кронштадт с торчащею над городом трубою пароходного завода и черным облаком дыма, висящим над портом и гаванью. Миль за 15 до прихода на рейд на клипере начали править рангоут и прихорашиваться, снасти были вытянуты в струнку; медь и железо блестели, флаг был поднят шелковый, и необычайно длинный вымпел (40 саж. длины) торжественно плыл по воздуху, а его концы касались воды за кормою. Всех нас вызвали давно наверх осмотреть свои мачты, хоть осматривать было нечего — все было прекрасно. Но старший офицер нервничал; ему все казалось, что или брам-реи косят, или гафеля не параллельны друг другу.

ПРИХОД В КРОНШТАДТ

Наконец, подходя к входным на рейд бочкам, мы около 12 часов дня показали свои позывные, отсалютовали крепости и получили такой же ответ; прошли Большой рейд полным ходом и затем, прийдя на Восточный рейд, отдали якорь у Военного угла, рядом с «Разбойником». Здесь стоял «Джигит», а на Большом рейде «Минин». Ну вот, мы и в Кронштадте… На рейде шлюпок не видно, никто нас не встретил. Командир в полной форме уехал являться к главному командиру. Через час наконец прибыл к нам адъютант главного командира и поздравил нас с приходом. Но на мачте штаба в Кронштадте взвился огорчительный сигнал: «не иметь сообщения с берегом»… Вот так сюрприз! Что за причина? Нечего сказать, радушно встречает нас милая Родина! Неужели нам не доверяют и мы все сидим арестованными? Да, действительно, вскоре пристал к нашему борту катер с жандармскими офицерами для обыска команды, подозреваемой в привозе из заграницы революционных прокламаций. Оказалось, что русская политическая агентура за границей доносила здешней жандармской полиции, что в иностранных портах революционеры раздавали возвращающимся судам литературу противоправительственного содержания.

Старший офицер холодно встретил «бирюзовых полковников» и предложил им самим обыскивать, а сам резко отказался принимать участие в этом «грязном деле» и ушел в кают-компанию. Незваные гости, сконфуженные таким приемом, спустились в командную палубу и бродили там, как в незнакомом лесу; встреченные враждебными взглядами матросов, они глупо и безуспешно порылись в нескольких чемоданах и уехали на берег. Вскоре вернулся командир и объявил, что разрешается иметь сообщение с Кронштадтом, но в Петербург ехать нельзя, так как завтра ожидается смотр главного командира и Управляющего Морским министерством. Кронштадтские офицеры съехали сейчас же на берег к своим семьям, а мы, холостые, остались на клипере и принимали гостей, приехавших к нам с судов, стоявших на рейде, и из Петербурга.

Утром приехал главный командир адмирал Казакевич и бегло осмотрел клипер, а после полудня прибыл на своей яхте «Стрельна» Великий Князь Алексей Александрович в сопровождении недавно назначенного Управляющего Морским министерством молодого еще адмирала А.А. Пещурова, вызванного из Англии, где он состоял военно-морским агентом. Оба остались довольны блестящим видом клипера и объявили командиру, что в ближайшие дни следует ожидать Высочайшего смотра.

Высочайший смотр 7-ми судам («Минин», «Светлана», «Генерал-Адмирал», «Крейсер», «Джигит», «Разбойник» и «Наездник»), вернувшимся из дальнего плавания, состоялся 6-го сентября. В 10 час. утра из Петергофа прибыл Александр III на яхте «Царевна» и, встреченный салютом всей эскадры с посылкой людей по реям, произвел смотр судам, начиная со старшего «Минина». До нас очередь дошла лишь после командного обеда, в 3 часа дня. На палубу вышел стройный, дородный, с белокурою бородою, красивый адмирал в белой фуражке и в морской форме при кортике. Приветливым взглядом больших голубых глаз он облил командира и меня (смотр совпал с моей вахтой), рапортовавших ему у входа. За ним вошли Императрица Мария Федоровна, молодой 13-летний Наследник в матросской рубашке, генерал-адмирал Великий Князь Алексей Александрович, затем адмирал Пещуров и лица свиты.

Обойдя офицеров и поздоровавшись с командой, Государь осмотрел весь клипер до машины и кочегарки включительно, а затем приказал пробить артиллерийскую тревогу; батарея в 3/4 минуты была готова к бою. После произведенного краткого артиллерийского учения (при этом для примерной, якобы, стрельбы по правилам требовалось вкладывать снаряд, но без запала) и затем после отбоя Государь приказал: «всех наверх, паруса поставить». В 3 мин 30 сек все паруса, до бом-брамселей включительно, были поставлены; а затем, после короткого 10-минутного отдыха, паруса были закреплены в 4 минуты, и команда была выстроена на палубе для прощального приветствия.

Пройдя по палубе и поблагодарив офицеров и команду, государь со свитою сел на катер и отвалил от борта. В этот момент матросы были посланы по реям кричать «ура», а когда катер, направляясь к «Царевне», обогнул нос клипера, мы по уставу начали императорский салют в 31 выстрел. И, о ужас! — с первым же выстрелом из орудия вылетел снаряд (а не «пробка», что часто бывает по оплошности 1-го комендора, не успевшего перед салютом вынуть дульную пробку) и на глазах у всей эскадры полетел по рейду на Ораниенбаумский берег, а на лету, подлец, еще рикошетирует, точно издеваясь над нами… Все остолбенели. Командор этого орудия, бледный, с дрожащими губами, помертвел от страха. Старший офицер, стоя на мостике, вспыхнув, как пион, успел только пригрозить ему кулаком и указал многозначительно на бортовой кранец, где не доставало одного снаряда. Но салют продолжался дальше, как ни в чем не бывало. По окончании его моментально была утоплена орудийная пробка, чтобы стало очевидным, что первый выстрел был сделан ею, а не снарядом. Через несколько минут на катере с «Цесаревны» прибыл адъютант с вопросом: «чем был сделан 1-й выстрел салюта?» Командир отвечал: «пробкою».

Яхта ушла в Петергоф, а мы еще долго оставались угнетенными таким несчастным финалом смотра. На берег никто не поехал, так как вскоре с мачты Кронштадтского штаба сигналом было объявлено, что завтра утром на клипер прибудет следственная комиссия, под председательством капитана 1 ранга П.П. Пилкина, для расследования этого инцидента. В комиссии все офицеры и виновный комендор показали, что выстрел был сделан пробкою, которую не успели вынуть из орудия ввиду спешки. Для большей достоверности недостающий снаряд в кранце был заменен новым, вынутым из бомбового погреба и за ночь отполированным. Комиссия вынесла заключение, благоприятное для клипера. После этого офицеры наконец получили разрешение съехать на берег, и я отправился в Петербург повидать своих знакомых.

Семейство В-ов, с которым я простился 2 года назад, в тот вечер, когда барышня с братом уезжала на бал, теперь жило на Николаевской улице. Я отправился к ним, захватив с собой японские сувениры. В передней встретил меня Муфти, но обнюхав со всех сторон, важно повернулся и ушел прочь, очевидно, не узнав меня. Вскоре вышла барышня и, видимо, обрадовалась моему возвращению и повела меня в гостиную. Я с первого взгляда нашел ее несколько похудевшею. Но большие прекрасные глаза ее оставались те же и напомнили мне чудные дни, проведенные в гатчинском парке. Вышла ее мать и встретила меня с присущею ей всегда сердечною приветливостью — точно родного. Я между прочим сообщил им, что в министерстве решено послать «Наездник» опять через год и что весь старый состав офицеров пойдет на нем, так как считается, что клипер, вернувшись раньше срока, как бы недоплавал по своей программе. Вскоре приехал ее брат — молодой гвардейский офицер, и мы встретились с ним как старые друзья. Я раздал привезенные подарки: барышне — черепаховый веер с золотым драконом; мамаше — белую шаль из крепдешина, а брат получил черепаховый портсигар. Обедать я не остался, так как надо было успеть к вечеру вернуться на клипер.

Около 10 сентября на клипер приехала экзаменационная комиссия и пошла с нами в море для производства всевозможных упражнений и смотров, имевших целью выяснить, какие за два года плавания сделал клипер успехи в военно-морском деле и боевой готовности.

20 сентября вернулись в Кронштадт, а 30-го сентября окончили кампанию.

Вернулся из заграницы с фрегатом «Светлана» мой товарищ В.В. Игнациус, и мы с ним поселились вместе на берегу в Кронштадте и поступили на высшие дополнительные курсы Минного офицерского класса. В.П. Верховский, будучи в комиссии на клипере, предложил мне поступить в класс, и я согласился, но попросил у него хоть неделю срока, чтобы съездить в Вильно повидать моих родных. Всем офицерам за кругосветное плавание отпуск давался на 2 месяца, 1-го октября я уехал в Вильно, радостно встретился с матерью и сестрами, окончившими в тот год институт. Только что я расположился отдохнуть в Вильно, как на следующий день получил от Верховского телеграмму, что 4 октября (т. е. завтра) начинаются лекции на дополнительном курсе. Лекции были очень интересны: проходились высшая математика, физика, электротехника, органическая химия и теория постройки подводных судов. К концу годичного курса требовалось представить две диссертации — по физике или химии.

Мы с Игнациусом проводили целые дни в физическом кабинете и лаборатории, а в 3 часа дня бегали в Морское собрание, а по субботам ездили в Петербург к знакомым или в театр. За эту зиму я часто бывал у В-ов, и ко мне постепенно возвращалось прежнее чувство к красавице-барышне. Новый год я встречал у них; было большое собрание родственников с Пороховых и гвардейских офицеров. В полночь, как следует, все шумно чокались бокалами и взаимно поздравляли друг друга.

Занятиями я был увлечен всецело. Для диссертаций по физике мною была выбрана по совету проф. А.С. Степанова весьма интересная тема — «Исследование вторичных свинцовых электрических элементов французского физика Plante». Эти элементы были прототипом появившихся вскоре вторичных аккумуляторов Фора, получивших впоследствии весьма важное применение в технике подводного плавания, электродвижении и авиации.

В конце года тема моя была окончена и конференцией одобрена. Вскоре в журнале «Электричество» появилась статья с описанием работ английского физика Спенсера об исследовании таких же свинцовых элементов и с получением тех же результатов, что и в моей работе. Я был очень польщен, когда профессор А.С. Степанов на докладе в аудитории Минного офицерского класса удостоверил, что наш физический кабинет в этом отношении опередил лондонского физика.

Вторая моя тема заключалась в исследовании явлений, происходящих в подводном телеграфном кабеле (как конденсаторе) от получаемого им заряда станционной батареи. Тема эта, требовавшая продолжительного исследования, была мною закончена только спустя несколько месяцев после окончания выпускных экзаменов, т. е. уже после получения мною степени минного офицера 1-го разряда. С этим разрядом получалось право на повышение содержания, а также право быть флагманским минным офицером на эскадре и преподавателем в Минном офицерском классе.

Наступила весна, лекции закончились, но экзамены были отложены до осени. На предстоящую летнюю кампанию 1882 г. я был назначен командиром лучшего в то время миноносца «Ракета» (заграничной постройки на заводе «Wulcan» в Штетине), плававшего в минном отряде. В это лето семейство В-в жило на Елагине в дворцовой даче.

Моя миноноска имела вид хорошенькой яхты, и я с удовольствием проплавал на ней эту кампанию, пробегая по финляндским шхерам от Кронштадта до Гангэ. Частые рейсы дали мне возможность хорошо изучить финляндские шхеры и плавать потом уже без лоцмана. Для ночных якорных стоянок или для обеда заходил в попутные порты — Гельсингфорс, Лавизу, Роченсальм, Выборг и, наконец, в Кронштадт. Лето было прекрасное, и мне удалось несколько раз пробежать в Петербург, где я сейчас же стремился на Елагин остров, на дачу к В-ам. Барышня на это лето буквально расцвела и приняла тот пышный вид, который имела в Гатчине три года назад.

Быстро пробежало лето. Окончилась кампания, и осенью я принялся за выпускные экзамены, 1 ноября я получил 1-й разряд. Теперь я уже смело поехал к В-ам и сделал родителям формальное предложение. Пили шампанское, и я стал женихом. Свадьба состоялась 22 декабря во дворце Принца Ольденбургского.

Занимаясь преподаванием в Минном классе, я вынужден был жить в Кронштадте и еженедельно на два-три дня приезжал к молодой жене в Петербург. Так прошли зима и весна 1883 г., а на лето я опять получил в командование миноносец «Самопал» (той же постройки, что и «Ракета») и плавал лето по финляндским шхерам, числясь в Минном отряде.

30 сентября 1883 г. у жены родилась дочь Маргарита. Роды были трудные, и жене пришлось вынести очень тяжелую хирургическую операцию. Но, благодаря крепкой здоровой натуре, она через 2 месяца совершенно оправилась. Вторую зиму я жил по-прежнему в Кронштадте, занимаясь в Минном классе, а жена с дочерью в Петербурге. Но такая жизнь — на два дома — была признана нами невозможной, и мы решили на следующее лето переехать совсем в Кронштадт.

Летом в 1884 году я плавал минным офицером — инструктором на броненосном фрегате «Адмирал Лазарев» в Учебном минном отряде. Лето прошло в практических занятиях с офицерами — слушателями Минного класса и будущими минерами. По окончании кампании переехала в Кронштадт жена с дочерью. Зимой часто ездили в Морское собрание на вечера, и, благодаря приветливому характеру жены, мы имели большой круг знакомой молодежи и не скучали всю зиму. Я по-прежнему вел занятия в Минном классе.

Весною 1885 года я плавал опять инструктором на крейсере «Африка» под командою капитана 2 ранга Ф.В. Дубасова. Почти все лето мы провели в Биоркэ, практикуясь в стрельбе минами Уайтхеда и занимаясь электротехникой и прочими предметами минной специальности. На даче в Биоркэ жила в то лето жена командира Александра Сергеевна и часто приезжала на крейсер обедать. За это лето Федор Васильевич очень со мною сдружился и впоследствии, плавая с ним много лет в различных чинах и должностях, я постоянно пользовался его особенным вниманием и расположением.

Осенью 30 октября у жены родился сын Евгений. Это был милый мальчик с очень ласковым, мягким характером. В первые годы детства он перенес столько болезней (воспаление легких, тиф, скарлатина и проч.), что невольно вызвал к себе жалость и сердечное сочувствие. Возможно, что это было одной из причин того, что, вечно дрожа за его здоровье и жизнь, жена питала к нему особенную нежность. Впоследствии, когда он стал подрастать, в нем постепенно обнаруживались способности ко всему изящному: он хорошо рисовал, писал фантастические рассказы из морских путешествий, обладал прекрасною памятью и имел талант верно схватывать и зарисовывать фигуры и лица наших знакомых, многих изображал в карикатурном виде, чутьем угадывая их смешные типичные стороны. Федор Васильевич был его крестным отцом, и это нас еще более сблизило.

Зимою я опять занимался в Минном офицерском классе, а летом плавал флагманским минным офицером на Балтийской практической эскадре под командою адмирала К.П. Пилкина на корабле «Петр Великий». Командиром был В.П. Верховский, флаг-капитаном — Н.И. Скрыдлов.

Следующую кампанию 1887 г. я опять плавал на той же эскадре и с тем же начальством, но флаг-капитаном был Ф.В. Дубасов. В этом году в высших военных сферах был поднят вопрос о постройке для Балтийского флота, вместо устаревшего Кронштадта, новой оперативной базы — крепости, выдвинутой более вперед, и в незамерзающих водах. Были намечены два пункта — Моонзунд или Либава. Решить этот вопрос было поручено комиссии из наших военных и морских чинов под председательством Великого Князя Владимира Александровича с вице-председателем генералом Бобриковым. В числе морских членов были Пилкин, Верховский и Дубасов (все трое на «Петре Великом»). Наша эскадра заходила с комиссией в Моонзунд и Либаву, чтобы на месте решить этот вопрос. Но окончательное решение об избранном месте было вынесено лишь после кампании следующего 1888 года.

НИКОЛАЕВ И СЕВАСТОПОЛЬ

В первых числах сентября я был командирован с лейтенантом Витгефтом в Николаев и Севастополь для испытания нового способа установки минного заграждения и новых ножей, надеваемых на мину Уайтхеда для прорезывания стальных сетей, защищающих суда от минных атак.

Когда наши испытания были окончены, в Николаев приехала моя жена. Осень была чудная, и мы с женою посетили окрестности Николаева и были в Адмиралтействе на постройке нового броненосца «Екатерина И» возрождавшегося тогда Черноморского флота. Затем поехали на пароходе в Одессу и оттуда в Севастополь, который в то время только начинал отстраиваться после разгрома 1855 года.

В Севастополе было еще жарко, мы объехали все его памятники Крымской войны (Братское кладбище, Малахов курган, Лазаревское Адмиралтейство, 4-й бастион и проч.); на многих зданиях виднелись еще следы снарядов. На Екатериненской улице начали уже строиться новые дома. Спустя несколько дней мы в коляске, запряженной тройкой, выехали в Ялту. На середине пути, в Байдарской долине, мы ночевали и на утро, с рассветом, выехали дальше с расчетом быть при восходе солнца в Байдарском ущелье, откуда открывается внезапно вид на Черное море. Это очень эффектная картина, не уступающая по красоте видам Италии или Японии. Спускаясь к Ялте зигзагами, мы любовались расположенными внизу живописными виллами Алупки, Массандры, Симеиза, Орианды, Ливадии. В Ялте купальный сезон был уже окончен, но виноградный сезон был еще в разгаре. В Ялте пробыли два дня. На обратном пути в Севастополь, когда пароход огибал мыс Фиолент, его несколько раз качнуло на зыби, и дамскую публику здесь порядком укачало.

В Индии. 1890 г. В центре сидит цесаревич Николай Александрович, слева принц греческий, М. Ону, справа князь Барятинский, Волков, (сидят на земле), Гриценко (слева) и Мунши Азиззутдин, стоят полковник Джерард, Гардинг, доктор Рамбах, поручик Ньюнхэм, Мэкензи Уоллес, князья Кочубей, Оболенский, Ухтомский, капитан Гровер.


Из Севастополя в тот же день уехали в Петербург. Жена была очень довольна всем путешествием, и я за нее радовался, так как это был ее единственный отдых от детей за несколько лет.

Летом 1888 г. я опять плавал флагманским минным офицером на Балтийской практической эскадре под командою Н.М. Чихачева, энергичного и умного адмирала. Но, будучи с 1860-х годов в «Русском Обществе Пароходства и Торговли», он несколько отстал в военно-морском деле. Но, проплавав две кампании на эскадре и занимая должность Начальника Главного Морского штаба, он вскоре усвоил себе всю эволюцию того прогресса, который произошел за последние 20 лет. Держал он флаг на «Герцоге Эдинбургском», часто интересовался новым для него минным делом и старался вникать во все детали этого вооружения. Может быть, поэтому моя специальность на эскадре не была в загоне, и мне все это лето было много дела.

Впоследствии, будучи в Морском Техническом Комитете (с 1893 по 1897 г.), я часто бывал у Н.М. Чихачева на докладах по своей специальности. Он был Управляющим Морским министерством, и адмирал, вспоминая наше совместное плавание, относился ко мне всегда с особенным вниманием и даже симпатией. А затем в 1896 году дал мне секретную командировку в Босфор для изучения на месте вопросов, связанных с минной обороной Босфора на случай новой войны с Турцией и Англией.

КРОНШТАДТ. НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Зимою в этот год (1888–1889) в Кронштадте было очень оживленно. Общество веселилось на редкость. Вечера в Морском собрании, балы, маскарады, блины, катанья на вейках, все это мы с женой посещали усердно. Летом 1889 г. и 1890 г. я плавал на крейсере «Африка» (командовал крейсером К.М. Тикоцкий) в качестве инструктора. «Африка» провела все лето на Трандзундском рейде, занимаясь минной практикой с офицерами и минерами. На «Африке» я, будучи старшим лейтенантом, заменял часто старшего офицера А.Е. Нидермиллера, уезжавшего несколько раз в отпуск. Он должен был вскоре получить в командование судно 3-го ранга, а вместо него Тикоцкий готовил меня в старшие офицеры на «Африку». Такое назначение лейтенанта по 10-му году считалось очень лестным, даже на судно 2-го ранга (до сих пор здесь были капитаны 2-го ранга в этой должности).

Но судьба решила иначе. В эту же осень я получил назначение старшим офицером прямо на заграничный фрегат (судно 1-го ранга) «Владимир Мономах», находившийся в это время в Средиземном море и собиравшийся оттуда идти вскоре с Наследником Цесаревичем в Тихий океан. Дело было так: около 1-го октября Главный Морской штаб сообщил телеграммой в Кронштадт, что по требованию командира «Владимира Мономаха» (капитана 1-го ранга Дубасова) я назначен старшим офицером на этот фрегат и должен без замедления выехать через Одессу в Пирей и явиться на фрегат, который вместе с «Памятью Азова» вскоре уходит оттуда в Триест, где на отряд 19-го октября сядет Наследник.

Такое назначение молодого офицера на боевой заграничный корабль 1-го ранга, с новой артиллерией и большим рангоутом, считалось весьма лестным. Но в морских кругах в то же время ходили слухи, что служба на фрегате в Средиземном море была невыносима, и там сменилось уже два старших офицера: Хмелевский и Молас; списан был ревизор П.О. Серебреников и еще несколько лучших лейтенантов. Говорили, что командир нервничал, придирался и требовал от офицеров невозможного. Поэтому, считая себя далеко не подготовленным к занятию такой ответственной и трудной должности, я решил «заболеть». Комиссия врачей признала меня больным, и я надеялся, что ввиду спешности будет назначен другой кандидат на эту должность. Но Главный Морской штаб спустя 10 дней прислал телеграфный запрос: когда лейтенант Ц-кий сможет выехать по назначению? Было очевидно, что спорить с судьбой не приходится, и я должен был «выздороветь». В Штабе мне объявили, что теперь уже оба фрегата ушли из Пирея в Триест, куда и мне следует ехать безотлагательно по железной дороге через Вену.

Прибыл я в Триест вечером 18 октября накануне приезда туда Наследника. Переночевав в гостинице, я на утро, в парадной форме, поехал явиться на фрегат, стоявший на рейде рядом с «Памятью Азова». Командир встретил меня довольно сухо и, по-видимому, не верил в мою болезнь. Он отозвался очень нелестно о бывших двух старших офицерах (это были лучшие офицеры флота) и обо всем судовом составе. В адмиральской каюте я представился жене командира (бывшей на фрегате), она выразила надежду, что я сумею урегулировать обострившиеся до крайности отношения между командиром и офицерами. В кают-компании я встретил сочувствие со стороны офицеров моему трудному положению между двух огней. Они предсказывали, что недели через две и мне придется уехать по примеру моих предшественников. Затем весь день до вечера я употребил на изучение фрегата: в сопровождении трюмных специалистов я ознакомился с водоотливной и пожарной системами и вечером принялся за чтение судовых расписаний, составленных моими предшественниками. Несмотря на безукоризненность этих расписаний, они были предметом постоянных недоразумений между командиром и старшими офицерами.

В этот вечер на фрегате был бал. Офицеры пригласили с берега много знакомых дам и барышень, из живущих здесь итальянских семейств. С «Азова» были приглашены офицеры и между ними Великий Князь Георгий Александрович в чине мичмана. Танцевали на шканцах и потом в кают-компании под фрегатскую музыку. Но ни командир, ни его жена, хотя оба были вечером на фрегате, на бал приглашены не были. Это мне показалось прямо невероятным и грубым, и когда я заявил офицерам, что я желаю их также пригласить в кают-компанию, то встретил бурный протест и заявление, что все оттуда выйдут и гости разъедутся. Бал затянулся до поздней ночи, и при отъезде гостей на берег их на катерах провожали офицеры. Георгий Александрович также провожал барышень-итальянок (за одной из них он сильно ухаживал весь вечер), сидя на катере в одном сюртуке без пальто; так как ночь была холодная, то возможно, что этот вечер был первой причиной обострившейся впоследствии его болезни легких.

На следующий день из Вены в Триест приехал Наследник и около 12 часов прибыл на «Память Азова». Суда салютовали и вскоре снялись с якоря и ушли в Пирей. Отряд из трех судов шел в строю кильватера, концевым была канонерка «Черноморец», присланная сюда нарочно для увеличения числа судов. На головном фрегате «Память Азова» был поднят флаг Наследника; адмиралом был Бассаргин. Число лиц, избранных для неотлучного сопровождения Е.И.В. Наследника Цесаревича Николая Александровича, было весьма ограничено и состояло из главного руководителя, облеченного доверием Государя, свиты Е. В. г-м кн. Вл. Апат. Барятинского, флигель-адъютанта кн. Н.Д. Оболенского (лб. гв. Конного полка), кн. B.C. Кочубея (кавалергардского Е.В. полка) и Е.Н. Волкова, кн. Э.Э. Ухтомского (для составления описания путешествия), акварелиста Н.Н. Гриценко и военно-морского врача В.К. фон-Рамбаха.

В море было тихо, шли со скоростью 12 узлов и на другой день поздно вечером пришли в Патрас; город был иллюминован. В 6 часов утра при совершенной темноте Наследник съехал с «Азова» на берег и по железной дороге уехал в Коринф осмотреть строившийся тогда Коринфский канал, перерезывающий Коринфский перешеек. Канал имел целью соединить Адриатическое море с Афинами (гаванью Пирей), т. е. чтобы пароходам сократить путь и не огибать весь полуостров Морея. После съезда Наследника суда, снявшись с якоря, пошли в Пирей, куда прибыли 25 октября под вечер. В Пирее нас встречали с большим парадом: Король и Королева Ольга прибыли тотчас на «Память Азова». Люди у нас стояли на реях, и мы салютовали, установившись в Пирейской гавани на якорь. После обеда нас посетила Королева Ольга, а затем вскоре Наследник и Греческая Королевская чета уехали в Афины. В. К, Георгий Александрович и принц Георгий Греческий, в качестве несущих морскую службу совершенно наравне с прочими лейтенантами и мичманами, находятся в маленьких каютах кормовой части фрегата.

К столу Наследника на завтрак и обед поочередно приглашаются по три лица из числа офицеров «Азова». Августейший мичман и Королевич Георгий завтракают и обедают в кают-компании, разделяя трапезу брата только в очередь, наравне с другими. Вечера обычно В.К. Николай Александрович проводил в кают-компании. Обостренные отношения командира с офицерами все еще продолжались, и здесь было списано в Россию еще несколько офицеров.

Чтобы дать мне время на составление новых корабельных расписаний, командир освободил меня временно от службы наверху, но командование авралами и учениями лежало на мне, поэтому я не имел возможности углубиться серьезно в составление расписаний и занимался этим лишь ночью, когда все на рейде успокоится и все улягутся спать. Нервы мои были сильно расстроены, я лишился сна и стал серьезно подумывать об отъезде в Россию.

В Пирее отряд простоял 10 дней, пока Наследник объезжал достопримечательности древней Греции. Его сопровождала свита сведущих лиц из местных археологов, в числе коих был наш посланник в Афинах г-н Ону как знаток Ближнего Востока. Он сопровождал Наследника и далее, по Египту и по Индии.

Около 5 ноября поздно вечером отряд вышел из Пирея и направился в Порт-Саид. Ночь была лунная, дул холодный бриз, суда шли в кильватер и, отойдя миль 5 от берега, мы отпустили лоцманов, выводивших нас из Пирея. Вместе с лоцманом на его шлюпку села жена командира, провожавшая его до выхода в открытое море.

Занятый съемкой с якоря корабля, я совершенно забыл о ней и только теперь вспомнил, увидев ее фигуру в мужском дождевике у трапа и трогательно прощающуюся с командиром; затем в темноте обе фигуры — она и грек-лоцман — спустились за борт на шлюпку и исчезли за бортом.

«Наследник со свитой и принцем съехали сейчас же на берег и отправились осматривать Александрию, Мемфис, пирамиды и Каир».

В центре с тростью в руке стоит цесаревич Николай Александрович, слева кронпринц шведский Густав (будущий король) с кронпринцессой, далее принц греческий, справа великий князь Георгий, далее Хадив Тевфик-паша, адмирал Басаргин, графиня Де Лягарди и др.


В Порт-Саид отряд вошел в 10 ч утра и ошвартовался у набережной у самого города. Пристань и все дома были украшены русскими и греческими флагами. На берегу собралось много народа, главным образом, многочисленная здесь колония греков, приветствовавшая Наследника и греческого принца Георга криками «ура» и «элекен» (принц Георг Греческий сел на «Азов» в Пирее в чине лейтенанта русского флота и прошел с нами до Владивостока). Наследник со свитой и принцем съехали сейчас же на берег и отправились осматривать Александрию, Мемфис, пирамиды и Каир, а мы принялись за погрузку угля, продолжавшуюся около 2-х суток. При этой неприятной работе суда утопали в облаках сухой угольной пыли, забиравшейся во все щели, поэтому приходилось закупоривать все люки и иллюминаторы; но и это не спасало внутренние помещения от черной пыли. Внизу становилось душно, а все находящиеся наверху приобретали вид трубочиста. По окончании погрузки угля я мыл фрегат целые сутки.

На 4-й день высокие путешественники вернулись с берега, и отряд отправился каналом в Суэц. На середине канала, в Измаилии, суда ночевали на якоре, а к вечеру следующего дня пришли в Суэц и ошвартовались у набережной этого городка. Наследник с принцем и свитой сейчас же уехал по железной дороге в Каир, чтобы продолжать путешествие по Египту, а суда стояли здесь целую неделю и приводились в порядок. Я занялся составлением расписаний, в чем мне много помог симпатичный и веселый мичман И. Скаловский, знавший хорошо всю фрегатскую команду и обладавший необычайною памятью. Здесь, в Суэце, при постановке на якорь у командира с мичманом П. вышла большая «драма». Вечером в темноте командир, сердясь за что-то на француза-лоцмана, бывшего на мостике, излил свой гнев на ни в чем неповинном баркасе, стоявшем у борта, выругав его непечатными словами. С баркаса из темноты откликнулся мичман П., обидевшись на ругань. Тогда командир вместо извинения крикнул в сердцах, что ругань относится именно к нему, мичману П. По окончании работ П., спустившись в каюту, подал через меня рапорт командиру о болезни и просил о списании его в Россию, так как при таких условиях службы он плавать больше не может и просит об этом оскорблении довести до сведения адмирала Басаргина, бывшего на «Памяти Азова».

На утро командир выразил сожаление о случившемся и поручил мне передать извинение лежавшему в каюте мичману П. Тот извинения не принял и настаивал на списании. Командир передал рапорт адмиралу Басаргину. Вскоре адмирал сигналом потребовал к себе старшего офицера и заявил мне, что он телеграммою в Петербург просил прислать на «Мономах» нового командира вместо Д., а мичмана П. приказал мне успокоить и обещать ему, что в следующем порту (Бомбее) он будет уволен в Россию. Дело приняло весьма серьезный оборот… Около недели суда стояли в скучном Суэце, и за это время Наследник со свитой объехал по Нилу и посетил все древности.

26 ноября к Георгиевскому празднику Наследник со свитою вернулся на «Азов». Там этот день праздновался с большим торжеством, и наш командир как георгиевский кавалер был туда приглашен (на «Памяти Азова» кормовой флаг имел Георгиевский орден, пожалованный за Наваринское сражение 1828 г. кораблю, носившему имя «Азов»). Два дня спустя, около 28 ноября, «Азов» и «Мономах» вышли из Суэца и Красным морем пошли в Бомбей. На этот раз большой жары не было (стоял декабрь), и переход был бы почти приятен, если бы не тяжелое настроение в кают-компании из-за последней «драмы» с мичманом П. «Мономах» весь переход держался точно за кормой «Азова» на расстоянии 1-го кабельтова, и переговоры между судами легко были слышны по мегафону.

Погода все время стояла прекрасная, дул освежающий ветерок, и отряд шел со скоростью 12 узлов. На пятые сутки мы прошли мимо острова Перим в Бабельмандебском проливе и вступили в Индийский океан, 3 декабря зашли в Аден, чтобы захватить почту и наскоро пополнить уголь. Короткой стоянкой здесь воспользовались, чтобы Наследнику показать древние колодцы — бассейны для собирания дождевой воды. Из Адена направлялись в Бомбей. В это время года в северной части Индийского океана дует слабый NO-й муссон, и поэтому весь переход до Бомбея (6 суток) был замечательно тих и спокоен; качки не было ни малейшей, и даже горшки с цветами стояли на столе в кают-компании непривязанными. Оба фрегата шли ровным 12-узловым ходом, переговариваясь по мегафону.

Жизнь на корабле у нас шла по расписанию, погода была великолепная, на палубе тишина, изредка лишь прерываемая командой вахтенного начальника и свистками боцманской дудки. Паруса ставились только косые. В кают-компании настроение было мирное, так как командир на этом переходе был молчалив и спокоен. Этот спокойный переход дал мне возможность составить судовые расписания, и к приходу в Бомбей они были почти закончены. Оставалось их только перекликнуть, что было мною сделано потом в Бомбее. На этом переходе 6-го декабря, в день именин Наследника, вечером оба фрегата зажгли электрическую иллюминацию по всем мачтам и реям. Устроен был фейерверк и жгли фалынфеера.

БОМБЕЙ — КОЛОМБО — СИНГАПУР

10-го декабря утром оба фрегата вошли в Бомбей. Нашему отряду была устроена торжественная встреча: стоявшие на рейде суда расцветились флагами, а военные салютовали Наследнику в 21 выстрел; городская пристань была убрана цветами и флагами, и на ней была установлена из ярких индийских материй палатка: в ней губернатор Бомбея ожидал Наследника; там же был выстроен почетный караул из рослых и стройных индийских сипаев, одетых в эффектные мундиры с красными чалмами на голове. Свита губернатора в числе нескольких английских офицеров была одета в красные мундиры, синие брюки и белые тропические каски с золотыми шишаками. Приняв наскоро на «Азове» визиты морских капитанов судов, стоявших на рейде, Наследник со свитою на парадном катере отправился на пристань, где его встретил губернатор, и бомбейская публика, усеявшая всю набережную и площадь, приветственно гудела прибывшим в Индию русским гостям. Длинный проход к экипажам был окаймлен растениями и цветами. Из-за прикрытых алой материей балюстрад на гостей смотрели нарядные дамы и блистающие драгоценностями жены парсов.

Великий Князь был в форме лейб-гвардии гусарского полка — меховой убор производит большое впечатление на туземцев. Трудно было бы подыскать более живописное одеяние. Горят на солнце золотой и серебряный двухглавые орлы на касках офицеров Конного и Кавалергардского полков свиты. Утро было ясное, и солнце припекало порядочно.

Бомбей расположен на западном берегу Индии в бухте, образуемой длинным узким полуостровом Malabar-Hill, закрывающим рейд от SW муссона, дующего здесь летом в дождливое время года; а в наш приход (декабрь) здесь совершенно тихо, и зимою дождей вовсе не бывает. Стоит все время ровная, ясная погода, и только при закате солнца, около 5 ч вечера, задувает на полчаса довольно сильный береговой бриз при необыкновенно эффектной малиновой окраске неба. В 6 ч вечера небо быстро меняет свой цвет на темно-синий с ярко горящими звездами, и на рейде наступает без сумерек полнейшая темнота.

В громадном городе с миллионным населением виднеется много высоких зданий и храмов древнеиндийского стиля, и на первом плане выделяется здесь же, на набережной, грандиозный монументальный вокзал, соединенный железными дорогами с главными городами Индии. За городом, со стороны океана, поднимается высокий полуостров Malabar-Hill, весь покрытый густою тропическою зеленью, среди которой выделяются две белые «Башни молчания», в них парсы укладывают своих покойников на съедение грифам. В глубине бухты возвышается каменистый остров Элефантин, внутри которого в глубоких пещерах высечены в камне древние буддийские храмы.

Наследник со свитой первый день провел на берегу, обедал в губернаторском дворце и к вечеру вернулся на «Азов».

Отъезд его для путешествия по Индии был назначен через два дня, а прежде всего здесь следовало решить вопрос о дальнейшем плавании Великого Князя Георгия Александровича, здоровье которого внушало опасения. Дело в том, что Георгий Александрович еще в Триесте простудился, и теперь у него была постоянно повышенная температура. Лихорадка обнаружилась еще в Суэце, когда он вернулся из Каира; ночью, проезжая в вагоне по песчаной пустыне, он заснул при открытом окне; это было в ноябре, когда по ночам бывают порядочные холода.

На «Азове» был собран консилиум из наших морских и английских врачей, причем было установлено, что у Великого Князя туберкулез легких и что влажный жаркий воздух тропиков способствует усилению болезни. Ему надлежало вернуться в Европу и проживать в холодном климате на высоких горах (Абас-Туман, Давос и проч.). О заключении врачей телеграфировали в Гатчину, и Александр III ответил: «Вернуться немедленно на первом же судне». Георгию Александровичу очень хотелось продолжать плавание на Дальний Восток, и это приказание отца привело его в очень грустное и мрачное настроение. Для возвращения его в Россию было решено воспользоваться крейсером «Корнилов» (командир Е.И. Алексеев, впоследствии адмирал, наместник на Дальнем Востоке), который в это время находился на обратном пути в Россию из Тихого океана. На следующий день после консилиума Наследник со свитой, в сопровождении нескольких англичан, отправился по железной дороге путешествовать по Индии, а наши суда остались на рейде и занялись чисткой и окраской, готовясь к Рождественским праздникам.

Командир уехал внутрь страны, и я воспользовался его отсутствием, чтобы перекликнуть оконченные мной расписания, имея в виду сейчас, после праздников, начать правильные занятия всевозможными учениями, как этого требовал адмирал Бассаргин.

Команда (640 чел.) получила новые номера и понемногу стала втягиваться в свои новые обязанности. Теперь уже «блуждающих» или «мертвых» душ не было, и всякий матрос видел, что он на учете и ему скрываться по трюмам и отлынивать от службы впредь уж не удастся, как это бывало раньше. Такая безалаберность царила на фрегате в последнее полугодие потому, что ни одному из моих предшественников не удавалось перекликнуть новых расписаний из-за бесконечных споров с командиром.

Мне же удалось перекликнуть только благодаря тому, что командир, на мое счастье, был целую неделю в отсутствии. Почувствовав порядок, команда сразу подтянулась, и со 2 января 1891 г. я ежедневно начал производить рангоутные, артиллерийские и прочие учения. Вернувшись из поездки, командир был приятно удивлен, что матросы довольно исправно бегают по реям, крепят и отдают паруса и что у орудий знают свои обязанности. Я забыл упомянуть, что в один из первых дней после нашего прихода в Бомбей на отряде произошел весьма неприятный для Дубасова инцидент, но окончившийся совершенно благополучно и даже забавно. Пароходом прибыл капитан 1 ранга Бауэр, назначенный экстренно Морским министерством сменить Дубасова; это назначение было вызвано телеграммой Бассаргина, посланной в министерство вследствие истории с мичманом П.

Когда Бауэр явился на «Азов», то Бассаргин потребовал меня сигналом и заявил мне, что прибыл новый командир на «Мономах» для замены Дубасова, и посмотрел на меня вопросительно. Я ответил: «есть». Помолчав некоторое время и видя, что я тоже молчу, он спросил: «Ну, а каковы были отношения у командира с офицерами за последние две недели, т. е. после Суэца?» Я заявил, что за это время «драм» не было. «Ну так вот, — сказал Басаргин, — Наследник и я находим, что теперь, на виду у иностранных эскадр, менять командира было бы неблаговидно, и поэтому Дубасов останется командиром „Мономаха“ до прихода во Владивосток, а Бауэр переедет к нам на фрегат и будет жить там в качестве флаг-капитана при мне». Бауэр переехал на «Мономах» и жил у нас очень мирно; обедали они вместе с Дубасовым, и через несколько дней они, по-видимому, даже сдружились и нередко совместно съезжали на берег.

На Рождество для команды была устроена елка и приглашались с берега индусские фокусники-факиры. Для елки достали на берегу не то бамбук, не то олеандр, так как хвойных деревьев здесь не оказалось. Елка была устроена на шканцах под тентом, вечером играл наш судовой оркестр. После ужина и розыгрыша лотереи «баковая аристократия» (писаря, фельдшера, подшкипер и проч., словом, «литературно-образованные интеллигенты») разыгрывала на шканцах «Царя Максимилиана». Это солдатская пародия-драма была переделана для морской корабельной сцены и оказалась очень забавной: зрители-матросы беспрерывно сопровождали взрывами громкого хохота различные пикантные словечки и явные нелепости в этой комедии. Актеры были, конечно, одеты в морские мундиры, а Царь Максимилиан — в форме адмирала, в шляпе и эполетах; сын его — «непокорный Адольф» — лейтенантом; затем в персонале участвовали какие-то гробокопатели в длинных балахонах-халатах и с бородами из смоленой ворсы… Тут были еще рыцари, воины и проч.

Исполняя комедию, действующие лица выстроились в две шеренги лицами внутрь. В конце каждого монолога царя Максимилиана хор, стоящий отдельно, поет под музыку: «Хвала, хвала тебе, герою» или «Гром победы раздавайся», или, наконец, «Боже, царя храни», царь Максимилиан, Здорово, друзья! За кого вы меня принимаете: За царя русского или Наполеона французского, За короля шведского или султана турецкого? Но нет, я — не царь русский, Не Наполеон французский, Не король шведский, Не султан турецкий. Из дальних русских стран Прибыл грозный царь Максимилиан. Но не затем я к вам прибыл: пропал у меня сын Адольф 3 года. Фу, что вижу пред собой! Для кого сей честной трон Так великолепно сооружен? Не для меня ли, царя Максимилиана? Хор: Для царя Максимилиана.

Но забавнее всего то, что песнь хора по своей торжественности вовсе не отвечает вульгарному часто смыслу высказанного монолога. Так, например, когда Царь Максимилиан требует к себе провинившегося сына и говорит: «Подите и приведите мне непокорного сына Адольфа», гробокопатели отвечают: «Пойдем и приведем ему непокорного сына Адольфа» — Царь Максимилиан: «Ты мой сын?» — Адольф: «Я твой сын».

Царь Максимилиан: «Сукин сын»!… Пауза, а здесь хор поет: «Боже, царя храни» или «Хвала, хвала тебе, герою». Команда, конечно, смеется, и всем весело.

Затем факиры представляют собой довольно интересное явление. На палубе расселись два индуса в пестрых чалмах с смуглыми лицами и большими черными впавшими глазами, при них был мальчик лет 10-ти, державший на плече маленькую обезьянку; из принесенной с собой корзины один индус вынул сонную большую очковую змею, аршина в 2,5 длиною и широкою головою, и под звуки небольшой дудочки заставлял змею принимать различные позы и становиться на согнутом хвосте в вертикальном положении, причем голова ее поднималась на высоту до полтора аршина от палубы. Затем змея обвивалась вокруг тела индуса, сжимая его руки и шею; языком своим шевелила по его губам; потом, уложив ее в несколько колец, он клал себе на голову в виде второй чалмы и вообще проделывал с ней различные манипуляции.

Другой индус показывал на палубе различные фокусы, так, например, в кучке песку, посадив зерно, через 15 минут выращивал небольшое зеленое деревцо и еще несколько фокусов в этом же роде. Финалом этих зрелищ был трудно объяснимый фокус с обезьянкой: вынув из корзины легкий стеклянный с серебряным блеском шарик с привязанным к нему длинным волоском, индус подбросил шарик кверху на воздух, дав ему двумя пальцами быстрое вращательное движение и разматывая одной рукой клубок, другой подкручивал вертикально натянутый волосок, чем усиливал вращение шарика и заставлял его подниматься все выше и выше; вскоре шарик получил столь быстрое вращение, что казался как бы стоящим высоко в воздухе на месте на вертикально натянутом волоске. Очевидно, центробежная сила шарика была столь значительна, что преодолевала свою силу тяжести. Но зрители ахнули от удивления, когда индус взял у мальчика обезьянку и заставил ее подняться вверх, цепляясь по вытянутому волоску до самого шарика.

Этим фокусы были закончены, и индусы получили условленную плату. Офицеры, озадаченные последним фокусом, пытались добиться от индусов объяснения этого явления, но попытки эти осуществить не удалось: по-английски они почти не говорят, а, кроме того, производивший этот фокус индус дал понять мимикой, что его нервы и организм после сеанса так утомлены, что он от слабости едва держится на ногах.

Весь январь 1891 г. Наследник путешествовал по Индии, посещая важнейшие исторические места и храмы, и охотился на тигров, а наши суда, стоя на рейде, занимались учениями, чистились и вообще приводили себя постепенно в тот щегольский вид, какой на флоте издавна установился на заграничных судах. Мне удалось за этот месяц вытянуть такелаж, выправить рангоут, покрасить фрегат и перевязать все паруса, заменив их новым комплектом, так как старый комплект заплеснел и покрылся зелеными пятнами, потому что уже более полугода, как паруса не отдавались даже для просушки (не было парусных расписаний). В Бомбее по вечерам офицеры съезжали на берег, а некоторым удалось посетить ближайшие города Дели, Бенарес и др. Команда по праздникам свозилась на берег. В свободное от занятий время на фрегат приезжали торговцы, индусы и парсы, и раскладывали на палубе свои товары: индийские ткани, фрукты, сигары, раковины, изделия из бронзы и черного дерева, жемчуг, драгоценные камни и пр.

Со дня моего поступления на фрегат я еще не был на берегу и, по установившемуся на флоте обычаю, ожидал, когда командир сам предложит мне съехать на берег. В одно прекрасное утро он вспомнил об этом, и я съехал на берег, чтобы осмотреть Бомбей. Меня вызвался сопровождать познакомившийся уже с городом наш милейший ревизор, симпатичный, жизнерадостный мичман М.М. С. Наняв коляску на целый день, мы отправились по магазинам, и я накупил различных индийских материй и шалей ярких цветов, горсть жемчужин россыпью и заказал сделать из них браслет. Затем мы объехали европейскую часть и туземный квартал, были в ботаническом саду, осмотрели некоторые храмы и перед закатом солнца проехали загород на Malabar Hill; это живописный холм, покрытый тропическим лесом, в его возвышенной части разбиты парки и над верхушками деревьев господствуют две мрачные круглые «башни молчания».

На верхних кромках башень дремлют громадные грифы (кондоры) или чистят свои клювы после обильной трапезы над трупами привезенных и положенных здесь парсов. Когда над башнями грифы летают, то это признак, что покойника еще укладывают, и грифы готовятся к своему завтраку. В этом же парке построен беломраморный храм-усыпальница с красивою колонадою; в храме происходят отпевания умерших парсов, и в стенах устроены ниши, в которых сохраняются урны с костями, обглоданными грифами и обмытыми дождем. В храме приятная прохлада и спокойная тишина, но «башни молчания» с их противными грифами производят тяжелое впечатление.

Уже начало темнеть, когда мы спускались берегом моря по крутой дороге с высокого Malabar hill’a. При закате солнца небо было ярко-малиновое, и этим заревом освещались океан и весь полуостров со своим лесом, ставшим теперь красным; белые верхушки башен и ошейники дремлющих грифов также окрасились в красный цвет, но сами башни и сидящие на них грифы оставались такими же черными и мрачными.

Спустившись вниз, мы проехали мимо индусского квартала, расположенного по самому берегу океана, и здесь наткнулись также на похоронное зрелище огнепоклонников, но уже совершенно другого характера; там у парсов при «башнях молчания» чувствуется мрачная торжественность, а здесь слишком уже просто: в огороженном саду, небольшом и грязном, был разложен костер из обыкновенных дров, на пылающем костре лежали два трупа, а вокруг несколько индусов с красными чалмами на головах пошевеливали длинными кочергами поленья и опаливали покойников, вроде того, как у нас, в России, опаливают свиней, заготовляя рождественские окорока. Вокруг костра толпились десятка два индусов и между ними несколько женщин. Никаких богослужебных обрядов или молитв при этом не было.

В городе мы обедали в английских отелях, и я был очень рад, что избавился в этот день от фрегатского обеда китайца А-фу (ресторатор кают-компании), кухня которого за 4 месяца подряд мне очень приелась. На фрегат мы вернулись около полуночи, и я был очень доволен, что эта поездка на берег отвлекла меня от фрегатской напряженной, нервной и очень утомительной службы. Служба старшего офицера на большом рангоутном корабле в заграничном плавании вообще нелегка, а в данных условиях, в отряде Наследника, прибавились всевозможные церемонии, салюты и масса излишних обрядов, требующихся Морским уставом при сношениях с иностранными судами на иностранных рейдах.

Запущенный и давно не крашенный фрегат необходимо было держать в щегольской чистоте, а громадный рангоут и большая парусность отнимали много времени на содержание их в исправном виде. К этому необходимо прибавить беспрерывные конфликты кают-компании с командиром, и мне как посреднику между ними приходилось разбираться в этих «драмах» и отвлекаться от работ по составлению расписаний, которыми я занимался по ночам, так как за весь день мне редко удавалось сойти с верхней палубы. Вставать же приходилось вместе с командой в 5 часов утра, чтобы наблюдать за утренней приборкой корабля. При такой жизни я имел не более 2-3-х часов в сутки на сон; это вконец расстроило мои нервы, и бывало так, что я по несколько ночей кряду не мог уснуть от нервного переутомления и докучливых мыслей, что мне не справиться в этом хаосе и что я вынужден буду списаться и вернуться домой. Об этом, впрочем, мне предсказывал П.П. Тыртов (начальник Главного Морского штаба) еще в Петербурге, когда я заехал к нему откланяться перед отъездом в Триест.

Но вот, благодаря ли моему крепкому (в то время) здоровью или настойчивой попытке установить-таки надлежащий порядок в общей службе корабля, я в Бомбее со 2-го января почувствовал под собою твердую почву, и после первой недели правильных учений я с радостью заметил, что офицеры и боцмана меня сочувственно поддерживают; в кают-компании даже заговорили о возможности состязаний с «Азовым» в рангоутных и парусных маневрах. Побывавши на берегу еще раз, я опять вернулся на фрегат освеженным, и с тех пор моя нервная система мало-помалу стала приходить в норму; в кают-компании я чувствовал себе поддержку и решил остаться на фрегате и продолжать это весьма важное для моей дальнейшей морской карьеры плавание. Об этом я написал жене в Кронштадт и предупредил, чтобы моего возвращения больше не ожидали. За недостатком времени мне не удалось посетить бомбейскую достопримечательность — пещерный, доисторической эпохи храм, находящийся на полуострове Elefantin.

В подземелье этого полуострова высечен в скалистой почве древний храм с исполинскими колоннами, и до настоящего времени эта титаническая постройка сохранилась в достаточной степени.

20-го января «Корнилов» прибыл в Бомбей. Наследник прервал свое путешествие, чтобы проститься и проводить брата. Георгий Александрович был мрачен, огорченный тем, что не может больше плавать на Восток, и со слезами на глазах переехал на «Корнилов». На катере, при переезде, азовские офицеры сидели гребцами, а капитан 1 ранга Ломен — на руле. Через несколько минут «Корнилов» снялся с якоря и ушел в Суэц, а Наследник уехал на берег продолжать путешествие по Индии. В конце января «Азов» и «Мономах» вышли в Тутикорын (южная оконечность Индии), чтобы принять Наследника, прибывшего туда по железной дороге. Место это совершенно открыто, и на рейде была крупная океанская зыбь.

Фрегаты стояли далеко от берега и качались, как маятники, с борта на борт. Для перевозки Наследника по столь крупной зыби азовские катера считались недостаточно большими, поэтому Бассаргин приказал «Мономаху» послать за Наследником наш большой катер-«миноноску». Я выбрал лучших офицеров на руль, а к машине — мичмана Тимрота и инженера-механика Винтера. Приняв с берега Наследника со свитой, миноноска наша держалась на зыби прекрасно, по временам она совершенно скрывалась за гребнем океанской волны и затем появлялась на ее верхушке, идя малым ходом, чтобы не обливать пассажиров. Через час ходу путешественники прибыли к «Азову». «Азов» уже начал сниматься с якоря, и мне предстояло торопиться, чтобы следовать за «Азовом», но на такой громадной зыби, когда сам фрегат болтался, как пьяный, схватить и быстро поднять катер весом в 10 тонн нелегкая задача, но благодаря тому, что на нем сидели такие бравые офицеры и такая же команда, мне удалось улучить момент, когда фрегат склонился на сторону катера, и мигом заложить тали и сразу вздернуть катер вверх; не успел фрегат сделать полный размах, как катер был уже на месте. За этот удачный маневр «Мономах» получил с «Азова» сигналом Благодарность. Мы догнали «Азов» и пошли в Коломбо.

Остров Цейлон, отделенный от Индии мелководным проливом, составляет как бы южную оконечность Индостана и выгодно расположен на пути пароходного движения из Европы на Дальний Восток, поэтому англичане устроили здесь угольную станцию для военных и коммерческих судов и держат там постоянно эскадру. На Цейлоне нет глубоких закрытых бухт, поэтому для постройки гавани пришлось воспользоваться обширной и совершенно открытой бухтой Коломбо на западном берегу острова и защитить ее молом от дующего здесь в течение полугода (летом) свежего муссона.

Сооружение мола в открытом океане, да еще под ветром муссона, представляло для строителей его трудную задачу, и эти работы продолжались много лет. Дамба состоит из внутренней бетонной стенки длиною более версты и шириною около 10 саженей, а для защиты ее от разрушения вечно бьющей по ней океанской волны с внешней стороны набросаны громадные бетонные массивы. Борьба строителей порта с океаном продолжается еще и теперь, но это происходит, главным образом, зимой, в тихое время года, когда муссон не дует.

Мы вошли в Коломбо 31 января 1891 г. днем при ясной и тихой погоде и ошвартовались у стенки рядом с «Азовом». Город Коломбо весь утопает в яркой и тропической зелени. На набережной возвышается грандиозный отель «Continental», с высоким в два света столовым залом, в нем электрические вентиляторы и качающиеся «спанкеры» (веера) доставляют свежий воздух и прохладу, спасающие посетителей от тропической жары.

Английская эскадра встретила Наследника салютом и установленными почестями. Коммерческие пароходы и большие океанские парусники расцветились флагами. В порту большое оживление: беспрерывно входят и выходят суда, идущие на Восток и обратно, а за стеной в океане по горизонту, насколько охватывает глаз, снуют под высокими парусами быстроходные катамараны. Это парусные шлюпки с приделанными к борту лыжами, не дающими им опрокинуться. На них ловят рыбу и отчасти жемчуг сингалезы — смуглые, с черными глазами, стройные красивые туземцы, сходные с индусами.

После приема на «Азове» местных властей у английского адмирала на корабле был парадный обед для Наследника, свиты и командиров. Вечером на иллюминованных шлюпках английские офицеры устроили венецианский карнавал с серенадою, причем на головной шлюпке поместился квартет с командиром английского крейсера и его офицерами; они дефилировали мимо наших судов, и в тихую тропическую ночь по гавани разносилась мелодия серенады Генделя… На судах все вышли наверх и молча слушали, очарованные льющимися звуками знакомой мелодии, напомнившей прекрасную Венецию. Эта трогательная тишина как бы замечтавшейся гавани была внезапно нарушена бравурным, диким, бестактным маршем, раздавшимся у нас на «Мономахе» из 28-ми духовых инструментов нашего судового хора… Желая ответить на серенаду англичан, командир приказал вызвать наш хор. Когда музыкантов, сонных, подняли из коек, то каждый бежал голышом за своей трубой, и, построившись на юте, они по команде капельмейстера: «марш № 40-й»! без нот и впопыхах затрубили на весь рейд. Очарование серенадой у слушателей на соседних с нами судах внезапно заменилось возмущением на такую дикую профанацию.

На «Азове», стоявшем рядом, поняли, в чем дело, и оттуда дружно раздался хохот всех офицеров, бывших наверху вместе с Наследником и свитою. Наш командир, недовольный неудавшимся эффектом, выругал ни в чем неповинных голых музыкантов и ушел в каюту спать. Утром Наследник уехал в Кэнди — город, расположенный в возвышенной части Цейлона, куда спасаются от жары европейцы, не связанные делами с Коломбо, где, благодаря низменному положению и значительной влаге воздуха, климат для европейцев слишком тяжел.

В Коломбо я был в первый раз и потому с удовольствием поехал на берег спустя дней 5, когда на фрегате все работы были окончены. Весь город в зелени, каждый дом есть коттедж, окруженный садом и утопающий в пальмах и цветах. Как всюду в английских колониях, тут есть обязательно музей и ботанический сад. Западная часть города примыкает к океанскому берегу и несколько возвышена, здесь чувствуется прохлада от дующего по вечерам бриза и дышится легко. На самом берегу океана гостиница «Gall fast», где мы вечером обедали. На открытой веранде ветер настолько свеж, что нередко все летит со стола, и публике часто приходится расставаться с освежающим воздухом и оканчивать обед в зале.

Объезжая город, мы свернули за город, в негритянскую деревню, расположенную в густом лесу из стройных, высоких кокосовых пальм. Негры сюда завезены из Африки еще во времена рабства. С китайцами и малайцами они составляют главный контингент рабочих кули в гавани, где ежедневно грузятся несколько пароходов углем и другими товарами здешнего экспорта. Отсюда вывозятся кофе, чай, кокосы и фрукты. На месте производится оживленная торговля драгоценными камнями, жемчугом и всевозможными индийскими изделиями. Магазины с этими товарами находятся в руках парсов, индусов и сигналезов. Рубины, сапфиры и лунный камень продают россыпью в необделанном виде, но часто можно нарваться на фальшивые, поэтому рекомендуется покупать их не у бродячих торговцев, а в солидных магазинах.

7-го февраля Наследник вернулся из Кэнди, и мы ушли в Сингапур. Переход был такой же приятной прогулкой, как и предыдущий; в океане дул слабый NO муссон, спасавший нас от тропической жары; оба фрегата, покачиваясь слегка, бежали по 12 узлов, держась вблизи друг друга. На 4-й день обогнули северную оконечность Суматры и пошли Малаккским проливом и на 2-дневном переходе этим проливом мы имели погоду, присущую штилевой экваторной полосе; жарко, как в бане, пасмурно, над головой висят грозовые облака с частыми молниями и зарницами.

14-го февраля мы вошли в Сингапур. Здесь стоял Тихоокеанский отряд вице-адмирала П.Н. Назимова («Нахимов», «Джигит», канонерки «Манджур» и «Кореец»). На рейде было еще несколько английских стационеров. Первый день прошел весь с обычными салютами, почестями и визитами. Вечером обед на «Азове» для иностранных властей, а на утро Наследник уехал к Тагорскому радже, приглашенный погостить в его дворце, чтобы избавиться от несносной жары на рейде и от неприятной погрузки угля, которого здесь пришлось принять полный запас.

Сингапур как поворотный порт, лежащий на пути пароходного движения в Тихий океан, имеет огромные запасы угля и хорошо устроенную длинную пристань, к которой подходят вплотную коммерческие пароходы и принимают уголь с берега, где имеется наготове всегда несколько сот китайских и малайских кули; уголь подается в тачках прямо на борт, и нагрузка оканчивается в 3–4 часа. Но военные суда, стоящие на рейде вдали от угольной пристани, лишены этого удобства, и процедура тянется иногда несколько дней, в течение коих корабль, окутанный угольной пылью, задыхается в ней.

Освободившись от угольной пыли и вымывшись от клотика до киля, мы на 3-й день начали наконец дышать свежим воздухом. Наехали с «Нахимова» и «Джигита» наши товарищи и соплаватели по прежним плаваниям и взаимно делились новостями. Командир предложил мне поехать на берег, и я, воспользовавшись этим, прокатился в знакомый мне ботанический сад, пообедал в Hotel de l’Europe и покейфовал там на веранде, вытянув ноги на long cheir’e в темную прохладную ночь после обеда.

Отряд в Сингапуре стоял всего 5 дней и торопился в Банкок к сиамскому королю в гости или, вернее, с дипломатической миссией от Александра III, который охотно откликнулся на дружеское приглашение сиамского короля и поручил Наследнику зайти в Банкок. Сиам, окруженный с трех сторон и сдавленный английскими колониями, для избежания быть проглоченным этою сильною державою искал поддержки у России — страны, в то время почти враждебной Англии (все из-за той же Индии), и поэтому сиамский король воспользовался путешествием Наследника на Восток для заключения если не формального союза, то хотя бы дружественного покровительства России.

Приглашение это было сделано еще задолго до отъезда Наследника из Петербурга, поэтому в Банкоке имели достаточно времени сделать грандиозные приготовления к охоте (облаве) на слонов. Но из Сингапура отряд направился не в Сиам, а совершенно в обратную сторону, на юг — в Батавию, лежащую в 7° южной широты. Не знаю, насколько это достоверно, но мичмана с «Азова» нам говорили, что адмирал Назимов, чтобы дать возможность Наследнику пересечь экватор (до сего времени весь маршрут Наследника проходил только по северному полушарию.) и видеть традиционную комедию матросов «переход через экватор», решил для этого спуститься на юг в Батавию, куда отряд из 3-х больших судов теперь отправился, а клипера и канонерки были посланы прямо в Банкок.

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЭКВАТОР

17 февраля 1891 г. «Азов», «Мономах» и «Нахимов» направились к экватору и пересекли его на следующий день утром. У нас на фрегате матросы стали с утра готовиться к этой комедии. На баке за обвесом из парусины была устроена «ателье-уборная», где художники из фрегатских маляров и офицеры-любители размалевывали разными красками тела совершенно голых актеров, изображавших Нептуна, Меркурия, Шторма, Урагана, Пассата, Нимф, Русалок, попутного ветра и прочих добрых и злых богов морской стихии. Костюмов на теле не полагалось никаких, исключая головные уборы, но лица богов были загримированы согласно мифологии. Для грима употреблялись белила, чернь, киноварь и сурик, а для бороды Нептуна — белая пакля; на волосы Нимф и Русалок шла та же пакля, но прокрашенная охрой. Головные уборы богов из раскрашенного картона подгонялись под фасоны мифологического рисунка, но Нептун настоятельно требовал себе адмиральскую треугольную шляпу как атрибут высшей власти.

На шканцах во всю ширину фрегатской палубы был установлен грандиозный бассейн из паруса (триселя), в котором предстояло купать всех новичков, не бывших на экваторе. После обеда по команде: «всех наверх экватор пересекать!» с бака на шканцы тронулась процессия богов, предшествуемая музыкантами, также совершенно голыми, и выстроилась перед мостиком, на котором собрались адмирал, командир и офицеры, проходившие уже экватор ранее. Когда музыканты смолкли (музыканты играли марш коллективный, т. е. каждый инструмент играл свой марш — выходила китайская музыка), то Нептун, приехавший на десантном станке, запряженном 6-ю вычерненными «негритятами», обратился к командиру: по каким морям и океанам он плавал? За хорошую погоду требовал выкуп. Получивши несколько золотых, Нептун этим ограничился и обещал попутные ветра. Купать не пришлось, так как командир уже пересекал экватор. Затем со старшего офицера (т. е. меня), старшего штурмана, старшего механика и нескольких лейтенантов Нептун получил только выкуп (по 2 фунта) как пересекавших уже не раз экватор. Но потом началась перекличка по списку остальных офицеров, их по очереди погружали в бассейн, причем Нимфы, прыгнув туда сами, усердно старались окунуть отбивавшихся новичков по несколько раз.

Больше доставалось тем, кто сопротивлялся. Поэтому некоторые офицеры, переодевшись заблаговременно в старый китель и снявши ботинки, сами добровольно прыгали в бассейн, и там происходила общая возня в воде под музыку и всеобщий хохот. Юнкеров (И.А. Нелидов, Н.М. Пашенный и Гурко) наших купали, и в особенности досталось скромному и симпатичному Н. К. Пашенному (кандидат математических наук), забравшемуся на марс, но о нем вспомнили, спустили с марса в бассейн, тут же его окунули раз 10, причем еще окачивали струей) из брандспойта. После офицеров купали молодых матросов, загоняя их в бассейн сразу человек по двадцать. Потом уже пострадавшие (выкупанные) вспомнили, что между богами были также не пересекавшие экватора. Им досталось не менее, чем нашему любимцу-математику, и особенно пострадали писаря и содержатели (баковая аристократия). В конце концов выкупали общими силами и самого Нептуна, несмотря на его протесты. Это был толстый фельдфебель, гроза молодых матросов, и хотя он не раз бывал на экваторе, но толпа уже тут не разбирала и зараженная общим весельем и под видом шутки отомстила своему строгому начальнику.

С нашего мостика было видно, что на «Азове» происходило то же самое, но Наследника не купали.

На третий день рано утром пришли в Батавию. Несколько коммерческих пароходов грузились колониальными произведениями этого богатого острова, отсылаемыми в метрополию (в Голландию). Из военных судов стояла здесь одна канонерка под голландским флагом. Наследник со свитою в тот же день уехал в столицу Явы, к Наместнику Зондских островов.

На острове Наследник прожил три дня, охотился там на крокодилов. На 4-й день мы ушли в Сиам. Пересекли экватор вторично, но уже без всяких празднований. В Батавии все постарались забрать побольше тропических фруктов (бананы, ананасы и мангустаны), которыми были завешаны все снасти на баке и шкафуте и заполнены офицерские каюты. Плавание в экваториальной полосе сопровождалось обычной здесь штилевой пасмурной погодой с частыми грозами и молнией.

СИАМ — САЙГОН — ГОН-КОНГ

Через 5 дней вошли в Сиамский залив и стали на якоре в открытом море милях в 15-ти от берега, на мелководном лимане. На сибирской канонерке «Манджур» Наследник со свитой ушел в Банкок, а большие суда остались здесь за невозможностью подойти ближе к берегу. Сиамский король прислал на рейд целый пароход с живностью, фруктами и овощами для команды и подарками для офицеров (сигары, папиросы, шипучие воды и фрукты). Стоя здесь, суда от скуки чистились, мылись и красились, а там в Банкоке, в королевском дворце, ежедневно происходили различные празднества с парадными обедами, зрелищами, балетом и иллюминацией по вечерам. Офицеры с судов приглашались туда поочередно. Симпатии короля к русской эскадре выразились необычайным радушием и щедростью. Празднества закончились грандиозной облавой на слонов в лесу, расположенном недалеко от Банкока. На протяжении нескольких верст в лесу был построен загон из двух деревянных заборов, пересекающихся под углом, в вершине которого были устроены высокие ложи для высочайших особ и свиты. В широкое отверстие этого загона загонялись дикие слоны облавою при посредстве нескольких сот егерей-сиамцев, вооруженных пиками, в этом им помогали многочисленные своры охотничьих собак и несколько десятков дрессированных слонов-«предателей».

Загон диких слонов начался исподволь — задолго до прибытия Наследника: слоны накоплялись внутри треугольника как бы в неволе, а окончательный загон к вершине его, т. е. к царским ложам состоялся в день высочайшей охоты. По мере приближения слонов к ложам, стаи их сгущались, дикие животные, чувствуя предательство, приходили в ярость, кидались во все стороны, чтобы вырваться из загона, бросались на егерей и собак и в бешенстве вырывали своими хоботами деревья с корнями. Ручные слоны старались их ублажить и ласкали их, обмахивая зелеными ветками. Разъяренные слоны кидались на них своими бивнями, а собак подбрасывали на воздух, точно играя в мяч. К утомленным животным подбегали егеря и ловкими взмахами окутывали их ноги лианами, и запутавшиеся слоны свалились на землю. К вечеру было свалено около 200 слонов, а остальные разбежались, проламывая заборы. Охота этим окончилась, а пойманные слоны впоследствии приручаются постепенно в ручных, т. е. в рабочий скот, составляющий в Сиаме собственность государства, как рабочая сила на мельницах, плантациях и как транспорт грузов.

Вечером в королевском дворце был парадный обед, на котором присутствовали и офицеры, приглашенные на охоту. В числе трофеев охоты были два малых слоненка, которых король подарил Наследнику, и впоследствии они были присланы к нам на фрегат для дальнейшей перевозки их во Владивосток. Эти забавные «поросята» бегали свободно у нас на палубе и жалобным завыванием тосковали по своим маткам. Кормили их травою и рисом, но впоследствии, по мере продвижения нашего на север, они не выдержали холодного климата, и оба погибли от холода. В Банкоке нам были еще присланы две черные пантеры, подаренные Наследнику, в прочных железных клетках. Эти очень красивые, но весьма свирепые звери, были нами переданы во Владивостоке на пароход Добровольного флота для отвоза в Россию и были подарены Зоологическому саду в Петербурге.

Формального союза России с Сиамом заключено не было, но спустя несколько лет в Пажеском Корпусе в Петербурге воспитывался молодой наследник сиамского престола, сын короля. Он бывал при дворе и пользовался гостеприимством молодого царя Николая II.

В марте отряд наш ушел из Сиама и направился в Сайгон — столицу Кохинхины (Южный Китай), принадлежащей французам. Дня через три мы подошли к устью реки Метопе. Около устья реки остался «Нахимов» с малыми судами, а «Мономах» и «Азов», взявши лоцманов, пошли рекою в Сайгон. Идя против необычайно сильного течения по извилистой реке, фрегат под управлением лоцмана-француза ловко изворачивался на изгибах, имея полный ход. Кругом на далекое расстояние виднелись низменные зеленые поля — рисовые и маисовые плантации с рассыпанными по горизонту китайскими деревушками. Узкая извилистая река прячется в обильной зелени, и по временам кажется, что идущий впереди «Азов» катится по зеленому лугу, заросшему высокою густою травою и гаоляном. Здесь в жарком воздухе, пропитанном влажными испарениями, трудно дышать при отсутствии малейшего ветра. К вечеру оба фрегата подошли к Сайгону и ошвартовались у самого города. У набережной, убранной цветами и флагами, находился губернатор и французские власти. После нашего салюта французской нации Наследник принял французов и скоро вместе с ними отправился на берег в губернаторский дворец, где он проживал все время нашей здесь стоянки.

Еще не был заключен формальный союз с Францией, но он уже назревал, и отношения обоих правительств и общества были взаимно весьма сердечны. Прием Наследника со стороны французских властей и города имел характер отменной торжественности. Вся набережная и прилегающие к ней улицы были заполнены народом, и в воздухе гудело: «Vive la Russi!» по всему пути следования Наследника от набережной до губернаторского дворца. Сейчас же пошли обычные визиты со стоящих здесь французских судов на наши фрегаты, посыпались приглашения в городские и военные клубы, на обеды, вечера, спектакли и проч.

Самый город Сайгон раскинут на низком, слегка отлогом берегу реки и мало отличается от всех колониальных французских городов. На набережной — рестораны и кафе, далее — магазины с французской мануфактурой. Городское население состоит из французов и китайцев: первые — служебный и военный элемент, прибывающие сюда на некоторое время, а местные жители — китайцы — торговцы, прислуга и рабочие кули. Не видно здесь той особенной строгой чистоты и обилия зелени, наблюдаемых в английских колониях. Не видно здесь и той строгой уличной дисциплины, в какой англичане держат туземцев в своих колониях. В этом отношении французские колонии сходны с нашим Владивостоком, где господствующая нация якшается с туземцами на равных правах. Наоборот, в английских колониях Востока вы не увидите англичанина ни в качестве прислуги в отелях, ни кучера на козлах, ни лакея на запятках — низшие должности только для туземцев.

На следующий день, несмотря на палящий зной, французские власти устроили за городом парад и маневры своим колониальным войскам, собранным заблаговременно из различных мест Кохинхины для представления Наследнику. Невзрачные туземцы во французских мундирах не имели воинственного вида, и мы, видевшие недавно английские войска в Индии — высоких стройных индусов, не могли особенно восхищаться мизерными кохинхинцами. Но собравшаяся на смотру сайгонская публика была в восторге от своих войск и при церемониальном марше провожала их криками: «Viva l’armee!». Очень уж им хотелось скорейшего союза с Россией или, вернее, реванша немцам за 1870-й год.

«Память Азова» в Пирее. 1890 г.


Здесь в один из вечеров мне удалось съехать на берег. Со мной был наш симпатичный ревизор М.М. С. Мы с ним пообедали в довольно посредственном французском ресторане с верандой на набережной, покейфовали, вытянув ноги на бамбуковых лонгчэрах и в полночь вернулись на корабль. Здесь хотя имеется несколько кафе-шантанов и французская плохая оперетка, но по вечерам так раскисаешь в удушливой жаре, господствующей в Сайгоне, что о театре не хочется и думать.

Через неделю оба фрегата вышли тем же путем в море и, встретившись в устье реки Mekong с остальными судами эскадры, отправились в Гон-Конг. Имели слабые попутные ветра и при ясной жаркой погоде на 4-й день вошли на рейд. Англичане собрали большую часть судов своего Тихоокеанского флота, и потому прием нашей эскадры был обставлен внушительной помпой. Громыхали приветственные салюты и ответы на них с посылкой людей по реям, визиты продолжались до вечера, после чего Наследник уехал на берег, а мы на фрегате устанавливались на два якоря «фертоинг», чтобы при обилии судов на рейде свободно вращаться на месте при меняющихся приливных течениях. Возвышающаяся над рейдом густо-зеленая гора Victoria-pick с белеющими живописными коттеджами напоминала мне мое плавание на «Наезднике», и я с удовольствием полюбовался этой исполинской горой, подымающейся к небу крутыми зелеными скатами, у подножья которых, на берегу моря, расположен красивый Гон-Конг.

Гон-Конг, как военный порт и главная база английского флота на Дальнем Востоке, не имеет значения торгового экспорта китайских произведений, но в нем в изобилии имеются товары Востока, на которые так падки европейские туристы; здесь по дешевой цене можно приобретать манильские сигары, китайские и японские шелка, изделия из слоновой кости и черного дерева, фарфоровые и бронзовые вазы, сервизы, японский лак и все вообще художественные произведения японского и китайского искусства. Путешествующие на Дальний Восток европейцы находят здесь все в изобилии и могут, не заходя в китайские и японские порты, приобрести все, что им угодно. Наши офицеры, побывавшие уже на Востоке, воздерживаются от покупок в Китае и Японии, приберегая деньги для Гон-Конга, где накупают сразу все для подарков в Россию.

Наследник из Гон-Конга отправился со свитою на зафрахтованном пароходе в Кантон, где он провел несколько дней для ознакомления с жизнью и характером Китая в самом его центре. Это входило в программу его образовательного путешествия.

В конце марта отряд наш ушел из Гон-Конга в Японию. На этом пути зашел на рейд «Sedles islands», где мы, большие суда, за невозможностью войти в Шанхай (как глубоко сидящие) остались на якоре ждать, пока Наследник вернется из Шанхая, куда он отправился на добровольце «Петербург». Дня через три он вернулся, и мы всем отрядом отправились в Нагасаки. Пробывши около полугода в жарких странах на этом пути, мы почувствовали здесь резкий холод и переоделись в сукно, хотя термометр в тени показывал 16–17° по Реомюру.

НАГАСАКИ

В Вербное воскресенье 1891 г., утром, отряд наш вошел на знакомый нам всем Нагасакский рейд. На рейде стоит еще утренний туман, но яркое весеннее солнце уже поднялось над вершинами гор. Воздух пропитан пряным, особым японским запахом, напоминающим Иносу и прически мусумэ’шек. Японская весна — лучшее здесь время года — в полном разгаре: по склонам окружающих бухту гор зеленеют сосны, бамбук и целые рощи миндальных деревьев, усеянных сплошь розовыми цветами. Отряд еще на ходу, но по зеркальной поверхности бухты уже скользят к нему от берегов легкие японские фунэ с почтой, поставщиками, фруктами, сигарами, рекламами от магазинов и проч. На шлюпках уже виднеются знакомые нам лица: Бенгоро-сана, Иозака-сана, Иемото, Цанитара с товарами и изделиями японского искусства. Отсалютовали нации, и к «Азову» потянулись катера с русским посольством, генеральным консулом, японскими властями и вельботы с офицерами стоящих на рейде иностранных судов, чтобы приветствовать с приходом.

Японский флот в то время еще и не мечтал о морском могуществе и состоял из старых рангоутных судов и нескольких канонерок, вооруженных гладкостенными пушками. Командиры были, за небольшим исключением, американские и английские офицеры. Армия японская еще только создавалась по германскому образцу с инструкторами-немцами. Кавалерия почти не существовала за неимением в Японии собственных лошадей. Лошади были только священные, по одной при каждом храме. Они стояли в решетчатых будках под навесом маленькой крыши и были доступны богомольцам, приносившим им рис и воду. Японцы-буддисты, верующие в бессмертие души и с благоговением относящиеся к памяти предков, весьма равнодушны к внешним церковным обрядам, и потому храмы их всегда пустуют, а бедные лошадки давно околели бы с голоду, если бы бонзы и служители храмов сами о них не заботились.

До Пасхи оставалась только одна неделя. Я выкрасил фрегат от клотика до киля. Рангоут был тщательно выправлен, снасти вытянуты в струнку, и наши офицеры, возвращаясь с берега, с радостью сообщали мне, что нашим рангоутом все издали любуются, и сами они гордились фрегатом, который еще полгода назад, плавая в Средиземном море, считался «замухрыгой». Командир теперь бывал постоянно в хорошем расположении духа, блестящий вид фрегата его радовал, и конфликтов с офицерами у него не было. Ко мне он относился с искренним дружелюбием.

Наследник на Страстной неделе говел и пока по Японии не путешествовал. Но ежедневно он съезжал на берег с молодыми офицерами, делал покупки и раза два посетил Иносу, где ему представлялись наши старые знакомые матроны Ойе-сан и Оматсу-сан; обе они удостоились получить по золотой брошке с сапфирами (надо полагать, «за долголетнюю верную службу мичманам»). Оматсу-сан теперь уже вела скромную жизнь хозяйки ресторана, прокармливая иносинских офицерских жен, а Ойе-сан, сохранившаяся еще хорошо, под брошкою Наследника не прочь была вспомнить свою былую славу, и наши мономаховские новички, мичмана, стали за ней усиленно ухаживать, и один из них с несомненным успехом.

Результатом этого романа, как воображал мичман К-в, был рыженький мальчик, родившийся у Ойе-сан ровно через 9 месяцев, когда мы с фрегатом в следующем году зашли опять в Нагасаки. Роды происходили во время нашей стоянки, и наш младший доктор — симпатичный Сергей Егорович С-в был приемным отцом этого мальчика. Роды были трудные, и наша кают-компания или, вернее, товарищи мичмана К-ва искренне ему соболезновали и возили ежечасные донесения с берега о всех эволюциях этого тяжелого процесса.

В конце вторых суток, поздно ночью, мичмана еще не ложились спать и с трепетом ожидали результата событий. Больше всех волновался предполагаемый отец (типичный южанин, смуглый брюнет) мичман К-в, бегавший по кают-компании из угла в угол. Его успокаивали товарищи, предлагая ему по временам коньяк для укрепления нервов. Наконец около 2 часов ночи вернулся с берега доктор С-в, весь красный, в испарине и с сильным запахом карболки, и поздравил К-ва с новорожденным сыном. Вмиг появилось шампанское, захлопали пробки, после поздравления все наконец успокоились и разошлись по каютам спать. Шум хлопающих пробок разбудил и меня; узнавши в чем дело, я, не вставая с койки, поздравил через жалюзи своей каюты молодого отца.

Но этот эпизод вскоре приобрел довольно забавный характер. Оправившись от болезни, шаловливая «старушка» (ей уже около 35-ти лет) Ойе-сан, разглядывая своего рыженького курносого мальчика, признала в нем несомненного сына рыжего лейтенанта, с которым она жила в то время, когда мичман К-в завел с ней случайный роман, и в своем простодушии призналась в этом нашим мичманам. Они не замедлили разгласить об этом в кают-компании и от сконфуженного К-ва потребовали теперь вина как реванш за напрасно выпитое ночью шампанское, и на этот раз веселая молодежь праздновала разжалование К-ва из «отцов» в «кукушки».

Пасха на судах отряда была встречена с подобающим торжеством заутреней. В кают-компании был богато убранный стол с куличами, окороками и всевозможными тортами («таберо»), исполненными японскими кондитерами с отменным искусством. Для команды были заказаны пасхи, куличи и проч. Командиры судов были приглашены Наследником разговляться на «Азов», а я, оставаясь за командира, ночью после заутрени христосовался с командой.

Наследник, приехавший к нам на фрегат христосоваться, поздравил меня с производством в капитаны 2 ранга («за отличие»); об этом была получена телеграмма из Петербурга от Морского министерства. Меня это очень обрадовало и подбодрило. Для производства «по линии» моя очередь подошла бы только через два года, так как в то время лейтенанты сидели по 12 лет в чине. Для нашего командира это было тоже сюрпризом; очевидно, представление шло или от адмирала Бассаргина (от имени Наследника), или, что еще вероятнее, со стороны Начальника Главного Морского Штаба адмирала П.П. Тыртова, которому командир «Азова» Н.Н. Ломен сообщал в письмах о всех условиях нашей службы на «Мономахе».

В воскресенье наши суда и стоявшие на рейде иностранцы расцветились флагами, а с японских судов пускали «дневной фейерверк», состоящий в том, что каждая ракета в конце своего полета выбрасывала в воздух различные фигуры из тонкой бумаги: русский флаг, модель корабля, матрос, двуглавый орел и проч.; эти фигуры, раскрывшись парашютами, медленно плыли в воздухе и уносились ветром в море.

Из Токио прибыл министр двора и привез от Микадо ордена для Наследника и офицеров нашего отряда. Я получил орден Восходящего Солнца 3-й степени. Спустя несколько времени, после покушения в Киото на Наследника, Микадо засыпал нас орденами, и я тогда получил еще орден «Священного сокровища» офицерской степени.

В конце пасхальной недели наш отряд вышел с целью обойти главнейшие порты Японии и закончить Иокогамой, где Микадо ожидал Наследника. Со времени последнего политического переворота в 1871 г., т. е. образования цельной Японской Империи, Сацумский князь — единственный из бывших удельных князей — и до сего времени сохранил свою автономию. В Кагосиму отряд пришел в тот же день около 4 часов дня. Это просторная, совершенно закрытая бухта, на западном берегу ее, на высоком обрывистом утесе, расположен древний город — столица Сацумского княжества. Черные густые облака, висевшие над городом, скрывали его от глаз, лишь изредка показывались некоторые крупнейшие из храмов или остроконечные башни характерного стиля с семью-восемью крышами, расположенными одна над другой. Кагосима есть как бы центр или узел вечно бурлящих подземных сил японского архипелага. Здесь землетрясения — обычные явления; очертания берегов, морское дно и окрестные горы с частыми вулканами постоянно меняют свои контуры. За два дня нашей стоянки мы неба не видели; над головою висели черные тучи, воздух пропитан удушливыми газами, на ближайших вулканах и по небу беспрерывно сверкали молния или зарница.

Княжество славится издревле своими изделиями из сацумского фарфора, на золотом фоне художественная живопись тушью и красками, различные сцены из рыцарской эпохи японской истории. Этот фарфор очень дорого ценится, и в настоящее время старого сацума в продаже нигде уже нет. Он сохранился лишь в княжеских сокровищницах и дворцах; маленькие вазочки и чашки, которые продаются под именем сацума, есть художественной работы подделка. Европейцы успели давно вывезти все, что было в продаже из старого сацума.

Броненосный фрегат «Владимир Мономах» под флагом цесаревича. Кобе, 1891 г.


Наследник провел день у князя. Князь ему ответил визитом на «Азов» и подарил ему несколько ценных ваз. В конце второго дня отряд наш направился Симоносакским проливом в Японское Средиземное море и 25 апреля стал на якорь в Кобэ на рейде, выстроившись вдоль городской набережной, все 7 судов: «Азов», «Мономах», «Нахимов», «Джигит», две сибирские канонерки «Манджур» и «Соболь» и доброволец «Петербург». На рейде стояли два японских учебных судна: корвет и канонерка.

В Кобэ отряд зашел с тем, чтобы отсюда Наследник мог проехать внутрь страны и ознакомиться с самым центром японской промышленности, сосредоточенной в Осаке и древней столице Киото, лежащей в 2-х часах езды отсюда по железной дороге.

26 апреля Наследник и принц Греческий Георг отправились со свитой в Киото в сопровождении посланника Шевича и японских властей, присланных от Микадо в качестве гидов. Для избежания помпы и официальных встреч путешественники были в штатских платьях. В Киото остановились в гостинице с японской обстановкой и вели жизнь частных туристов, объезжая ежедневно на джинрикшах город и его окрестности для осмотра дворцов, храмов, фарфоровых и шелковых фабрик и т. п.

ПОКУШЕНИЕ НА НАСЛЕДНИКА

29 апреля в 5 часов вечера была получена срочная телеграмма из Киото от князя Барятинского о покушении на Наследника при проезде его со свитой в соседний городок Отсу. Стоявший на улице на посту полицейский офицер (состоявший в политической партии самураев-националистов) ударил его два раза саблей по голове, причем рассек котелок и нанес две режущие раны на левой стороне темени с обильным кровотечением.

Партия самураев-националистов придерживается лозунга «Япония для японцев». Они враждебно относятся к европейцам вообще (нечто вроде нашего «союза русского народа»). В этот момент джинрикша и весь кортеж, едущий за ним гуськом, остановился; принц Георг, ехавший вторым, выскочил из колясочки и наотмашь ударил офицера по голове толстой бамбуковой тростью и свалил его с ног, а японец-рикша, везший Наследника, схватил саблю упавшего преступника и стал пилить ею по шее.

Эту историческую трость в следующем 1892 г. Император Александр III выписал из Афин в Петербург, отдал ее ювелиру отделать драгоценными камнями и поставить дату — 29 Апреля 1891 г. и отправил принцу Георгу в Афины со своим генерал-адъютантом. Преступник был сейчас же связан и арестован, а Наследник, присев на пороге дверей находящейся рядом лавки, носовым платком удерживал кровотечение. Доктора Попов и Рамбах наскоро промыли рану водой, принесенной японкой — хозяйкой лавки. Остановив кровотечение, доктора потребовали немедленно возвращения раненого в гостиницу: в тот же вечер была произведена операция с наложением швов на оба разрыва. К вечеру температура поднялась до 38° Ц. Но Цесаревич все время был совершенно спокоен и уговаривал свиту остаться в Киото и продолжать начатые экскурсии в окрестностях древней столицы. Но доктора требовали возвращения на корабль, как только температура упадет до нормальной.

Полученная телеграмма произвела на отряде тревогу, и в тот же день с «Мономаха» и других судов было отправлено в Киото по несколько офицеров (набралось до 25 человек), вооруженных револьверами, в качестве охраны к Наследнику, так как на отряде предполагалось, что нападение было не единичным, а результатом целого заговора. Свита Наследника нервничала и волновалась, но по приезде в гостиницу наших офицеров все вскоре успокоились. Наследник поблагодарил офицеров и просил их возвратиться после ужина в гостинице на отряд, так как он не верит в заговор, а в своем доверчивом простодушии считал это покушение единоличным или даже припадком умопомешательства больного японского фанатика. Дня через два температура у Наследника понизилась до нормальной, и он возвратился со свитой на «Азов». От Государя была уже получена срочная телеграмма: «отставить дальнейшее путешествие по Японии и немедленно идти во Владивосток».

Командир фрегата «Память Азова» капитан 1 ранга Н.Н. Ломен. 1890 г.


Одновременно Микадо телеграфировал Наследнику, что он немедленно сам прибудет в Кобэ, чтобы извиниться перед ним за дерзкое преступление его сумасшедшего подданного и просить продолжать путешествие с ним вместе до Иокогамы и Токио, где его ожидают уже давно. Действительно, на следующий день в Кобэ прибыл Микадо на военном корабле, и его сопровождал новый быстроходный крейсер «Яйеяма» (авизо «Ясана»). Прибытие императора было встречено по Морскому уставу церемониально, с многочисленными салютами и расхождением по реям, с криками ура и проч. и проч… Потом Микадо поехал на катере с визитом на «Азов», ему при отваливании с «Азова» — салют. Затем Наследник поехал с ответным визитом на японский корабль, и при отваливании ему опять салют с японца. В этот день было шесть салютов, каждый по 21 выстрелов. Микадо со своими кораблями оставался до следующего дня, ожидая ответной телеграммы от Александра III на его повторную просьбу разрешить Наследнику продолжать путешествие в Иокогаму. Но полученный ответ был тверд и настаивал вторично на немедленном уходе всей эскадры из Японии во Владивосток.

8 мая наша эскадра под флагом Наследника и японский отряд под штандартом императора одновременно снялись с якоря и, отсалютовав взаимно друг другу, покидали рейд Кобэ и направились в разные стороны: мы на запад во Владивосток, а Микадо на восток в Иокогаму.

11 мая 1891 г. отряд наш под флагом Наследника в пасмурный, холодный, туманный день входил на Владивостокский рейд. С крепости и судов Сибирской флотилии гремел салют, а на пристани были собраны высшие военные и морские власти Дальнего Востока, выстроены шпалерами гимназии и городские школы, а берега и Светланская улица пестрели городскими жителями. Вновь построенная на берегу каменная триумфальная арка «Николаевские ворота», пристани и городские улицы были убраны флагами и зеленью. Суда нашего отряда выстроились вдоль берега в одну линию. Приняв рапорты властей на «Азове», Наследник съехал на берег вместе со свитою и обошел фронт выстроенных войск. «Ура» гремело в воздухе, институтки бросали цветы, а одна мещанка в порыве энтузиазма скинула с себя шелковую косынку и бросила Наследнику под ноги, очевидно, с целью получить на ней отпечаток его ноги, но он аккуратно перешагнул через и, не задев ее, пошел по фронту войск и школ. Приняв «хлеб-соль» и депутатские приветствия, Наследник поехал в собор, в крепость и порт.

Установив фрегат на два якоря «фертоинг», я с мостика в бинокль обозревал город, которого не видел 10 лет. Город значительно вырос и изменился: появились каменные дома, новый дом с парком главного командира, дом военного губернатора, морской клуб, несколько новых пристаней, коммерческий порт с краном, вокзал железной дороги, а вокруг бухты на горах появились крепостные форты и шоссейная дорога между фортами. Но пресловутая Светланская улица была вымощена лишь в центре, у собора, а в остальном своем протяжении шла по балкам и ухабам, как 10 лет назад.

На западном берегу бухты был уже построен небольшой вокзал — конечный пункт строящегося тогда Великого Сибирского пути, и от вокзала была проложена наскоро железнодорожная ветка в 2 версты длиною в направлении на Хабаровск. Здесь на следующий день возле вокзала Наследник произвел закладку будущей Сибирской дороги, положив первый камень и серебряную закладную доску. Затем на небольшом поезде строители дороги провезли его до конца ветки. Тогда же была произведена и закладка первого сухого дока, названного «Николаевский». Дней пять ушло на все эти торжества, и наконец был назначен день отъезда Наследника через Сибирь в Петербург; первую часть пути он должен был ехать до Хабаровска на лошадях, затем по Амуру на пароходе до Сретенска и далее опять на лошадях до Челябинска, где уже строилась западная часть Сибирского пути.

Накануне отъезда Наследник принял от офицеров эскадры прощальный обед и изъявил желание, чтобы обед состоялся на «Мономахе», так как ему хотелось побывать в нашей кают-компании и на прощание занести свое имя в мономаховской почетной «трубе», т. е. в световом стеклянном люке. В эту трубу поднимались редкие почетные гости (вместо качаний на «ура») при званых обедах и торжественных чествованиях. Чтобы разместить 170 офицеров эскадры, пришлось всю верхнюю палубу фрегата превратить в грандиозную столовую. Наши офицеры энергично принялись за дело; поставлен был тент, внутренность затянули флагами; с берега привезли кадки с пальмами и цветами; устроили фонтан, и вся палуба под тентом превратилась в роскошный столовый зал. В полдень съехались все командиры судов и офицеры, затем прибыл Наследник со свитой и адмиралами Назимовым и Басаргиным.

Ввиду того, что у Наследника на голове была еще повязка и рана не освобождена от швов, то доктора просили вина ему не наливать и не упоминать в тостах о покушении, чтобы этим не вызвать у него волнений и прилива крови к голове. Но тем не менее в конце обеда Ф.В. Дубасов произнес глубоко прочувствованную речь, в которой он выразил Цесаревичу благодарность от имени всех чинов эскадры за его сердечные заботы и милостивое внимание ко всем чинам. Наследник был тронут словами Дубасова и в нескольких словах выразил чувства искренней признательности всем соплавателям на его эскадре. Все тосты сопровождались соответственными гимнами или маршами нашего судового оркестра.

После обеда все спустились в кают-компанию и здесь при тосте за Наследника офицеры подхватили его на руки и с криками ура подняли его в «трубу». В ней на стенке он начертил: «Николай. Прощай, дорогой Мономах 17/V 1891 г.». Когда его спустили вниз, то на лице его играла радостная улыбка, что наконец-то и он побывал в «трубе». Потом на верхней палубе была снята группа всех офицеров с Наследником в центре. Простившись в нами и поблагодарив нас за обед, он переехал на «Азов» на нашем катере, офицеры были гребцами на веслах, а я на руле. Наша команда с марсов провожала его криками ура!. Вечером с «Азова» были присланы подарки командиру и мне — чеканного золота чарки в древнерусском стиле, усыпанные драгоценными камнями. Офицеры получили перстни, часы и запонки; боцмана — часы, а команда — деньги.

18 мая, после напутственного молебна в соборе, Цесаревич со свитой уехал на тройках в Хабаровск. Тройку Наследника, убранную цветами, вызвались конвоировать кавалькадой до первой станции Никольское десятка два офицеров и с ними две барышни Старцевы — лихие спортсменки, дочери известного пионера и колонизатора Дальнего Востока Старцева. Дальше до Хабаровска их сопровождал конвой из забайкальских казаков. На отряде сразу все стихло, он как бы осиротел. Командиром «Азова» назначен был Бауэр (Ломен уехал в Россию через Америку). Нашим отрядом командовал П.Н. Назимов, собиравшийся вернуться скоро в Россию и ожидавший на смену адмирала П.П. Тыртова. У нас, на «Мономахе», командир скучал и нервничал, ожидая приказа о сдаче фрегата новому командиру.

Мой фрегат почувствовал наконец усталость и потребовал капитального ремонта всех своих частей. Обязанному каждый момент быть готовым следовать в кильватер за «Азовом» и принимать участие в торжественных встречах и приемах, ему за весь последний год некогда было и думать об отдыхе и каком-либо ремонте. Теперь обнаружилось, что все его механизмы требуют капитальной переборки, котлы — чистки, рангоут пришлось весь снять и некоторые его части заменить новыми. Наружная медная обшивка обросла ракушками и требовала обмена многих листов, оборванных еще в Суэцком канале. Для последних работ фрегат требовалось ввести в док, поэтому они были отложены до осени, т. е. до ухода в Японию, где большой док в Йокосуке мог вместить наш фрегат. Все остальные работы было решено произвести теперь, во Владивостокском порту, на это мне дано было около трех месяцев сроку, и окончить к 1 августа.

Фрегат я перевел ближе к порту и приступил к его ремонту при посредстве судовой команды, а порт давал нам только средства своих мастерских и материалы. За день до перехода в порт адмирал Назимов получил телеграмму о замене Дубасова новым командиром. По объявлении приказа Дубасов сдал фрегат капитану I ранга С. и решил съехать с фрегата поздно вечером, около 10 ч., ни с кем не прощаясь, когда команда уже спала, а большинство офицеров было на берегу. Он простился только со мною и на своем вельботе переехал на японский пароход, с которым должен был отправиться в Иокогаму, а оттуда через Америку в Европу и вернуться в Россию. Таким образом была избегнута возможная демонстрация, и мы очутились перед лицом нового командира, который на утро прибыл на фрегат и был принят сразу в кают-компанию и приглашен к обеду (это было воскресенье). Итак, наша кают-компания (после двухлетнего плавания) стала опять видеть у себя за воскресным обедом своего командира.

Капитан I-го ранга С. (О. Старк — прим. ред. альм. «БКМ») — спокойный и молчаливый флегматик — имел характер типичного финляндца, ничему не мешая и ни к кому не придираясь, представляя фрегатской службе идти своим порядком. Мне он предоставил полную самостоятельность в производстве начатого ремонта. Сам он неизменно ночевал на берегу, на фрегат являлся (к 8 часам утра) к подъему флага и после завтрака уезжал домой до следующего утра. По воскресеньям я от имени кают-компании приглашал каждый раз и жену его Марию Ивановну.

При таком порядке командир вечером никогда не бывал на фрегате, и я за первые два месяца (июнь и июль) не имел возможности съехать на берег даже в баню. В конце июля у командира на берегу был назначен вечер, и от имени жены он пригласил нашу кают-компанию и меня особо. Но так как он сам съехал к себе на берег, то я не мог нарушить Морской устав и на вечер к ним не явился. На утро, приехав на фрегат, командир сообщил мне, что жена его очень сожалела о моем отсутствии. На это я очень корректно дал понять ему, что оставить фрегат в отсутствие на нем командира я не имел права.

В начале августа он однажды предложил мне съехать на берег. Я воспользовался, пообедал в клубе и сделал прогулку в окрестностях Владивостока. Но когда я вечером вернулся на фрегат, то командир только этого и ожидал и тотчас же уехал ночевать на берег. Сам С. был симпатичен, но вместе с ним на фрегате появился новый ревизор, списавшийся с «Азова», лейтенант М., служивший с С. ранее на одной из сибирских канонерок. Этот офицер, антипатичный и злой на язык, внес в кают-компанию атмосферу скуки и раздора. В нашей кают-компании было несколько талантливых офицеров: музыкант — мичман Михайлов, живописец — лейтенант Дядин, математик — Пашенный, лингвист и остроумный рассказчик — И.А. Нелидов, и, наконец, милый весельчак и атлет М.М. Скаловский, бывший ревизор.

Общее настроение мономаховской кают-компании, до сего времени отличавшееся веселым остроумием и дружественной благовоспитанностью, заменилось теперь сдержанной молчаливостью, в которой преобладали хамские возгласы и прибаутки одного человека. Почти всегда бывает так, что благовоспитанное общество невольно уступает грубому нахальству и хамскому невежеству нескольких дикарей-босяков, не стесняющихся взять в свои руки главенство над совестливым обществом. В справедливости этого явления мы достаточно убедились во время террора (1918–1919 гг.) большевиков-коммунистов, которые диким нахальством и хамской жестокостью взяли верх над интеллигенцией и растоптали народную честь и совесть 100-миллионного русского населения.

Я поднял обновленный рангоут; вытянул такелаж и привязал паруса; судовые механизмы, артиллерия и минное вооружение были также приведены в порядок, и фрегат после капитальной окраски принял вид красивого морского щеголя. С половины августа я начал правильные ежедневные учения, чтобы освоить команду с корабельным расписанием, которое пришлось составить вновь, так как в это время мы получили около 150 человек-новобранцев, взамен ушедших в запас. К 1 сентября правильность и быстрота всех судовых маневров достигла той лихости и виртуозности, каковые в ту эпоху требовались от судов дальнего плавания.

В сентябре адмирал Назимов отправил нас в двухнедельное практическое парусное крейсерство в водах Японского моря.

Первые два дня мы производили артиллерийские и минные стрельбы, а затем прекратили пары. При своем громадном водоизмещении фрегат не мог ходить под парусами более 8-ми узлов, но повороты оверштаг и через фордевинд нам удавалось делать довольно удачно. В это осеннее время бывали и свежие ветра, баллов до 9; налетали и шквалы; приходилось брать рифы. Это непродолжительное крейсерство было полезно для молодых матросов и приучило их несколько к корабельному порядку. Сделавши несколько рейсов в заливе Петра Великого от берегов Кореи до японского берега, фрегат вернулся во Владивосток, где мы простояли октябрь, занимаясь исподволь судовыми учениями.

За это время я съезжал несколько раз на берег и к вечеру возвращался на фрегат, где уже с нетерпением ждал меня командир и стремительно улетал на берег ночевать к жене. Нам, балтийским морякам, считавшим кают-компанию своим домом и привыкшим к холостой скитальческой жизни за дальние плавания, было странно видеть старого моряка, который за полгода стоянки во Владивостоке не мог хоть одной ночи проспать без жены, в капитанской каюте, обставленной с полным комфортом и всеми удобствами. В нашей кают-компании на эту тему нередко острили и подымали вопрос: как же будет потом, когда мы уйдем в Японию и далее, в Россию? Неужели жена командира не отпустит его и будет сопровождать нас во весь предстоящий еще год дальнейшего нашего плавания? И увы! опасения наши сбылись. Мы в Японию, и Мария Ивановна за нами. Там мы проболтались всю зиму (до апреля 1892 года), и она прожила в Нагасаки полгода, и командир неизменно ночевал на берегу. Затем, когда на обратном пути мы в апреле ушли в Гон-Конг, и Мария Ивановна туда же отправилась на японском пароходе; потом мы в Сингапур, и она в Сингапур, и так далее вплоть до Порт-Саида, где уже поневоле пришлось расстаться, потому что оттуда пароход пошел на восток в Одессу, а мы должны были идти на запад, чтобы через Гибралтар вернуться в Кронштадт.

Наши офицеры, натерпевшиеся много горя от присутствия на корабле в первый год плавания жены 1-го командира, теперь уже с большой тревогой ожидали повторения неприятных эпизодов и, хотя симпатизировали О. С., но в душе многие сожалели об уходе Дубасова, который теперь уже, несомненно, был бы одиноким, а новый командир был всегда неразделен с супругой. Утешались только тем, что сама Мария Ивановна была проста и приветлива; но боялись не каждого супруга в отдельности, а комбинации их обоих вместе; тяжким опытом было неоднократно дознано, что каждый в отдельности мог быть очень мил, но «винегрет» из капитана и капитанши, при условиях корабельной службы, был часто невыносим для офицерства.

В октябре стало холодно и скучно. Рейд опустел, сибирские суда окончили кампанию; адмирал Назимов с крейсером «Нахимов» ушел в Японию, где он должен был сдать эскадру адмиралу Тыртову, прибывшему туда через Америку, а сам собирался уехать в Россию так же, на пассажирском пароходе, а «Нахимов» отослать в Кронштадт. На рейде появился тонкий лед, и верхние склоны окрестных гор покрылись снегом. На берег уже никто не ездил, исключая командира, и все с нетерпением ожидали ухода в Японию.

Получив приказ, 2 ноября фрегат при неожиданно прояснившейся солнечной погоде, попрощавшись салютом с крепостью, ушел в Иокогаму, где он должен был войти в док порта Йокосука для ремонта подводной обшивки. В тот же день Мария Ивановна с 8-летней дочкой Олей переехала на «Азов» и уехала на нем в Нагасаки, где она должна была поселиться на всю предстоящую зиму, так как наш фрегат должен был по окончании доковых работ перейти на зимовку тоже в Нагасаки.

Обойдя остров Аскольд, мы легли на восток и пошли Сангарским проливом, затем в океане мы имели довольно свеженький ветерок, прикинули паруса и побежали в Иокогаму. Здесь, в Курасиве, даже при неправильной волне, фрегат покачивало очень плавно, и мы еще раз убедились в его прекрасных морских качествах. С таким кораблем можно сродниться и полюбить его как нечто живое, как кавказский горец сживается со своим конем. Теперь в особенности фрегат, чистенький и обновленный от киля до клотика, стал родным для меня и всех тех старых офицеров, которые плавали на нем еще в Средиземном море.

Белый, снежный конус красавицы Фузиямы, освещенный восходящим солнцем, высоко горел на зимнем темно-голубом небе, когда мы поворачивали из океана, входя в Иокогамский залив. Пересекая его, мы пошли прямо в Йокосуку — японский военный порт, лежащий в ущельях высокого берега в расстоянии 15–20 миль от Иокогамы. Вошли в док и принялись за ремонт подводной части. Адмирал П.П. Тыртов был уже в Иокогаме со своим флаг-офицером лейтенантом Дюшеном (в 1909–1911 гг. генерал-лейтенант по адмиралтейству C.Л. Дюшен был Начальником Главного Управления Кораблестроения и впоследствии — членом Главного Морского Суда) и временно проживал в гостинице. Спустя несколько дней адмирал посетил наш фрегат в доке. Он привез мне письмо от жены. Тыртов видел мою жену перед отъездом из Петербурга и передал мне, что она совершенно здорова. Он обещал, что «Мономах» через год, т. е. к осени 1892 года вернется в Кронштадт. Тогда же он сообщил мне, что высшее морское начальство оценило мои труды по приведению фрегата в должный боевой вид, а прекращение конфликтов кают-компании с бывшим командиром приписало моему такту. Это и было причиной моего производства «за отличие» в капитаны 2 ранга. Письмо жены и благоприятные известия из дому меня очень обрадовали и успокоили. Теперь я мог уже спокойно и терпеливо ждать возвращения домой.

За три недели нашей стоянки в доке мне удалось побывать несколько раз в Иокогаме (теперь в отсутствие жены сам командир постоянно сидел на фрегате), и я сделал там много покупок-подарков для привоза в Россию. Йокосука соединен железнодорожной веткой с Иокогамой; это расстояние поезд проходит около 40 минут. На середине этого пути имеется буддийский храм, и возле него стоит известный бронзовый «Дай-будс»; это исполинская фигура Будды с полузакрытыми глазами в «состоянии рамолисмента», как его обычно изображают. Внутри пустотелой литой фигуры находятся молельня и помещение для бонзы. В одну из поездок в Иокогаму я с офицерами остановился там и осмотрел этого идола.

В первых числах декабря фрегат вышел из дока, и после пробы машины мы покинули Йокосуку и пошли океаном в Нагасаки, там уже с месяц жила Мария Ивановна, и командир торопился после столь «долгой» разлуки, как на медовый месяц. Этому супружеству было в то время в общей сложности не менее 90 лет (ему 48, а ей около 42 лет). Зима стояла в этом году холодная и сырая. В Нагасаки было пасмурно и даже темно от висевших низко темных облаков; верхушки гор были покрыты снегом; по ночам бывали заморозки до 2° К. В первый же день по приходу командир перебрался на берег и затем ежедневно приезжал на фрегат только к подъему флага, а после обеда исправно уезжал домой. Капитанша была на «сносях» и потому приезжала на фрегат не каждое воскресенье. Фрегат поставили в глубине рейда, поближе к Иносе, чем воспользовались мичмана и завели сейчас же себе жен на целую зиму.

Перед Рождеством на рейд прибыл «Азов» под флагом адмирала Тыртова, и оба фрегата (приказом по флоту название «фрегат» было заменено словом «крейсер») безвыходно провели здесь всю зиму до апреля 1892 г. Темные и сырые зимние дни с поздно восходящим солнцем (около 9 часов утра) породили у нас на рейде эпидемию инфлуэнции (в тот же год эпидемия инфлуэнции обошла все страны земного шара), и на обоих наших судах переболели поочередно буквально все офицеры и вся команда. В нашей кают-компании только старший врач и я не подверглись этой болезни.

Рождественские праздники на обоих судах прошли с обычными елками и подарками для команды. Январь и февраль протекли на фрегате монотонно: при сырой погоде пришлось отвязать паруса, поэтому парусных и рангоутных учений не было вовсе. На берег я съезжал очень редко. В конце января жена командира родила сына; наш доктор его принимал, и на фрегате его крестили в орудийной кадке вместо купели, П.П. Тыртов был его крестным отцом; его назвали Владимиром в честь корабля («Владимир Мономах»).

В марте стало тепло, горы позеленели, и зацвела японская весна. На фрегате снасти оттаяли, и я перед Пасхой вытянул такелаж к предстоящему плаванию и привязал паруса. Рангоут и наружный борт были заново выкрашены, и к Пасхе фрегат принял опять щегольский вид. Теперь уже мы ожидали со дня на день телеграммы об уходе в Россию. Приготовлен был традиционный вымпел в 40 саж. длиною, чтобы поднять его с торжеством в день ухода из Нагасаки. На второй день Пасхи офицеры «Азова» пригласили нашу кают-компанию на прощальный обед и там узнали, что адмирал Тыртов получил уже телеграмму о нашем уходе.

День был назначен адмиралом 9 апреля, а час ухода, 2 ч. пополудни, был выбран самим командиром и, надо признаться, очень неудачно: в этот час под действием приливных течений суда на Нагасакском узком рейде стояли поперек бухты, загораживая выход, и нашему фрегату, стоявшему внутри рейда, пришлось выходить мимо «Азова» и резать адмиралу корму (что требуется морскими обычаями), пробираясь в узком промежутке между «Азовом» и берегом, где глубина была около 18 фут. (фрегат наш сидел 25 футов). В торжественный момент огибания адмиральской кормы, когда команда была послана по марсам и кричала «ура», музыка играла на обоих судах и матросы бросали старые шапки за борт, наш командир, мало знакомый с поворотливостью фрегата, не сумел тонко обрезать корму «Азова» и, приткнувшись к отмели, сел на 18-футовую банку!

Фрегат остановился как вкопанный и далее ни с места. А в то время Мария Ивановна на адмиральском катере, провожая фрегат, следовала за нами с букетом в руках и трогательно махала платочком, не сознавая вовсе опасного момента в положении нашего корабля. В тот же день вечером она уже приготовилась отплыть на пассажирском пароходе и нагнать нас в Гон-Конге. Ну, теперь командир исполнил свою миссию, и за дело пришлось приниматься старшему офицеру. Моментально были осмотрены трюмы и закрыты непроницаемые переборки, обмерили глубину вокруг фрегата, стальные буксиры и становые якоря приготовлены к завозу; с берега от Гинзбурга я получил пароход для завоза буксиров и две большие фунэ для завоза якоря.

Только к ночи все было готово, и при дружной работе всей команды, затянувшей «дубинушку» и «феню», были нажаты кормовые перлиня и левый становой якорь — фрегат тронулся с места, медленно пополз влево и в 2 часа ночи был на свободной воде. Команду уложили спать, а на утро пришлось спозаранку приводиться в порядок, чтобы в приличном виде выйти из Нагасаки. Под вечер мы вышли в океан, но на этот раз скромно, без музыки и криков ура; шапок не бросали и длинный вымпел спрятали до дня возвращения в Кронштадт. Вечером в кают-компании суеверные из мичманов утверждали, что авария произошла потому, что рядом с фрегатом был катер с женой командира, а присутствие женщин вообще приносит кораблям несчастье.

Мы бежали в Гон-Конг со свежим попутным ветерком, прикидывая по временам косые паруса, и на пятый день плавания, подходя к Гон-Конгу, мы переоделись во все белое. На этом пути я с нашими плотниками занимался исправлением бизань-русленей, шлюп-балок и шлюпок, поломанных лопнувшим буксиром во время стаскивания с мели.

В Гон-Конг мы вошли в приличном виде и сейчас же принялись за погрузку угля. Под вечер в тот же день на рейд пришел пароход с командиршей, следовавшей за нами по пятам; но пароход, слава Богу, ушел в тот же вечер дальше на юг, и мы были избавлены от женского присутствия. При ответных визитах английских береговых властей у командира вышел маленький инцидент с сухопутным генералом — командиром местной бригады. При отваливании этого генерала командир приказал отсалютовать 11 выстрелов. На следующий день оказалось, что он считал себя дивизионным генералом и послал русскому консулу дипломатический протест, требуя 13 выстрелов. Обыкновенно при отъезде с корабля иностранных визитеров командиры спрашивают их о числе полагающихся им выстрелов во избежание недоразумений, но наш командир упустил это из виду по неопытности. По получении от консула огорчительной переписки командир должен был исправить недоразумение, и фрегат произвел новый салют в 13 выстрелов.

Спустя 5 суток, в двадцатых числах апреля, вышли в Сингапур. На этом переходе солнце в полдень бывало в зените, и мы порядочно раскисли от невыносимой жары. Взятый с берега лед вышел очень скоро; шипучие воды также были скоро выпиты; ни холодные ванны, ни душ забортной воды нас не могли освежить, так как вода сама была около 24° R. Ночи я с офицерами проводил на полуюте, валяясь в истоме на бамбуковых лонгчерах, но сон являлся только под утро, когда надо было вставать, так как начинались утренняя уборка и мытье палубы. Мясные запасы на второй день плавания уже испортились, и мы пробавлялись рисом, солониной и быстро съели все фрукты.

В конце апреля пришли в Сингапур (четвертый раз я был в нем) и прямо направились к угольной пристани, где и ошвартовались для немедленной приемки угля. Здесь же у пристани стоял доброволец «Петербург» (командир лейтенант А.К. Ивановский — мой старый сослуживец по Таможенной флотилии в Либаве в 1876 г.), перевозивший около 2000 человек, переселенцев-хохлов Черниговской губернии из Одессы на Дальний Восток. Пароход здесь дезинфицировал и красил все свои трюмы и эмигрантские каюты, вследствие развившейся эпидемии оспы между пассажирами; эти последние были выселены на берег и размещены в карантинных бараках у пристани.

Забавно было видеть наших типичных хохлов в валенках и полушубках, обливавшихся потом под лучами экваториального солнца. Они выехали из России в начале марта, когда лежал еще снег, и, разумеется, оделись потеплее. Они направлялись на новые места в Уссурийскую область и везли с собою весь домашний скарб. На обзаведение хозяйства им давалось от переселенческого комитета по 100 рублей на душу. Приняв уголь, фрегат перешел на рейд и вымылся, а затем люди отдыхали, и команда по частям свозилась на берег. Здесь каждый матрос скупает на все свои деньги консервированные ананасы, платя по 25 коп. за банку, в Кронштадте продает лавочникам по рублю.

Условившись с А.К. Ивановским, я съехал раз на берег. Мы пообедали с ним в «Hotel de l’Europe»; вечером посидели там на веранде, кейфуя на лонгчерах, и поделились взаимно о наших плаваниях и о протекшей службе за 16 лет после Либавы. Он остался холостым и скитался беспрерывно на Восток и обратно, командуя различными добровольцами. Это был человек редкой доброты и честности. Продолжительными плаваниями за 20 лет А.К. Ивановский так расстроил свои нервы, что в 1900 году заболел умопомешательством и умер в Кронштадтском госпитале. Я был на его похоронах. В Либаве называли его рыцарем «sans peur et sans reproche».

В первых числах мая ушли в Коломбо, торопясь прибыть в Россию к 1 сентября; на весь переход оставалось менее 4-х месяцев. В Малаккском проливе мы имели обычные там грозы, облачность и проходящие ливни. Обогнув на 3-й день Суматру, легли на остров Цейлон и при тихой и жаркой погоде, делая по 300 миль в сутки, на 6-й день пришли в Коломбо. Здесь SW муссон был уже в полном разгаре, и мы, под проводкою местного лоцмана-сингалезца, ловко вскочили в гавань и укрылись за гранитным молом, о который с шумом разбивались океанские волны и перекидывались громадными каскадами через мол в гавань.

Главная забота судов, идущих в это время года на запад, состоит в том, чтобы принять здесь уголь наилучшего качества и набить им все угольные ямы, и даже взять побольше на палубу, так как выгребать приходится против свежего, противного муссона и океанской волны. Суда, не сделавшие таких запасов, рискуют остаться среди океана без угля и попасть в критическое положение. Поэтому, казалось бы, что и нашему «опытному» (новому) ревизору и старшему механику, поехавшим на берег выбирать уголь, следовало бы позаботиться о хорошем качестве угля. Но человек предполагает, а дьявол (в этом случае) располагает, и наши «специалисты» выбрали уголь у какой-то мошеннической фирмы, состоявшей под протекцией нашего временного и. д. консула лейтенанта Ф-а. Грузили мы его долго, чуть ли не 3 суток, набрали и на палубу. Потом мылись мы два дня и, утомленные погрузкой и тропическою жарою, вышли наконец в океан.

Наш прекрасный старший штурман Э.Г. Егерман, совершающий третье кругосветное плавание, руководствуясь лоцией, посоветовал спуститься прямо на юг, к экватору, и, минуя полосу свежего муссона, сделать круг, пройдя штилевою полосою, и затем, обогнув остров Сокотра, вступить в Аденский залив, чтобы избежать противного ветра, хотя бы увеличив расстояние на тысячу миль. Спустившись на юг, мы скоро попали в штилевую полосу, но… увы! наш лаг показывал скорость не более 5 узлов. Что за причина столь малого хода? — спрашивали с мостика в машину. Наконец из кочегарки добились ответа, что уголь, вновь принятый, вовсе не горит и что вместо угля принят какой-то «бенгальский камень». Положение незавидное, простой подсчет показал, что нам до Адена не дойти. Что же делать? Один выход — вернуться и переменить уголь. После недолгих размышлений командир так и поступил, и мы через двое суток возвратились в Коломбо. В гавани встретил нас лейтенант Ф., как бы ожидая нашего возвращения.

Е. И. В. Наслдникъ Цесаревичъ среди офицеровъ эскадры Тихаго океана. (Снято на фрегатѣ «Владимiръ Мономахъ»).


На резкий окрик командира он съежился и, заморгавши глазами, вошел на палубу, притворяясь недоумевающим младенцем. Поставщики отказались взять уголь обратно, ссылаясь на то, что его выбирали сами наши «опытные специалисты» — ревизор и старший механик. Пришлось покупать уголь у другой фирмы, а наш «бенгальский камень» решено было свезти на берег и поручить самому Ф-у продать его за бесценок, если найдутся охотники на это добро. И наша куча с надписью «Monomack’s coal» еще много лет оставалась на берегу.

Началась новая страда — выгружать около 800 тонн угля через узкие трубы угольных ям по маленьким корзинкам. Эта работа при тропической жаре и частых дождях продолжалась около недели. Затем мы приняли новый уголь и дней через 10 вышли в океан. Угольная эпопея отняла у нас 20 дней. В последних числах мая мы вышли в океан, спустились на юг и, пройдя штилевой полосой, обогнули остров Сокотра; на этом круге мы не чувствовали свежего муссона. Уголь горел отлично, и мы шли 12 узлов. На 8-й день прошли Гвардафуй и вошли в Аденский залив, взяв курс на NW. Здесь, под африканским берегом, муссон был ослаблен и дул он не в нос, а в левый борт, давая возможность нести косые паруса, прибавлявшие нам ходу.

На этом пути командир заболел очень серьезно, по отзыву доктора, воспалением легкого; а мичмана болтали, что причиною его угнетенного настроения был инцидент с углем; ему тяжело было разочароваться в избранном им самим ревизоре. Мне и старшему штурману пришлось его заменять. В Адене ему стало лучше, и он вышел наверх. В Аден мы пришли в первых числах июня. Здесь уголь опять пришлось принимать в запас, так как предстоял длинный переход Красным морем с противными (летом) северными ветрами. Дня три мы опять промучились, окутанные угольной пылью, и, вымывшись, пошли дальше в Суэц и Порт-Саид. Проходя остров Перим с его сильными укреплениями, невольно отдашь должную дань разумной, дальновидной политике англичан, сумевших занять все проливы на земном шаре и этим крепко держащих в своих руках все мировое мореплавание.

В Красном море, не встретив ожидавшихся северных ветров, пришли благополучно в Суэц на 7-е сутки. На следующий день, дождавшись своей очереди, мы вошли в Суэцкий канал. На ночь мы стали на якорь в Измаиле и на утро пошли опять каналом, и поздно вечером пришли в Порт-Саид. Здесь, благодаря хорошо организованным артелям туземцев и негров, погрузка угля происходит очень быстро, и в один день мы уже с нею покончили.

Освободившись затем обильным мытьем от угольной пыли и устроив для команды «баню» в импровизированной палатке, мы следующие три дня отдыхали, ничего не делая и спуская команду на берег, чтобы освежить их после томительных переходов и угольной эпопеи в злополучном Коломбо. Почти вся команда успела перебывать здесь на берегу и сделать запасы табаку и фруктов (фиников). Офицеры же покупают так называемые «Каирские» папиросы из египетского табака, который известен по всей Европе, он очень душист и мягок.

Русский консул немец Brun прислал почту, и я получил от жены письмо после долгого промежутка.

20-го июня направились на остров Мальта — опять в английский порт. На четвертый день утром фрегат вошел в обширную, почти круглую гавань города La Valetta. Этот порт, принадлежавший когда-то Мальтийскому Ордену, теперь служит главною стратегическою базою английской Средиземной эскадры. Бросаются в глаза ярко-желтые обрывистые берега (мальтийский известняк), точно выкрашенные охрой, с довольно узкими воротами. Эта природная гавань имеет вид котла, на вертикальных стенках которого лепятся старинные дома, церкви и вообще все городские и портовые постройки. La Valetta представляется городом, сохранившим характер средних веков, а стоящий на рейде английский флот с современными броненосцами являет собой резкий контраст с городом. Здесь рядом как бы совмещены две картины из различных эпох. Военные и морские власти — все англичане, а жители города сохранили свою национальность и свой язык. Пополнив уголь, мы ушли в Кадикс. Все наши переходы Средиземным морем сопровождались ясной, тихой погодой. После того пекла, которое мы испытали в тропиках, и в особенности в Коломбо, здесь мы чувствовали себя прекрасно, точно летом на даче. Приближалось время возвращения в Россию, и я принялся «наводить чистоту» и окраску.

Гибралтар мы проходили на третий день плавания, а на следующее утро, с восходом солнца, вошли в Кадикс. Белый город с крепостными стенами блестел под яркими лучами южного солнца, и мне было приятно вспомнить, как 10 лет назад я был очарован этим живым памятником былого могущества средневековой Испании, с ее гордым поэтическим народом, с красавицами-испанками, боями быков и прекрасными винами… Но теперь при входе на рейд старшему офицеру следует отбросить поэзию: надо заботиться о прозе — скорейшей погрузке угля, чтобы обеспечить фрегату беспрепятственное стремление домой — в родную страну, хотя и бедную, темную, в сравнении с пройденными нами богатыми колониями, но в страну, где нас ждут с нетерпением дорогие нашему сердцу и близкие нам семьи.

Здесь я получил с полдюжины писем от сослуживцев с заказами на вино от Скрыдлова, Пилкина, Бирилева, Нидермиллера, Вирениуса, каждый просил привезти по несколько бочек мадеры, марсалы и испанских вин. Это обычные поручения, получаемые судами, проходящими по «винным портам» на пути в Россию. Для себя я тоже решил взять немалые запасы испанских вин, и на этот раз я сам съехал на берег. Громадные погреба фирмы «La Cave» находятся за городом. Времени ушло много на выбор вина, и только поздно вечером я вернулся в город. Офицеры трунили, что в Кадиксе фрегат наш сел на целый фут глубже от принятой массы вина: для Кронштадтского Морского собрания, Гвардейского экипажа, для своей кают-компании, кроме того, каждый офицер взял для себя по несколько бочонков вина. Здесь были взяты хереса: amontilado, manzanilla, malaga, oporto, pajaretta, lacrima Cristi и др. Мадерой и марсалой мы запаслись в обилии еще на Мальте. Теперь наши трюмы и погреба были битком набиты этим драгоценным грузом.

В письме своем капитан I ранга А.А. Вирениус (он служил в те времена в Морском Техническом Комитете в должности помощника Главного инспектора минного дела) сообщал мне, что я буду назначен помощником Главного инспектора по минному делу на должность, соответствующую чину капитана I ранга. Странно, я еще не вернулся, а меня, не спросив, назначили на «береговую», хотя и высшую должность.

Я готовил себя для чисто морской карьеры, в первое мгновение по получении письма А. А-ча я был недоволен засесть в Адмиралтействе на «береговой» должности, но, теперь окончив сравнительно рано ценз старшего офицера, я рассудил, что корабль 2 ранга получу в командование не ранее, как через 5 лет, и чем эти годы тянуть лямку в кронштадтских береговых экипажах без дела, то лучше жить в Петербурге и занимать почти адмиральскую должность по интересующей меня технике и моей специальности — минного офицера. Во всей дальнейшей моей службе судьба мне покровительствовала: все высшие чины и должности, до начальника эскадры включительно, я получал всегда неожиданно и ранее сверстников.

12 июля фрегат вышел в Шербург. В Бискайском заливе, как и следовало ожидать в летнее время, погода стояла на редкость «дамская» и позволяла мне продолжать окраску фрегата. В Ламанш вошли мы также при ясной погоде и 20 июля стали на якорь на обширном Шербургском рейде. Приемка угля и французских вин здесь несколько затруднялась большим волнением, разводимым довольно свежим ветерком, стихавшим обычно только по ночам. Я здесь закупил жене французской мануфактуры, материи шелка, перчатки, духи и т. п.

В последних числах июля вышли в море для следования в Киль. В Ламанше мы шли в обычном густом тумане, хотя сверху жгло ясное июльское солнце. Кругом по всему горизонту, закрытому от глаз молочною мглой, слышатся со всех сторон гудки и сирены снующих здесь многочисленных пароходов, идущих в океан или обратно, сдавленных в Ламанше, как в узкой воронке. Плавание здесь усложняется еще большим числом банок и отмелей, рассыпанных по всему проливу, и чем ближе к узкому Па-де-Кале, тем они гуще. Каждая банка со стороны фарватера обставлена плавучим маяком или баканом с гудящими сиренами, и нужно быть хорошим лоцманом, чтобы уметь отличить по слуху гудок искомой банки в этом безграничном оркестре гудящих кругом пароходов. Наш опытный старший штурман (Э. Г. Егерман — весьма симпатичный, любимец кают-компании, прекрасный штурман, владеющий многими иностранными языками, долго проживавший на Востоке; это было его третьим кругосветным плаванием) прекрасно ориентировался в этой опасной толчее и с привычным искусством подвел фрегат к английскому порту Dover, а затем на утро мы, пройдя маяк Галопер, вошли в Немецкое море. Там имели ясную погоду и попутный ветер, позволявший нести паруса в помощь машине.

Дня через три подошли на вид высокого норвежского берега и, склонившись отсюда на SO, обогнули датский маяк Скаген и вошли в пролив Бельт. Здесь приняли датского лоцмана и пошли вдоль неизменного, покрытого зелеными лугами датского берега. На ночь стали на якорь у города Ниборга, а на утро, переменив лоцмана, пошли до выхода в южное Балтийское море, 6 августа фрегат вошел в Кильскую бухту и отдал якорь у города.

Здесь я был в первый раз. Закрытая со всех сторон, кроме узкого входа с севера, Кильская бухта имеет форму растянутого эллипса, длиною около трех миль. В южной части бухты расположен старый голштинский город Киль, перешедший к Пруссии от Дании в 60-х годах прошлого столетия. На самом берегу стоит древний замок незатейливой архитектуры с черепичной крышей и остроконечными башенками по углам; это — памятник господствовавших здесь когда-то голштинских курфюрстов. Из этого замка был вывезен в Россию в первой половине XVIII столетия сын курфюрста Фридриха — юный принц Петр III, ставший потом злополучным русским императором и родоначальником возобновленной династии Романовых. Впоследствии, в 1901 г., командуя «Герцогом Эдинбургским», я зашел в Киль, возвращаясь из Атлантического океана в Россию, и был приглашен принцессою Иреною на обед в этот замок, где я имел случай видеть старинный портрет курфюрста Фридриха, отца Петра III.

В настоящее время этот замок реставрирован и в нем живет принц Генрих Прусский, адмирал германского флота. От замка к северу, по обоим берегам залива, тянутся старые, заботливо оберегаемые парки, из этой зелени выглядывают крупные и мелкие здания и белеют чистенькие дачи растущего нового города. На западном берегу из них выделяется монументальный дворец — Морское Училище, откуда выпускаются офицеры германского флота. В юго-восточном углу бухты устроен военный порт с доками, эллингами и мастерскими. Рядом с ним находятся верфь коммерческого лота и судостроительные заводы известной Крупповской фирмы «Germania». В южной части обширного рейда стоят суда германской эскадры. По своим размерам Кильская бухта могла бы вместить не только весь современный германский флот, но тут хватило бы места и доброй половине английского королевского флота.

В северной части этой бухты, недалеко от выхода в море, на западном ее берегу построен шлюз, это ворота для входа в недавно прорытый канал Вильгельма, выходящий к устью реки Эльбы, к порту Брюнсбюттель. Этим каналом, чисто стратегического значения, Германия может передвинуть свой флот из Балтийского моря в Немецкое, не обходя кругом Дании. В 1899 г., командуя клипером «Крейсер», я прошел этим каналом, возвращаясь из Тихого океана в Россию. Разрешение на этот проход я получил лично от принца Генриха, будучи у него в Гон-Конге на обеде, когда к нему туда приехала принцесса Ирена.

Город Киль не отличается ничем от немецких портов с преобладающим военно-морским населением: казармы, клубы, площадки для парадов, рестораны, магазины с немецкой мануфактурой, гамбургскими сигарами и немецкими рейнскими винами.

Погода здесь стояла пасмурная, поэтому навести на рангоут окончательный лоск я отложил до Биоркэ, куда я просил командира зайти перед входом в Кронштадт, так как на этом трехсуточном паровом переходе наш борт был бы закопчен дымом, чего никак нельзя допустить, являясь в Кронштадт к смотрам.

Из Киля мы вышли 15 августа в Кронштадт, куда и я теперь стремился с большою радостью и нетерпением. Расставаясь с женою два года назад, я ехал в Триест на «Мономах» с тяжелой думой и мрачным предчувствием. Но, благодаря Богу, я счастливо вышел из хаоса, царившего тогда на фрегате, а теперь, возвращаясь в Россию к предстоящим смотрам, я был спокоен за фрегат, офицеры гордились его щегольским видом, а команда на марсах работала лихо, чего я достиг частыми учениями на якорных стоянках на обратном пути. В кают-компании было весело и шумно, о бывших «драмах» давно позабыто. Все охотно стремились домой к ожидавшим их родным и семьям. В тот год, 1892, в России был голод вследствие постигшего Россию неурожая (1891) в юго-восточных и волжских губерниях, и холера в Москве, Петербурге и Одессе, но мы вдали от родины, не испытывая на себе остроты этих бедствий, почти не думали о них, занятые мыслями о предстоящих радостных встречах с родными.

В Балтийском море мы имели ясную погоду со свежим попутным ветром. Механики стремились нагнать больше пару, и фрегат бежал домой, точно по наклонной плоскости, делая до 13 узлов.

На третьи сутки мы прошли остров Гогланд и к вечеру вошли на рейд Биоркэ, где и стали на якорь. Наутро, спозаранку, я принялся за окраску борта. День, к счастью, был солнечный, борт быстро высох, и вечером мы пошли в Кронштадт. Около 9 ч вечера было уже темно, когда мы вошли на Большой рейд и отдали якорь. Ну, слава Богу, вернулись домой! Командир в мундире поехал сейчас же к Главному командиру являться, и я с большим волнением ожидал его возвращения, надеясь, что он предложит мне съехать сейчас на берег, так как я знал, что Марии Ивановны нет еще в Кронштадте. Вернувшись скоро на фрегат, командир отпустил меня, и я захватил с собой несколько некрупных вещей для подарков жене и детям. Я был счастлив найти ее здоровою, но несколько утомленною вследствие пережитых ею за мое отсутствие многих тревог за меня и забот о детях, которые в течение двух лет оставались на ней одной без мужской помощи или совета отца. Дети были здоровы и на дачном воздухе совершенно поправились.

Два дня прошли в смотрах Главного командира, разных начальствующих лиц и многих знатоков — любителей морского дела, интересующихся состоянием корабля, вернувшегося из заграничного плавания. Посетил нас адмирал С.О. Макаров (он недавно вернулся на «Витязе» из кругосветного плавания и был Главным инспектором артиллерии), я его обвел по всем артиллерийским погребам и закоулкам фрегата; уезжая, он обратился к командиру со следующими словами: «Вы можете вполне гордиться таким кораблем». За эти же дни перебывали у нас многие морские капитаны, которым было привезено вино; они нагружали бочками миноносцы и уходили с ними в Петербург.

Со дня на день поджидали день Высочайшего смотра, и потому офицеры съезжали на берег только в Кронштадт, и то лишь на короткое время. В ближайшее воскресенье, после обеда, не ожидая смотра, я начал было отпускать команду на берег, и сам собирался съехать, как был получен сигнал с Кронштадтского штаба: «В 2 часа дня ожидать прибытия Государя Императора». Вмиг все преобразилось, спуск на берег отставлен, команда переодета в смотровое платье, офицеры — в мундиры, шлюпки спущены на воду, рангоут был выправлен, снасти обтянуты, мины Уайтхеда приготовлены к стрельбе, и пары готовы в одном котле, — все, что требовалось (по тогдашним правилам) иметь готовым к Высочайшему смотру. Был ясный солнечный день. В 2 часа дня из Петергофа пришла яхта «Царевна» на Большой рейд, и спустя минут 15 к борту фрегата пристал царский катер. На палубу вышел Александр III в белом кителе, за ним Мария Федоровна, Наследник, Ксения, Ольга и Михаил. В свите были Великий Князь Алексей Александрович, Управляющий Морским министерством адмирал Шестаков и все морское начальство. Обойдя офицеров и поздоровавшись с командой, Государь подробно осмотрел фрегат; Мария Федоровна входила во все офицерские каюты и интересовалась фотографическими карточками офицерских жен и семейств. В кают-компании Наследник показал Государю «трубу» и свою в ней надпись, оправленную в золоченую раму. Младшие дети интересовались привезенными зверьми, тут были лайки сибирские, макаки, попугаи всяких пород и другие тропические птицы.

После артиллерийского учения Мария Федоровна сама произвела выстрел миною Уайтхеда, нажав на мостике кнопку. Мина прошла совершенно правильно и, пройдя 200 саженей, всплыла, выскочив наверх возле стоявшей на якоре чухонской лайбы. Чухны всполошились, начали сниматься с якоря, чтоб уйти подальше от столь опасного места, но их успокоила наша шлюпка, пришедшая за миной, и привела ее к борту. После этого Государь, бросив взгляд на наш стройный рангоут, приказал «поставить все паруса». Я вышел на мостик и привычным морским тембром «запел» на весь рейд. Матросы лихо взбежали на марсы и, разойдясь по реям, стройно исполнили этот маневр; в 3 минуты паруса были поставлены. Затем, после короткого отдыха, паруса также чисто и лихо были убраны и закреплены. Я был в голосе и со спокойным сознанием чувствовал, что оба эти маневра произвели хорошее впечатление на Государя и окружавших его лиц, следивших внимательно за быстрыми и ловкими акробатическими фокусами матросов на всех трех мачтах.

Уезжая с фрегата, Г осударь, попрощавшись с командою и офицерами, подошел ко мне и, подав руку, сказал: «Благодарю вас за фрегат и за всё». Ему от Наследника было известно о фрегатских «драмах» и о безобразном виде, в котором содержался фрегат до моего приезда. Когда катер отвалил, я послал людей по реям кричать «ура», и в это же время был произведен салют в 31 выстрел (помня инцидент с салютом на «Наезднике», я предупредил комендоров, чтобы у салютных орудий пробки были вовсе убраны подальше, а во время учения снарядов совсем не вкладывать). Когда яхта «Царевна» уходила с рейда в Петергоф, на ней был сигнал «Государь Император изъявляет свою особенную благодарность».

Наш командир провел около 20 лет на Дальнем Востоке и, не бывши никогда раньше на высочайших смотрах, был очень доволен исходом смотра и выразил мне свою признательность. На самом деле он очень плохо знал внутренние помещения фрегата и редко присутствовал на учениях, так как за все время плавания он на якорных стоянках сидел у жены на берегу, а на ходу по долгу службы бывал на мостике, когда парусных и других учений не бывало. В этот день вечером я с полным правом уехал на дачу к жене в Ораниенбаум и вернулся на фрегат только на следующий день.

Спустя несколько дней, около 25 августа, в Биоркэ были морские маневры и Высочайший смотр всему Балтийскому флоту. Фрегат участвовал в смотре, а затем, вернувшись в Кронштадт, мы получили приказ ожидать экзаменационную комиссию для всестороннего испытания фрегата в смысле боевой готовности и судового порядка. Председатель комиссии адмирал В. П. Мессер получил от Главного Морского Штаба инструкцию производить смотры с особенной строгостью, ввиду хаоса и беспорядков, бывших на фрегате в 1890 году в Средиземном море, о чем морскому начальству было хорошо известно.

Адмирал Мессер увел нас в Биоркэ и продержал там целую неделю; ежедневно фрегат снимался с якоря и, выходя в море, производил всевозможные маневры, стрельбу из орудий, минные учения, парусные и водяные тревоги, испытания механизмов на полном ходу, маневрирование под парусами, причем мичманов заставляли командовать авралами и т. п. По ночам на якоре производились внезапные ночные тревоги со стрельбою в щит, отражение атаки миноносок, освещаемых судовыми прожекторами, и проч. и проч. Словом, фрегат был испытан по всем статьям боевой готовности и правильности судовых расписаний. Адмирал Мессер дал отзыв о блестящем состоянии фрегата, о чем он лично объявил командиру и мне. Вскоре был объявлен приказ по Морскому ведомству: «Высочайшая благодарность за отличное состояние фрегата и двухмесячный отпуск офицерам с сохранением содержания», причем командиру было предложено представить офицеров к наградам (орденам), которые обыкновенно объявлялись Высочайшим приказом в день Нового года. Впоследствии оказалось, что ордена получили: сам командир, его любимец — ревизор и несколько младших офицеров, не игравших заметной роли в корабельной службе.

10 сентября мы получили приказ окончить кампанию. В течение трех дней фрегат был разоружен, мачты вынуты из степсов, артиллерия, механизмы и все вооружение свезено в порт, т. е. фрегату предстояло войти надолго в док для капитального ремонта и перестройки его в современный тип безрангоутного крейсера.

3 сентября 1892 г. был уже издан Высочайший приказ о моем назначении помощником Главного инспектора минного дела в Морском Техническом комитете, находившемся в Петербурге в Главном Адмиралтействе. Я торопился сдать фрегат в порт, чтобы переехать в Петербург, где уже мною была занята квартира (против Зимнего дворца), вблизи от места новой службы.

Часть II. 1892–1906 гг.

Перевооружение минных аппаратов на флоте. Служба с адмиралом Скрыдловым. Инспекция черноморских портов. Испытания новых подводных аппаратов. Участие в Стратегической комиссии по завладению Босфором. Командировка (секретная) в Босфор. Назначение командиром клипера «Крейсер».

Третье плавание в Тихом океане. Нагасаки. Встреча с адмиралом Алексеевым. Остров Каргодо. Съемка и составление карты о-ва Владивосток. Клипер «Крейсер». Адмирал Дубасов. Жена и семейство адмирала. Учебное плавание «Крейсера». Гензан. Обход корейских портов. Зима в Нагасаки. Овладение Порт-Артуром (1898 г.). Общественная жизнь в Шанхае. Монастырь Секавей; миссионеры. Жизнь в Порт-Артуре. Возвращение «Крейсера» в Россию. Гон-Конг. Принц Генрих Прусский. Сингапур. Новая угольная станция на Pulo-Wey. Коломбо. Чайные русские плантации. Аден, Джибути. Красное море. Суэц. Порт-Саид. Неаполь. Кадикс. Поломка борта в Бискайском море. Шербург. Проход каналом Вильгельма. Киль. Ревель, Высочайший смотр «Крейсеру» на Неве. Спуск «Громобоя». Назначение начальником Учебной команды. Адмирал Макаров, ледокол «Ермак». На крейсере «Герцог Эдинбургский» в Атлантическом океане. Христианзанд. Лондон. Брест. Виго. Мадера. Канарские острова. Азорские острова, С.-Мигель. Шербург. Киль, Принцесса Ирена. Замок курфюрстов Гольштинских. Приход французской эскадры.

Осень 1902 г. — вторичный уход в Атлантику. Христианзанд. Плимут. Брест. Ферроль, бал на крейсере, граф Бургонский в качестве гардемарина. Виго. Учебный артиллерийский корабль «Victoria». Капитан Victor-Marja Concas. Мадера. Тенериф. Гран-Канария. Лас-Пальмас. Вулкан Caldero. Катастрофа на о-ве Мартинике. Гибель города С. Пиера. Азорские острова. Шербург. Киль, Принц Генрих Прусский на крейсере. Плавание во льдах. Приход в Кронштадт. Высочайший смотр. Визит французского президента Эмиля Лубэ. Лето 1903 г. на Рижском штранде. Эдинбург. Маиоренгоф. Береговая служба в Кронштадте с адмиралом Макаровым. Командование 10-м флотском экипажем.

Начало японской войны. Отъезд адмирала Макарова в Порт-Артур, гибель его на «Петропавловске». Сборы эскадры адмирала Рожественского на выручку Порт-Артура. Командир учебного корабля «Генерал-Адмирал», учебное крейсерство на нем в Балтийском море. Уход эскадры Рожественского на Дальний Восток. Инцидент на Догербанке. Отряды Небогатова, Энквиста и Добротворского. Вокруг Африки до Мадагаскара. Бедствия эскадры. Сдача Порт-Артура. Переход эскадры Индийским океаном. Движение русской армады к берегам Японии. Встреча с эскадрой адмирала Того и бой 14 мая в Корейском проливе (Цусима). Разгром эскадры Рожественского. Гибель «Ослябя», «Суворова», «Александра III» и «Бородино». Сдача отряда Небогатова. Сдача в плен миноносца «Бедовый» с Рожественским и его штабом. Переговоры о мире.

Волнения и бунты военных и морских команд. Бунт и убийства офицеров на «Потемкине». Осенние забастовки и революция 1905 г. Манифест 17 Октября. Бунты в черноморских и балтийских портах. Назначение начальником отряда судов Балтийского моря. Революция в Финляндии. На корабле «Слава». Бунт 14 ноября Черноморского флота на Севастопольском рейде, лейтенант Шмидт. Производство в контр-адмиралы. Открытие Государственной Думы. Повторение прошлогодних бунтов на судах и в портах летом 1906 г. Убийство в Севастополе адмирала Чухнина.

МИННОЕ ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ ФЛОТА

20 сентября 1892 г. мы переехали в столицу, и я, отказавшись от двухмесячного отпуска, принял от капитана 2 ранга Витгефта заведывание минным отделом. В Комитете Председателем был адмирал К.П. Пилкин, Главным инспектором контр-адмирал Диков, а его помощниками А.А. Вирениус и я. Я решил использовать это время и принял деятельное участие в работах по перестройке минного вооружения. Ввиду появления новых быстроходных судов и миноносцев, достигавших 28 узлов, наши надводные бортовые аппараты для выбрасывания мин Уайтхеда оказались устаревшими, так как уже при 10 узлах мины отклонялись от прицельной линии, а при больших ходах они шли за корму и даже тонули.

Надо было выработать аппарат такого типа, чтобы мина вылетала из него горизонтально и падала плашмя на воду. Проект такого аппарата, составленный в нашей чертежной и заказанный заводу Лесснера, был готов к лету 1893 г. и установлен для испытания на одном из миноносцев. Кроме того, было приступлено к изменению многих других приборов минного вооружения: разрабатывались приборы для стрельбы минами бездымным порохом; создавался проект подводного траверзного аппарата и был заказан также заводу Лесснера. Менялись приборы минного заграждения и пр., и пр.

При наступлении лета я почувствовал усталость от сидячей комитетской работы, и меня потянуло на чистый морской воздух, к чему я привык за 20 лет предыдущей службы. Я воспользовался готовностью нового аппарата и отправился в Транзунд, где плавал в то лето Минный отряд с крейсером «Африка» под командою А.А. Вирениуса. Мы с комиссией ежедневно выходили в море и испытывали стрельбой аппарат.

Ход при стрельбах прогрессивно увеличивался, и к концу лета мы уже вели стрельбу при 20 узлах, и мина шла совершенно правильно. Решено было продолжать опыты в будущее лето при максимальных ходах. В первых числах сентября 1893 г. при свежем SW-те на переходе из Ревеля в Гельсингфорс утонула канонерская лодка «Русалка» под командой капитана 2 ранга Иениша. Точное место гибели лодки не было определено, несмотря на тщательные поиски водолазами и тралящими судами. Предполагалось, что она утонула вблизи острова Грохару, так как там был выброшен катер лодки с одним мертвым офицером, втиснутым под баки.

7 августа 1893 года у жены родились близнецы Ольга и Жорж. Крестным отцом Жоржа был капитан 2 ранга П.О. Серебренников, а Ольги — капитан 1 ранга К.М. Тикоцкий, мой сослуживец по Комитету, заменивший А.А. Вирениуса. Я занимался с двумя старшими детьми, подготовляя их к гимназии. Весна 1894 года была ранняя и теплая, мы рано выехали на дачу в Лесной. В это лето в Петербурге свирепствовала холера, и мы были лишены ягод и фруктов. Конец лета я пробыл в Транзунде, продолжая испытания того же аппарата на другом миноносце, доведя скорость его хода до 24-х узлов. Аппарат удалось еще несколько обрезать, так как мины шли прекрасно, отклоняясь не более 2°-3° от прицельной линии.

Ожидался из Англии новый миноносец «Сокол» с ходом в 28 узлов, решено было наш аппарат испытать на нем при наибольшем ходе и лишь после этого утвердить окончательно чертежи аппаратов «с совком» и ввести их на всех судах флота. Мы усиленно занялись разработкой чертежей таких же надводных аппаратов, но для больших кораблей (с яблочным шарниром), и заканчивали чертежи подводного аппарата, который предполагалось за зиму построить и весною установить его на крейсере «Память Меркурия».

20 октября 1894 г. скончался в Ливадии Император Александр III, откуда его тело было привезено в Петербург, и 6 ноября были торжественные похороны в Петропавловском Соборе. Траурная процессия проходила мимо нашего дома, и к нам наехало много наших родных и знакомых смотреть из окон на прохождение кортежа. Адмирал С.О. Макаров нес адмиральский флаг, и его бравая фигура заметно выделялась из общего строя.

Спустя две недели после погребения Александра III в Зимнем дворце состоялось венчание нового Государя на принцессе Алисе Гессенской. Я присутствовал на этом выходе. В первой паре к венцу шел молодой Государь с матерью, одетой в траур (белое платье без всяких украшений), а невеста, в таком же трауре, шла во второй паре с В.К. Владимиром Александровичем. Военные в этот день сняли креп с эполетов.

В марте я отправился с новым Главным инспектором контр-адмиралом Н.И. Скрыдловым в Севастополь для испытания нового подводного аппарата на крейсере «Память Меркурия»; по пути, в Николаеве и Одессе, инспектировали минные учреждения и заводы. В Севастополе мы три недели выходили ежедневно на стрельбу минами. К Пасхе мы вернулись в Петербург. Летом я в третий раз поехал в Транзунд для стрельбы из аппаратов «с совком» с миноносца «Сокол» при ходе 28 узлов. Аппарат был окончательно признан вполне годным, и по его типу были заказаны на многих заводах аппараты для всех новых миноносцев и для больших судов. Все суда флота получили новое минное вооружение. За разработку новых аппаратов я получил Высочайшую денежную награду в 1000 рублей, а мои сотрудники по Комитету — Беклемишев и Андерсон — по 500 рублей.

КОМИССИЯ ПО БОСФОРУ

Осенью была учреждена секретная комиссия, заседавшая в Инженерном замке, для рассмотрения «особого запаса». Это скромное, мало понятное название было присвоено весьма важной в стратегическом отношении комиссии, состоявшей под председательством Начальника Главного Штаба генерала Обручева; членами ее были высшие чины военной иерархии, а представителями от флота были специалисты: генерал-майор А.С. Кротков — по артиллерии и я — по минному делу. Комиссии поручалось составить подробный план и перечень боевых средств, необходимых для военных операций в Босфоре.

После турецкой войны 1878 г. Император Александр II поручил генералу графу Тотлебену разработать план завладения Босфором со стороны Черного моря, избегая сухопутного похода через Болгарию и Балканы, ввиду тех громадных жертв, которые понесла Россия в этом походе. В конце 1870-х годов в военных канцеляриях разрабатывался этот проект, и даже около 100 орудий («особый запас») было приготовлено в Одессе для этой авантюры. Но со смертью Александра II работы комиссии были отложены в долгий ящик. Но теперь политическими смутами и резнею армян Турция опять напомнила о себе, и следствием этого было учреждение новой комиссии для рассмотрения забытого плана, который состоял в следующем: «Россия под видом учебного сбора производит десантные маневры, перевозя несколько десантных дивизий в один из своих кавказских портов. Этот отряд транспортов сопровождается Черноморской эскадрой. На транспорты сверх войск погружаются орудия и мортиры со своими платформами — „особый запас“, заготовленный для сего в Одессе, для чего должен быть мобилизован весь Черноморский коммерческий флот — „Добровольный флот“, „Русское Общество Мореходства и Торговли“ и другие. В назначенный момент внезапно прерываются все телеграфные провода черноморского побережья с Европой и вся армада выходит в море и на пути вместо Кавказа следует в Босфор.

Эскадра врывается в пролив и форсирует его ночью, пройдя до Буюк-дере, где становится на якорь. Турки, не ожидая прорыва, остаются с разинутыми ртами и из своих фортов, стреляющих только по направлению к Черному морю, не могут достать проскочившей им в тыл эскадры. За эскадрой следуют транспорты, а десант врукопашную захватывает все турецкие форты и поспешно устанавливает свои орудия на высотах горы Бейкоса, господствующих над западною частью Босфора. Успех этой операции, рассчитанный только на внезапность, с некоторой вероятностью может быть осуществим. Но теперь надо ожидать через 72 часа прихода английского Средиземного флота с острова Мальты. Для его отражения уже установлены пушки на Бейкосе, и два заградителя, „Буг“ и „Дунай“, должны поставить поперек Босфора мины. По расчету комиссии, придававшей большое значение 9-дюймовым мортирам, установленным спешно на Бейкосе, и минному заграждению, английский флот, состоящий из 12 броненосцев, сверху получит на свою палубу град снарядов и снизу взрывы мин и потому немедленно должен погибнуть».

Новой комиссии надлежало обсудить правильность этого «смертного приговора» английскому флоту и рассчитать, достаточно ли заготовленных средств артиллерийской и минной обороны Босфора. По расчету сухопутных артиллеристов новой комиссии, число мортир признано было увеличить на несколько десятков штук, и тогда успех предприятия считался обеспеченным. Вот против этих заключений запротестовали генерал Кротков и я. Он точным расчетом доказал, что срок прохождения английского флота, малый процент попадания и разрушительная сила мортирного огня столь незначительны, что попавшие на палубу несколько снарядов не выведут из строя ни одного броненосца. Я же наглядно объяснил, что минное заграждение при быстром течении и большой глубине Босфора поставить не удастся. Я вовсе отказался от проекта постановки минного заграждения, так как заградителю на ходу их поставить нельзя ввиду узкого пролива и большого течения, а со шлюпок ставить их очень долго, между тем как до прихода английской эскадры остается лишь трое суток, не более.

Наши неожиданные отзывы старые генералы приняли за легкомысленную профанацию. Диспуты продолжались в течение многих заседаний, и обе стороны, сухопутная и морская, оставались при своих мнениях. Но однажды я наткнулся на статью австрийского военного журнала «Militars Nachrichten»: «Может ли Россия отважиться захватить Босфор со стороны Черного моря, не проходя через Болгарию?» В статье австрийского полковника генерального штаба с протокольною точностью изложен подробно весь «секретный» план старой комиссии с критическим заключением и с нескрываемой иронией план назван «авантюрою». Журнал этот я принес в комиссию, и статья произвела большую сенсацию, и сухопутные члены стали понемногу сдавать, и после продолжительных диспутов председатель решил предложить морским членам представить в комиссию доклад с изложением их мнения о способе выполнения рассматриваемого плана. Посоветовавшись с Кротковым, я взялся за составление этой записки.

Не касаясь первой половины плана, т. е. овладения Босфором, я изложил в записке следующий план отражения прорыва английского флота. Освободившиеся от высаженного десанта транспорты (30–40 штук) становятся в две линии поперек Босфора на якоря с трюмами, заполненными пустыми бочками (для плавучести) и глухо задраенными непроницаемыми переборками, все носами к неприятелю; капитаны и матросы съезжают с транспортов. Этот плавучий забор устанавливается в районе Босфора, обстреливаемом нашей береговой артиллерией, поставленной на Бейкосе, и судами нашей эскадры. Затем за корпусами пустых пароходов (с нашей стороны) спрятано 20–30 небольших миноносок с готовыми минами Уайтхеда. Английский флот, форсируя Босфор и встретя под нашими выстрелами эту живую изгородь, постарается их таранить; передние мателоты неминуемо завязнут своими таранами в корпусах 2-х тонущих пароходов, а задние вынуждены будут остановить свой ход; затем на сильном течении в узком коридоре корабли, без хода и лишенные поворотливости, поплывут лагом, и весь строй собьется в кучу (малая ширина Босфора не позволит английскому флоту идти иначе, чем в строе 2-х кильватерных колонн).

Скрыдловъ, Николай Илларiоновичъ, Вице-Адмиралъ.

Родился 1 апрля 1844 г., въ служб съ 1860 г, въ чин съ 3 iюля 1900 г., командующимъ яхтою «Никса» въ 1875 и 1877 гг., командиромъ парохода «Корабiя» въ 1879 г., начальникомъ отряда миноносокъ въ 1882 г., командиромъ клипера «Стрлокъ» съ 1883 по 1886 г., флагъ-капитаномъ штаба практической эскадры Балтiйскаго моря въ 1886 г., командиромъ фрегата «Дмитрiй Донской» съ 1886 по 1889 г., командиромъ эскадреннаго броненосца «Гангутъ» съ 1889 по 1893 г., и. д. Главнаго Инспектора миннаго дла съ 1894 по 1898 г., Командующимъ отдльнымъ отрядомъ судовъ Балтiйскаго моря въ 1895 и 1896 гг., Командующимъ отрядомъ судовъ въ Средиземномъ мор въ 1898 и 1899 гг., Начальникомъ эскадры Тихаго океана съ 1900 по 1902 г., Главнымъ Командиромъ Черноморскаго флота и портовъ Чернаго моря въ 1903 и 1904 гг., Командующимъ флотомъ въ Тихомъ океан въ 1904 году.


В это время из-за пароходов выскакивают все 20–30 миноносок и атакуют скученную эскадру. Кроме того, с обоих берегов из привезенных легких аппаратов также выстреливаются мины Уайтхеда. Вся эта картина была изображена на плане Босфора в большом масштабе и даже раскрашена. Представляя проект, я скромно оговорился, что не считаю его непогрешимым, но он имеет больше шансов на успех, нежели старый план с минным заграждением. После долгих обсуждений комиссия решила принять этот проект, но с оговоркой, что морские члены должны секретно поехать в Босфор и на месте изучить берега и фарватер, и вернувшись, представить комиссии результаты своих исследований. Морской министр приказал мне и Кроткову отправиться в Босфор.

Мне был дан заграничный паспорт как штатскому больному туристу, едущему на купальный сезон на Принцевы острова (около Константинополя). В Константинополе осматриваются паспорта только у русских пассажиров, приезжающих на пароходах с Черного моря (генерал Кротков, занятый по своей должности вооружением судов к плаванию, должен был выехать туда же неделю спустя). Пассажиры, прибывающие с западных стран, паспортов не предъявляют. Причем во избежание всяких подозрений со стороны турецких властей, я поехал не из Одессы, а через Триест на пароходе Австрийского Ллойда. Перед отъездом я получил от нашего посла в Турции А. И. Нелидова (бывшего временно в Петербурге) рекомендательное письмо к генеральному консулу Лаговскому для оказания мне всяческого содействия. 15 мая я выехал через Варшаву и Вену в Триест. В купе я познакомился с молодым секретарем (Воскресенский) русской миссии в Египте, едущим в Александрию по тому же маршруту.

В Вене мы пробыли с ним целый день, ожидая вечернего поезда; он уговорил меня ехать через Венецию, где его ожидала знакомая итальянка — артистка Каирской оперы. Я охотно согласился, чтобы воспользоваться удобным случаем повидать этот оригинальный город. В день нашего выезда, 18 мая, на улицах продавались экстренные телеграммы о несчастном побоище на Ходынском поле, где кормили народ после коронации, бывшей 14 мая.

Мы прибыли в Венецию 19 мая, рано утром. Выходя с вокзала, я был удивлен, не слыша городского шума, и, спустившись с его лестницы, мы тут же очутились на гранитной набережной канала с толпившимися на нем черными гондолами. Мы плыли по Canale Grande при тихом всплеске весла стоящего на корме гондольера, любуясь старинными дворцами отжившего свой славный век исторического города. По обе стороны канала спали в летаргическом сне молчаливые палацио мавританского, ренессанса и арабского стилей, многие из них еще хорошо сохранились. У каменных подъездов (пристаней) дворцов торчат из воды фонарные столбы, теперь не нужные с введением электричества. Дворцы, исключая нескольких переделанных в отели, необитаемы; но сохранилась древняя обстановка; сторожа этих молчаливых музеев показывают их туристам за деньги.

Мы наскоро позавтракали в своем отеле «La luna» и отправились на площадь Св. Марка посмотреть сборище традиционных голубей, разлетающихся при полуденной пушке. Обойдя колоннаду кругом этой площади, мы осмотрели храм Св. Марка византийского стиля и поднялись на «компанилу» (четырехугольную башню), откуда виден весь план Венеции с ее лагуной и частью моря на далеком горизонте. Обошли магазины, расположенные под колоннами Palazzo Reale, и здесь, в одном из кафе, мы пообедали под звуки городского оркестра. Каждый вечер на эту музыку собирается нарядная приезжая из разных стран публика.

На площади, заставленной столиками, публика лакомится мороженым, подаваемым из маленьких кафе, расположенных под той же колоннадой. Вечер мы окончили в театре, где давали оперу «Кармен». Следующий день мы осмотрели палаццо Дожей с его знаменитой картинною галереею и историческими подвалами, где томились политические узники, передававшиеся отсюда по перекинутому «мосту вздохов» в соседнюю венецианскую тюрьму. Нашим гидом была знакомая моего спутника итальянка, уроженка Венеции. После завтрака мы на пароходике отправились на остров «Lido» с его прекрасным морским пляжем и грандиозным отелем «Excelsior». Там же, на веранде, выходящей к морскому берегу, мы пообедали и вечером вернулись домой.

Третий день мы побродили по городу, делали покупки «некудышных вещей» и объехали по каналам, где расположены разные чем-либо примечательные исторические дворцы, между прочим, дворец мавра Отелло, и ночью мы разъехались в разные стороны. Воскресенский с дамой поехал на экспрессе через Рим и Неаполь в Александрию, а я на ночном пароходе — в Триест, куда я прибыл в 6 ч утра. Я невольно вспомнил, как 6 лет назад я ехал по этому же рейду на «Мономах» с тревожным предчувствием о предстоящей трудной службе на этом корабле; а теперь я ехал с полным спокойствием свободного туриста, имея в виду интересную задачу и ознакомление с местами исторической и стратегической важности. На пароходе Австрийского Ллойда я получил каюту 1 класса за 300 крон (франков) до Константинополя.

Легкий морской бриз приятно освежал пассажиров, расположившихся под тентом и любовавшихся игриво блестящею лазурью Адриатического моря. Пароход был не из самых новых, но он содержался чисто, и кормили нас прекрасно. На пути пассажиры скоро перезнакомились; здесь ехали немцы, австрийцы, несколько шведов и две гречанки. Публика скромная: тут были туристы, едущие посмотреть города ближнего Востока, с билетами международного «О-ва Кука» и несколько больных, ехавших на купальный сезон в окрестности Босфора. Я познакомился с пароходным врачом; он дал мне несколько полезных указаний о курортах на Принцевых островах, куда я будто бы стремился.

На второй день зашли в Бриндизи забрать итальянскую почту и их пассажиров; города я не видел, так как была уже ночь. С восходом солнца мы вошли на рейд о-ва Корфу. Пассажиры все высыпали наверх полюбоваться высокими берегами, покрытыми яркою растительностью. Уже подымался утренний туман, и сквозь него блестели на берегу окруженные тропическою зеленью красивые виллы, и меж них выделялся дворец императора Вильгельма «Achileion», ранее принадлежавший Елизавете Австрийской. Май был на исходе, и южное солнце уже чувствительно стало припекать собравшихся на палубе пассажиров. Послышался звонок к завтраку, и ресторатор угостил нас свежими фруктами, привезенными только что с берега. К вечеру пароход зашел в знакомый мне по «Мономаху» Патрас, где 6 лет назад мы высадили Наследника для обзора строившегося тогда Коринфского канала.

На утро мы заходили в Наварин, в исторической бухте которого русский флот в союзе с французским в 1827 году разгромил турецкую эскадру, стоявшую там на якоре. Обогнув мыс Матанан, мы к рассвету следующего дня вошли в Пирей, где пароход простоял целый день; я воспользовался случаем и поехал посмотреть Афины (12 верст). Под палящим зноем по песчаной дороге пара мулов тащила меня более часа, но я был вознагражден живописным видом Афин с их древним Акрополем, блестевшим белым мрамором на высоком холме, огороженном стеною, частью уже развалившеюся. Я поднялся на холм и, сидя в тени на портике, любовался этим древним исполином, окруженным мраморной колоннадой, сохранившейся в целости десятки веков. Лишь от 2–3 упавших колонн лежали здесь правильные цилиндрические массивные глыбы слегка пожелтевшего, почти прозрачного мрамора.

Отсюда, вдоль по гребню холма, тянутся колонны, частью разрушенные — это остатки Пропилеев, и далее, у края холма, стоят развалины храма Аполлона с тонкой изящной колоннадой. Я объехал город. Город точно спал полуденным сном: при палящем зное ставни в домах были закрыты и на улицах пусто. Посмотрев на королевский дворец, я зашел в пустое кафе и в прохладной тени позавтракал. Мне объяснили, что летом все, кто только может, уезжают на морской берег в Фалеро. Рано утром мы вошли в Дарданеллы и остановились в Чанаке (Кале-Султание) — самом узком месте пролива, между двумя фортами; из амбразур этих фортов торчали большие орудия современного типа. С высокого пароходного мостика я их легко сосчитал. После формального осмотра документов пароход получил пропуск, прошел проливом и к вечеру вошел в Мраморное море. Здесь чарует особенная яркость звезд южного неба; ночь была тихая, теплая, и пассажиры долго не расходились по каютам, стараясь надышаться живительным воздухом Мраморного моря.

Утром рано пароход подходил к Царьграду. По левому берегу тянулись небольшие городки, селения, Сан-Стефано, кое-где мечети, минареты; наконец, открылся Стамбул с древним Византийским сералем у самого берега, в нем несколько небольших дворцов с гаремами, музеем и гробницами византийских императоров и турецких султанов. Дальше виднеются купола и башни мечетей самого Стамбула, и выше всех огромный купол Св. Софии.

Пароход повернул влево и вошел в Золотой Рог, отделяющий Стамбул от Галаты и Перы (европейская часть города). У таможенной пристани в Галате мы вышли на берег. Отсюда по фюникюлеру, проложенному в наклонном туннеле, я поднялся в Перу и взял номер в «Pera-palace». Было жарко и душно, улицы узкие, грязные, с целыми стаями бродячих собак, подбирающих мусор и всякие отбросы. Летом город обычно пустует. Все, кто только может, выезжают на дачи на берега Босфора. Вдоль всего пролива (около 17 миль) по обоим его берегам в богатой южной зелени расположены виллы, особняки и летние дворцы всех европейских посольств. Сообщение с городом на пароходах — «шеркетах». На главной улице Grand rue Рега, такой же узкой и кривой, толкотня уличных продавцов, выкрикивающих названия товаров. Генеральный консул Лаговский, встретив меня весьма приветливо и познакомив с семьею, прикомандировал ко мне драгомана посольства — пожилого турка Визирова (Визир-оглы) в качестве гида. С ним я в тот же вечер переехал на шеркете в Терапию (на берегу Босфора, рядом с Буюк-дере, где находится летний дворец нашего посольства) и там поселился в Summer palace на набережной Босфора.

Мы условились с Визировым после утреннего завтрака отправляться на экскурсии по берегам и окрестностям Босфора, чтобы ознакомиться с расположением фортов и числом орудий, затем исследовать берега и выбрать приглубые места, куда могли бы пристать транспорты с десантом; осмотреть Бейкосский холм и ближайший к нему берег, на который будут выгружать орудия «особого запаса»; наметить место, где должна быть поставлена живая изгородь из пустых пароходов. Наконец, измерить течение Босфора в некоторых важных для нашей «авантюры» точках. Эту программу мы с ним аккуратно выполняли: с утра я ходил для вида в купальню, стоявшую на берегу, у самого отеля, затем приезжал Визиров, и после завтрака мы, оба в турецких фесках, отправлялись на каюке через пролив на намеченный берег и затем гуляли пешком, делая по несколько верст. Каждый раз мы выбирали нашей целью осмотр одного форта; с ближайших холмов это нетрудно: обойдя с двух-трех сторон батарею, с биноклем легко сосчитать число орудий и даже разобрать их калибр.

Важнейших фортов от севера (т. е. от Черного моря) до Терапии оказалось семь: два форта у входа возле маяков, затем идут «Анатолии-Ковак» и «Румели-Ковак», далее сильный форт «Маджар» (36 орудий), против него 6-й форт и, наконец, «Кирич-бурну», стреляющий прямо вдоль пролива на север. Расположение фортов и орудий таково, что они обстреливают подход из Черного моря, а за спиною у них обрывы гор. Стало быть, если русская эскадра пройдет этот промежуток (1/2 часа) и войдет на Бейкосский плес, то ни один форт не может туда достать, и эскадра окажется уже в тылу всех фортов. Генеральный штаб был в этом отношении прав, что форсировать Босфор нетрудно, но затем трудно его удержать за собою от атакующего с юга английского флота.

Когда темнело, мы гуляли по набережным, и в намеченных местах мы садились на траву у самого берега и мирно беседовали, покуривая сигары; я вынимал приготовленный легкий ручной лот и незаметно мерил глубину. На таких же прогулках была измерена скорость течения Босфора: бросались на воду одна или две щепки, а секундомер показывал время. В конце 4-й недели моего «лечения» все нужные сведения были собраны. Когда приехал Кротков, я с ним поделился собранными данными; его интересовал плацдарм, выбранный на Бейкосских высотах для установки крупных мортир. Мы туда проехали и, вернувшись ко мне в гостиницу, обедали втроем с Визировым, а затем вечером поднялись в садик, разбитый на горке сзади отеля, и оттуда, как на ладони, был ясно виден весь форт «Кирич-бурну». Поздно вечером Кротков уехал через Батум в Кисловодск на курортный сезон.

Один день в неделю мы отдыхали, по пятницам — в турецкий праздник Селямлик; Визиров оставался в городе, и я к нему приезжал. Получив от султана пригласительный билет на военный парад, мы с утра отправлялись с ним в ложу, устроенную на веранде одного из дворцовых домов, лежащих на пути следования султана из Ильдиз-Киоска к новой мечети Сулеймана. По улице с обеих сторон расставлена была шпалерами конная гвардия султана, одетая в блестящие мундиры, на кровных арабских лошадях; войска производили очень хорошее впечатление. В полдень в парной открытой коляске проезжал Абдул-Гамид (султан Абдул-Гамид вступил на престол после кратковременного царствования Абдул-Мурада, признанного умалишенным и заточенного во дворец «Чараган», где он в то время отсиживал уже 20-й год) со своим генерал-адъютантом Осман-пашею, защитником Плевны, и приветливо отвечал по-турецки рукой на поклоны иностранцев и почести гвардии.

Осман-Паша пользуется большим почетом в Турции за свою геройскую упорную защиту Плевны, на штурм которой русская армия потеряла сотни тысяч людей убитыми и ранеными. После трех неудачных штурмов Плевна была взята только правильной осадой по совету генерала Тотлебена. Осман, вынужденный голодом и недостатком патронов, пытался прорваться в районе румынских союзных линий и, будучи ранен, сдался генералу Ганецкому. Вслед за ним, таким же медленным аллюром, ехали три закрытые кареты с султанскими важнейшими женами. Пока в мечети происходило богослужение, иностранным гостям подавался чай от султанского двора. После службы султан проезжал таким же порядком обратно, а нам, туристам, предоставлялись дворцовые каюки для поездок по Босфору и осмотра дворцов.

Мы с Визировым отправлялись вначале в «Долма-бахче», это красивый дворец с беломраморной изящной, тонкой колоннадой на самом берегу. Ослепительный блеск его белого мрамора красиво отражается в водах пролива. Внутри это — целый лабиринт зал, украшенных золотом, картинами, фонтанами и роскошной мебелью. Сам султан здесь не живет (это местопребывание его предшественника Абдул-Азиса, убитого в 1876 г. во время волнений в Турции и восстания балканских славян). Отсюда мы переехали в близлежащий, темного цвета, мрачный дворец «Чараган», охраняемый военной стражею. Здесь уже 20-й год томится в заточении бывший султан Абдул-Мурад (выданный за сумасшедшего), давший в 1876 году Турции (номинально) конституцию. Дворец этот разрешается осматривать только снаружи. Он лишен зелени и скорее напоминает тюрьму, чем жилище султана.

Переправившись на скутарийский берег, осматривали в цветущем парке с пахучими магнолиями и другими тропическими деревьями дворец «Беллер бей». Это летний дворец, вдвое меньше «Долма-бахче», но отделан внутри со вкусом. В нем показывают залы, в которых гостила в 1860-х годах императрица Евгения — жена Наполеона III, бывшего союзника султана во время Крымской войны.

Переехав обратно на сторону Стамбула, мы пристали к берегу у древнего Византийского Сераля. В огороженном саду масса небольших дворцов, служивших некогда флигелями Византийского дворца, теперь они превращены: храм — в мечеть, а дворцы и гаремы — в музеи; в последних собраны драгоценности, военные доспехи, убранства и оружие Османов — завоевателей Стамбула. В одном из больших зданий помещены древние гробницы великих завоевателей, и между ними выделяется огромный саркофаг Александра Македонского из белого мрамора, на четырех гранях гробницы изображены скульптурные рельефы различных сцен из его военных походов.

Пошли пешком осмотреть мечеть Св. Софии. Снаружи — это исполинский, облезлый, точно неоконченный храм с обсыпанной местами штукатуркой, но, войдя внутрь, мы были поражены его строгою красотою и чистым византийским стилем. Громадная площадь крестообразного пола, выложенного черным с мелкими узорами мрамором, приятно гармонирует с белыми тонкими двойными колоннами, расположенными в четырех приделах в форме креста. Здесь только два цвета: черный внизу и белый вверху. Это отсутствие пестроты придает византийскому стилю строгий оттенок. Хоры над приделами служат теперь в обращенной из храма мечети местом, где собираются на молитву женщины, лишенные права быть вместе с мужчинами даже на богослужениях.

Из Софийского храма мы прошли в Караван-Сарай — это грандиозный рынок стамбульской мануфактурной торговли. С большими деньгами здесь можно накупить прекрасных изделий ближнего Востока: богатейшие ковры смирнские, кавказские, турецкие, персидские, шелковые материи на самые изысканные вкусы, изделия из серебра, золота, драгоценные камни и пр., и пр. Вечер этого дня мы, как обычно, кончали в одном из летних театров, где давались попеременно оперы и оперетки. В таком же роде мы проводили все пятницы.

В Босфоре большое движение пароходов, идущих в черноморские порты и обратно, а летом еще снуют с утра до вечера многочисленные шеркеты, битком набитые дачною публикою, едущею в город на службу и обратно. На каждом шеркете корма отгорожена завесою, за которою прячутся от мужских взоров турецкие дамы. Мне говорили, что они в общем красивы, но удостовериться в этом было очень трудно, а судя по открытым ушам и подбородку, можно лишь сказать, что цвет лица у них очень нежный. Ни на улицах, ни в ресторанах, ни на публичных гуляниях в садах турецких дам не видно вовсе, но Визиров мне обещал показать их открытыми на так называемых «Сладких водах» (Это небольшая речка, протекающая за городом по зеленым лугам. На берегах речки в тенистых рощах располагаются отдельными группами и в одиночку турецкие дамы и девицы без всяких покрывал. Они лакомятся привезенными с собою сластями и поджидают своих женихов или вообще мужчин. Доступ на эти свидания им разрешается турецкими обычаями; здесь заключаются браки и разрешается ухаживание.), где они завоевали себе право показываться без чадры.

В одну из пятниц после Селямлика на дворцовом каюке мы из Золотого Рога проехали на эту речку и на обоих ее берегах наблюдали группы и одиноких дам, и девиц, скромно беседующих с мужчинами, сидя прямо на траве «ins grune». Были брюнетки, были блондинки, и в общем надо признать их красивыми; они отличаются особым блеском черных глаз, но цвет лица у них слишком нежен и бледен, точно это тепличные растения. Турки-мужчины, наоборот, отличаются своим красивым, здоровым, чистокровным типом; это отчасти объясняется тем, что строгий патриархальный быт турецкого семейного очага является причиною отсутствия в их крови алкогольного и сифилитического яда.

Но на улицах и в публичных местах встречаются часто турецкие офицеры под руку с дамами цветущей южной красоты; одетые в европейские модные костюмы — это так называемые левантинки. Они — христианки, и мужья их — или греки, или армяне, или, наконец, левантинцы, служащие в турецкой армии. Происхождение этой красивой местной национальности объясняется смесью древних византийцев, т. е. греков с армянами, южными славянами и весьма редко — турками.

В Константинополе, его окрестностях на каждом шагу встречаются многочисленные турецкие кофейни, переполненные турками, пьющими кофе и запивающими его водой. Это единственные два напитка, разрешенные магометанам. Такой кофе очень крепок, душист и сладок и обычно вызывает жажду, поэтому на улицах и в публичных местах часто встречаются разносчики, предлагающие чистую воду и только. Бывая в городе, я объезжал местных фотографов и выбирал у них снимки тех мест берегов Босфора, которые лежат вблизи фортов или являются наглядным дополнением интересных для нашей комиссии пунктов. Все свои заметки и фотографии я не держал в отеле, а свозил на русскую посольскую яхту «Колхида», бывшую тогда под командою капитана 2 ранга B.C. Сарнавского.

На селямликах и в консульстве я встречался с нашим морским агентом лейтенантом В.А. Степановым (это был очень талантливый морской офицер, специалист по кораблестроению, артиллерии и минному делу. По его проекту были построены первые минные заградители. Погиб около Порт-Артура в 1904 г. от взрыва мины, командуя заградителем «Енисей»), раза два он приезжал ко мне в Терапию и давал мне немало полезных сведений. Он избегал часто ко мне ездить, так как его знали хорошо агенты турецкой военной разведки и могли бы по нему выследить меня.

В конце июня я считал свою миссию оконченною и, уложив свои заметки и фотографии в портфель, свез его в наше посольство для наложения посольских печатей. Оттуда я переехал на яхту «Колхида»(яхта стояла здесь на Буюкдерском рейде против русского посольства и вблизи моей гостиницы), с которой пересел на русский пароход «Лазарев» (старый и содержался грязно). Через 36 часов мы прибыли в Одессу. Благодаря посольским печатям, мой багаж не осматривался.

Неделю я составлял отчет по обследованию Босфора, по моим эскизным наброскам был нарисован в красках и в большом масштабе план Босфора с расставленными орудиями на Бейкосских высотах и заграждающими пароходами. Я представил отчет новому Морскому министру (П.П. Тыртов сменил в то лето Н.М. Чихачева). По прочтении он был переслан Главному штабу. Летом высшие военные власти были в отсутствии: кто на Нижегородской Всероссийской выставке, кто на маневрах, — и потому комиссия «по особому запасу» собиралась поздней осенью и рассматривала мой отчет без меня, так как Высочайшим приказом я был назначен командиром клипера «Крейсер», находившегося в составе Тихоокеанской эскадры (эскадрою командовал вице-адмирал Е.И. Алексеев) в Японии.

НАЗНАЧЕНИЕ КОМАНДИРОМ «КРЕЙСЕРА»

Перед отъездом на Восток я узнал от профессора Инженерной академии К. И. Величко, что комиссия согласилась с моим проектом, а об отчете дала отзыв: «изложено, точно офицером Генерального Штаба». По мнению комиссии, такой отзыв я должен был считать для себя очень лестным, но я уже интересовался предстоящим командованием клипером и сборами на Восток. 2 января 1897 г. простился с женою и детьми; наши милые малыши лежали в то время в кори.

Пароход Добровольного флота «Тамбов» вышел из Одессы на Дальний Восток через Суэц. На нем было около 40 пассажиров 1-го класса и батальон пехоты, переводимой во Владивосток. Моими попутчиками были капитан 2 ранга А.А. Купреянов, ехавший командовать «Отважным», и А.П. Варнек, назначенный старшим офицером на «Гремящий» (он ехал с женой и маленькой девочкой). Тут были еще несколько морских офицеров и сухопутные офицеры батальона, большинство с женами. «Тамбов» был уже не новый пароход с машиной «компаунд» и средний ход имел 10–12 узлов, но командир лейтенант Пауре содержал его в порядке, подражая в чистоте военным судам. Первый наш порт был Константинополь, там мы простояли весь день на Буюкдерском рейде, куда приехал меня проводить наш морской агент В.А. Степанов. В Порт-Саид мы прибыли на 5-й день.

Прошли Суэцким каналом и, выйдя в Красное море, мы переоделись в тропические костюмы. Но штатские пассажиры, в особенности сухопутные офицеры, не ожидая столь быстрой смены русских морозов на тропическую жару, парились в своих зимних костюмах и высоких сапогах взаправку. Пароход зашел на остров Перим и, сдав какой-то груз, вышел в Индийский океан.

Январь — лучший месяц в этом океане, мы имели прекрасную погоду: дул слабый NO-й муссон и приятно освежал публику, собиравшуюся на юте под тентом; любители винта играли в карты, молодые офицеры ухаживали за армейскими дамами, правду сказать, мало интересными, остальные читали книги из судовой библиотеки или просто скучали. Скука и сосредоточенное молчание — отличительные свойства русского общества, где бы оно ни собралось, будь то в вагоне или на пароходе. На иностранных пароходах, в экспрессах, в общих столовых отелей за границей вы слышите оживленный разговор, шутки, смех; вообще чувствуете пульс бьющей общественной жизни — и все быстро знакомятся. Наоборот, русские люди в собраниях любят закутываться в тогу апатичного молчания или печоринской отчужденности.

Впрочем, на пароходе избавлял нас от скуки общий любимец — интересный, остроумный рассказчик — судовой доктор (молодой человек, кажется, из евреев; фамилии его не помню). Он обладал необычайной памятью и каждый вечер собирал вокруг себя все пароходное общество, и из его уст лились бесконечные рассказы правдивых, волшебных и даже невероятных событий из истории Индии, Египта, Греции, Китая, нормандские саги, буддийские предания, рассказы Диккенса, Боккачио и пр., и пр. По несколько раз в день мы окачивались душами океанской воды, но спать в каютах было трудно, и мы устраивались на юте.

Клипер «Крейсер» в дальнем плавании


На пароходах в безделье и отсутствии моциона сон вообще плох. На военном корабле в этом отношении лучше: там за день так набегаешься, что ночью хоть несколько часов проспишь и подкрепишь свои силы.

Около 20-го января мы прибыли в Коломбо. Пассажиры, не бывавшие в тропиках, были в восторге; дамы набрасывались на индийские шелковые ткани, покупали жемчуг и разные камни; мужчины осматривали город и отдыхали на тенистых верандах роскошного отеля «Continental». Только нашим армейцам без тропических костюмов и штатского платья было несколько трудно; сняв с себя длиннополый суконный мундир, они съезжали на берег в русской косоворотке и офицерских брюках взаправку; на берегу их принимали за простых мужиков, и в столовой отеля лакеи-сингалезцы обходились с ними довольно небрежно. Один собрался съехать в красной рубашке, но наш любимец-доктор удержал его от этого, объяснив, что его могут принять за палача. Пассажиры остались довольны, повидав хоть небольшой кусочек Цейлона. Ведь многие армейцы и чиновники зачастую переводятся на службу нарочно на Дальний Восток, отправляясь на пароходе, с надеждой «повидать свет». Но наши добровольцы, спеша прибыть через 6 недель во Владивосток, заходят в редкие порты и то не надолго.

Из попутных портов только Коломбо, Сингапур и Нагасаки представляют интерес для туристов; остальные места только скучные угольные станции. Такие пассажиры прибывают во Владивосток совершенно разочарованными: они за 6 недель, кроме воды двух океанов и синего неба, почти ничего не видели. «Тамбов» через 6 дней прибыл в Сингапур. Наши пассажиры с жадностью набросились на ананасы, повидали ботанический сад и пожили два дня в отеле. Отсюда пароход пошел прямо в Нагасаки. Через 5 дней стало заметно холоднее; был февраль, и мы подвигались к северу. У острова Формоза задул свежий NO (баллов до 8), пароход закачало, и пассажиры разлеглись по каютам.

На 9-й день ветер стих, стало теплее, и при ясной погоде «Тамбов» вошел на рейд Нагасаки 6 февраля утром. На рейде стояла эскадра адмирала Алексеева («Рюрик» — под его флагом, «Память Азова», «Всадник» и «Гайдамак», канонерки «Манджур» и «Кореец»). Моего клипера на рейде не было; он был в Корее и на съемке острова Каргодо. Надев мундир, я явился к адмиралу. Он принял меня очень приветливо, сказав, что знает меня как бывшего старшего офицера «Мономаха», и предложил мне поселиться в гостинице на берегу, пока клипер «Крейсер» не вернется сюда из Кореи, куда ему была послана об этом телеграмма. Четырехнедельное пребывание в тропиках на «Тамбове», да еще без всякого моциона, дурно повлияло на мои нервы, и я там почти лишился сна; поэтому я был очень рад случаю отдохнуть несколько дней в гостинице. В Нагасаки зима была прекрасная: днем горело умеренно солнце, а ночи были холодные и, благодаря этому, я начал быстро приходить в себя и спать вполне удовлетворительно в холодном отельном номере под тремя теплыми одеялами. Когда через неделю пришел «Крейсер», я был уже совершенно здоров и поехал на клипер принимать его от капитана I ранга Н.А. Беклемишева (в 1906 году Н.А. Беклемишев ранен в плечо во время Кронштадтского бунта, умер в 1907 г.).

Он представил мне офицеров и команду. Затем мы обошли весь корабль и, съездив на «Рюрик» с рапортом к адмиралу, вернулись на «Крейсер». Был прощальный обед для него и приветственный для меня. Уже поздно вечером окончился обед с пьяными застольными песнями «Чарочка моя». Беклемишев прямо с клипера переехал на пароход, уходивший во Владивосток, а я лег спать, чтобы завтра с утра идти на пробную милю для ознакомления с морскими качествами крейсера. Это был старый корабль постройки 1875 года (в год нашего выпуска из Училища клипер, только что построенный, уходил в первое кругосветное плавание с моими товарищами-гардемаринами) с плохой машиною «компаунд» Ижорского завода, дававшей ему не более 10 узлов. Имея высокий рангоут, он был хорошим парусником и в море держался недурно. Под парусами ворочал исправно, но циркуляцию имел большую.

Командный мостик был у бизань-мачты (сзади), откуда не видно под своим носом, поэтому управляться на тесных рейдах было довольно трудно. Но, изучив его качества, мне удавалось выходить на нем даже задним ходом из узких рейдов, управляясь кливером и бизанью попеременно. Я явился к адмиралу, он уже и раньше знал о недостатках крейсерских механизмов. Поэтому мне была предложена к исполнению следующая программа: март и половину апреля я продолжаю начатую съемку этого острова Каргодо, праздники Пасхи провожу с эскадрою в Нагасаки, а в конце апреля мне идти во Владивосток, отремонтировать механизмы и приготовить клипер к отдельному крейсерству (на все лето) в Беринговом море для охраны Командорских островов, т. е. тюленьего промысла от набегов хищнических шхун. «Крейсер» был единственный парусный корабль в эскадре, годный для крейсерства в океане, поэтому ему давались всегда отдельные назначения, а совместно плавать с боевыми судами он не мог, имея малый ход под парами.

Ознакомившись с личным составом, я 20 февраля вышел продолжать картографические работы по съемке острова Каргодо, считавшегося в то время важным стратегическим пунктом на случай войны с Японией. Остров Каргодо лежит у юго-восточного берега Корейского полуострова в Корейском проливе против (печальной для нас памяти) острова Цусима, в расстоянии 10 миль от последнего. Каргодо богат удобными закрытыми бухтами, заливами и холмами, годными для постройки фортов. Вооруженный крепостными орудиями, он мог бы соперничать и даже господствовать над своим соседом Цусимой, лежащим в узкости при входе в Японское море. В то время Россия при поддержке европейской коалиции (Франция, Германия) добивалась получить протекторат над Кореей и занять Порт-Артур, чтобы вывести Великий Сибирский путь к незамерзающему Желтому морю, но Порт-Артур и Корея, перед тем за два года, были заняты Японией после войны в 1895 г. с Китаем. Так как по требованию России Япония была лишена этих плодов своей победы и они достались России, Япония решила отнять все это силою оружия. В ответ на это мы собирались вооружать остров Каргодо. Прийдя туда, я разделил офицеров на две партии, я отправлял одну на берег с инструментами для береговой съемки, а другую — в море для промера бухт и окрестных заливов.

К вечеру обе экспедиции производили обработку наблюдений, нанося их на карты и планы. Погода стояла ясная, и работы изо дня в день подвигались с полным успехом. Когда задувал свежий ветер, партии оставались на крейсере и занимались составлением карт. Приметным местам этого острова давались имена по фамилиям офицеров, так были заливы Беклемишева, Цывинского, бухты Мионсарова и Григорьева (и. д. старшего офицера), мыс Родионова и т. д. К концу месяца остров весь был описан. Стоял я в это время на якоре (без паров) в открытом заливе своего имени, рассчитывая на утро уйти в Нагасаки. Но под вечер задул жестокий SO с порывами, достигавшими степени шторма. За кормою клипера оставалось до обрывистого берега не более двух кабельтовых (200 сажен).

Пришлось отдать 2-й якорь, но он держал плохо, и к полночи клипер начал дрейфовать. Положение было не важным: травить канат нельзя было, так как до берега оставался уже один кабельтов. Пришлось развести пары и работать машиной на якоре. Ветер развел большую волну и гнал ее с моря в залив прямо клиперу под нос. Он подымался, как конь на дыбы, цепные канаты трещали и били по клюзам, а корма мало-помалу приближалась к утесу.

Я решил уходить в море, удалось бы только быстро поднять якоря. На клипере был еще старый ручной шпиль, с которым только при очень опытной и бравой команде можно быстро поднять якоря и двинуть корабль вперед раньше, чем его корма ударится о близкий берег. С рассветом разбудил команду и при дружной работе шпиля быстро подхватили якоря; дав полный ход машине, я бросил клипер вперед и вышел в море. Под японским берегом ветер стал стихать, и с восходом луны установилась хорошая погода. Утром я пришел в Нагасаки и, обрезав адмиралу корму, стал на якорь в глубине рейда, около Иносы. Была Страстная неделя, наша команда говела на «Рюрике». Японская весна была в полном разгаре: горы быстро зазеленели, миндальные рощи и мандариновые деревья покрывались розовыми и белыми цветами, 3-го апреля праздник «цветов и змеи», жители большими толпами пестрели на склонах гор, а над ними в воздухе на большой высоте парили бумажные змеи, украшенные цветами. При огромном ликовании ребят происходит забавный спорт, состоящий в том, чтобы своим шнуром срезать в воздухе шнур змея своего соперника, и упавший змей побежденного партнера делается призом победителя.

Пасха была отпразднована с подобающим торжеством. После заутрени на «Рюрике» адмирал пригласил разговеться к своему столу всех командиров. У нас в кают-компании по заказу заботливого содержателя (доктора Ромашова) японские искусные кондитеры напекли массу всевозможных куличей, баб и всяких «таберо».

Прибыл в Нагасаки (через Америку) новый командующий эскадрой контр-адмирал Ф. В. Дубасов. Он поднял свой флаг на «Памяти Азова» и считался пока младшим флагманом, до отъезда адмирала Алексеева. Ф. В. встретил меня очень сердечно, как старого соплавателя, и мы с ним облобызались, несмотря на разность положений. На Фоминой неделе я ушел во Владивосток для ремонта клипера. Я нашел этот порт много изменившимся к лучшему: на рейде для судов были поставлены бочки; в военном порте был готов каменный сухой док, заложенный Наследником в 1891 году, и строился другой, больших размеров; портовые здания и мастерские были все каменные, много пристаней, плавучий док; на берегу новый вокзал; два дворца с садами для главного командира порта и военного губернатора адмирала Г.П. Чухнина, и наконец Светланская улица была вся вымощена.

Выросло несколько больших каменных домов, открылись две большие торговые фирмы «Кунст и Альберте» и «Чурин», и появилась наконец первая большая гостиница «Тихий Океан», с претензией на заграничные отели, но с первых же дней своего существования была загрязнена по русскому обычаю. Здесь я застал также своего брата Вячеслава с женою; он в качестве инженера был прислан для работ по изысканию Восточной Китайской железной дороги. Я немедленно приступил к ремонту клипера, а сам «Крейсер» был поднят на плавучий док для очистки подводной части. К концу мая я вышел из дока, готовый к уходу на север, но пришла на рейд вся Тихоокеанская эскадра с обоими адмиралами, и судьба моего «Крейсера» решилась иначе. Ввиду того, что в эскадре единственным парусником был мой клипер, пригодный для учебного плавания, адмирал решил готовить на нем боцманов и унтер-офицеров, причем крейсер должен был уходить в отдельные практические плавания в Японское и Китайское моря, учебные курсы проходить там же. А в Берингово море была отправлена канонерка «Кореец».

В то переходное время паруса как двигатель уже отслужили свой век и на новых судах были заменены паровыми, воздушными, электрическими и другими механизмами; но для развития в будущих боцманах ловкости, находчивости и лихости во всех флотах учебные корабли были парусные. Их обыкновенно отправляли надолго в отдельное плавание под парусами; этим приучали их к морю и в результате получали бравых и лихих боцманов и унтер-офицеров. Но введение на современных судах всевозможных механизмов неминуемо потребовало большого числа специалистов (машинистов, мотористов, гальванеров, электротехников, торпедистов и проч…), для обучения коих были устроены в портах школы, но в эти школы пришлось поневоле набирать молодежь из фабричного контингента, людей уже испорченных, сомнительной нравственности и пьющих; поступая на службу на корабль, они приносили дух мрачного недовольства, уныния и недоверия к начальству. Поэтому для подготовки в боцмана и строевые унтер-офицеры, ввиду поддержки корабельной дисциплины и порядка, выбирались молодые люди хорошей нравственности, здоровые, жизнерадостные, из архангельских поморов, бывших судоводителей, рулевых парусных судов и вообще людей, привыкших к морю и любящих свое ремесло.

На «Крейсер» было прислано с эскадры 100 человек лучших, здоровых и грамотных матросов для подготовки в унтер-офицеры. Они были разделены на 4 вахты, и в каждую вахту назначен офицер, он же и учитель своей вахты. Якорной базой был назначен порт Гензан в Корее, откуда я должен был выходить в крейсерство под парусами в Японском и Китайском морях, а в дни якорных стоянок — тренировка на катерах под парусами и прохождение курса морской практики; в программу входили артиллерийские стрельбы и минные учения. Одним из вахтенных учителей был мичман А.В. Колчак.

Это был необычайно способный, знающий и талантливый офицер, обладал редкою памятью, владел прекрасно тремя европейскими языками, знал хорошо лоции всех морей, знал историю всех почти европейских флотов и морских сражений. Служил на «Крейсере» младшим штурманом до возвращения в Кронштадт в 1899 году. В 1900–1901 году участвовал в полярной экспедиции барона Толя. Затем, пройдя артиллерийский класс и Морскую академию по отделу Генерального Штаба, читал лекции в той же академии, а летом занимал должности на эскадрах по своей специальности. В 1912–1913 был начальником экспедиции Ледовитого океана с целью пройти от Берингового пролива до Архангельска, но война 1914 г. заставила его вернуться, и тогда он поступил в штаб адмирала Эссена, где пробыл до 1916 года. В чине адмирала назначен командующим Черноморским флотом. В 1918 году, не желая подчиняться большевистскому бестолочью, уехал в Англию, затем в Америку, а оттуда пробрался во Владивосток; в Сибири стал во главе армии чехо-словаков для борьбы с советским правительством и для восстановления законного порядка в России; но интриги сибирского правительства и измена чехов, предавших его в руки большевиков, погубили этого энергичного и достойного героя, который был единственным из всех вождей, пытавшихся спасти Россию, способным восстановить порядок и спасти ее от гибели и разорения. В 1920 г. его расстреляли в Иркутске.

29 мая я ушел в Гензан. На русских картах он назван портом «Лазарев». Это огромный рейд с глубиною, достаточною для больших судов, вполне защищен с моря островами «Нахимов», «Корнилов» и «Купреянов». Между двумя последними до сих пор лежало разломанное днище корвета «Витязь», разбившегося здесь в 1895 году в тумане под командою капитана 1 ранга Зорина. В южной части бухты расположен глухой корейский городок Гензан; но, благодаря предприимчивости нескольких японских торговцев, мы могли получать все необходимое для команды и кают-компании: свежую провизию, мясо, зелень и хлеб. Европейцев всего было трое: м-р Ойсен — датчанин, здешний старожил, женатый на китаянке, на службе в корейской таможне. Один русский — агент пароходства «Старцев» и француз-миссионер Pere Brete.

Местечко вообще не из веселых: ни отелей, ни ресторанов, а о театре нечего и думать. Прийдя туда, я начал парусные рейсы в Японском море. Тут приходилось, в зависимости от ветра, ходить всякими галсами; делать повороты, на ночь брать рифы и проч. Обучались принимать шквалы, спускаясь на фордевинд, и наоборот — в крутой бейдевинд, приходилось и штилевать, болтаясь на месте под хлопающими парусами. Иногда задувал непродолжительный штормик, очевидно, это часть рассеянного тайфуна, дувшего в южном Китайском море. По воскресеньям мы возвращались на рейд. Команда свозилась гулять на берег, а мы, офицеры, пригласив с берега европейцев, отправлялись с ними прогулкою в лес к развалинам могилы какой-то древней корейской королевы.

После вся компания приглашалась на клипер к обеду, а иногда и наоборот — мы все обедали у мистера Ойсена. Pere Brete и русский хозяйства не держали. Личность французского миссионера заслуживает внимания. Это был молодой еще человек лет 35, типичный провансалец, крепкого телосложения, смуглый брюнет с окладистой черной бородой, живой, интересный и остроумный рассказчик. Всесторонне образованный, он знал, кроме своего родного, итальянский и английский языки, а также китайский и корейский, на последнем он вел в Корее пропаганду, удаляясь на многие месяцы в глубь страны и проповедуя там Евангелие. Изучив хорошо новое отечество (по регламенту французского Общества Миссионеров Дальнего Востока, проповедник, уезжавший в дикие страны, должен навсегда покинуть свою родину и вполне ассимилироваться в своем отечестве), он посылал корреспонденции и статьи в миссионерские журналы в Европу.

Таких одиночек-проповедников рассыпано несколько десятков человек по самым диким странам Восточной Азии. В качестве контроля и духовной опеки над ними — Миссионерская Консистория в Шанхае с епископом во главе. Pere Brete — это убежденный миссионер, глубоко преданный своему делу, рассказывал нам много интересных случаев из своих странствований по глухим и диким местам Азии, где он неоднократно подвергался опасности быть закиданным каменьями из-за ненависти китайцев к «белым дьяволам». Эти эпизоды наш добродушный собеседник рассказывал с таким забавным юмором, как если бы рассказ касался шуточного случая.

Pere Brete жил в домике при капелле и питался скромными подношениями крещеных корейцев-прихожан. Мы его часто приглашали на клипер к обеду и снабжали его сухой провизией, консервами и вином.

Второй наш частый гость — датчанин мистер Ой-сен, очень светлый блондин, шведского типа с наружностью английского джентльмена, очень корректный, вежливый и гостеприимный человек, жил на морском берегу; его собственный дом, обставленный с полным английским комфортом, имел вид коттеджа с круговой верандой, при нем был сад и виноградник. Женатый на китаянке, имел от нее двух детей: девочку (13 лет), светлую, очень хорошенькую блондинку с голубыми глазами и нежным цветом лица, и мальчика (10 лет), который, наоборот, был кофейного цвета мулат, с черными воловьими глазами и густой щетиной черных волос; у девочки голос был нежный дискант, мальчик говорил гортанным басом. Дети между собой и матерью говорили по-китайски, а с отцом по-датски и по-английски. В наших прогулках к гробнице королевы дети всегда принимали участие, они ехали верхом, девочка на муле, а мальчик на пони. Жена Ойсена к нам не выходила; во время его званых обедов она распоряжалась за стеною, но в столовую показываться стеснялась.

Третий европеец был русский, как уроженец Сибири мог, впрочем, и не числиться европейцем. Он был роста среднего, глаза имел серые, нос обыкновенный, лицо чистое, особых примет не имел, впрочем, бал грамотен и водку пил умеренно. Других качеств за ним не числилось, и потому сказать о нем нечего.

КОРЕЯ

Корея — страна исключительно земледельческая; рис, ячмень, кукуруза и гаолян — главные продукты вывоза. Жаркое лето и влажный климат способствуют разведению огородной культуры; здесь зреют дыни, арбузы, свекла и местами виноград. Рыбный промысел и скотоводство составляют также важные статьи народного богатства. Что же касается обрабатывающей промышленности, то вблизи Сеула есть несколько лесопильных заводов и паровых мельниц, вот и все, и то они в японских руках.

Отсутствие культуры, народного самосознания, армии и флота ставило эту страну всегда в политическую зависимость от более энергичных и сильнейших соседей. Корейский король и его двор в 1897 г. находились в руках двух борющихся партий — русской и японской. Япония, считая издавна эту страну своей колонией и завладев ею во время победоносной войны в 1895 г. с Китаем, не хотела отдать ее России, захватившей королевский двор и насадившей в Сеуле своих министров. Япония, задыхаясь от тесноты на своих островах, должна иметь выход на азиатский континент, а Россия, владея необозримыми площадями Восточной Сибири и Уссурийского края, не сумела справиться с ними и их культивировать, а еще полезла в Корею. Это соперничество двух восточных держав породило вначале между ними охлаждение и мало-помалу привело к национальной вражде. В это время постройка Сибирской дороги к Владивостоку подходила к концу, и от Харбина строилась ветвь через Манджурию на Порт-Артур, отнятый у Японии и возвращенный Китаю, о приобретении которого Россия вела переговоры с Китаем тайно от Японии. Этот «секрет полишинеля» был известен всему миру, и Япония стала серьезно готовиться к войне.

Корейский народ миролюбив, скромен и трудоспособен; при редком, сравнительно, населении он имеет земли вдоволь, потому сыт и не стремится к прогрессу. Национальный цвет одежды корейцев исключительно белый, даже и зимой, только куртки и брюки подбивают ватой; женщины только поверх платья носят розовые кофты. В корейских деревнях у каждого дома можно видеть целые стаи откормленных щенков; пушистые, короткомордые, со стоячими ушами, они напоминают сибирских лаек; их разводят, как у нас поросят, ими питаются.

Климат в Корее тот же, что и во Владивостоке: летом сильная жара при постоянных туманах и дождях, а зимою морозы и на рейде плавает лед. Холодное течение из Охотского моря по берегам Уссурийского края проходит на юг вдоль корейского берега и производит туманы. Летом редкий день бывает без дождя. Такая погода очень мешала нашим якорным учениям, и только в море мы могли обсушиться и отдохнуть от банной атмосферы, стоявшей постоянно на рейде. Эти неудобные условия Гензанского рейда заставили адмирала на будущий учебный сезон якорной стоянкой для учебного корабля избрать Чифу. В сентябре туманы прекратились, наступила прекрасная осень, напоминающая Крым. Созрел виноград, поспели груши, арбузы и дыни; за обедом у нас на корабле и у мистера Ойсена подавались роскошные фрукты. Но 1 октября кончался учебный сезон и мы ушли во Владивосток сдать обученных унтер-офицеров. Адмирала Алексеева я не застал, он сдал эскадру Ф.В. Дубасову и ушел на «Рюрике» в Иокогаму, откуда через Америку и Париж отправился в Россию.

Во Владивостоке стояла прекрасная погода, на рейде большое оживление — вся эскадра была в сборе. Новый адмирал делал смотры и знакомился с судами; по праздникам — гонки шлюпок, и в эти дни у адмирала на «Памяти Азова» бывали приемы гостей с береговыми дамами. Хозяйкою была сама Александра Сергеевна, приехавшая со всеми детьми через Сибирь из Петербурга.

Она как старшая дама приняла на себя председательство в различных благотворительных учреждениях для матросов с целью отвлечь их от пьянства в береговых кабаках; она разделила эту обязанность с мадам Чухниной, которая сохранила за собою председательство в таких же учреждениях для команд береговых сибирских экипажей; было затеяно устройство сада «без крепких напитков» и театра для отпускавшихся на берег наших команд. Заведование этим театром она возложила на меня и В.В. Игнациуса который в то время командовал крейсером «Гайдамак». Но я, сославшись на экзамены моих учеников, подсунул ей своего офицера — мичмана Алешу Геркена (в чине лейтенанта погиб в бою на броненосце «Бородино» в Цусимском проливе). За устройство же театра принялся Игнациус с присущей ему энергией и художественным вкусом.

Наша адмиральша, заняв большой дом на берегу бухты и подняв на нем флаг с гербом Дубасовых (Дубасов, получив орден Георгия, выхлопотал себе в турецкую войну в Департаменте геральдии герб с военными атрибутами), любила представительность и устраивала у себя приемы, а иногда и обеды, на которые приглашались командиры судов и береговые власти.

Когда на рейде появляется лед, эскадра, по заведенному издавна порядку, потянулась на юг, в Японию, а некоторым судам предписывалось до декабрьских заморозков обойти берега Кореи и ознакомиться подробно с ними как местом, возможно в будущем, военных операций в случае войны с Японией. Мне выпало последнее, и я пошел обходить Корею. По пути зашел в Гензан, там наших друзей мы не застали: Ойсен уехал по службе в Сеул, а француз ушел на проповедь в глубь страны. На рейде плавал лед, и мы вскоре ушли в Фузан принять участок земли под будущий угольный склад. Прошли по корейским шхерам вплоть до большого рейда Rechy bay, на котором застал адмирала на «Памяти Азова». Через неделю вследствие наступивших холодов ушли греться в Нагасаки.

Было начало декабря, но в Нагасаки солнце хорошо грело, и только по ночам чувствовался холод. Эскадра пополнилась: из Балтики прибыл «Наварин», «Сисой Великий», «Дмитрий Донской», а с ними младший флагман контр-адмирал Реунов; пришел с Камчатки и «Кореец». П. О. Серебренников купил для меня собольих шкур и красных лисиц. Эти меха я отослал жене с добровольцем «Петербург». Адмиральша с детьми поселилась в Нагасаки на даче Гинсбурга, и мы с ней часто встречались на «Рюрике», куда адмирал перенес свой флаг. В Нагасаки я застал нового консула М.М. Устинова (бывшего морского офицера), с первых же дней своей службы выказавшего много энергии и заботливости об интересах русских судов в Японии, чем он сразу приобрел всеобщие симпатии офицеров эскадры. Его предшественник, наоборот, был типичным русским консулом — чиновником: рассеянный, забывчивый, добродушный лентяй; судов русских не знал, перепутывал почту, приходившую на суда, и вообще не заботился о защите интересов русских подданных в Нагасаки.

На Рождество на судах для команды были елки с лотереей и подарками. Под Новый год, по пути во Владивосток, зашли на рейд два добровольца с командами волонтеров для охраны от разбойничьих шаек хунгузов строившейся в Манжурии железной дороги. Начальник охраны полковник Гернгрос привел на елку к адмиралу на «Рюрик» десятка два кавказцев, артистов, танцевавших лезгинку с кинжалами под свои зурны на палубе.

ЗАНЯТИЕ ПОРТ-АРТУРА

В эту зиму стояли на рейде английские крейсера «Imortality» и «Undaunted», наблюдавшие за движениями нашей эскадры, так как всем стало известно, что русское посольство в Пекине настойчиво добивается получить от Китая в долгосрочную аренду Порт-Артур и Талиенван как конечный пункт южной части Восточно-Китайской дороги. Тогда же немцы требовали у Китая уступки бухты Кяу-Чау в отплату за убийство хунгузами немецкого миссионера. Союзница Японии, Англия зорко следила в Пекине за этими переговорами и наметила себе в компенсацию порт Вейхавей, а за нашей эскадрой наблюдали эти два крейсера. Это не мешало обоим капитанам держать себя с нами вполне по-джентльменски, и даже часто по вечерам они играли с нами (А.В. Вирениус, В.В. Игнациус, П.О. Серебренников и я) в кегли в Bowling club’e, a captain Chechester, лихой спортсмен, был дружен с некоторыми нашими командирами, сопутствовал нам в прогулках в окрестные горы, приглашал нас к обеду на крейсер и обедал часто у наших командиров.

В конце января 1898 Ф.В. Дубасов получил от немецкого адмирала Дидерикса телеграмму, что он своею эскадрою — четыре старых броненосца, занял по приказу из Берлина бухту Кяу-Чау, Это был провокаторский ход Вильгельма II, толкавшего Николая II, как впоследствии подтвердилось из опубликованных писем его к Царю, на Дальний Восток, чтобы отвлечь его внимание от Босфора и Малой Азии, куда он сам стремился, прокладывая железную дорогу на Багдад — в Персидский залив. В Берлине хорошо знали решительный характер Дубасова (он там был перед тем военно-морским агентом) и были уверены, что этот захват заставит нашего адмирала поспешить двинуться на Порт-Артур. Действительно, Ф.В. в тот же день отправил в Петербург срочную секретную телеграмму, испрашивая разрешения занять Порт-Артур, не ожидая окончания пекинских переговоров, дабы предупредить возможный захват его судами английского или японского флота. В бюрократическом Петербурге с ответом не торопились, отложили телеграмму до дня очередного доклада министра иностранных дел в Царском Селе. Дубасов «рвет и мечет».

Между тем на рейде и в городе носятся слухи, что английский флот собирается в Порт-Артур, чтобы встать первым у входа и не допустить к нему наши суда. Выждав несколько дней, Ф. В. посылает вторую и на этот раз уже решительную телеграмму самому Царю, испрашивая повеления немедленно занять Артур. Ответ был расшифрован самим адмиралом, поэтому никто не знал его содержания. Но от штаба эскадры по рейду был пущен фальшивый слух, что в Сеуле произошли какие-то волнения корейцев (недовольных интригами японской миссии при дворе короля) и что для охраны русского посольства туда посылаются три наших корабля («Сисой Великий», «Наварин», «Дмитрий Донской»), и, действительно, адмирал Реунов получил от Дубасова запечатанный секретный пакет (который обыкновенно раскрывается уже при выходе в море), где указывается ему порт назначения. На трех судах его отряда начали готовиться к походу с расчетом на рассвете выйти в море, и с вечера задымили их трубы, разводя пары.

Был ясный прохладный февральский вечер, по набережной Нагасаки гуляли офицеры с эскадры и береговая русская публика. Я шел с А. А. Вирениусом, возвращаясь из Bowling club’a, где мы сыграли с английскими капитанами 2 партии в кегли. При встрече с Гинсбургом зашла речь о предстоящем походе отряда адмирала Реунова. Гинсбург с улыбкою осведомленного человека выразил сомнение о походе в Сеул и, указав рукою на дымящиеся трубы английских крейсеров, сказал: «Вот эти, наверное, знают, куда идет наш отряд, и боюсь, что они предупредят наших». И действительно, когда стемнело, оба крейсера без шуму ушли с рейда в море. Отряд Реунова только спустя 7 часов ушел в море; впоследствии мы узнали, что он ушел в Порт-Артур и, прийдя туда через двое суток, застал там обоих наших приятелей, стоявших у самого прохода в порт и загораживавших вход. Дубасов, возмущенный нахальством англичан, срочно донес об этом в Петербург, требуя энергичного представления нашей дипломатии в Лондоне и ухода англичан из Порт-Артура.

В это же время русский посланник в Пекине Павлов (лейтенант русского флота в отставке) телеграфировал Дубасову, что пекинское правительство окончательно согласилось на уступку нам Порт-Артура и что теперь пора идти принимать этот порт от местных китайских властей. Адмиральский штаб отдал приказы и инструкции о предстоящих операциях эскадры для овладения крепостью и портом в случае сопротивления китайцев. В Артуре за городом стояли две дивизии китайских войск; генерал Ли, командир I-й дивизии, получил 100000 руб. от посольства за невмешательство во время нашего занятия Артура, но генералу Фу, командиру II-й дивизии, по какому-то недоразумению, ничего не было дано, поэтому ожидалось сопротивление со стороны II-й дивизии. Из Владивостока пришли два добровольца с полком пехоты и 2 казачьими сотнями. Гинсбург приготовил два больших транспорта с углем. Все было готово к походу, ожидали только сообщения Реунова об уходе англичан.

Местные английские газеты в угрожающих статьях возбуждали общественное мнение Востока против захватов России, а под этот шум английский адмирал Buller на броненосце «Centurion» занял без сопротивления китайских властей Вейхавей (на северном берегу Печилийского залива, против Порт-Артура в 85 милях). Получив наконец известие, что английские крейсера ушли (они ушли в Вейхавей на соединение с отрядом адмирала Buller’a), Дубасов со всем флотом двинулся 10 марта 1898 года в Артур. 13 марта эскадра вошла на Артурский рейд и приготовилась на утро по боевому расписанию и с десантом на катерах войти в гавань, 14-го марта первым вошли в порт оба добровольца с сухопутными войсками. В гавани на стенке собралась большая толпа китайской черни и кули, и с радостными приветственными криками они взбегали на сходни, помогая сводить казачьих лошадей. При таком мирном приеме со стороны китайцев на эскадре пробили отбой, и суда малой осадки (до 22 фут.) поодиночке входили в гавань.

К вечеру стало известно, что обе китайские дивизии отступили (оказалось впоследствии, что и второму китайскому генералу дали 50000 руб.) за пределы черты, отчужденной нам территории Квантунского полуострова. Моему «Крейсеру» как учебному кораблю не было дано никакой роли в этой «воинственной» операции. Я был отправлен в Шанхай в качестве представителя от эскадры на случай заказов на тамошних заводах различных сооружений (землечерпательных машин, кранов, опреснителей и т. п.) для восстановления разрушенного порта, а равно и для капитального ремонта крейсерских механизмов и рангоута. Я был очень доволен провести зиму в большом, европейского типа городе с театрами, клубами и проч., чем стоять в глухом Порт-Артуре.

В Шанхае я стал на реке Усунге возле судостроительного завода «Old Dock», и после переговоров с директором было решено ввести меня в док. На все работы заводу потребовалось около 6-ти недель сроку. Англичане принялись за работу добросовестно, и я был спокоен за своевременное их окончание. Зимний сезон был в полном разгаре: французские и английские общества устраивали в своих клубах вечера, любительские спектакли, маскарады по случаю карнавального сезона. Наш генеральный консул Димитревский и его жена, весьма радушные хозяева, принимали у себя ежедневно на five o’clock tea, и наши офицеры охотно у них бывали.

В марте настала теплая погода, и наши офицеры в обществе семейства консула устраивали прогулку в загородный парк, где устроены площадки для всякого рода спорта. Эта зима вознаградила наших офицеров за скучное учебное плавание в пустынном Гензане, и такое же плавание предстояло в Чифу и к этому учебному сезону. В марте прибыл с германской эскадрой принц Генрих Прусский для открытия памятника (памятник был построен на набережной реки Усунга) погибшему в тайфуне крейсеру «litis». Я салютовал его флагу и поехал представиться. Предложив мне выпить с ним по бокалу шампанского, он пригласил меня принять участие в торжестве открытия памятника.

Торжество открытия было назначено через два дня. Перед памятником выстроились взводы от всех наций: тут были американцы, японцы, итальянцы, англичане, мой взвод и целый батальон от германской эскадры. Французский крейсер, не желая участвовать в параде, ушел накануне из Шанхая в море. Принц принимал парад, отдавая честь по-военному, а нашему взводу крикнул по-русски: «Спасибо, ребята». Затем командиры судов возлагали венки. Наш серебряный венок от русской эскадры принц решил не оставлять на памятнике (чтобы ночью его не украли китайцы), а отослать его в Кяу-Чау и хранить там в лютеранской церкви. После у германского консула был обед, на который от имени принца были приглашены командиры всех судов и консулы наций, бывших на торжестве.

Как было упомянуто, я получил поручение адмирала Дубасова предложить шанхайским фирмам взять на себя оборудование разрушенных сооружений Артурского порта. Но ни завод «Old Dock», ни другие фирмы не имели технических средств для столь значительных работ и отказались от нашего предложения. Поэтому пришлось обратиться в Сан-Франциско (натянутые отношения с Японией исключали возможность обращаться к японским фирмам) как ближайший промышленный центр. Установив крейсер в док, я по поручению адмирала отправился в Сан-Франциско. В Иокогаме я пересел на один из новых быстроходных пароходов срочной Тихоокеанской линии «Pacifique» в 16000 тонн, проходящий расстояние в 6000 с лишком миль до Сан-Франциско в 13 дней. На пути он зашел пополнить уголь на несколько часов в Гонолулу, чем воспользовались пассажиры, сделав прогулку за город и повидав местный вулкан Mannaloa 8000 метров высотою. По пути пару дней несколько покачало, и за табельдотом в эти дни мы не видели американок и английских леди.

В Сан-Франциско я обратился, по указанию нашего консула, к одной из значительнейших фирм «North-America Shipbuilding engine сотр.». Их инженеры осведомились с большою подробностью о состоянии Артурской гавани и порта, мастерских и доков; смотрели планы, соображали и обещали через два дня дать ответ — принимают ли на себя работы по оборудованию Порт-Артура. Я жил в отеле и за эти два дня объехал город с его небоскребами, садами и окрестностями. Завод «Shipbuilding» заявил мне, что общество их решило командировать своего главного инженера для личного ознакомления со всеми деталями оборудования порта и города и что он собирается отправиться в Артур на пароходе, уходящем завтра в Иокогаму. Я взял место на том же быстроходном пароходе, и через 13 дней мы были в Иокогаме. Я возвратился в Шанхай. Работы на крейсере подходили к концу за те 29 дней, что я употребил на поездку.

Стоя у завода, заканчивая ремонт механизмов, мы отпраздновали Пасху, пригласив к заутрене всю русскую колонию с нашим консулом во главе. 25 апреля я ушел в Порт-Артур. Этот новый опорный пункт России достался нам в том же полуразрушенном состоянии, в каком он был возвращен Китаю японцами. Дубасов энергично принялся за составление плана работ для создания новой твердыни. Присланные из Петербурга военно-инженерная и артиллерийская строительные комиссии развернулись в многолюдные канцелярии и пошли строчить миллионные сметы и чертить планы сооружений. В порту требовалось расширить большой док, исправить малый, углубить восточную гавань и построить новую в западном маловодном бассейне, а в мастерских пополнить комплекты станков и механизмов. Составлялись планы нового города на берегу западного бассейна с грандиозным парком и православным Николаевским собором. Председательницей комиссии двух последних построек была назначена жена адмирала. В члены этой комиссии попал и я, но скоро от нее освободился, уйдя в учебное плавание в Чифу. Игнациусу было и здесь поручено устройство для матросов театра, и надо отдать ему справедливость — его театр был готов одним из первых, и к началу лета в нем давались уже народные спектакли.

Приехали инженеры С. Кербедзь и Югович и открыли свое бюро по постройке южной линии Восточно-Китайской железной дороги. Кербедзь был председателем правления «Общества Восточно-Китайской железной дороги», Югович — начальником постройки всей Восточно-Китайской железной дороги, Гиршфельд и Игнациус — начальник постройки Южной линии. Они мне сообщили, что мой брат Вячеслав, проводивший в Манджурии изыскания Восточно-Китайской железной дороги, был в тайге серьезно ранен (в плечо и в грудь) хунгузами, стрелявшими из засады в лесу. По окончании работы на своем участке он вынужден был отказаться от дальнейшего участия в постройке и возвратился в Россию через Америку и западную Европу. Там я видел уже готовые планы постройки коммерческого порта в Талиенване («Порт Дальний») с доками и гаванью, а также планы вокзала и пристаней в новом Порт-Артуре. Проекты по созданию «новой твердыни» пеклись, как блины, и посылались планы и миллионные сметы, испрашивая срочных ассигнований для спешных (из донесения наших военно-морских агентов было известно, что Япония готовила свой новый флот к 1904 году для войны с Россией,) сооружений по порту и крепости, но в Петербурге никто и не думал о далеком Артуре, там были заняты «текущими делами», урезывали сметы и переводы денег оттягивали на целые полугодия.

4 мая прибыл принц Генрих с германской эскадрой; Дубасов, знакомый с ним по Берлину, принял его с должным почетом и сердечным радушием. Они совместно объехали порт, обе гавани, Золотую Гору и территорию будущей крепости. На «Рюрике» был парадный обед, на нем присутствовали все командиры германской и нашей эскадр. Дубасов на французском языке сказал соответствующую случаю речь с тостом за принца и его эскадру. Принц сердечно благодарил за прием и за наше участие на открытии памятника и поднял бокал за Дубасова и русский флот. Я сидел рядом с уже знакомым мне лейтенантом графом фон Шпее. Принц отвечал обедом на «Deutschland», и на третий день он ушел в Кяу-Чау устраивать свой новоприобретенный порт.

Летом в Артуре установилась жаркая погода, ежедневные грозы и духота; в гавани, закрытой Золотой Горой, воздух был, как в бане. Собрав учеников с эскадры, рад был освободиться от этого душного пекла и ушел в Чифу для учебного плавания. В этом глухом китайского типа городке нам предстояло, как в прошлом году в Гензане, пробыть до осени, выходя периодически в крейсерства для тренировки команды.

Стоянка в Чифу много лучше Гензана. Здесь на берегу имеется прекрасный пляж с курортом и коттеджами, куда на лето выезжает европейская публика, спасаясь от духоты ближайших китайских городов. Из русских здесь проживали на даче адмиральша А. С. Дубасова с детьми, военный агент в Китае полковник Генерального Штаба Десино с семьей и агент Добровольного флота; здесь, кроме дач, имеется на берегу в обширном парке школа для совместного обучения юношей и девочек — европейцев. Школа поставлена на английский лад; на классные занятия положено только 3 часа до полудня, а весь остальной день школьники заняты разного рода спортом: гимнастика на открытом воздухе, игра в футбол, верховая езда и морской спорт на парусных яхтах и шлюпках; устраиваются парусные и весельные гонки с призами. Школа имеет свой оркестр; по праздникам бывают концерты и вечера, на которые приглашаются живущие на курортах родственники и знакомые учеников. На рейде вместе со мною стоял крейсер «Корнилов» (командир С.С. Черкасс). По праздникам мы поочередно обедали друг у друга и съезжали вместе погулять на пляже.

В наших прогулках участвовали семейства адмиральши и полковника Десино. Дети их любили ездить к нам на «Крейсер», где их обыкновенно на шлюпке и под парусами катали по рейду. Это для них было большой радостью, и они приходили в восторг, когда в свеженький ветерок катер ложился набок и почти черпал бортом. После катания детей угощали на судах традиционным шоколадом и разными сластями. В будни я по-прошлогоднему крейсировал под парусами в Печилийском заливе и Японском море и дважды ходил на стрельбу из орудий и мин.

В июле я сходил в Артур сдать учеников и набрать смену. В Артуре было душно и жарко: зелень вся выгорела и, при обычных там ветрах, по гавани носилась песчаная пыль и засыпала суда. Адмирал показался мне похудевшим, усталым и недовольным петербургским начальством, апатично относившимся к его требованиям средств на вооружение крепости и Артурского порта.

К осени в море дул чаще свежий ветерок, и наше парусное крейсерство стало веселее. В августе через Чифу прошел обычный в то время тайфун, но ослабленный горами Шантугского полуострова, он в Чифу не произвел значительных опустошений. Я отошел под высокий остров и укрылся за ним, стоя на двух якорях и под парами, верхний рангоут был спущен, поэтому дувший на нашем рейде SO был крепок, но не превышал 10 баллов. Но этот шторм на открытом Артурском рейде произвел много аварий: русские суда, не успевшие скрыться в гавани, должны были выйти в море и штормовать под парами за подветренным берегом Квантунского полуострова. Но китайский военный транспорт прозевал начало шторма и был выброшен на скалистый берег «Тигрового хвоста». Портовые команды подавали ему с берега помощь, пустивши на пароход спасательную ракету, но китайская команда не сумела закрепить спасательный линь и бросалась вплавь, они десятками разбивались о бушующий скалистый утес. Китайцы — фаталисты и в виду опасности предают себя на волю судьбы, не принимая мер к спасению. Всю ночь наши команды работали на берегу, но спаслось китайцев немного.

Сентябрь в Чифу был очень хорош, наступил виноградный сезон, поспели фрукты, в курортах прибавилось публики, и на пляже по вечерам бывало очень оживленно. В сентябре в Артуре после экзаменов ученики были произведены в унтер-офицеры и расписаны по своим судам, а адмирал произвел подробный инспекторский смотр. Инспекторские смотры по положению производились обыкновенно судам, возвращавшимся из отдельного плавания; судам, пришедшим из России, а равно и судам, уходящим с Дальнего Востока в Россию. Прибыв на «Крейсер» в 9 часов утра со своим штабом, адмирал долго обходил фронт, опрашивая претензии; произвел артиллерийское учение, пожарную и водяную тревоги с посадкою людей на шлюпки, заставил спустить и поднять рангоут, поставить и закрепить паруса. Наконец, подробно осмотрев все внутренние помещения до трюмов включительно, спрашивал хозяев кингстонов и кранов их назначение.

Только в 3-м часу пополудни окончился смотр, и адмирал нашел, что «Крейсер» находится в боевой готовности и в совершенном порядке. В каюте он объявил мне, что получил разрешение моему «Крейсеру» теперь же возвращаться в Россию и что об этом радостном для меня известии он не решился объявить мне лишь пока не убедился, что «Крейсер» находится в том состоянии, в каком суда должны возвращаться в Кронштадт. Адмирал предложил мне самому избрать маршрут, только назначил мне день ухода из Артура — 5 ноября и день прибытия в Кронштадт — 1 мая 1899 г. Но за этот месяц я должен еще сходить во Владивосток, сдать там вышедших в запас старых матросов и принять новобранцев, потом зайти в Нагасаки, принять полный запас угля и к 5 ноября прибыть к адмиралу за инструкциями и секретными пакетами в Петербург. Я утром ушел во Владивосток. На этом переходе 2300 миль всем было радостно и весело: из кают-компании доносились звуки рояля, а на баке команда заливалась веселыми песнями под гармонию и унтер-офицерские дудки. Механики старались нагнать побольше пару, а вахтенные начальники пользовались малейшим ветром и прикидывали парусов, сколько возможно. Старый «Крейсер» бежал точно по наклонной плоскости.

Во Владивостоке стоял адмирал Реунов со своим отрядом. Он поздравил меня с возвращением в Россию и предоставил мне свободу действий. На следующий день я списал «стариков», они должны были через два дня уехать на добровольце, а из Сибирского экипажа получил новобранцев. Во Владивостоке октябрь был ясный, солнечный, зелень на Итальянском берегу еще была свежа, но в воздухе чувствовался осенний холод.

Сделав прощальный визит адмиралам Чухнину и Реунову, я 20 октября, подняв традиционный длинный вымпел, пошел по рейду вдоль стоявших судов эскадры, имея матросов на марсах, а смельчаки забрались даже на клотик. Под кормою адмирала Реунова они в ответ на его прощальный возглас гаркнули во всю грудь радостное «ура», и посыпались в воду их старые фуражки. Длинный вымпел и бросание старых фуражек с марсов на ходу — это традиционный прощальный прием на судах всех флотов при уходе на родину. На адмиральском корабле оркестр играл нам напутственный марш, а наше громкое «ура» гремело долго по рейду, пока я не завернул за входной маяк…

В третий раз я возвращался с Дальнего Востока домой, но этот момент ухода на родину мне был наиболее памятен и радостен. Я знал из писем жены, что она, оставшись одна, имеет много забот с детьми: старших детей пришлось определять: дочь в институт, а старшего сына в Морское Училище, и он из первых уже выдержал туда экзамен; малышам было еще 5 лет, и оба они требовали за собой постоянного ухода. Она одна, без мужской помощи, должна была устать за три года моего отсутствия. Я с радостью стремился домой и решил не задерживаться в попутных портах, чтобы своевременно прибыть в Россию.

Идя в Нагасаки с попутным ветром и ясной погодой, «Крейсер» бежал, как хороший рысак, чуя скорое возвращение в родную конюшню. И паруса надутые, и старая машина работали совместно, точно состязаясь, кто лучше везет. Механики частенько смотрели за корму на работу винта. К концу третьего дня я пришел в Нагасаки. На рейде стоял только что прибывший в Тихий океан новый крейсер «Россия» под командой капитана 1 ранга Доможирова (впоследствии в 1901 г. был Начальником Морского Корпуса в чине контр-адмирала.); а в должности вахтенного лейтенанта плавал В.К. Кирилл Владимирович. Я долго не задерживался, принял уголь и разные запасы на плавание, закупил несколько пар ваз, несколько сервизов, лаковых и черепаховых вещей для подарков в Петербурге.

Я помню до сих пор день выхода с рейда. Было ясное осеннее утро, я стоял рядом с «Россией», вокруг меня за ночь набралось много пароходов, а около борта толпились шлюпки с провожавшими нас японскими торговцами. Развернуться передним ходом при одной машине и выйти из этой тесноты не было возможности. В то время на всех судах было по две машины, с которыми легко развернуться на точке, но старый мой «Крейсер» при одной машине имел диаметр циркуляции около 4 кабельтовых (400 саж.). Я решил испытать крейсер, выйдя задним ходом. Управляясь рулем и подняв кливер и бизань, мне удалось проскользнуть кормой между двух пароходов (там весь экипаж вышел наверх смотреть: удастся ли мне этот рискованный маневр, и когда я вышел из тесноты, они по знаку своего боцмана все дружно захлопали в ладоши), и, выйдя на свободный простор, я дал полный ход машине и повернул в море. Ну, теперь прощай, прекрасная Япония! Едва ли я приду сюда еще когда-нибудь. Война с ней на носу, а после войны бывшие симпатии надолго заменятся взаимной враждой.

К вечеру следующего дня, обогнув Корею, я стал подниматься к северу, и у острова Квельпатра стало пасмурно, а за ним я встретил свежий NW баллов 7, и крейсер заболтался на крутой и неправильной волне; ход убавился до 6-ти узлов, и так пришлось мотаться еще двое суток. Вблизи Артура ветер этот стих, а на 5-й день плавания, 1 ноября, я отдал якорь на Артурском рейде и к вечеру с приливом вошел в порт и явился к адмиралу. Он предоставил мне 4 дня на сборы перед плаванием, а сам со штабом готовил в Петербург свои секретные донесения, касавшиеся артурских крепостных и портовых построек. В откровенной со мною беседе адмирал выразил недовольство Петербургом, апатично относившимся к его представлениям о вооружении Артура, и желание свое скоро вернуться в Петербург (через год его заменил адмирал Е.А. Алексеев, назначенный наместником всего Дальнего Востока).

Накануне ухода я сделал прощальные визиты портовым властям, затем объехал суда эскадры, простился со всеми командирами, а своих ближайших товарищей я пригласил к себе на «Крейсер» позавтракать. За завтраком было шумно и весело. Некоторые из моих гостей поручили мне посылки своим родным в России. Вечером я был приглашен обедать к адмиралу; он передал мне секретные пакеты для морского министра. Я представил адмиралу список портов, куда я намерен был зайти по пути: Шанхай, Гон-Конг, Сингапур, Пуловей у острова Суматра, Коломбо, Аден, Джибути, Суэц, Порт-Саид, Неаполь, Кадикс, Шербург, Канал Вильгельма, Киль, Ревель.

5 ноября 1898 г. был на редкость в то время года ясный, солнечный день. В 9 часов утра «Крейсер» с длинным вымпелом тронулся к выходным воротам. На стенке гавани стояли адмирал с женою и детьми, командиры судов и портовые власти, у самых ворот выстроился оркестр, играя напутственный марш. Моя команда с марсов кричала «ура» и бросала в воду старые шапки. Пройдя ворота у «Тигрового хвоста», начал салют адмиральскому флагу. Получив ответ, я дал полный ход и вышел на рейд; стоявшие там суда послали по марсам своих людей и провожали нас таким же «ура». Крейсер, выйдя в открытое море, убрал длинный вымпел и закрепил орудия по-походному. Обогнув Шантунгский полуостров, я вошел в Китайское море и лег на юг до параллели устья Янцекианг. На этом пути ночью пришлось проходить рыболовную банку, а на ней, как на Доггербанке, толпятся тысячи крейсирующих китайских джонок, занимаясь ловлей рыбы. В этой толпе мелькающих бесчисленных огней надо очень искусно лавировать, чтобы не раздавить какого-нибудь китайца. Эти рыбаки и частью просто пираты сами лезут под нос проходящим судам, чтобы потом получить выгодную плату за полученную аварию. Капитаны коммерческих судов поэтому держатся правила не давать джонкам дороги и идут прямо, не сворачивая с курса, в расчете, что ночью парусные джонки не догонят парохода и не узнают его имени. Всю ночь до рассвета мне пришлось не сходить с мостика.

В густом тумане я пришел на параллель р. Янце. Здесь по цвету морской воды легко определить черту, где следует менять курс на восток. Река Янцекианг из своего устья выгоняет массу песку в море, и уже за 60 миль от берега морская вода меняет свой синий цвет на желтый. За 20 миль до входа в реку Усунг (устье реки Усунг, куда следовало войти крейсеру для входа в Шанхай, находится в смежности с устьем реки Янце) тянется широкая отмель, в которой имеются два параллельных фарватера, беспрестанно заносимых песками и ежедневно поддерживаемых землечерпалками компании шанхайских лоцманов, которые за довольно дорогую плату вводят все пароходы в Шанхай, причем южный фарватер служит для входа в Усунг, а северным фарватером лоцмана ведут суда, входящие в р. Янце. У начала фарватера я встал на якорь и по местным правилам ждал очередного лоцмана. Хотя на карте подробно обозначены глубины по всей длине фарватера, но так как он постоянно заносится песком, то ни один пароход не рискует идти сам, без лоцмана.

Я долго ждал лоцмана и, не дождавшись его до 3 часов дня, когда уже наступали сумерки, я, уступая настойчивым многократным уверениям (недавно ко мне назначенного) старшего штурмана лейтенанта Не…ва, что он недавно шел северным фарватером и знает его очень хорошо, осторожно, малым ходом с лотовыми по бортам пошел под проводкою этого лейтенанта по северному фарватеру, обставленному баканами и вехами. Пройдя не более 6–7 миль, я почувствовал, что крейсеру тяжело и что он ползет килем по песку, точно на салазках, и в тот же момент лотовый с левой крикнул: «15 футов»!., (крейсер сидел кормой 16 футов). Я моментально застопорил машину и дал задний ход, а Не…ва прогнал с мостика; он сконфуженный убежал вниз, на ходу продолжая уверять, что следует продолжать идти тем же курсом. Крейсер не послушался и остановился. Вызвав всю команду наверх, я приказал им быстро перебегать с правого борта на левый; раскачав таким образом крейсер, я опять дал задний ход и сошел благополучно с мели.

Стал на якорь на достаточной глубине, а на катере отправил мичмана Колчака за лоцманом. Лоцман ощупью, малым ходом повел нас в Шанхай. Он объяснил мне, что за последнюю неделю землечерпалки не успели углубить северный фарватер и его занесло местами песком. Только на утро я прибыл в Шанхай. Мне предстояло рассчитаться с заводом за произведенный в прошлую зиму ремонт, получить запасные части некоторых механизмов и принять сухую провизию на плавание. В Шанхае я простоял 2 недели и там часто встречался с нашими друзьями из русской колонии. Зимний сезон в городе уже начинался, возобновились спектакли, вечера и званые обеды.

В Шанхае. 1890-е гг.


На пути в Гон-Конг в Китайском море уже начал задувать NO-й муссон, но еще неравномерно, поэтому я шел то под парусами, то под парами. На 5 день вечером я пришел в Гон-Конг. На рейде стояли английский Тихоокеанский флот под командой адмирала Фриментеля и германская эскадра принца Генриха; тут еще были три американских крейсера, пришедших недавно с Филиппинских островов, и японская канонерка. С подъемом флага я салютовал английской нации, а затем принцу Генриху и английскому адмиралу. Получив ответы, я сделал визиты обоим адмиралам. Принца Генриха я не застал на корабле, меня принял граф Шпее и сказал, что принц нанял на горе виллу для принцессы Ирены, которая прибывает сюда из Европы.

Декабрь был в самом начале, в Гон-Конге было тепло, но нежарко, а на «Виктория пик», где расположены дачи, погода напоминала осенний сезон в Крыму. На день Николая Чудотворца я пригласил все военные суда принять участие в салюте и расцвечивании флагами. В 11 ч утра прибыл на «Крейсер» с ответным визитом принц Генрих и поздравил нас с царским праздником. Он пригласил меня на виллу к обеду на другой день после приезда принцессы Ирены, которую он ожидает сегодня или завтра. Утром пришел большой германский пароход нового типа. На мостике стояла группа дам и придворных кавалеров, вытянутых по-военному и одетых с немецким шиком. В этот момент к пароходу пристал принц Генрих, и после взаимных приветствий все общество отправилось на берег.

На следующий день к 8 часам вечера я, поднявшись на фюникюлере, прибыл на виллу «Виктория Луизе». Принц представил меня принцессе, и за обедом мне было указано место рядом с хозяйкой. Кроме хозяев, за столом сидели почтенного вида старый гофмейстер, сопровождавший принцессу, одна статс-дама, одна фрейлина, капитан 1 ранга Миллер и лейтенант граф Шпее. Принцесса была проста и приветлива и рассказывала мне о своем путешествии. Детей (двух сыновей) она оставила перед отъездом в Ливадии у своей сестры Александры Федоровны. За обедом, кроме обычного шампанского, подавалось в венецианских бокалах рейнское вино и баварское пиво «Pschor» в специальных старинных кружках; то и другое было, очевидно, привезено с собою на пароходе из Германии. После обеда в гостиной, под рояль фрейлины, любезные хозяева беседовали со мною до позднего вечера. Принц предложил мне для сокращения пути пройти каналом Вильгельма вместо того, чтобы огибать Данию. При моем прощании принцесса поручила мне по прибытии в Россию передать поклон Государыне, ее сестре. Недавно открытый канал Вильгельма имел чисто стратегическое назначение для прохода по нему только германских военных судов. Но принц обещал мне оказать протекцию и сообщить об этом в Берлин и в Киль.

Я простоял еще три дня; спустил здесь команду поочередно на берег, дабы дать им возможность закупить китайских и японских изделий для подарков в России. Я приобрел здесь партию манильских сигар; на них есть много любителей между нашими моряками.

12 декабря я вышел в Сингапур. На этом пути в тропической полосе NO муссон дул уже довольно правильно, и первые четыре дня плавания я шел под парусами, местами неся и лиселя. Делая по 200 миль в сутки, я на 5 день подошел к 5-му градусу северной широты и здесь заштилел, пошел далее под тремя котлами и на 7 день поздно вечером вошел в Сингапур. На утро я послал ревизора за углем, чтобы принять его полный запас на плавание до Коломбо, но оказалось, что английские углеторговцы под давлением своего правительства устроили стачку специально против русских судов, подняв цену кардифа до 60 шиллингов за тонну вместо 30-ти. Это была месть за захват нами Порт-Артура. В это время для пополнения нашей Тихоокеанской эскадры двигалось много наших судов из Кронштадта в Порт-Артур.

На поворотном пункте в Сингапуре им приходилось обязательно брать полные запасы угля, а близ этого места были известны только порт Пенанг и еще маленький порт Малакка — и оба английские; судам нашим приходилось невольно переплачивать за уголь, так как другого выхода не было. Я приказал пока принять только 1/4 полного запаса, рассчитывая при помощи нашего консула попытаться разведать, нет ли поблизости (хотя бы на Суматре) угольной станции, принадлежащей голландцам (например, в Ачине) или другой нации, но не англичанам.

Рождество я решил провести здесь, устроив команде елку и освежить их, спуская на берег.

Елка была, как полагается, с подарками, а вместо елки наш поставщик привез какую-то пальму. На крейсере спать в каюте было жарко и душно, поэтому я на три дня переехал в гостиницу и там в просторном номере на широкой кровати отоспался авансом, имея в виду, что на предстоящем переходе в океане мне придется проводить все ночи на верхней палубе, полулежа на бамбуковом лонгчере. Днем, по заведенному там порядку, я освежался по несколько раз в день душами. Гостиницы в Сингапуре, как и всюду в тропиках, устроены так, чтобы квартиранты страдали как можно меньше от жары; для этого комнаты расположены все в один ряд, имея две противоположные стены с выходящими дверьми на веранды, покрытые очень широкими крышами, в дверях вместо стекол сделаны жалюзи для сквозного ветра; потолка нет, а черепичная крыша положена на стропила с протоком воздуха между балками. Лицевой вход — с парадной веранды, а выход — на черную веранду, и далее против каждого номера на дворе построено такое же длинное здание с отдельной ванной для каждого жильца. В середине стоит огромная кровать с жестким травяным матрацем и жестким же валиком вместо подушки, вся кровать обтянута кисеей для защиты от москитов, а на стенах и потолках дремлют белые ящерицы, разводимые нарочно для истребления насекомых и в особенности скорпионов, часто там встречающихся. В столовых у потолка устроены автоматические большие спанкеры (веера), качающиеся посредством электрических приводов. К каждому напитку за столом прислуга приносит лед и кладет его кусками без спроса в бокалы. При таких условиях жизнь европейцев в тропиках становится сносною. Но такого комфорта устроить на судах невозможно, а потому каждый моряк в порту старается дать себе отдых, прожив хоть несколько дней в комфортабельном отеле.

В один из дней я был приглашен вместе с нашим консулом к губернатору Сингапура на обед. Губернаторский дворец находится за городом в роскошном парке. Весь дом и самая крыша выкрашены в белый цвет, высокие в два света залы с глухими ставнями и жалюзи дают массу свежего воздуха, и все вообще приспособлено так, чтобы жара наружного воздуха была внутри наименее чувствительной. В просторной столовой качался больших размеров спанкер и своим ветром производил ритмическое колыхание целого газона нежных папоротников, поставленных в центре эллиптического стола. Губернатор, пожилой лорд с наружностью сановника, был с нами корректно любезен, а его жена изысканно радушна и говорила довольно правильно по-французски.

Все общество было в тропических белых платьях, причем для жаркого климата англичане изобрели белые фраки без фалд, вроде куртки с открытой манишкой и со шнипиком сзади. Фрак по традициям англичан обязателен для мужчины за обедом, на котором присутствуют дамы, даже и в общих столовых в отелях или ресторанах. Я, в белом кителе, но в эполетах и с орденами, не нарушил этикета английского светского общества. За обедом было довольно скучно, но когда хозяйка увела дам в гостиную, чваные лорды сразу преобразились; появились сигары, кофе, коньяк, сода-виски и стало громко, весело, анекдоты, веселые рассказы, и даже сам губернатор положил ноги на соседний пустующий стул и рассказал веселый анекдот из времен своей молодости в Индии. Часов в 11 вечера все собрались в гостиной, где под аккомпанемент одной молодящейся старой девы один из кавалеров пропел довольно фальшивым баритоном несколько романсов. После концерта мужчины перешли на веранду и там уже на прощание выпили по большому стакану соды-виски. Этот весьма распространенный в тропиках напиток вначале с непривычки кажется даже противным, но впоследствии к нему так привыкаешь, что ни один обед в английском обществе не обходится без него.

Последние два дня в Сингапуре мы провели в Johore (маленькая автономная провинция влиятельного малаккского раджи, расположенная на материке, от которого остров Сингапур отделен узким — в 125 саж. проливом). Наша компания, состоявшая из меня, консула и нескольких крейсерских офицеров, отправилась туда в двух колясках. Дорога по острову проложена через тропические леса и обширные ананасные плантации; мы проезжали мимо богатых коттеджей, утопавших в пальмовых рощах, с оранжереями и цветниками самых нежных растений жаркого климата. Через пролив переправились на пароме и на противоположном берегу очутились во владениях раджи. Дворец его расположен на самом берегу. Самое здание построено в том же роде, как и губернаторский дом в Сингапуре. Управляющий встретил нас и предложил осмотреть дворец, но извинился, что за отсутствием раджи, уехавшего в Лондон, он не может нас поместить в самом дворце, но предложил нам поместиться в дворцовой гостинице, где мы найдем полный комфорт, обставленный по-европейски. По словам знавшего его нашего консула, раджа очень гостеприимен и оставляет у себя обыкновенно европейцев-туристов гостить во дворе на несколько дней.

После осмотра дворца и зверинца с дикими пантерами и ягуарами, а также птичника с попугаями всевозможных цветов, черных лебедей и павлинов, нам был предложен от двора завтрак с английским меню и редкими тропическими фруктами из собственных оранжерей раджи. Когда спала жара, мы обошли все владения раджи. По словам консула, это вполне джентльмен, с английским воспитанием и ежегодно проводящий зимний сезон в Лондоне, где он принят в высшем обществе. Проведя так двое суток, мы оставили радже свои визитные карточки и возвратились в Сингапур.

Перед уходом из Сингапура консул передал мне русскую почту, и в ней между прочим был секретный пакет от Морского министерства на мое имя. Бумага была следующего содержания: «Французское правительство предложило нам в своей африканской колонии Джибути (порт Джибути находится в Таджурском заливе, на восточном берегу Африки, к юго-западу от Бабэльмандебского пролива) участок территории под угольный склад для военных судов, проходящих на Восток. На переходе из Коломбо в Красное море зайдите в этот порт, не оглашая об этом в Адене, и войдите в соглашение с губернатором Джибути об уступке нам площади размеров, достаточных для указанной цели, выбрав ее у преглубокого берега. На прилагаемом плане показаны две площадки; выберите ту, которая по вашему усмотрению окажется более подходящею для наших целей».

Ну, слава Богу! Наконец-то наш флот получит угольную станцию и собственный порт в «незамерзаемом» море, да еще в открытом океане, на пути к Дальнему Востоку. Меня радовало, что в этом историческом событии, к чему стремилась Россия со времени Петра Великого, я буду принимать личное участие. Мне вспомнилось, как в 1881 году наши суда были разосланы в Зондский архипелаг и в Бенгальский залив на поиски необитаемых островов для угольных станций, и все вернулись с пустыми руками, не найдя таких островов. А тут предлагают нам станцию даром, да еще на главном пути движения на Восток и у самого Бабэльмандебского пролива!

Как я упоминал выше, меня занимал вопрос о поисках угольной станции вблизи Сингапура, не принадлежащей англичанам; и вот накануне моего ухода консул привез мне местную английскую газету, и в ней я прочел объявление голландской частной фирмы об открытом ею недавно порте с угольным складом на острове Pulo-wey у северной оконечности Суматры, против порта Ачина. Так как остров Pulo-wey лежит на моем пути, то я решил зайти туда и удостовериться в мощности этой голландской морской базы.

28 декабря я вышел в Коломбо. В Малаккском проливе была погода обычная в штилевой полосе: жарко, душно и тихо, с висящими над головою облаками и переходящими дождями с грозою. Шел я под парами, сберегая уголь под двумя котлами, делая по 9 узлов. 31 декабря рано утром я прошел параллель северной оконечности (г. Ачин) Суматры и, пройдя еще около 20 миль, увидел на своем курсе два зеленых островка, из коих восточный Pulo-wey я обошел с севера, чтобы войти в его бухту Sabang-bay, открытую с северо-запада. Этот круглый, покрытый тропической зеленью островок с бухтою в форме спирали является природною гаванью для глубокосидящих судов. На северной части острова виднеется небольшое укрепление с голландским флагом.

Навстречу мне выехал на вельботе в тропической каске белокурый голландец harbour-master, и узнав, что мы русские и зашли за углем, повел нас в гавань и поставил крейсер прямо к пристани, с которой можно принимать уголь. Бухта с глубиною до 25 сажен может вместить 5–6 кораблей на якорях, но когда будут поставлены бочки, то число судов может быть увеличено до 8. В порту можно получить сухую провизию, мясо, зелень и лед из местной фабрики, и имеется телеграф «во все Европы». Словом, этот новый порт во всех отношениях может заменить Сингапур, куда наши суда могут и не заходить. Для порта заказан железный плавучий док, и скоро в бухте будут установлены якорные бочки. Описание порта с картою гавани я отослал при своем донесении Морскому министру. Впоследствии, уже будучи в Средиземном море, я получил от Главного Морского Штаба уведомление, что Морской министр, соглашаясь с моим донесением, приказал судам, идущим на Восток и обратно, заходить за углем на Pulo-weey, а не в Сингапур.

Я сделал визит коменданту форта капитану колониальной армии. В его распоряжении имеется рота пехоты с тремя офицерами и несколько артиллеристов для управления крепостными орудиями. Капитан, показывая мне крепость с деревянными брустверами и проволочным ограждением на гласисах, объяснил, что она служит лишь для защиты от диких племен малайцев, населяющих Суматру и до сих пор не примирившихся с господством голландцев на острове. Лет 10 назад эти племена напали на шлюпках на Pulo-wey и вырезали там европейцев. Поэтому голландцы вооружили островок. В Ачине на Суматре также пришлось построить более сильную крепость и содержать на рейде несколько канонерок. Не весь остров Суматра подчинился голландцам. Есть еще в южной его части много племен, управляющихся самостоятельно и враждующих с голландцами, производя внезапные набеги на незащищенные города острова.

Капитан пригласил меня посетить офицерский клуб. Это павильон с библиотекой, теннисом и столовой, в ней офицеры обедают. Я застал всех в сборе и по их приглашению остался у них обедать. Вечер я провел в клубе, отдыхая на веранде. Уходя, я пригласил капитана и всех офицеров к себе на завтра обедать по случаю нашего Нового года. В 6 ч вечера у меня в каюте был обед для приглашенных офицеров. Были, конечно, взаимные тосты за обе дружественные нации, за флоты обеих держав, пожелания к нашему Новому году и отмечен исторический факт обучения юного царя Петра в Голландии корабельной технике.

Приняв полный запас угля, свежего мяса, льда и фруктов, я вышел в Коломбо. Ночью, при полной луне и ясном небе, я шел под парами; но с рассветом задул ровный, свежий NO-й муссон (или, вернее, пассат), и я выступил под паруса. Стук машины замолк, на крейсере все стихло, по временам лишь слышался шелест воды за бортом, и ясный голос вахтенного офицера гулко разносился по палубе. К полудню установился ровный пассат силою в 4 балла, и крейсер нес уже все паруса, имея ходу от 8–9 узлов. К ночи ветер несколько свежел, паруса надувались сильнее, слышался чаще скрип снастей и гнувшихся в дугу лисельных рейков. Повторялись чаще оклики вахтенных начальников: «на шкотах и фалах стоять!», когда темные облака проносились над крейсером и ожидался проходящий шквал. Но шквалы в это время года здесь редки, и лиселя стояли всю ночь.

Ночи я проводил на полуюте, лежа одетым на бамбуковом лонгчере, и под утро, когда становилось несколько свежее, я уходил в каюту и старался заснуть.

В половине 8-го окатишься душем забортной воды, выходишь наверх к подъему флага. Так проходили все дни плавания в тропиках.

ОСТРОВ ЦЕЙЛОН

8 января поздно вечером открылся темный силуэт острова Цейлон. На этом курсе еще в темноте я встретил пароход Добровольного флота «Москва», шедший на Восток. Этот гигант, по сравнению с моим маленьким клипером, шикарно пронесся вплотную мимо моего левого борта. На нем шло много морских офицеров на эскадру Дубасова, и с ними шел контр-адмирал Веселаго.

Около 9 ч 30 мин утра я вошел в гавань и стал на 2 якоря фертоингом. Приехал консул Матвеев (переведенный сюда из русской миссии в Персии), поздравил с приходом и привез мне почту, доставленную сюда «Москвой». Мы сделали визиты английским властям и заехали в агентство Добровольного флота. Там мне представился московский коммерсант г. Котов, имевший на Цейлоне большие плантации индийских чаев. Чаи этой торговой фирмы «Котов и Щербаков» подмешиваются в китайские чаи, так как к цейлонскому чаю русские потребители относятся недоверчиво. Узнав, что я собираюсь переехать в отель «Континенталь» поспать с комфортом несколько ночей, г-н Котов пригласил меня осмотреть их загородную виллу, там же пообедать русскими блинами и переночевать. Мы отправились за город на рикшах. В тропическом коттедже, устроенном на английский лад, сплошь обросшим от крыши до земли ползучими растениями, встретил нас сотоварищ г-на Котова г-н Щербаков (бледный, чахоточного вида молодой еще человек), и оба радушные хозяева повели нас осматривать свои владения. При самой усадьбе находился только образцовый питомник, с которого собирается и высушивается чай различных сортов для пробы и сортировки. Оптовый чай произрастает в глубине острова на больших плантациях, арендуемых русскою фирмою.

Когда стемнело, мы перешли в просторную столовую с высокою крышею и качающимся спанкером. Радушные москвичи удивили нас настоящим русским обедом. Тут была водка «вдовы Поповой», к закуске — икра, балыки и осетрина под хреном, затем блины, настоящие блины со сметаной, икрой и семгой, хотя до масленицы оставалось еще больше месяца. Закуску и водку цейлонские москвичи получают с проходящих русских добровольцев, запасающихся этими продуктами в Одессе на все плавание; в рефрижераторах они сохраняются до самого Владивостока. Вечером меня уложили спать в довольно прохладной комнате, где держат ставни круглые сутки плотно закрытыми. Я спал крепко всю ночь, чего не испытывал от самого Сингапура. В тропиках все встают с восходом солнца, и это лучший час дня. Мои хозяева разбудили меня, и после холодного душа мы вошли в сад.

Небо на западе было еще совершенно темное, но, приближаясь к востоку, оно постепенно переливало во все цвета радуги до светло-розового. Ночная роса блестела радужными алмазами, отражая солнечные лучи. Щебетание проснувшихся птиц оживляло эту картину тропического утра. За утренним завтраком по-английски подали вначале душистые бананы, ветчину, яичницу и кофе. Затем я уехал на крейсер, пригласив москвичей к обеду. Днем я был занят судовыми делами, а вечером к моему обеду вместе с москвичами приехал и консул.

Обойдя и осмотрев подробно весь крейсер, мои гости получили на память по коробке манильских сигар и разные вещицы из японской черепахи. Москвичи настойчиво уговорили меня еще одну ночь провести у них в коттедже, хотя я отказывался, но в душе был рад принять это приглашение, так как на клипере в тесной каюте спать было невозможно. В Коломбо я простоял еще дней пять, давая возможность всей команде поочередно перебывать на берегу; офицеры воспользовались этой стоянкой, чтобы съездить в Кэнди. Кэнди — город в возвышенной (несколько прохладной) части острова, куда европейцы удаляются в жаркое время, место считается родиной Адама. В главном храме этого города хранятся некоторые реликвии Будды.

Перед уходом я получил от министра шифрованную телеграмму: «Французское правительство отказало нам в уступке территории для угольной станции в Джибути, а потому зайдите туда, но, не вступая в переговоры об уступке, ознакомьтесь с устройством порта, его средств и запасов, а также удобств якорной стоянки на случай захода туда наших судов». Вот так сюрприз!.. Во Франции сменили министерство, и пропали наши надежды на «незамерзающий порт» в открытом океане… Прав был А.А. Бирилев (был Морским министром в 1905–1906 годах), рассказывая нередко в веселой компании анекдот о том, «как рыжий поп при Петре Великом проклял русский флот» и будто по этой причине он в своей дальнейшей истории терпел постоянные невзгоды.

В ПАССАТЕ

15 января я вышел в Аден. В 50 милях от берега я уже получил ровный правильный NO-й пассат силою в 4 балла и вступил под паруса.

Потянулось тихое, безмятежное плавание в пассате: голубое небо с кучевыми облаками, сбитыми к горизонту; на темно-синем фоне безграничного океана ярким лазоревым блеском искрятся синие волны с белыми гребешками; за бортом слабый шелест воды; маленький клипер с гигантским веером белых парусов привычно режет воду океана и лишь на девятом валу чуть заметно качнется, напоминая этим о своем движении. На палубе тихо: матросы небольшими группами расположились по мачтам у своих снастей, и старики объясняют молодым матросам назначение и роль каждой снасти при парусных маневрах; с бака слышатся голоса судовых зверей: то карканье попугаев, развешенных на штагах, то скрипучий писк играющих макак, то возня молодых собак.

С мостика гулко раздаются шаги вахтенного начальника, изредка спокойным уверенным баритоном окликающего свою команду поправить парус или подтянуть какую-нибудь снасть. Кают-компания, спасаясь от духоты, перебралась на полуют, и здесь мирно протекает день этой корабельной семьи. Если время до полдня, то за кают-компанийским столом сидит группа, человек 6–7 офицеров со старшим штурманом во главе, занятая вычислением долготы места по высоте солнца, «пойманного» секстаном сегодня в 9 ч утра. В полдень эти же офицеры пойдут с инструментами «ловить» высоту солнца для вычисления широты места, и в 20 минут 1-го часа они должны представить командиру результаты своих обсерваций. Сверив полученные числа, командир со старшим штурманом наносит на карту место корабля на сегодняшний полдень. Ряд ежедневных таких точек даст тот путь, по которому шел корабль между двумя смежными портами.

Офицеры в кают-компании — кто читает, кто пишет; любители играют в шахматы или в трик-трак (игра в карты на корабле не допускается вовсе), а стоявшие ночные вахты спят в своих каютах. Старший офицер почти весь день проводит наверху, он наблюдает за исправностью рангоута и парусов, чтобы заблаговременно предупредить возможную аварию или поломку при наступлении свежего ветра. В 11 ч утра команда обедает на верхней палубе, а офицеры завтракают в кают-компании; командир — в своей каюте отдельно от офицеров. Время от 12 до 2 ч дается на отдых, все, кроме вахтенных, спят, кто где попало (без раздачи коек). В 2 ч чай команды и офицеров. С 2 ч 30 мин до 5 ч послеобеденные занятия по специальностям со своими специалистами, а мичмана занимаются грамотностью с молодыми матросами. С 5–6 ч общая приборка и чистка корабля. С 6 до 7 ч команда ужинает, офицеры обедают.

Три раза в день вся команда и желающие офицеры принимают душ забортной воды из судовых помп. С 7–8 ч время для различных развлечений на баке: выносятся гармонии и гитары, под их аккомпанемент поются хоровые песни, плясы и устраиваются различные игры. Новобранцы в это время гоняются через салинг и часто на призы.

Любители зверей — дрессировщики занимаются воспитанием своих друзей и часто достигают поразительных результатов, которым позавидовал бы известный Анатолий Дуров. Живя близко между людьми, корабельные звери приручаются очень быстро и между собою живут в дружбе. На крейсере часто играли совместно кошка, поросенок, собака и 2 газели. Только одни макаки ни с кем не умели ладить: эти проказливые обезьянки всем надоели, и поэтому их одних держали на привязи. В 8 ч. вечера после общей молитвы команде раздаются койки. В таком роде протекают дни на парусном корабле при плавании в пассате.

На 10-й день плавания открылся длинный остров Сокотра; вдоль его берега я шел почти целые сутки. Свернув на NW, я вошел в Аденский залив, здесь уже ветер начал пошаливать, отступая от своей правильности; пришлось часто брасопить реи и даже по временам лавировать; наконец он стих, и паруса заполоскали. Разведя пары, я пошел прямо в Аден.

На 13 день вошел на рейд Адена. Заказал консулу уголь и пресную воду для котлов. На этой угрюмой высокой скале с песчаной площадкой у самого берега раскинут полукругом городок из сотни домов — не более. На площади без малейших признаков зелени спят на солнцепеке усталые верблюды. Ставни в домах закрыты весь день, и можно думать, что это заснувшее царство. Сделал визит губернатору (он же командир порта), откопав его в закупоренном доме. Здесь на берегу больше делать нечего. Единственный продукт вывоза из Адена, кофе «Мокка», хорош и недорог, 2 ф. ст. за пуд. Кроме ревизора, никто из офицеров на берег не поехал.

Весь второй день на крейсере шла приемка угля. На третий день на ночь я покинул Аден. Ни офицеры, ни консул не знали, что я иду в Джибути. У Бабэльмандебского пролива я приказал взять курс на запад, а не в пролив. Старший штурман (вместо лейтенанта Не…ва, списанного в Коломбо для отправки в Россию на мимо проходящем добровольце, назначен мною старшим штурманом лейтенант А.Ф. Геркен; младшим штурманом А.В. Колчак) посмотрел на меня вопросительно, думая, что я оговорился. Но, узнав секрет, радостно улыбнулся и переменил курс на запад. Из кают-компании раздался бравурный французский гимн марсельеза. Офицеры еще не спали и, очевидно, узнав о заходе крейсера к французам, сразу повеселели, рассчитывая во французской колонии приятно провести время.

За все наше двухгодовое плавание мы со своими союзниками на Востоке почти не встречались. Мы пользовались широким радушием англичан и немцев, но гостеприимства французов мы еще не испытали. Утром я вошел в Таджурский залив. На правом берегу лежал Обок, а далеко на южном берегу открывался Джибути, африканского характера городок, без крыш небольшие белые здания и высокий маяк у входа на рейд. В 1880-х годах русский казак Ашинов, набрав братию из искателей приключений, отправился из Одессы на пароходе в Обок — владения абиссинского царя Менелика, надеясь там основать новую русскую колонию. Но французы в то время уже считали весь залив под своим протекторатом и вели переговоры с Менеликом об уступке Франции этой колонии. Ашинова французы в Обоке встретили тогда пушечными выстрелами, и он «посрамлен удалился».

Оставалось еще миль 20 до входа в порт; путь этот был нелегок: впереди виднелись вровень с водой большие площади коралловых рифов; при наступавшем приливе они закроются, и на них тогда легко напороться. Очевидно, новые владельцы еще не успели оградить подход к порту лоцманскими знаками. Идя осторожно, ощупывая фарватер лотом Томсона, я наконец благополучно вошел на рейд. Французское правительство, желая иметь у Бабэльмандебского пролива (на пути к Дальнему Востоку) свою морскую базу, арендовало на 25 лет земли по берегам Таджурского залива у Менелика с обязательством, между прочим, построить железную дорогу от Джибути до Аддис-Абебы — резиденции абиссинского царя.

ДЖИБУТИ

По юго-восточному берегу бухты, закрытой с востока и запада коралловыми рифами и открытой с севера, расположен городок из белых глиняных домиков с редкими пальмами, наполовину высохшими под тропическим солнцем. На восточном берегу виднеется каменная пристань с небольшим краном и несколько сараев с углем. Это пристань компании «Messagerie Varitime», пароходы ее обязательно заходят сюда с почтой на пути в Мадагаскар. За угольным складом, глубже на берегу, виднеются две черные болотистые площадки — это те самые «Plateau de seirpents» и «Plateau de Marabouts», которые были нам обещаны свергнутым французским министерством. Позади главной береговой улицы, на холме, двухэтажный с французским флагом дом, огороженный красной кирпичной стеной дом губернатора. На южном берегу стоит маяк, еще не оконченный и не освещающийся. На рейде пусто — судов не видать, исключая несколько парусных фелюг, спящих в глубине бухты. Вот и весь Джибути.

В одной из английских колоний. 1890-е гг.


Прийдя на рейд, я не салютовал французской нации, так как здесь не имеется пушек для ответного салюта. По международному уставу военный корабль салютует лишь в тех портах, где он уверен, что получит ответ. К нам вскоре пристало несколько шлюпок с приезжими сюда из Франции агентами и подрядчиками различных строительных компаний для устройства нового города и порта. Тут были и коммерсанты, успевшие открыть уже пару кафе-шантанов и несколько магазинов с французской мануфактурой. Первым вышел на палубу, как и следовало ожидать, суетливый репортер местной газеты «Djibouti» и, сняв шляпу на шканцах, чичиковским шагом подлетел ко мне, шаркая ножкой, и приветствовал с приходом. Он торопливо отмечал в записной книжке название корабля, имя командира, откуда и куда плавает и т. п.

Затем попросился в каюту и второпях рассказал мне, что уже несколько лет, как французы взяли Джибути в аренду у Менелика без права иметь здесь свои войска, а лишь милицию из туземцев и полицейскую охрану города и линии железной дороги, которую они обязались построить отсюда до Аддис-Абебы. 35 километров дороги уже построено. Но дикие кочующие племена по пустыни Сомали враждебно относятся к белым пришельцам, разрушают их дорожные постройки и грозятся напасть на незащищенный город и вырезать европейцев. В таком же положении находилась постройка Манджурской железной дороги в 1900 году, когда хунгузы разрушали ее из вражды к русским захватчикам этой области. Город поэтому находится постоянно под страхом нападения сомалийцев, а полицейская охрана, состоящая наполовину из туземцев, не может служить надежной защитой. Ввиду этого французское общество и губернатор рады приходу русского корабля, который как верный союзник будет для них желанным гостем и останется здесь подольше для защиты города, и прочее в этом роде.

Затем ко мне явился Атто-Иосиф, племянник царя Менелика (с Владимиром на шее), бывший в России во главе абиссинского посольства к Императору Александру III. Теперь он здесь вместе с двумя офицерами Семеновского полка занят был перевозкою в Аддис-Абебу ста тысяч ружей, подаренных русским Царем Менелику. Ружья эти лежали в сарае на берегу и партиями отправлялись на верблюдах. Эти офицеры также были у меня с Атто-Иосифом; они числились при миссии посланника Власьева в Абиссинии. В этот же день приехал ко мне полковник Генерального Штаба Артамонов, путешествовавший с какими-то загадочными целями по этим местам. В 1906 году был главноначальствующим в Кронштадте во время беспорядков при роспуске Государственной Думы 1-й сессии. Освободившись от назойливых гостей, я одел эполеты и поехал к губернатору с визитом, а для большей помпы взял с собой ревизора в качестве адъютанта.

Губернатор ожидал меня, выстроив у своего подъезда взвод туземной милиции с ружьями и унтер-офицером-французом, и встретил меня на дворе; одет он был в мундир гражданской формы, при шпаге и в трехугольной шляпе с плюмажем. В кабинете он знаком показал, что желает говорить со мною конфиденциально — с глазу на глаз, и сообщил мне, что он уже два месяца ждет моего прихода и имеет мне сообщить секретное поручение французского правительства об очень важном политическом акте, состоявшемся между двумя союзными и дружественными державами (я с первых же его слов понял, что французское правительство не уведомило его об отмене обещанной уступки), и спросил меня, какие я имею по этому делу приказания русского правительства.

Я, руководствуясь последней шифрованной телеграммой, ответил ему совершенно простодушно, что никаких инструкций не имею, а зашел сюда по пути, возвращаясь в Россию, чтобы принять уголь и запасы и ознакомиться с новым портом дружественной державы, лежащим на пути движения наших судов на Восток. На этом наш деловой разговор и окончился (возможно, что губернатор догадался об отмене обещанной концессии). Он сообщил мне все то, что было мне известно от репортера газеты, и просил меня подольше остаться здесь (до прихода ожидавшейся здесь французской канонерки), добавив, что джибутийское общество постановило сделать приятным наше здесь пребывание и устроить послезавтра в честь русского крейсера бал в новом городском «казино» (наскоро сколоченный из досок балаган). Я поблагодарил за лестное внимание его и сообщил, что возвращаюсь в Россию к назначенному сроку и потому подолгу задерживаться в попутных портах я не могу. С утра мы принимали уголь, его потребовалось немного, так как в Адене был взят полный запас. К вечеру успели вымыть крейсер, а на 3-й день офицеры побывали на берегу и видели «казино», убранное флагами и зеленью к вечернему балу. Но под вечер нам было прислано экстренное прибавление к газете «Djibouti», в котором сообщалось о неожиданной смерти французского президента Феликса Фора и об отмене назначенного бала. На четвертый день рано утром я ушел из Джибути в Суэц.

В Красном море были штили; парусов нести было нельзя, и я, делая по 200 миль в сутки, через 8 дней одолел наконец это жаркое неприятное море и 11 февраля, вечером, стал в Суэце на якорь. Пошли опять по обе стороны канала желтые библейские пустыни с красными горными цепями по отдаленному горизонту, с редкими караванами верблюдов, с Горько-соленым озером и Измаилией, с дворцом египетского хедива; затем потянулась вторая половина канала с серыми болотистыми лагунами и, наконец, грязный, черный от угольной пыли Порт-Саид. Программа для этого порта всегда одна и та же: приемка угля, генеральное мытье крейсера, затем импровизированная баня для команды в палатке на верхней палубы, потом спуск команды на берег и затем уход вон отсюда дальше. От Порт-Саида остался еще в памяти великолепный обед, которым нас угостил русский консул немец Брун — хлебосол, старый холостяк и гастроном.

17 февраля я вышел в Неаполь. Мне вспомнилось, как 18 лет назад я этим же путем шел на «Наезднике», но тогда и Средиземное море сияло своей обычной летней красотой. Теперь была зима на исходе, погода стояла пасмурная, и казалось нам холодно после пребывания долго в тропиках, хотя термометр в тени показывал 12 °C. За шесть дней я прошел мимо знакомых мне Кандии, Этны, Мессины, Реджищ, вулкана Стромболи, острова Капри и 24 февраля около полудня пришел в Неаполь. Видом залива с величественным Везувием восхищались наши офицеры, не бывавшие раньше в Неаполе, но сохранившееся в моей памяти очарование, произведенное его лазурным заливом и грозным вулканом, освещенным восходящим июльским солнцем, было во много раз сильнее, чем теперь при свете зимнего солнца и мглистой мартовской погоды. Один из броненосцев, стоявших за молом, ответил на мой салют и прислал лейтенанта поздравить с приходом. От него я узнал, между прочим, что наследный принц Виктор-Эммануил проводит зимний сезон в Неаполе, проживая во дворце «Сан-Карло» с женою — принцессою Еленою (урожденная княжна Черногорская, воспитанная в Смольном институте). Крейсер окружен массою шлюпок с музыкантами, певцами и торговцами местных товаров.

Одев эполеты, я поехал с визитами к адмиралу на рейде и старшему командиру броненосца, к командиру порта, губернатору и нашему генеральному консулу, старому дипломату Сержпутовскому. Старик был очень приветлив, угощал меня русским чаем и посоветовал мне представиться принцессе Елене.

Он тут протелефонировал во дворец и получил ответ, что принцесса может принять (принц Эммануил находился в окрестностях Неаполя в военном лагере) на следующий день в три часа.

Высокого роста, темная брюнетка со смуглым цветом лица, принцесса говорила по-русски чисто и вспоминала время своего пребывания в Петербурге в институте. Здесь я решил простоять две недели и за это время начать готовить клипер к предстоящим смотрам в России и дать команде и офицерам отдых. Дувший до сих пор африканский ветер «Sirocco», приносивший обыкновенно сюда пасмурную, сырую погоду, стих, и в Неаполе восстановилась южная весна, позеленели склоны вулкана, и зацвели сады по берегам прекрасного залива. На масленицу я пригласил нашего почетного консула, а с ним и нескольких русских туристов на блины, и благодаря хозяйственным способностям крейсерского доктора, содержателя кают-компании, мои гости остались вполне довольны. В числе гостей был Н.Н. Чихачев (сын бывшего Морского министра) — немолодой уже, жуирующий по заграницам холостяк. Проживая здесь в зимние сезоны и знакомый хорошо с Неаполем, он предложил мне быть моим гидом при поездках в окрестности Неаполя.

В Помпее за 18 лет я нашел много перемен: раскопана улица гробниц и реставрировано несколько богатых вилл с прекрасною живописью на внутренних стенах. В Неаполе я закупил партию местных вин и ликеров, а также предметов местной мануфактуры, шелковых материй и «некудышних» вещей для подарков в России. Здесь же были заказаны шелковые ленты цветов андреевского флага для букетов, которые предполагалось поднести обеим императрицам при посещении ими крейсера во время Высочайшего смотра в Кронштадте. Известный художник-маринист Desimone расписал на них пастелью «Крейсер» в море под парусами и шифры обеих императриц.

Весна уже была в полном разгаре, и не хотелось уходить из Неаполя. Но к 1 мая надо прибыть в Россию; имея это в виду, я 10 марта вышел в море, направляясь в Кадикс. В Тиренском море погода была сносная, шел под парусами, но обогнув южный берег Сардинии, я встретил противный свежий NW, постепенно крепчавший и уже на вторые сутки дувший с силою 10 баллов. Пришлось идти под парами. В этот сезон равноденственных бурь нельзя было ожидать хорошей погоды, и я проболтался под африканским берегом четверо суток с водою на палубе при закупоренных люках.

У испанского берега ветер ослаб и ход стал прибавляться до 8 узлов. На 7-й день прошел Гибралтар; войдя в Атлантический океан, встретил уже ясную тихую погоду, 17 марта я вошел на рейд знакомого мне Кадикса. Был понедельник Страстной недели нового стиля; белый, как алебастр, исторический Кадикс сиял под яркими лучами испанского солнца. Отсалютовал нации и с крепости получил сейчас же ответ. Ко мне явился командир стоявшей здесь русской канонерки «Гремящий» А.Н. Арцеулов — мой товарищ по выпуску. Старшим офицером на «Гремящем» был капитан 2 ранга Н.О. Эссен, впоследствии, во время всеевропейской войны 1914 г., главнокомандующий Балтийским флотом в чине вице-адмирала. В 1915 г. раннею весною простудился и умер на посту, не сдавая эскадры.

Испанских судов на рейде не было. В прошлогодней войне с Америкой эскадра адмирала Серверы была истреблена у порта Сант-Яго (на острове Куба), и от былого могущества испанского флота теперь осталось лишь несколько мелких судов. Испанцы потеряли все свои колонии, и богатейшие Филиппинские острова отошли также к Соединенным Штатам Америки.

После обычных визитов кадикскому губернатору и портовым властям я заехал к русскому генеральному консулу г-ну Цехановецкому. Этот весьма изящный и приветливый дипломат оставил меня обедать, а затем любезно предложил сопровождать меня и Арцеулова при наших дальнейших съездах на берег. С четверга начались религиозные процессии, сохранившие в Испании своеобразный характер еще со времени инквизиции. Три дня подряд я с консулом из окна кафе на центральной площади наблюдал эти интересные зрелища. Процессии, двигаясь по улицам, приостанавливались у церквей для кратких богослужений. Впереди ехали шесть всадников в блестящих кирасах, затем шел военный оркестр, играя бравурные марши, далеко не гармонировавшие с печальными воспоминаниями Христовых страстей, затем шествовали попарно со свечами в руках различные монашеские ордена: белые — доминиканцы, коричневые — францисканцы с капюшонами на головах, черные — босые, опять белые с высокими коническими колпаками, закрывающими лица, и с прорезами для глаз и такие же с черными колпаками остатки инквизиции, затем сонм белого духовенства, епископы и наконец торжественный балхадин на 6-ти штангах, и под ним со Св. Причастием в руках выступал сам главный кардинал, окруженный мальчиками в кружевных рубашках с кадилами в руках.

Между различными орденами монашенки несли площадки с фигурами во весь рост: Богородицы с распущенными волосами, одетой в яркое бальное шелковое платье со шлейфом и пестрыми лентами, далее фигуру Христа, упавшего под тяжестью громадного креста, в бархатной малиновой хламиде и также с живыми волосами и белокурой бородой; на той же площадке несколько фигур римских воинов в доспехах с веревками и пиками в руках и т. п. Вокруг этой процессии, имеющей театральный характер, бегут уличные мальчишки, весело прыгая под музыку, а взрослая публика, продолжает курить, не снимая головного убора, и ведет себя так, как если бы проходил карнавал. В Страстную пятницу кортеж был такой же, но фигура Христа была заменена лежащим в пещере, а Богородица была в черном платье и молилась у гроба. В субботу вечером Христос воскресал. Во все три дня кафе и уличные лотки торговали с большим успехом. В воскресенье на улицах было пусто, и в этот день, против обыкновения, не было боя быков.

На крейсере я нашел письма из России от знакомых морских офицеров с заказами на испанские вина. В известном погребе фирмы Lacave я выбрал несколько десятков бочонков различных хересов и сладких вин.

Кают-компания закупила также большую партию этого добра. Уходя из Кадикса, в третий раз я с волнением прощался с этой прекрасной страной и ее поэтическим народом, гордящимся своею былою славою, своими всемирными владениями, в которых никогда не заходило солнце, я точно предчувствовал, что в последующих моих плаваниях мне придется ближе познакомиться с нею и полюбить ее, как родную страну. Я мечтал, что по выходе в отставку на склоне своих лет я переселюсь в Испанию, объеду все исторические города и памятники и останусь там доживать свой век, не сомневаясь, что моя жена согласится на это.

Но революция, с ее бестолковым хамством и диким зверством, растоптала нормальный ход жизни целого народа, лишила людей человеческих прав, отдала их в рабство к преступникам и сыщикам. Самые скромные мечты граждан дикой страны о спокойном доживании на склоне своих лет являются в нынешней России несбыточным мечтанием…

Под испанским берегом ходила мертвая зыбь, и клипер бежал под тремя котлами, качаясь, как маятник, с борта на борт. Я обогнул мыс С.-Винцент и лег на N вдоль португальского берега, 28 марта, пройдя мыс Finisterre, я лег на NO и вошел в Бискайскую бухту. Здесь получил западный ветер и прекратил пары. Погода была подозрительная: небо покрыто сплошь тучами и зыбь шла от NW, предвещая свежий ветер от того же румба. Я шел ходом 8 узлов в полветра левым галсом и нес марсели в 1 риф и брамсели.

За отсутствием солнца обсервации не было, но было очевидно, что при боковом ветре меня сносило дрейфом к французскому берегу. Ветер постепенно свежел и зашел к NW-y, пришлось взять третий риф и убрать брамсели, ход уменьшился до 5 узлов, дрейф, очевидно, стал больше, и я не знал точно своего места. В 4 ч утра на 30 марта вкатил с левой (наветренной) стороны огромный вал, залил всю палубу и выломал фальшборт по всей длине шканец. Это случилось в 4 ч утра при смене рулевых; обычно это так и бывает, пока что новый рулевой со сна еще не успел осмотреться и, вильнув рулем, принял вал на палубу вместо того, чтобы встать к нему в разрез. В этот длинный пролом пошел бы вал за валом, и пришлось бы худо, я вызвал плотников и приказал им как можно быстрее заделать досками зияющий левый борт. Через полчаса все было готово. Не получая на третий день обсервации, я решил идти далее под парами, взяв курс N на Ирландию, чтобы выбраться на ветер, избегая близости французского берега с его рифами и островами, которых за пасмурностью не было видно. Но, к счастью, к полудню 30-го на короткое время выглянуло солнце, старший штурман удачно выхватил его в секстан, и оказалось, что крейсер отнесло дрейфом на 90 миль к французскому берегу. Пришлось взять курс еще левее — на NW 20°, чтобы не напороться на банки острова Уэсан.

К вечеру разъяснилось и ярко замерцали звезды, что обыкновенно указывает на окончание шторма. Справа блеснул электрический луч Уэсанского маяка; определив на нем свое место, я лег на NO и вошел ночью на 31-е в Ламанш. Пролив прошел при набегавшем часто тумане и с рассветом вошел на обширный рейд Шербурга. С подъемом флага салютовал нации и, получив ответ, отправился тотчас же к главному командиру порта с визитом и просить его о ремонте сломанного борта. В тот же день портовый инженер с мастерами снял лекала шканечного пролома, обещая через неделю окончить работу. В Шербурге весна запоздала, на рейде дул свежий ветер, ходила крутая волна, и сообщение с берегом поддерживалось на парусных ботах.

На рейде ожидалась Escadre du Nord, ходившая на морские маневры с новым министром (штатским) m-r Laucroix. 3-го апреля под салют крепости стройно вошли на рейд 6 больших броненосцев под командой вице-адмирала de-Sallandrouza, а за ними вошел учебно-стратегический отряд слушателей Академии морского генерального штаба из 4 крейсеров под флагом к-да Bienaime. Приехав с визитом к старшему адмиралу, я застал в его каюте морского министра — нервного, подвижного старика, с красным, как рак, лицом и совершенно белыми волосами. Он приветствовал меня как представителя дружественного флота и, узнав, что меня слегка потрепало, сказал, что ему также пришлось испытать с эскадрой тот же шторм и убедиться в хороших морских качествах французских броненосцев. Он, видимо, был утомлен непривычною для него качкою и, похрамывая, удалился в свою каюту.

В числе начальствующих морских лиц был один штатский во фраке; это депутат Палаты от департамента Lamanche; он пригласил меня на парадный обед, даваемый завтра в городской ратуше в честь морского министра и Северной эскадры. Начальник учебного отряда сообщил мне, что во Франции недавно открылся факультет Генерального морского штаба при Морской академии и что на отряде плавает, по приглашению правительства, в качестве слушателя русский лейтенант Кладо. В 1904 году, во время японской войны, он писал резкие статьи в «Новом Времени», нападая на косность Морского министерства и требуя посылки всех (даже старых) судов в помощь эскадре в-адм. Рожественского. За строптивость был уволен в отставку. Впоследствии принят на службу, в чине генерала он был профессором военно-морской истории, стратегии в Морской академии во время европейской войны и революции.

Вечером вошел на рейд наш учебный корабль крейсер «Герцог Эдинбургский», возвращавшийся из Атлантического океана с учениками — квартирмейстерами, под командою капитана 1 ранга Энквиста (в 1904–1905 гг. командовал крейсерским отрядом в сражении при Цусиме и отступил с отрядом к Филиппинским островам, был под судом, но оправдан).

В ратуше, украшенной французскими и русскими флагами, был накрыт стол, убранный цветами, севрским фарфором и старинной французской бронзой в стиле empire. Министр сидел с обоими адмиралами по сторонам; против него на хозяйском месте сидел депутат и портовые морские чины, затем командиры судов эскадры и мы с Энквистом между ними. Обед был двухактный, изысканной французской кухни со страсбургским паштетом и пуншем-глясе в антракте, а во 2-й половине — спаржа, volaille, salade, glace и fruits. Шампанское стояло в кувшинах, как простое питье, как ставят у нас квас, и лакеи обносили различные вина, но красное бургунское и старый шамбертен наливались в бокалы с особенным почетом. В общем вся обеденная обстановка скорее напоминала пышные времена королевской Франции, чем скромной демократической республики. В конце хозяин-депутат в привычной ораторской речи приветствовал министра и Северную эскадру и выразил уверенность, что под защитою грозных броненосцев Франция может спокойно смотреть в глаза будущему и продолжать свой культурно-просветительный труд, стоя во главе мирового прогресса.

Речь закончилась тостом за французский флот, Северную эскадру, ее представителей и самого министра. Старик Laucroix нервно вскочил и, поблагодарив вначале за приветствие, говорил с большим подъемом, нервно потрясая красною рукою, что «совершенно верно: он сам лично на маневрах убедился в доблести личного состава, бравых моряков и в прекрасных морских качествах эскадры, но для полного обеспечения Франции далеко не достаточно судов, коими располагает Северная эскадра. Между тем еще на днях Палата, к сожалению, отвергла программу правительства, отказав нам в ассигновании испрашиваемых сумм на постройку новых судов, а вы, господин депутат, кажется, числитесь в той партии, которая вотировала за сокращение бюджета?!». В зале несколько минут стояла мертвая тишина, министр и депутат молча стояли друг против друга, но взрыв рукоплесканий прервал эту тишину, и министр взволнованный сел на свое место. Не ожидавший подобного финала депутат, однако, быстро нашелся и, перейдя в игривый тон, сказал: «Дело еще не погибло, я обещаю г-ну министру, что на вторичном вотировании морской программы и лично я, и вся наша партия будем голосовать за усиление флота…» Новый взрыв аплодисментов, и вся зала весело зашумела, оставшись довольной и министром, и депутатом.

Ремонт фальшборта задержал меня в Шербурге на 10 дней сверх программы, и если я пойду домой Немецким морем с заходом в Копенгаген, то к 1 мая не успею вернуться в Россию; поэтому я воспользовался предложением принца Генриха пройти каналом Вильгельма в Киль, чем сократится время почти на неделю, и телеграфировал в Киль русскому консулу испросить на это разрешение германских властей, упомянув о предложении принца. Получив ответ, я вышел к устью реки Эльбы — в германский порт Куксгафен. В это время в Копенгагене гостила вдовствующая Императрица Мария Федоровна, и было принято мимо проходящим судам заходить туда и представляться ей. Она обыкновенно посещала наши суда, что задерживало их на несколько дней.

КАНАЛ ВИЛЬГЕЛЬМА И КИЛЬ

Задерживаясь туманами, я только в ночь на 15 апреля подошел к острову Helgoland и утром вошел в Куксгафен. Немцы с присущею им аккуратностью тотчас же прислали на крейсер офицера-лоцмана. Это был стройный блондин с закрученными кверху усами, одет в морской синий сюртук с иголочки, в новой фуражке и при кортике; он браво вошел на мостик, отдал мне честь и повел крейсер в шлюз Брунсбютеля. Построенный с чисто стратегической целью — для быстрого перевода военного флота из Немецкого моря в Балтику — канал Вильгельма имеет 70 миль длины, с глубиною в 28 футов (в мое время), поэтому самые крупные броненосцы германского флота свободно по нему проходят. Канал оборудован прекрасно: откосы вымощены и обложены дерном и засажены кустами.

Ширина канала позволяет встречным судам разойтись, не останавливаясь (в Суэцком канале это невозможно, там при встрече судов одно из них обязано прижиматься к берегу в особо вырезанные затоны). Канал пересекается несколькими железными мостами, разводящимися в одну минуту. На пересечениях канала с железными дорогами построены каменные мосты такой высоты, что под ними свободно проходит высокий рангоут больших броненосцев. Бравый наш лоцман вел крейсер 8-узловым ходом и, не задерживаясь при встрече с судами, он только просил обрасопить круче наши длинные реи. Проходя по зеленым полям и цветущим лугам, мимо чистеньких каменных ферм и усадьб, мы наблюдали повсюду порядок, культуру и благоустройство народа сытого и собою довольного. Из расположенных по берегам военных казарм выходил оркестр и играл нам марш или русский гимн, я вызывал им в ответ наш судовой караул, отдавал им честь. В обед я позвал лоцмана в каюту, предложив вместо него остаться на мостике, но он решительно отказался сойти вниз даже на одну минуту, и обед ему подали на мостик; не сводя глаз с носа крейсера, он ел стоя и с благодарностью взглянул на моего вестового, отдавая ему опорожненную кружку мюнхенского пива «Pschor», и был очень рад, когда ему была принесена вторая. В 9 ч вечера мы вошли в концевой шлюз, и час спустя я отдал якорь на Кильском рейде.

Утром, переходя ближе к городу, я салютовал нации с подъемом флага. Ответила мне крепость, так как германская эскадра была на маневрах. Я сделал визиты только портовым властям и нашему консулу — немецкому коммерсанту г-ну Брауну. В Киле погода стояла пасмурная, с частыми туманами. Здесь пришлось простоять с неделю, чтобы выкрасить крейсер и отпраздновать Пасху. На 2-й день праздников я получил телеграмму из Главного Морского Штаба с Высочайшим приказом о моем производстве в капитаны 1 ранга «за отличие». Впоследствии я узнал, что представление о производстве было сделано опять самим министром П.П. Тыртовым за успешную организацию в Тихом океане учебного корабля и за открытие голландской угольной станции в «Sabang bay» на о-ве Pulo-Wey. С. П. Б. метеорологическая обсерватория телеграфировала, что Кронштадтский рейд еще закрыт льдом, и я 25 апреля вышел в Ревель.

До параллели Либавы было тепло и ясно, я шел по 10 узлов, прикидывая косые паруса и доканчивая окраску крейсера. Против Рижского залива начались перемежающиеся туманы, а острова Эзель и Даго открывались только по временам. Дагерортские маяки открылись на короткое время. В Финском заливе я встретил сплошной туман, обычный весною, идущий со льдами из Ботнического залива. Окруженный густым льдом, я медленно пробирался на восток вдоль эстляндского берега. У Оденсхольма и Наргена стоял сплошной лед, пригнанный ветром с финляндского берега. Оберегая медную обшивку, я с частыми остановками обогнул Нарген и 29 апреля вошел на Ревельский рейд, совершенно очищенный от льда. Вечером я отшвартовался в гавани у стенки и о приходе послал телеграммы Морскому министру и жене. Министр приказал ждать в Ревеле до очищения от льда Кронштадта, а жена телеграфировала, что приедет в Ревель.

5 мая, по очистке от льда Финского залива, я перешел в Кронштадт. Войдя на рейд в пасмурный, прохладный вечер, я не застал там ни одного судна, а проходя мимо брандвахты, я услышал со стенки несколько нескладных сдавленных голосов, догадавшихся по моему длинному вымпелу и приветственному ура моей команды, стоявшей на марсах, что это пришел корабль из дальнего плавания… Я отдал якорь у Военного угла. В городе, как и на рейде, была полная тишина. Главный командир Н.М. Казнаков был в Петербурге, новый начальник штаба еще не вступал в должность, и я нашел только капитана над портом контр-адмирала К.М. Тикоцкого. Как старый сослуживец по Минному Комитету и мой кум, он принял меня радушно и обещал приехать завтра на крейсер для краткого смотра, а к вечеру я должен идти в Петербург и стать на Неве у Балтийского завода, где я буду 9 мая участвовать в церемонии спуска крейсера «Громобой». Там же будет мне произведен и Высочайший смотр.

Утром 7 мая приехал ко мне из Петербурга сын Евгений. Я был очень рад видеть этого милого мальчика в кадетской форме; формою своею он очень гордился и напускал на себя важность, обходя все закоулки крейсера. Но, увидевши на баке наш судовой зверинец, он быстро спустил с себя важность и тут же сдружился и начал играть со всеми зверьми; дрессировщик зверей и мой вестовой Петр сразу его полюбил, и к вечеру оба они с ним были «на ты». Сына я оставил ночевать на крейсере (он был несказанно рад, что ему удалось сделать переход в Петербург на корабле, вернувшемся из Тихого океана; весь переход он простоял на палубе, следя за курсом и не спускаясь ни разу вниз) и утром пошел морским каналом в Петербург. Около 2 ч дня я стал на якорь у Балтийского завода и отправился к морскому начальству.

Министр меня поздравил с производством «за отличие» и предупредил, что сейчас же после спуска «Громобоя» я должен ожидать Высочайшего смотра. Начальник Штаба адмирал Авелан подтвердил то же самое; а затем, переходя к вопросу о моей дальнейшей службе, сообщил, что уже заготовлен Высочайший приказ о моем назначении командиром Учебного экипажа, т. е. школы строевых квартирмейстеров, а через два года я буду командовать учебным кораблем «Герцог Эдинбургский», плавающим по два года в Антлантическом океане. Из Адмиралтейства я проехал по Неве на Мытнинскую набережную к себе на квартиру, выходящую окнами на Неву против Зимнего дворца.

Вечером мы с сыном уехали на крейсер. 9 мая, в 11 ч, под гром салюта с судов, стоящих на Неве, торжественно выполз из эллинга завода огромный корпус «Громобоя»; ускоряя свой ход, он с шумом всплыл на воду и, повернув по течению, отдал два якоря и стал. Объехав на катере вокруг «Громобоя», Государь со свитой направился прямо ко мне на «Крейсер». Приняв на палубе мой рапорт, он пошел по фронту офицеров. Вслед за ним вышла вдовствующая Императрица Мария Федоровна, за нею великие княгини Ксения, Ольга, Мария Павловна, ее дочь Елена и прочие дамы; потом великие князья генерал-адмирал Алексей Александрович, Александр Михайлович, Михаил Алексеевич, Морской министр П. П. Тыртов, Авелан и свита. Молодая Императрица Александра Федоровна была беременна, поэтому на крейсер не приехала. Пока Государь обходил фронт и осматривал клипер, дамы интересовались офицерскими каютами и коллекцией наших зверей. После обхода в моей каюте я докладывал на карте Государю маршруты нашего плавания за два с половиной года. Затем была пробита артиллерийская тревога. После отбоя, посмотрев на рангоут, Государь, по совету генерал-адмирала, решил во избежание дрейфа парусов не ставить, вследствие довольно свежего ветра и тесноты от многих судов, стоявших на реке. При отъезде высочайших особ люди были посланы по реям; произведен салют в 31 выстрел. Во дворце у генерал-адмирала был завтрак, на который я был приглашен вместе с командирами судов, участвовавших в церемонии спуска. После завтрака все перешли в дворцовый сад для курения. Здесь Императрица Мария Федоровна обратилась ко мне с вопросом, почему «Крейсер» не зашел в Копенгаген, возвращаясь в Кронштадт? Я объяснил, что за недостатком времени я должен был сократить путь, идя каналом Вильгельма.

10-го мая я ушел в Кронштадт, взяв с собой сына на последние дни плавания. 5 дней подряд «Крейсер» с экзаменационной комиссией выходил в море для различных маневров, стрельб и парусных учений. После экзамена я получил приказ к 1 июня окончить кампанию. Высочайшим приказом была объявлена благодарность «Крейсеру» за «блестящее состояние корабля» и за его плавания и разрешение всему личному составу трехмесячного отпуска с сохранением содержания. Я приступил к разоружению крейсера и свозу всего имущества в порт. Приняв от A. Л. Бубнова учебную команду, взяв отпуск, поехал в Петербург и с семьею переехал в Лесной на дачу. Я частенько наведывался в Кронштадт проследить за ремонтом казарм учебной команды, куда осенью к началу курса предстояло принять новый состав — 300 учеников.

1 сентября мы переехали в Кронштадт, и я начал занятия в учебной команде. Школа моя готовила будущих боцманов и унтер-офицеров «квартирмейстеров» («квартирмейстер» — от английского слова «Ouarter-mester», т. е. начальник 4-й части вахты) строевых, т. е. не специалистов. Кроме знания всех устройств на корабле, они обязаны следить за порядком своей части, поддерживать дисциплину, служить примером отваги, находчивости, бодрости духа и исполнительности. И, хотя паруса как двигатель отжили свой век, тем не менее во всех флотах на учебных кораблях были оставлены паруса для тренировки как имеющие воспитательное значение. Признано было, что эти качества вырабатываются продолжительными плаваниями в открытом море на судах под парусами. В школу поступают молодые матросы, прошедшие в своем экипаже или в народном училище общий подготовительный курс, а в морской учебной команде проходят: географию морей, русскую историю флота, устройство корабля, морскую практику, артиллерию, корабельные механизмы и строевой пехотный устав. Все выдержавшие выпускной экзамен отправляются в плавание в Атлантический океан на учебном корабле на 1 год. По возвращении — производство в унтер-офицеры, и уже дальнейшая служба их даст им чин боцмана и наконец кондуктора (палубный офицер). Режим в самой школе и далее, на учебном корабле, должен вполне соответствовать требованиям приведенной здесь программы.

К новому году в Кронштадте сменилось высшее начальство. Главным командиром порта и военным губернатором Кронштадта был назначен энергичный, деятельный адмирал С.О. Макаров. Служба при нем по всему порту и на судах пошла с интенсивной бодростью. Будучи признанным ученым, С.О. Макаров в то же время был выдающимся военным человеком — морским офицером до мозга костей. В декабре 1903 г. в «Морском сборнике» появилась его последняя статья «Без парусов», посвященная вопросам боевого обучения и воспитания личного состава. В ней С. О. Макаров выдвинул новый лозунг: «в море — значит дома!»

В особой секретной записке «О программе судостроения на двадцатилетие 1903–1923 год» адмирал доказывал неизбежность боевого столкновения с Японией, но ему не верили… «Чтобы этого не случилось, — писал С.О. Макаров, — нужно иметь на Дальнем Востоке флот, значительно более сильный, чем у Японии, и быть готовым к военным действиям во всякую минуту. Разрыв последует со стороны Японии, а не с нашей, и весь японский народ, как один человек, поднимется, чтобы добиться успеха»…

С.О. Макаров чувствовал, что место его во главе Тихоокеанской эскадры для надлежащей подготовки ее к боевому испытанию… Он имел способность придать жизненную силу и поднять дух во всяком учреждении, прозябавшем до того времени. Не ограничиваясь одной служебной частью морского элемента, он, обладая живым веселым характером, умел воодушевить и расшевелить морское и коммерческое собрание, соединять общества, устраивать, кроме вечеров и обычных обедов, лекции, доклады по самым современным вопросам и новостям науки (морская стратегия, подводное плавание, авиация, радиотелеграф, полярные экспедиции и т. п.), приглашая для этого из Петербурга компетентных знатоков и профессоров этих предметов.

Переведенный 1 января 1896 г. в Балтийский флот Степан Осипович, уже с 1892 лелеявший мысль о достижении полюса с помощью мощного ледокола, решил воспользоваться удобным случаем и вернуться через Северную Америку, дабы ознакомиться с ледокольным делом. В 1897 г. он приступил к пропаганде идеи о постройке двух ледоколов по 6000 тонн для исследования Ледовитого океана, открытия правильного летнего сообщения с устьем реки Оби и зимнего — с Петербургом. Умело поставленная пропаганда быстро дала свои результаты, и тогдашний министр финансов С. Ю. Витте отпустил средства для постройки одного пробного ледокола «Ермак» (8000 т водоизмещения), который строился в Англии. Все важнейшие чертежи присылались на просмотр адмиралу в Кронштадт или же разрабатывались при его участии во время частных приездов С.О. Макарова на постройку. 16 (4) марта 1898 г., пробившись сквозь льды Финского залива, «Ермак» прибыл в Кронштадт, восторженно приветствуемый населением и войсками.

У себя дома он собирал городское общество еженедельно; жена его Капитолина Николаевна, женщина светская, любившая приемы, своею привлекательностью вполне поддерживала радушие адмирала. При Макарове в Кронштадте и служба шла с должною энергией, и жизнь общественная «била ключом».

Подошла весна 1900 года; у меня в школе окончились занятия, и 15 мая ученики отправились на учебный корабль «Герцог Эдинбургский». Я решил воспользоваться каникулами и, взяв отпуск, отправился с семьей в Швейцарию. Остановившись на пару дней в Лозанне и объехав ее живописные окрестности (Женевское озеро, Уши, Signal, Parc Sovabeline и т. п.), мы поселились в отеле «Villa des bains» в долине реки Роны, у городка Вех. С нашего балкона открывался вид на вершину Dent du midi, вечно покрытую снегом. Задний фасад отеля упирался в подножье гор, густо заросших деревьями всевозможных пород.

Горы были разбиты дорожками, с указанием маршрута для экскурсий туристов. В горах шумел водопад, питавший водою соседние отели. Плата за комнату с полным пансионом была по 6-ти франков с персоны, а за детей — по 4 франка. Стол был прекрасный. Утром подавали кофе, шоколад. В 12 ч 30 мин дня завтрак — 4 блюда с фруктами, в 7 ч обед в 5 блюд, также со сладким и фруктами. Дешевизна швейцарских отелей, чистота, комфорт, прекрасный стол, обилие мест для экскурсий и все климаты по желанию — от жарких до холодных (на горных курортах) — привлекают сюда туристов всех стран и наций.

В отелях все встают рано, в 8 ч уже все отпили кофе и группами отправляются на экскурсии по окрестным местам и в горы. Дети знакомятся быстро и шумными веселыми толпами, болтая на смешанном международном жаргоне, гуляют до завтрака по ближайшим горам. Из этой толпы слышатся возгласы на всех языках. Нередко отправлялись по железной дороге на берег озера для осмотра Шильонского замка, воспетого Байроном. Туристы, и в особенности англичане, с большим интересом осматривают подземелья замка с 7 колоннами, где были прикованы два брата Бонивары. Железная цепь с кольцом, висящая на одной из колонн, и дорожка, протоптанная узниками на дне подвала, настолько свежи, что надо обладать большою долею иллюзии, что то и другое сохранилось со времени этих печальных событий.

Из русских мы познакомились и близко сошлись с семьею известного в то время талантливого виолончелиста А.А. Брандукова, приехавшего из Парижа, с ним были его жена (пианистка) и ее 10-летний сын. По вечерам он по просьбе публики давал концерты под аккомпанемент своей жены. По совету Брандуковых мы переехали в S-t Beatenderg — городок в горах (высота около 1000 метров над уровнем моря) между Тунским и Бриенцким озерами над Интерлякеном. Быстро собравшись, мы отправились по железной дороге в Берн, оттуда на пароходе по Тунскому озеру. Пароход высадил нас у подножья крутой горы к станции фюникюлера, на нем нас подняли в S-t Beatenberg. Это ряд отелей, числом до 10-ти, всевозможных разрядов и цен.

Здесь солнце днем грело, а ночью было прохладно и спалось хорошо. Отель стоял в сосновом лесу, пахло смолой, воздух был чистый; гуляли мы много. Аппетит у всех был прекрасный, в горных курортах это обычное явление. Из наших окон по ту сторону долины горели на солнце снежные вершины трех известных гор: Юнгфрау, Монк и Eurep; внизу под нами лежал Интерлякен, на перешейке между двух лазорево-синих озер. Иногда прогулкой туда мы спускались дорогой зигзагами, проложенной в тенистом лесу. Там мы попадали точно в горячую ванну и набрасывались на горную холодную воду, фрукты и мороженое. Дети наши любили особенно эти прогулки. По вечерам наш милый артист давал и здесь концерты. Хозяин отеля был очень доволен, что благодаря Брандукову его отель был всегда полон. Но пришлось расставаться с прекрасной Швейцарией, 5-го августа мы переехали в Люцерн, оттуда дальше через Букс в Вену, Варшаву и наконец к 15 августа вернулись в Петербург. С 1 сентября у меня в учебной команде начались занятия с новым составом.

Зима 1900–1901 гг. в Кронштадте протекала также оживленно, как и предыдущая; морское общество, руководимое С.О. Макаровым, не могло скучать. И в клубе, и в Минном классе, где были такие ученые силы, как А.С. Попов, И.М. Чельцов и другие профессора, бывали доклады по открытиям современной науки, как радий, жидкий воздух, беспроволочный телеграф и прочие. Весной вернулся из плавания «Герцог Эдинбургский» и Высочайшим приказом я был назначен его командиром. Старшим офицером на нем был оставлен мой бывший помощник А.А. Баженов, чем я был очень доволен. Корабль был введен в док и перевооружен заново. В июле на один месяц я дал Баженову отпуск отдохнуть с семьей на даче перед вторичным плаванием.

К 15 августа крейсер был готов и стоял на Большом рейде; я занимал молодых матросов, и назначенных на крейсер волонтеров-юнкеров, и сухопутных офицеров парусными учениями, чтобы в море они не боялись марсов. Пополнил комплект судовых офицеров, сформировал хор музыкантов, набрав их частью из порта, частью из вольнонаемных. Капельмейстером был молодой талантливый музыкант из консерватории. Оркестр еще до выхода в море играл Николаевский и другие марши и гимны всех европейских наций. В августе я получил из Главного Морского Штаба следующий маршрут: Христианзанд (Норвегия), Портланд или Плимут, Брест, Ферроль, Виго или Кадикс, Мадера, Канарские острова (Тенериф и Гран-Канария), о-ва Мартиника и Св. Фомы, Шербург, Киль и к 1 мая 1902 г. вернуться. Перед моим уходом на рейд пришел адмирал Макаров, возвратившись из пробного полярного плавания на ледоколе «Ермак». Я вызвал оркестр, проиграл ему «встречу» и послал команду по вантам приветствовать его криками «ура».

30 августа, отсалютовав крепости, вышел в Норвегию. Я шел под парами, в Финском заливе был штиль, пасмурно, местами над водою стелились туманы. За Дагерортом выглянуло солнце, задул попутный ветерок; вдобавок к машине поставили паруса. Они надувались плохо, но для молодых матросов это было полезно, чтобы постепенно приучать их к парусам. На 3-й день прошел Борнхольм, затем у Лянгелянда вошел в Большой Бельт и, взяв здесь датского лоцмана, прошел с ним до г. Ниборга. На следующий день вышел в Скагеррак, пересек его и, пройдя 150 миль, вошел в Христианзанд.

ХРИСТИАНЗАНД — ПОРТЛЕНД — БРЕСТ

Этот укрепленный порт лежит внутри совершенно закрытой бухты, окруженной дикими гранитными скалами, заросшими соснами. На рейде тишина, лишь несколько пароходов, стоя у пристани, скрипят лебедками, нагружаясь лесом. В глубине бухты военный стационер — небольшая канонерка проснулась с нашим приходом и готовит офицеру шлюпку, чтобы нас поздравить с приходом. Подняв норвежский флаг, я отсалютовал нации, и с невидимых орудий, скрытых за лесом, раздался ответ, отражаясь эхом в гранитных глыбах, окружающих бухту. Сделал визит коменданту крепости — долговязому, худощавому генералу. Говорил он мало, угощал сигарой и шведским пуншем.

За 5 дней мы подготовляли команду к дальнейшим плаваниям: старший офицер проверял расписания, приучая матросов к корабельному порядку. В городке тихо, развлечений никаких; наши офицеры съезжали на берег лишь для закупки пунша. Намечая порты, Штаб избирал такие, где нет развлечений и шумной жизни, имея в виду, что учебный корабль на рейдах должен заниматься морским делом, а не баловством на берегу.

10 сентября я вышел в Портланд — порт на южном берегу Англии между островом Уайт и портом Плимут. Несмотря на осеннее время — сезон равноденственных бурь, мы имели тихую погоду; было пасмурно, прохладно и местами туманно. По временам задувал слабый NW, но паруса стояли плохо, я шел под парами. На вторую ночь прошел Доггербанку с массою огней крейсирующих здесь рыбаков. У входа в Па-де-Кале маяк Caloper был закрыт туманом — пришлось идти по лоту (для входа в Па-де-Кале необходимо пройти мимо плавучего маяка Caloper и, определившись по нему, следовать в пролив). Но, к моему счастью, туман скоро поднялся, и этот маяк оказался у самого борта; я лег на должный курс и вошел скоро в пролив. Прошел ясновидимый Dover и, взяв здесь лоцмана, пошел Ламаншем. Ночь по обыкновению была неспокойна — кругом по всему горизонту мелькала масса пароходных огней.

Утром рано прошел остров Уайт, покрытый зелеными рощами, замками, коттеджами и кое-где церковными башнями готического стиля. После полудня вошел в Портландскую гавань, окруженную каменными молами со всех сторон. На рейде стоял старый двухдечный деревянный корабль, превращенный в блокшиф, — это учебный корабль для молодых юнгов; тут же стояли четыре парусных брига, на них юнги тренируются под парусами. На мой салют ответил блокшиф; на нем командирский флаг начальника учебного отряда. Я поехал к нему с визитом, и по обычаю англичан он пригласил меня в тот же вечер к обеду. Обед обычный, карабельного типа, с казенным портвейном за здоровье King, но на этот раз односложный тост был заменен двусложным «Zar and King». Командир, рыжий англичанин высокого роста, приветливый джентельмен, охотно говорил о системе обучения английских морских юнгов, набираемых с 14-летнего возраста. Два года они обучаются на блокшифе и тренируются на 4-х бригах под парусами, крейсируя в виду Портландской гавани. Затем они отправляются на два года в крейсерство на парусных учебных кораблях по Атлантическому океану, заходя в английские колонии. Возвратясь оттуда, они получают звание матроса 2-й статьи и с этих пор получают жалование и полное казенное довольствие. Дальнейшее движение по службе зависит от личных качеств, окончания школ и специальных курсов.

Портланд — это длинная коса с обширною гаванью и несколькими портовыми зданиями. Собственно города здесь вовсе нет. Но в трех верстах отсюда лежит хорошенький городок — курорт Weymouth (сообщение трамваем) в полукруглой бухте с богатейшим пляжем для купающихся. Туда мы ездили для прогулок на берегу. Там есть достаточно магазинов, ресторанов, отелей и всего того, что необходимо для жизни наезжающего сюда в купальный сезон high life (высший свет).

На этом рейде мы начали правильные, по установленной программе, занятия. За две недели нашей стоянки в Портланде при такой избранной команде, какая была на учебном корабле, нетрудно было добиться совершенной правильности и отчетливости во всех рангоутных, парусных и других корабельных маневрах, а вслед за тем достигли и быстроты, хотя к ней не стремились. В матросах стала развиваться лихость, отвага, вкус к морскому спорту и соревнование между отдельными мачтами или катерами. Наказаний налагать не приходилось вовсе; если они и случались в отдельных вахтах (классах), то это было исключительной редкостью.

Поощрениями же служили призы за гонку и спуск на берег не в очередь. По праздникам очередная вахта обязательно спускалась на берег; причем не было случая, чтобы ученик вернулся с берега выпившим. Нашим уставом это вовсе не допускалось, такой ученик был бы исключен из списков учебной команды. За два года плавания было два-три случая, не более. Пользуясь близостью Лондона (2 ч ходу), я, пригласив в попутчики ревизора мичмана М.А. Кедрова, отправился с ним в Лондон на три дня. Там мы осмотрели все достопримечательности: British museum, Парламент, Аббатство и прочие; побывали в театрах и парках, накупили английских подарков. К концу сентября курорт в Веймуте опустел, в Портланде стало монотонно и скучно, и я 1 октября ушел отсюда в Брест. В океане погода была осенняя: пасмурно, тихо, ходила мертвая зыбь. Шел под парами это короткое расстояние и через сутки вошел в Брест.

На том же месте за молом, как и 20 лет назад, стоял старый корабль «Borda» (морское училище), а рядом с ним броненосцы Escadr du Nord под флагом вице-адмирала de Courtille. Далее на открытом рейде стоял особняком учебный парусный фрегат с учениками (как и мои) «gabiers». Русский консул оказался тот же de Keros, бывший здесь консулом в 1880 году, когда я приходил сюда мичманом. Он постарел, но помнил аварию с нашим клипером, когда французский пароход ударил и проломил нам борт. Жена его сильно располнела, а дочь вышла замуж за морского офицера, теперь она у родителей родила сына, и меня тут же пригласили на крестины младенца Gui. Город Брест, как и наш Кронштадт, за протекшие двадцать лет нисколько не переменился: та же длинная и узкая Rue de Siam, тот же театр с площадью, обсаженной редкими деревьями, с играющими на ней детьми, тот же парк на крепостном гласисе и та же гранитная лестница с бесконечным числом ступеней, подымающаяся от пристани к городу. Казалось, что я здесь был вчера. Обменявшись визитами с судами эскадры, я был с визитом у главного командира порта вице-адмирала Roustan’a; это характерный тип французского моряка времен парусного флота, безусый, с рыжими баками, худой, высокого роста человек.

В Бресте наши занятия продолжались по установленной программе: утром с подъемом флага игрались русский гимн и марсельеза, а затем ставились все паруса, потом весь день с перерывами для обеда и отдыха шли учения, и в числе их главную роль играли маневрирования наших 8 катеров под парусами по рейду, кругом всей эскадры.

Gabiers, увлеченные нашим парусным спортом, вскоре приняли в нем участие. Между нашими мичманами и французскими завязались знакомства, а спустя несколько дней я поехал на фрегат познакомиться с командиром. Это был черный, как цыган, типичный крепкосколоченный провансалец, с красным загорелым лицом; всей своей фигурой и манерой держаться он походил скорее на шкипера парусного барка. Набираемые из Бретани и с берегов Бискайского моря юнги французского флота уходили на учебном фрегате в парусное крейсерство по Атлантическому океану с заходом на острова, в Бразилию и в свои колонии Гвиана, Мартиник. Через 2 года после экзамена получали звание матроса. А по окончании школы производились в строевые унтер-офицеры и впоследствии дослуживались до чина метра (наши кондукторы).

Капитан фрегата побывал у меня, ознакомился с нашей программой и одобрил лихость наших утренних парусных учений, находя их весьма полезными для развития в юнгах ловкости и отваги, он тем не менее отказался ставить паруса одновременно с нами, боясь состязания на скорость между обеими командами, так как люди невольно горячатся и нередко бывают несчастные случаи падения с марсов и другие увечья. Но на катерах под парусами катания бывали часто одновременно.

Жизнь в Бресте проходит монотонно; семейства офицеров, морских и сухопутных, получающих скромное содержание, живут замкнуто; клубной жизни, как в Англии, здесь не существует; морские офицеры, избегая лишних расходов, не платят за обед в кают-компаниях, а в 5 ч вечера по окончании занятий съезжают на берег к женам обедать. Семейных знакомых, исключая консула, наши офицеры не имели. Только по вечерам можно было развлечься в здешнем театре, с весьма недурным составом. Давались оперы, драмы и оперетки. Лишь один раз за нашу стоянку по какому-то случаю адмирал Рустан устроил большой обед и вечером раут, на котором были собраны морские и военные начальники с женами. За обедом было около 40 человек, а вечером собралось до сотни. Играл портовый оркестр, но танцев не было.

На судах эскадры жизнь течет также очень скромно; английского обычая приглашать обедать здесь не существует. У начальника эскадры один лишь раз я удостоился приглашения обедать, и то только по случаю торжества спуска в этот день нового крейсера «Гамбетт» и приезда на это торжество морского министра Peltan’a. Спускали крейсер с открытого эллинга, при малых размерах бассейна были употреблены рвущиеся канаты. После все начальствующие лица с министром во главе были приглашены на флагманский корабль обедать. Обед был хорош, с винами и проч. Только было довольно скучно и тихо, так как адмиралу на Северной эскадре музыки не полагается.

В ответ на эти два приема мы устроили на крейсере бал. Пригласили береговые власти, морские и сухопутные, с женами и дочерьми, а с Северной эскадры — командиров и все кают-компании. Набралось человек 150 с дамами. На крейсере верхнюю палубу убрали флагами, цветами, бьющими фонтанами (обычно это делается на судах: брандепойтные пипки замаскировываются цветами, а к ним приводятся шланги от паровых помп, действующих весь вечер); из матросских коек, покрытых флагами и коврами построили у бортов мягкие диваны; в кают-компании были сервированы столы с угощениями, тортами, закусками, винами и лимонадами для танцующих, а в моей столовой — для высших чинов. Вся верхняя палуба была иллюминована электрическими лампочками; на полуюте была устроена гостиная, на шкафуте помещался наш оркестр, и, наконец, оба прожектора бросали лучи вдоль наших мачт, освещая наш крейсер для подъезжающих гостей.

Дирижировал лейтенант Армфельд, приводя в восторг публику, изобретая массу невероятных и забавных фигур в котильоне, его достойными помощниками были два ловких танцора: мичмана Бибиков и Голубев. В антрактах наш оркестр играл оперы и другие серьезные пьесы, а наши офицеры в столовой угощали дам, от вин они отказывались, ссылаясь на крепость, но охотно набрасывались на ледяной, сладкий, с апельсинами, предательский крюшон, в котором, кроме шампанского, были намешаны разные ликеры. Незаметно все дамы стали очень веселы, и на последнюю мазурку с фигурами кавалеры были только наши офицеры, т. к. из французов никто ее не умел танцевать, но дамы расхрабрились и прыгали, как трясогузки; вышли на палубу полюбоваться старые адмиралы и капитаны, проводившие время в столовых за вином и сигарами. Дамы уехали домой с котильонными подарками (веера, бомбоньерки, ленточки разных цветов с золотой надписью «Герцог Эдинбургский», букеты цветочные с длинными лентами и прочие) и букетами. Видимо, все остались довольны. Несколько молодых офицеров остались ночевать в мичманских каютах, так как были «очень трудны», как выражались наши вестовые.

У консула de Keross’a также был один прием по случаю крестин внука — младенца Gui. Кроме молодых родителей и ближайших родственников, приглашены были я и несколько наших офицеров. За обедом принесли на подушке нарядно разодетого, в кружевных пеленках, новорожденного младенца и предложили старшим из родственников, а также и мне покачать его на руках. Затем от его имени все присутствующие получили на память изящные бомбоньерки с конфетами с именем Gui, заказанными нарочно в Париже. Торжество закончилось домашним концертом.

Через три недели я 20 октября ушел в Виго. В океане было ясно, прохладно, дул слабый SW. Среди Бискайской бухты задул слабый NO и дал возможность идти под парусами. Молодые матросы, стоя на снастях, внимательно следили за всеми маневрами парусного плавания; ход был небольшой, 6–7 узлов; для практики учеников ставили бом-брасели, то их убирали, а на ночь закрепили брамсели и взяли один риф у марселей. На следующий день к ночи, обогнув Финистерре, я лег вдоль испанского берега. Утром взошло из-за гор яркое испанское солнце и осветило зеленые берега, наш высокий рангоут и белые паруса; на палубе стало тепло, офицеры вышли наверх в белых кителях полюбоваться живописным берегом; от него доносился аромат цветущих «оранче»— апельсиновых деревьев, и слабый звон церковных колоколов. Ветер стих, и я пошел под парами отыскивать вход на рейд города Виго. Старший штурман капитан Шольц легко нашел этот вход, так как бывал здесь уже не первый раз (Прекрасный штурман, весьма уважаемый и любимый в кают-компании офицер. В 1905 г. 15 мая, на следующий день после Цусимского боя, убит снарядом на «Дмитрии Донском» у острова Дажелет). Обойдя высокий остров, закрывающий вход, я вошел на обширный (длиною до 7 миль) рейд города Виго.

ВИГО (ИСПАНИЯ)

По обоим берегам его, на фоне яркой зелени апельсиновых рощ и камелий, белели городки, селения, деревенские церкви и кое-где живописные развалины старинных замков. Один из них «el Gastillo» венчает вершину обрывистого утеса отдельного острова, лежащего у входа с океана на рейд. Впоследствии по праздникам мы устраивали экскурсии в этот замок, принадлежавший какой-то русской графине, проводящей зимний сезон в Мадере. У самого города отдал якорь и отсалютовал испанскому флагу. Ответ получил с береговой батареи, а с одинокой канонерки, стоявшей в гавани, приехал лейтенант (он же и командир судна) и поздравил с приходом. У городской стенки под краном стояло несколько пароходов, грузившихся оливой и местными сардинками.

Вскоре к нам приехал консульский агент Sr Mehapio, поздравил с приходом и предложил свои услуги. Сам консул El Condedetorro-Cederia, больной старик, по судам не ездит и носит консульское звание больше для рекламы. Занимаясь крупными коммерческими делами, к старости он разбогател, приобрел большое имение и графский титул, которым он очень гордился. Но семья его очень симпатичная, впоследствии мы с нею близко познакомились. Два взрослых сына часто бывали у нас на корабле, исполняя за отца консульские обязанности. Старая графиня и красавица дочь всегда приветливо принимали у себя наших офицеров.

В дальнем плавании. 1890-е гг.


Виго — порт теперь лишь коммерческий. Но в окрестностях города расположена армейская бригада, ею командует генерал Enrico Ноге, которому я сделал визит; ответив мне на следующий день, он был очень доволен, получив салют в 11 выстрелов. Городок Виго служит ныне лишь коммерческим вывозным портом. Прежнее значение этого обширного рейда как оперативной базы могущественного некогда испанского флота теперь пропало, в особенности после несчастной войны с Северной Америкой (1898 г.) и потери колоний и флота.

Местное общество отнеслось к нам весьма радушно: мы получили приглашения в офицерское казино, в городской и коммерческий клубы, к мэру города, в городскую библиотеку и другие общественные учреждения города. Затем через дом консула офицеры завели знакомства с многими семейными домами, и вскоре наша кают-компания по воскресным дням стала наполняться гостями, чаще всего к завтраку или к обеду, когда играл наш оркестр, управляемый энергичным виртуозом Пушкиным. Мелодичные мотивы различных опер и пьесы испанской музыки («Кармен» Визе, «Тореадор и андалузка» Рубинштейна, различные «хоты» и проч.) привлекали туда публику; концерт заканчивался обычно испанским национальным гимном, приводящем публику в восторг: с берега посылались на крейсер аплодисменты, крики «ура», «Evviva Russia» и проч. Впоследствии городской мэр просил отпускать наш оркестр играть в городском саду по большим праздникам. Наш капельмейстер и музыканты охотно играли, но от платы они отказывались, принимали лишь от города угощение.

По утрам на крейсере получались ежедневно испанские газеты и журналы; интересуясь новостями дня и отчасти политикой, приходилось невольно читать их с помощью лексикона, а спустя месяц некоторые наши офицеры, особенно лингвисты, заговорили очень недурно по-испански.

За два месяца нашей здесь стоянки городской мэр, русский консул граф de Торе Седейра, оба клуба и офицерское казино устроили вечер с танцами в честь офицеров крейсера. Мы не оставались в долгу и дали три бала, один в ноябре и два в декабре; последние приурочивались к праздникам Рождества нового стиля — испанского и старого стиля — русского. Для балов верхняя палуба крейсера превращалась в танцевальный зал, украшенный флагами, цветами, фонтанами и проч. Здесь при заведенных уже знакомствах и создавшихся взаимных симпатиях молодежи было очень весело. Наши танцоры лихо выделялись в мазурке и русских национальных танцах; в ответ на это четыре дочери (Старшая, блондинка, замужем за англичанином Ойен, вторая, брюнетка-красавица m-me Monacho и две младшие — еще девицы. В доме de Molins наши офицеры бывали принимаемы, как в родном семействе) S-ra de Molins с чисто испанским подъемом и изящной грацией танцевали Seveliany и другие национальные танцы.

Стоянка в Виго отнюдь не была лишь одной забавой. Учебная программа на крейсере проходила в строгом порядке. Как и в Бресте, день начинался с 8 ч утра: с подъемом флага все вызывались наверх; ставились паруса, затем гонка катеров на веслах по рейду, затем паруса крепились; с 9-11 ч учения: артиллерийские, минные и проч. После обеда занятия по расписанию, с 5–6 ч всевозможные тревоги; в 8 ч вечера спуск на ночь рангоута; ночью иногда ночные тревоги и т. д. Раз в неделю я выходил с крейсером в океан для стрельбы из орудий и минных упражнений. По табельным царским дням устраивались парусные гонки с призами офицерам и денежными наградами гребцам. Так протекли два месяца.

День Нового года был днем прощания: к нам приехали все наши знакомые. Тут были консул — сам старик с семейством, городской мэр, генерал бригадный, презусы и члены всех трех клубов, частные семейства, где бывали наши офицеры; кают-компания и мои каюты едва могли вместить всю приехавшую публику. Оркестр, игравший на полуюте, оживлял это общество, чувствовавшее себя на крейсере, как в родном доме. Недолго думая, наши офицеры под шканечным тентом устроили зал, и начались танцы. Быстро явились цветы, фуражечные ленты, раздаваемые в котильоне дамам на память о «Герцоге».

За вином и конфетами дело не стало. Уезжая на берег, гости прощались, как с родными, просили приходить на будущий год и передавали поклоны на Тенериф и Гран-Канарию, куда мы шли проводить зиму.

2 января 1902 г., в полдень, я снялся с якоря и под звуки оркестра двинулся к выходу в океан. С набережной, усеянной провожавшей нас публикой, неслись нам вслед прощальные приветствия. Солнце играло на белевших виллах и развалинах замков, раскинутых на склонах прибрежных гор; аллея красных камелий уходила назад. Прощай до будущего года, прекрасная Испания, где нас принимали, как в родной стране! На параллели Лиссабона задул слабый NO и дал возможность вступить под паруса. Ветер постепенно свежел, но правильного пассата здесь еще не было. Ветер часто менялся, крейсер нес бом-брамсели и имел ход 7–8 узлов.

На 5-й день трюмный механик доложил мне, что в румпельном отделении быстро прибывает вода. В трюме я увидел фонтан, бьющий в круглое отверстие медной стенки винтового кольца. Не оглашая (чтобы не вызвать в команде возможного замешательства среди океана при глубине около 2000 сажен) по крейсеру о появившейся течи, я приказал немедленно приготовить металлическую пробку и заткнуть ею круглое гнездо от выпавшей заклепки. Капитальную заделку я решил отложить до Мадеры, так как на ходу в океане посылать водолаза в колодец было невозможно, да и не совсем безопасно при встречающихся здесь акулах. Скоро течь прекратилась, набравшуюся в трюм воду выкачали паровой турбиной, и все обошлось благополучно. Наступившую ночь я шел под парусами, чтобы работой винта не будоражить в колодце воду, избегая сотрясения загнанной пробки. На 6-й день утром открылся покрытый зеленью высокий остров Мадера.

ОСТРОВ МАДЕРА

Обогнув его с востока, я стал на якорь в небольшой бухте у г. Фунчала. Суда здесь становятся вплотную к берегу на глубине 20–30 сажен и ненадолго, чтобы сдать груз и пассажиров, а затем, наполнив трюмы местным вином, уйти дальше. Бухта открыта южным ветрам; даже в тихую погоду океан дышит, и на его мертвой зыби суда качаются, стоя на якоре, и рискуют выскочить на берег, так как при большой глубине якорь легко дрейфует. Суда стоят здесь под парами.

Городок Фунчал расположен на крутой горе. Весь остров покрыт роскошной тропической зеленью: внизу пальмы, бананы, ананасы, повыше апельсины и наверху виноградники. Езда по улицам города, вымощенного крупным гравием и затвердевшей лавою, в санях, причем вверх тащут мулы, а вниз сани скатываются сами, управляемые ловким возницею. Коренные жители острова — португальцы и частью тагалы, все почти садоводы и большинство — владельцы виноградников, поставляют свои продукты крупным здешним виноделам, каковы «Крон-братья», «Уэльш», «Бленди» и другие. Виноград на Мадере отличается своеобразным терпким вкусом, этот характерный букет сохраняется и в самом вине; старые, выдержанные вина приобретают значительную крепость, утрачивая сладость.

В городе и его окрестностях много вилл богатых американцев и европейцев, проводящих здесь зимний сезон. Климат здешний рекомендуется слабогрудым, и потому встречаются на улицах нередко лица с явными признаками чахотки. Из русских туристов здесь, между прочим, жили в ту зиму граф Стенбок и князь Урусов — офицеры гвардейской кавалерии — женатые на двух сестрах, урожденных Харитоненко (дочери миллионера-сахарозаводчика); они занимали большую виллу, приехав сюда на зимний сезон со всей прислугою. Вечером прибыл русский консул — американец Уэльш, предложил свои услуги и привез прейскурант своих вин. Мягкая, сладковатая мадера Уэлыпа, так называемая «дамская» (в большом употреблении в морских кругах в Кронштадте), самая низкая цена которой 4,5 фн. ст. за бочонок в 65 бутылок, имела наибольший успех: 200 бочонков было заказано кают-компанией.

Вина братьев Крон дороже и крепче (5-12 фн. ст.), но заказ на число бочонков был не меньше, чем на мадеру Уэлыпа, так как фирма пользуется всеобщей известностью в России у привычных потребителей. И наконец, фирма «Бленди» получила очень небольшой заказ; ее вина очень дороги и крепки, вывозятся главным образом в Англию и Америку. С утра я приступил к заделке дыры в кормовом трюме. В винтовой колодец был спущен в водолазной рубашке судовой машинист, он загнал в дыру болт, зажатый гайкой внутри трюма. Я донес Морскому министру о приходе на Мадеру и о бывшей маленькой аварии.

Остров Мадера вулканического происхождения, как Канарские и Азорские острова. По преданиям, вся эта группа составляет остатки некогда погибшей Атлантиды. Жители Мадеры считают свой остров совершенно мертвым и не участвующим в подземных пертурбациях тех островов, в особенности Азорских, где землетрясения и даже подводные фонтаны повторяются почти ежегодно. Кратер вулкана Мадеры 400 лет как потух, и это дает ее жителям спокойствие за свое будущее. Но, однако, в следующем году, когда я стоял в той же бухточке, ночью было землетрясение. На берегу у г. Фунчала, в западном углу бухты, круто спускается с обрывистого берега в море грандиозный утес губчатой лавы и загибается внутрь, образуя естественную дамбу, за которой пристающие к берегу шлюпки укрываются от морского прибоя вечно волнующегося океана. Этот осколок некогда льющейся лавы напоминает собою о momento-mori жителям Мадеры.

Стоять на беспокойном рейде, болтаясь на океанской зыби, дальше было незачем; сделав ответные визиты консулу и русским туристам, вышел вечером на Канарские острова (расстояние от Мадеры около 350 миль). Был попутный NO — предвестник пассата, и я шел под парусами. В океане было хорошо, тепло и спокойно. На 3-й день с восходом солнца впереди, миль за 60, стал очерчиваться на темном еще небе белый снежный конус пика Тенериф около 3,5 верст высоты, окутанный облаками. С приближением к Канарским островам он медленно выползал из-под горизонта и наконец явился во всей своей красоте. Теперь уже открылась и вся остальная группа, и между ними остров Гран-Канария, куда я направлялся.

В полдень я вошел в гавань Puerto de Luz. Лежа на пути движения судов между Европой, Южной Америкой и Южной Африкой, эта обширная гавань с богатой угольной станцией всегда заполнена пароходами, подгружающими здесь уголь и запасающимися живностью и фруктами. Здесь богатые плантации ананасов и бананов. Здесь также идет оживленная торговля канарейками, привозимыми из Европы для продажи проезжающим туристам, как сувенир о Канарских островах. В гавани стоял английский учебный крейсер с морскими кадетами, проводя здесь зимний сезон и выполняя программу практических занятий по морским наукам под руководством плавающих с ними профессоров.

От гавани по берегу проложен трамвай до столицы острова Las Palmas с населением около 40000 жителей — торговцев фруктами и корабельными снастями. Параллельно железной дороге тянется вдоль всего острова горный хребет, на склонах которого расположены многочисленные фермы с ананасными и банановыми плантациями. Восточные склоны хребта во многих местах засыпаны мелким песком, приносимым сюда из Сахары восточными ветрами через океан за 300 с лишним миль. Этими песчаными заносами, навеянными волнистыми сугробами, засыпаны горные ложбины, и из-под них часто виднеются крыши зданий и верхушки пальм вроде того, как зимою бывают занесены снежною метелью целые деревни. Однажды в нашу стоянку при свежем восточном ветре мы были свидетелями такой песчаной бури. Весь горизонт был в тумане, солнце едва проглядывало, и все корабли, стоявшие в гавани, и наш крейсер в том числе, были засыпаны мелкою песчаною пылью. Такие ежегодные песчаные штормы приносят плантаторам большие убытки.

На острове — несколько кратеров давно потухших вулканов. В 15 верстах от порта, в живописной местности, покрытой тропической растительностью, лежит кратер Galdero. Наши офицеры несколько раз отправлялись туда пикником. Вблизи вулкана отель, в нем проводят зимний сезон многие англичане. Из гостиницы берут верховых лошадок и верхом подымаются на самый кратер по горной тропинке.

На круглом гребне кратера (диаметром версты 3) местами сохранились утесы из застывшей губчатой лавы, а внутри сам кратер представляет собой темный котел глубиною с полверсты, и на дне его виднеются распланированные участки виноградных плантаций и целая деревня живущих там фермеров.

Здесь за двухмесячную стоянку ученики наши тренировались в морской практике, и мало-помалу из них вырабатывались лихие и знающие матросы. В парусных маневрах у них не было соперников. Во время катания и парусных гонок к ним присоединялись часто шлюпки с английскими кадетами, и таким образом оба корабля завели между собою знакомства и даже дружбу, стоя в этом довольно скучном порту; обе кают-компании время коротали, взаимно посещая друг друга; вместе играли в футбол на устроенной близ гавани игорной площади, а по воскресным дням ездили на «Galdero». Тесному сближению обоих крейсеров послужило следующее обстоятельство: в конце февраля, во время испанского карнавала, толпа замаскированных и пьяных гуляк, встретив проходящего по улице капитана английского крейсера в темно-синем сюртуке, атаковала его в шутку меловыми шариками.

У пьяных разгорелся азарт, и они усилили нападения, пустив в ход яйца с затвердевшим мелом и конфетти; тогда кто-то крикнул, что это англичане распространяют у них оспу (в береговом испанском госпитале было несколько английских кадетов, больных корью); но толпа пьяных перепутала названия болезней — кори и оспы и, встретив капитана в темном костюме, суеверно приняла этот эпизод за дурное предзнаменование, и в несчастного капитана полетели уже булыжники, и он упал на улице с разбитой головою. Старший офицер английского крейсера сейчас же сообщил мне об этом, прося послать на берег защиту его капитана от дальнейших нападений, не решаясь послать свою вооруженную команду, чтобы не раздражать существующей национальной вражды испанцев к англичанам. Я моментально послал на берег офицера, говорящего хорошо по-испански, с 10-ю вооруженными матросами, и под его защитой капитан был доставлен к себе на крейсер.

Врач-англичан вместе с нашим врачом-хирургом произвел операцию черепа и наложил швы. К вечеру капитан пришел в сознание, но сильно страдал головной болью. Болезнь осложнилась, и капитан сдал командование старшему офицеру. Губернатор Гран-Канарии приезжал с извинением на английский крейсер и обещал строго наказать виновников. Я навещал больного капитана и ежедневно посылал наших врачей для консультации и перевязки. Спустя две недели крейсер ушел в Англию. Перед его уходом я заехал на крейсер с прощальным визитом к больному капитану. Он лежал на койке и чувствовал себя плохо. Вместе со мною приехали от нашей кают-компании три представителя с корзиною цветов, обвитою лентою с надписью «Герцог Эдинбургский». Когда крейсер тронулся из гавани, я вызвал на «Герцоге» караул и оркестр, и был проигран английский гимн, и люди посланы по марсам для прощального «ура». Английский крейсер ответил мне тем же. Впоследствии, через полгода, когда я летом с крейсером стоял в Кронштадте, Главный Морской Штаб прислал мне официальную бумагу английского посольства с выражением мне благодарности английского правительства за сочувствие и помощь, оказанные капитану английского крейсера.

В тот год окончания войны англичан с бурами происходило оживленное движение английских транспортов, заходивших на пути в Las Palmas за углем. На огромных пароходах под военным флагом провозились из Капштадта в Англию и обратно целые полки и бригады солдат, отслуживших и раненых, на север и новых — на юг. Гавань была заполнена транспортами, а по берегам тысячи солдат толпились на открытых базарах, покупая фрукты, табак и обязательно клетку с канарейкой как сувенир о посещении Канарских островов.

15 марта, закончив программу занятий, я вышел на Азорские острова. На этом пути (около 850 миль) я шел под парусами, делая по 150 миль в сутки при переменных ветрах, дувших от северной половины компаса. Курс наш был в NW-ой четверти, поэтому приходилось держать крутой бейдевинд с частыми поворотами оверштаг. Миль за 100 до острова St. Miguel ветер стихал и повороты уже не удавались. Пока разводились пары, я оставил одни марсели и косые паруса, чтобы удерживать крейсер только на курсе.

Ночь была темная, над головою низко висели черные облака, и в них по временам мерцала зарница. Ветер дразнил, задувая порывами, и около полночи налетел вдруг жестокий шквал с дождем и градом; марсели надулись, заскрипели мачты, и крейсер лег на правый борт. Стоя на мостике, расставив ноги, мы с трудом удерживались на месте, ухватившись крепко за поручни. Отдали марсафалы, но с марселями, туго надутыми, реи вниз не двинулись; пришлось осаживать их гитовыми; но силы всей команды не хватало, и реи по-прежнему висели на месте. Ветер ревел, заглушая голос старшего офицера. Крейсер все лежал на боку, а спуститься под ветер не было возможности, так как кливер вырвало ветром, а бизань пузатилась и не шла на гитовы. Оставалась уже крайняя мера — отдать марса-шкоты, но, к счастью, шквал внезапно стих, крейсер выпрямился, и мы, убрав паруса, вступили под пары и пошли в Ponte Delgada на о-ве Сан-Мигел, и утром ошвартовались к стенке мола.

АЗОРСКИЕ ОСТРОВА

Группа Азорских островов — одна из колоний Португалии — выгодно расположена среди Атлантического океана на пути между Америкой и Европой. На острове в Ponte Delgada устроены гавань с каменным молом и угольная станция. Португальцы имеют здесь плантации фруктовых деревьев всевозможных пород, вывозя свои продукты в Европу. Между землевладельцами есть много любителей разведения деревьев самых редких пород, для этого они выписывают их из Бразилии и разводят у себя в своих ботанических садах. Азорские острова — центр легендарной Атлантиды, вулканического происхождения, и на них подземные силы функционируют почти ежегодно. Землетрясения на островах явления обычные, в этом районе даже в океане появляются часто новые банки, мели и подводные вулканы, поэтому лоция советует судам подходить к ним с осторожностью, измеряя глубину лотом Томсона, даже в тех местах, где на картах глубина показана в сотнях саженей.

Замечательно, что при извержениях или беспокойствах Везувия и «Лысой горы» Азоры всегда детонируют, и там каждый раз бывают землетрясения. По острову вдоль его долины тянется высокий хребет, усеянный многими потухшими вулканами; из них выделяются два больших кратера «Furnas» и «Sete Sidades»(T.e. «Ад» и «Семь городов». В этом кратере, по древнему преданию, погибло семь городов). Эти огромные территории котловин в окружности по несколько сот верст, покрытые озерами, парками, лесами, горячими источниками, курортами и виллами, представляли собою когда-то бушевавшие кратеры, а ныне это плодороднейшая почва для тропических лесов и фруктовых деревьев. Из расположенных по берегам городов на одном лишь Ponte Delgada устроена гавань с молом. Портовые сборы дают возможность и порт, и город содержать в порядке.

После взаимных салютов и приветствий явился представитель русского вице-консула с предложением услуг. Как всюду, нам потребовались, конечно, уголь и провизия. Сам вице-консул Da Costa — почетный старик 80-ти лет — на суда не ездит, а эти функции исполняют за него приехавший к нам его племянник в должности королевского прокурора и два его внука — молодые люди в возрасте 25–27 лет. Все трое относились к нам с отменной любезностью и радушием. Привезли приглашения в городской и военный клубы, билеты на места на трибунах, устроенных на главной площади для обозрения религиозных процессий, а равно и приглашение старика Da Cost’ы считать его дом своим домом. Прокурор познакомил меня с топографией острова, местной общественной жизнью и предложил свои услуги быть нашим гидом в страстную пятницу во время процессии, а затем поехать пикником на оба кратера «Furnas» и «Sete Sidades».

Я выразил желание сделать визит старику, и на следующий день на пристани встретил меня прокурор и отвез в дом отца. Двухэтажный дом почтенного консула, построенный его прадедом еще в 18 веке, представляет собой музей, в котором собраны коллекции домашней обстановки за два столетия: стиль самого дома, внешний фасад, живопись на стенах и потолках комнат, мебель (столовая, например, мебель с высокими спинками, обитыми черной кожей, узкие стулья с золочеными гвоздями — эта мебель, по словам старика, помнит времена короля испанского Филиппа II), картины, посуда и прочее. Все это дышит стариной и изяществом. Старик приветливо встретил меня и повел осмотреть его «музей». Высокие сводчатые потолки, узкие стрельчатые окна с цветными стеклами и вся вообще старинная обстановка, и особая тишина в доме производят впечатление, какое испытываешь в храме готического стиля в жаркий летний день. После завтрака я пригласил консула к себе на крейсер, предложив ему назначить день с тем, что пришлю за ним удобный катер с крытой рубкой.

В коляске консула прокурор повез меня к знакомым садовладельцам, большею частью титулованным старым дворянам, осмотреть их сады. Сад Borges выделяется как по своим размерам, так равно и по числу редких ботанических экземпляров, вывезенных из Бразилии. Здесь обилие различных пород пальм и фикусов в возрасте нескольких веков.

В страстную пятницу мы заняли трибуны на городской площади и несколько часов наблюдали религиозные процессии, направляющиеся от одной церкви к другой. Здесь на деревянных резных фигурах святых не было ни париков распущенных волос, ни бархатных шлейфов, ни кружев, ни золотых и бриллиантовых украшений. Проходящие кортежи не сопровождались оркестрами, а впереди шел скромный полисмэн и указывал путь.

В день католической Пасхи мы устроили на крейсере бал и просили консула пригласить к нам высшие городские власти с женами и взрослыми дочерьми, а равно и местную знать. Городок оживился, к консулу потянулись напомнить о себе те мамаши, которых он упустил из виду при рассылке приглашений. Крейсер преобразился; верхняя палуба превратилась в роскошный салон, украшенный разноцветными флагами и тропическими цветами, присланными с утра от приглашенных садовладельцев, присылались не только целые шлюпки, наполненные цветами, но и целые леса кадок с деревьями.

Шесть наших катеров, наполненных гостями, сновали по гавани от городской пристани к борту крейсера под звуки марша нашего оркестра. Танцевали на шканцах и на юте, а в промежутках между танцами офицеры угощали дам в кают-компании сластями, фруктами, прохладительным крюшоном и шампанским. Буфет был устроен на шкафуте с вином и закусками, а в моей столовой был сервирован стол для городских властей, консулов и пожилых дам. На моем балконе была устроена курилка. Оживление было большое, но, конечно, оно не могло сравниться с теми горячими симпатиями и взаимными увлечениями, бывавшими на наших приемах в Виго. Ни темпераментом испанок, ни красивыми лицами португальские дамы не обладают. Невысокого роста, смуглые, бледные, они напоминают тагалок. Между мужчинами случаются типы, похожие на японцев. Но высший класс, т. е. титулованные дворяне ничем не отличаются от французов.

Бал наш закончился котильоном, за которым дамы получили сувениры: бомбаньерки, букеты цветов и фуражечные ленточки с надписью «Герцог Эдинбургский», последними они наиболее дорожили. При разъезде наши прожектора яркими лучами освещали всю гавань и пристань, куда высаживалась публика.

Оставался один только месяц до прихода в Россию. Поездку пришлось отложить до будущего года, и через два дня я ушел в Шербург. Первые 4 дня шел под парусами, но ветер вилял — ходу было мало; поэтому пошел в Ламанш под парами. В пролив часто находил туман, гудели сирены со всех сторон; на 8-й день плавания, 9 апреля, я стал на якорь на Шербургском рейде. Тут было несколько броненосцев Escadre du Nord. Обменявшись салютами, визитами на рейде, я сделал визит главному командиру вице-адмиралу Touchard (впоследствии с 1909 по 1911 гг. был французским послом в Петербурге).

Вечером принял теплую ванну и лег рано спать, раздевшись, чего нельзя было сделать в океане, а последние две ночи, идя каналом, и вовсе не сходил с мостика по случаю тумана. Утром купил французских вин для себя и для заказчиков — сослуживцев, приславших по обыкновению письма в Шербург. Здесь же, как и всегда, пришлось приобрести шелка и дамской галантереи для подарков в России.

На пятый день я ушел в Киль. В Немецком море погода была ясная, старший офицер пользовался ею и красил крейсер, готовясь к смотрам. Идя под парами, на 4-й день, обогнув Скаген, вошел в Б. Бельт и с лоцманом пошел проливом на юг. На ночь у Ниборга стал на якорь. На этом пути ученикам производился экзамен, офицеры были все заняты, поэтому парусов не ставили.

КИЛЬ

На 6-й день я вошел на Кильский рейд. Германской эскадры не было, она находилась под командой принца Генриха в плавании в водах Португалии. Узнав от командира порта, что принцесса Ирена в своем замке, я заехал к ней и оставил ей визитную карточку. Утром я получил приглашение к ней на обед. Принцесса приняла меня с присущими ей любезностью и радушием; вспомнила Гон-Конг и в восторге была от своей поездки на Дальний Восток. За столом сидел тот же старый гофмейстер, сопровождавший ее на пароходе, две придворные дамы и нас трое: я, старший штурман капитан Шольц и лейтенант Кедров (во время всеевропейской войны в звании флигель-адъютанта был в Штабе адмирала Эссена). Этикет соблюдался: придворный лакей в ливрее, вина были старые рейнские из погребов принца.

В библиотеке, куда был подан кофе, принцесса обратила мое внимание на старинный портрет владельца замка курфюрста Фридриха — отца русского Императора, злополучного Петра III. При прощании принцесса поручила мне передать привет своей сестре — Императрице Александре Федоровне. Простояв в Киле дни русской Пасхи, я 27 апреля вышел в Ревель, так как Кронштадт был еще во льдах. В Балтийском море было туманно и сыро. За Оденсхольмом, перед островом Наргеном, стояло сплошное поле пригнанных с севера плавучих льдин. Пробираясь осторожно по белому полю, я мало-помалу продвинулся за Нарген и вошел на Ревельский рейд, чистый от льда.

Было прохладно, но майское солнце весело освещало старинный город с остроконечной башней Святого Олая. Отсалютовал 21 выстрелом. Со стенки гавани раздался ответный салют, и на душе ощущалась радость возвращения домой. Одев мундир, я поехал к командиру порта контр-адмиралу Вульфу. От него я узнал, что к 8-му мая ожидается в Кронштадте визит вице-адмирала Roustan с Escadre du Nord; но едва ли к тому времени Кронштадт очистится от льда, поэтому в Ревеле делаются приготовления для приема французов в салонах Екатериненталя и в морском клубе, а на рейде представителями от флота будут мой крейсер и зазимовавший здесь броненосец «Адмирал Ушаков». Но неожиданно задул теплый SW, и море за Гогландом очистилось от льда. Прием французов опять был назначен в Кронштадте, а для проводки моего крейсера туда был прислан ледокол «Могучий», а для Escadre du Nord — «Ермак».

6 мая я прибыл в Кронштадт. Салют, визиты и все прочее, как было не раз. На рейде, вытянувшись в одну линию, стояли суда Балтийской практической эскадры, и в этой линии моему крейсеру было назначено место. Для французских судов были поставлены буйки на линии, параллельной нашим судам — друг против друга.

8 мая, в полдень, вошла на рейд французская эскадра — 2 броненосца, 2 крейсера, 2 торпедоистребителя и легкое авизо — яхта адмирала. После взаимных салютов, приветственных криков «vive la Russie!», «vive la France!» и визитов адмирал Рустан с командирами отправился на яхте к Государю в Петергоф. Остальных французских офицеров чествовали обедом в Кронштадтском морском собрании. Следующий день офицеры провели в Петербурге, где им показывали Зимний дворец, Эрмитаж, музей Александра III и острова. В тот же день мэтры и унтер-офицеры обедали в Кронштадтском клубе кондукторов, а матросы в манеже. Во французском посольстве был ответный прием, где были Государь и высшие чины русского флота. На 4-й день французская эскадра ушла в море. Последовал обычный обмен орденов, и я получил «Legion d’honeur» командорского класса — золотой с розеткой.

Настали теплые майские дни, и мне был назначен Высочайший смотр. Прибыли Государь в форме капитана 1 ранга, Императрица Александра Федоровна, Великий Князь Алексей Александрович, Морской министр П.П. Тыртов и прочие власти. Государь с приветственным взглядом опять вспомнил «Мономах» и пошел по фронту офицеров; Императрица была великолепна: высокая, стройная, красивая; приняв от меня традиционный букет, подала мне руку, полную, тяжелую, для поцелуя и прошла со своей фрейлиной на полуют. После обычного осмотра всех помещений крейсера, артиллерийского учения, все вышли на полуют, откуда смотрели постановку и уборку парусов. Перед отъездом с крейсера Государь благодарил команду, а затем — салют, по реям — «ура!».

Уходя на яхте в Петергоф, Государь поднял сигнал: «Государь изъявляет крейсеру свое особое удовольствие». Для испытания боевой готовности крейсера и экзамена ученикам крейсер ушел в Биоркэ. 20 мая я вошел в гавань для ремонта и обновления состава учеников. Ко мне был назначен новый старший офицер лейтенант Г. Огильви, женатый на дочери адмирала Авелана — Начальника Главного Морского Штаба, и я с сожалением расстался с А.А. Баженовым. Все лето стояла прекрасная погода, и работы по изготовлению крейсера к плаванию шли с должным успехом. По воскресеньям семью приглашал к обеду. Дети с нетерпением ждали этого дня; на крейсере было интересно: офицеры показывали привезенных зверей и птиц, за обедом играл оркестр, а ресторатор старался всегда составить меню по их вкусу. Вина были свои, преимущество отдавалось сладким — испанским. При отъезде с крейсера барышни получали разноцветные ленты с надписью «Герцог Эдинбургский».

В июле приходила в Кронштадт итальянская эскадра с королем Виктором Эммануилом И. Пока король гостил у Государя в Петергофе, итальянским офицерам делались приемы в Морском собрании и у адмирала Макарова. В один из дней я на крейсере устроил обед, на котором присутствовали несколько итальянских офицеров, адмирал Макаров с женой и русский посол в Риме А.И. Нелидов. Его сын И.А. Нелидов плавал у меня на крейсере вахтенным лейтенантом. В 1904 году, идя на эскадре адмирала Рожественского в Японию, заболел на пути и умер в Дакере (на берегу Африки, французская колония)и там похоронен.

На итальянской эскадре плавал изобретатель радиотелеграфа Маркони в качестве инструктора при установленных на судах его приборах. Я с ним познакомился на одном из приемов у главного командира.

В августе крейсер был готов к плаванию, и я вышел на рейд. Затем, получив от Главного Морского Штаба программу и маршрут плавания, я 27 августа ушел за границу. Маршрут был почти тот же, что и в прошлом году. Пройдя под парами Балтийское море и Датские проливы, простояв 5 дней в Христианзанде, 12 сентября вышел в Плимут. В Немецком море было пасмурно и тихо, но по временам для практики учеников ставил и убирал паруса. На 6-й день стал на якорь на обширном Плимутском рейде.

После обычного салюта и визита старшему на рейде командиру броненосца «Минотавр», я проехал к главному командиру, почтенному адмиралу Scott’y и по обыкновению был приглашен им в тот же вечер к обеду. Высокий седой старик с фигурой сановного лорда и худощавая старая леди — его жена были изысканно любезны. Чувствовались простота и непринужденность, точно в семье своего дедушки. После обеда до позднего вечера мужчины сидели на веранде с ногами на лонгчерах, курили сигары и потягивали соду-виски. Адмирал вспоминал эпизоды из своих давнишних плаваний и индийской службы. Вернувшись на крейсер, я крепко заснул, утомленный, неспавший последние две ночи в туманном канале.

ПЛИМУТ — БРЕСТ — ВИГО

На южном берегу Англии, почти у выхода в океан, в широкой части канала в глубоком заливе, огражденном с юга молом, расположен Плимутский порт. Океанская волна в осеннюю бурную погоду, прорываясь на обширный рейд, делает стоянку на нем весьма беспокойной. Но в северо-западной части рейда залив глубоко вдается в берег, и там в спокойном месте устроен Плимутский военный порт с адмиралтейством, эллингами и доками. Для коммерческих судов тут нет особой пристани. Как Шербург во Франции, так и Плимут в Англии имеет характер чисто военный; сам городок обычного типа английских городов: с широкими улицами, трамваями, магазинами и парками, с зелеными площадками для игр и спорта. Есть музей, несколько театров, военный и морской клубы, балаганного характера «music-hall» для солдат и матросов.

Русский консул англичанин Belami предложил свои услуги быть гидом и затем сделал визит кают-компании, быстро со всеми познакомился и радушно предложил нам поехать пикником на следующий день за город в обществе собранных им дам и барышень. Между ними была одна русская дама, жена англичанина, морского инженера; обладая веселым характером, она оживляла этот пикник и быстро познакомила англичанок с нашими офицерами. Пикник сделал привал на горе, возле трех бассейнов (фильтров) водопровода, снабжающего город. В своем загородном коттедже-даче радушный консул предложил нам завтрак «a la fourchette» в английском вкусе. На десерт были поданы бананы и ананасы, доставляемые с островов Мадеры и Азорских. Мы пригласили любезного консула и дам к нам на крейсер в ближайшее воскресенье. Офицеры на крейсере были в большинстве прошлогодние, музыка та же самая; поэтому первый прием наш был вполне удачен.

В Лондон я не ездил, так как для покупок английских материй и различных подарков плимутские магазины удовлетворяли самым изысканным вкусам. На Плимутском беспокойном рейде невозможно производить учения с той систематическою правильностью, каковая требуется при начальном прохождении курса морской практики. Поэтому я решил уходить в Брест.

Перед уходом был несчастный случай. Вечером после спуска брам-рей один из лучших учеников, сбегая по вантам вниз, оступился и, перевернувшись в воздухе, ударился головой о запасный якорь и упал в воду. Его моментально подняли на шлюпку. Когда он пришел в сознание, наш доктор наложил ему швы на рассеченную на темени рану. К счастью, его натура была столь крепкая, что осложнений не последовало, и через две-три недели он выписался из лазарета. Впоследствии (в 1905 г.) я встретил его уже в чине боцмана на «Александре II»; на нем я держал свой флаг, командуя Балтийским отрядом.

На рейдах, где несколько судов производят одновременно один и тот же маневр (парусный или рангоутный), людей невозможно удержать от состязаний между судами; в этом их гордость. В 1880-х и 1890-х годах такие состязания поощрялись даже морским начальством на наших судах Тихоокеанских отрядов в японских водах; эти суда, вернувшись в Кронштадт, удивляли скромных балтийцев молниеносной быстротой своих маневров. Балтийские суда внутреннего плавания старались не отставать от заграничных, и этот обычай гонки на скорость распространился в те годы на весь рангоутный наш флот. Но бывавшие частые несчастные случаи мало-помалу образумили наконец наших морских «волков», и к началу 1900 годов этот обычай вышел из моды.

3 октября я перешел в Брест. На рейде, как и в прошлом году, за молом стоял старичок «Borda», принадлежавший морскому училищу и часть Северной эскадры; вне мола на рейде — учебный парусный фрегат с учениками. После обычных салютов я сделал визиты старшим командирам, оказались все знакомые лица. Приехал наш консул m-r de Keross, с ним мы встретились, как старые родственники, и поехали сделать визиты береговым властям. После визитов консул оставил у себя обедать. Madame de Keross за год еще потолстела и приняла меня как кума. Дочка уехала с маленьким Gui в Константинополь, где ее муж-лейтенант командовал миноносцем-стационером при французском посольстве.

В Бресте я начал правильные занятия и простоял там три недели. Вскоре зашел сюда по пути в Тихий океан крейсер «Новик», куда в тот год сосредоточивались наши суда в ожидании войны с Японией. Старшим офицером на «Новике» был капитан 2 ранга Федор Николаевич Иванов. Впоследствии, в 1904 году во время войны с Японией, командуя заградителем «Амур», он получил Георгия 4-й ст. за удачную постановку мин возле Порт-Артура, на каковом заграждении были взорваны два сильнейших японских броненосца.

В это время в Бресте был получен подарок Государя Северной эскадре — серебряная братина для жженки (весом в 2 пуда) художественной ювелирной работы Сазикова, украшенная крупными драгоценными камнями. Братина изображала трехглавого дракона, а на палубе встречал его булавою наотмашь русский богатырь в кольчуге и шлеме. Французам очень нравилась эта братина, аллегорически изображающая поражение Тройственного союза. Для обновления этой братины адмирал Рустан устроил у себя в морской префектуре торжественный раут, пригласив нас и офицеров Северной эскадры, и местное морское начальство с женами. Жженку варили по нашему указанию французские дамы и разносили ее гостям; говорились соответственные торжеству речи, а на хорах играл оркестр. Потом танцевали, но довольно вяло. В ответ французам мы на крейсере устроили бал. Пригласили всех бывших на рауте, но для большего оживления и танцев просили привезти не только степенных матрон, но и барышень. Вина были в изобилии; в котильоне раздавали цветы и судовые ленточки. Но той беззаботной веселости и увлечения в танцах, какое наблюдалось в английском обществе и в особенности в Испании, здесь не ощущалось: французское общество казалось нам довольно сдержанным.

1 ноября (нового стиля) празднуется день «Touts Saints». В этот день по всей Франции общество «Societe de Souvenir Francais» устраивает патриотические процессии к памятникам, воздвигнутым в честь героев, погибших за отечество в войну 1870–1871 гг. Президиум общества пригласил меня и офицеров принять участие в этих процессиях. Весь день 1 ноября мы фигурировали в этом «Pelerinage’e», обходя памятники в самом городе и закончили за городом — на военном кладбище. Возлагались венки и говорились речи; я пожертвовал обществу 200 франков и вскоре получил из Парижа серебряную медаль и диплом на звание «вечного члена» общества — «Membre donateur a Perpetuitee».

Вскоре я ушел в Испанию, в Ферроль, желая ознакомиться с этим чисто военным портом Испании. В океане для осеннего времени была довольно сносная погода, я шел то под парами, то под парусами, тренируя учеников в парусных упражнениях.

5 ноября я подошел к мысу Finisterre и, отыскав бухту у входа в Корунью, вошел в нее. Утром лоцман повел нас узким Феррольским каналом. Длиною около 1,5 мили и шириною, местами не более 100 сажен, канал пролегает между вертикальными стенами высоких скалистых утесов. Идешь точно в исполинском коридоре; здесь вечная тень и лишь высоко над головою виднеется ярко-синее испанское небо. В отвесных стенах виднеются амбразуры; местами висят, как ласточкины гнезда, высеченные в скале полукруглые ложи для старых пушек некогда грозной, а ныне отжившей испанской крепости, охранявшей «непобедимую армаду» могущественного флота великой Испании, в обширных колониях которой «не заходило солнце». Идя малым ходом, как в Суэцком канале, искусно лавируя в извилинах, испанец через полчаса вывел нас на обширный Феррольский рейд. Отсалютовав нации, я стал на якорь. Рядом стояли старый броненосец «Vittoria» и королевская яхта.

В северной части рейда на выдающемся полуострове — город, имеющий характер чисто военный. Здесь дом главного командира, Морской штаб, Морское училище, матросские казармы, офицерское казино и проч., далее, на восточном берегу, адмиралтейство, арсенал и судостроительная верфь. На ней я видел четыре строящихся крейсера (легкого типа, 4800 тонн) для возрождения испанского флота, вместо разбитого американцами в войну 1898 г.

Получив ответный салют, я посетил командира «Vittoria». Почетный капитан Victor-Maria Concas оказался очень прекрасным моряком, героем нескольких войн, раненным в руку в последнем сражении при Сант-Яго, будучи командиром головного крейсера «Maria-Tereza», на котором адмирал Servera держал свой флаг. Вся эскадра Серверы, выйдя из Сант-Яго, была разбита американцами: горевшие суда выбросились на берег, и весь уцелевший личный состав с адмиралом Серверой и его флаг-капитаном Конкасом попал в плен. Раненый Конкас в Нью-Йорке был окружен трогательным уходом американских моряков, узнавших в нем того самого командира, которого они за несколько лет перед тем чествовали в Нью-Йорке, куда он тогда привел океаном три старинные каравеллы, скопированные с каравелл Колумба, на торжественный праздник 400-летия открытия Америки (1492 г.). Конкас вошел в Нью-Йорк на головной («Santa Maria») каравелле Колумба, окруженный кораблями всех наций (от русского флота были «Донской», «Память Азова», «Генерал-Адмирал» и «Нахимов»), а теперь, спустя 6 лет, он в том же Нью-Йорке в качестве пленника!.. По исцелении от ран американцы тотчас же его с почетом отпустили домой. Ныне, командуя учебно-артиллерийским кораблем, он тренирует будущих наводчиков для возрождающегося флота.

Конкас подарил мне свою книгу с описанием злополучного похода и самого сражения. Во время нашей войны с Японией (1904–1905 гг.) Конкас был Начальником Главного Морского Штаба, а адмирал Сервера — Морским министром. Я получил тогда от него из Мадрида несколько писем, в них он касался некоторых трагических ошибок нашего флота, запертого в Порт-Артуре, и полагал, что его следовало сосредоточить во Владивостоке. Он предложил мне свои услуги для сопровождения меня с визитами к морским властям, заменяя русского консула, а равно и для осмотра Феррольского порта, строящихся судов и морского казино. Потом по его инициативе в морском казино был устроен раут в честь нашего прихода в Ферроль. На рауте он представил мне 18-летнего гардемарина герцога Бурбонского, с характерным фамильным носом Людовика XVI. На рауте была морская музыка, танцы, шампанское и испанские вина, и ужин «a la fourhette». Испанское общество принимало нас весьма радушно, и мы вспомнили наших друзей в Виго.

Мы ответили балом на крейсере и постарались сделать все так, как делали только в Виго. Флаги, цветы, фонтаны, вина, крюшоны, конфеты, ленточки и другие сувениры — все было самое лучшее. Капитан Конкас собрал от моего имени властей и дамскую публику, был приглашен и герцог Бурбонский со старшими гардемаринами. Наши танцоры — мичмана постарались, бал был оживлен и весел; в антрактах между танцами говорились дружественные речи и провозглашались тосты «Ewiva la bella Espagna», «Evviva Russia» под гимны обеих наций. Публика разъехалась довольная и веселая, а дамы все с ленточками и сувенирами, полученными за танцы.

Конкас пригласил меня приехать к нему на праздники Рождества в Мадрид, где жило постоянно его семейство — жена и дочь. По отзыву феррольских офицеров, жена Конкаса, хотя уже немолодая блондинка, считалась в мадридском обществе одной из первых красавиц. Он собирался встретить меня в Мадриде; показать мне город, быть в опере и на бое быков и познакомить меня с адмиралом Серверой, мечтая, как он мне однажды признался, через меня положить начало будущего тройственного alliance России, Франции и Испании, конечно в будущем, когда Испания возродит свой флот. Здесь кстати вспомнить, что одним из пионеров Франко-Русского allianc’a был ведь такой же учебный корабль «Минин», как и наш крейсер. Долго простаивая в Бресте (1891–1892 гг.), командир его капитан 1 ранга А.А. Бирилев устраивал приемы, балы, участвовал с офицерами в патриотических процессиях об-ва «Souvenir de France» и проч. Правительства обеих стран невольно втянулись в эти дружественные манифестации. Затем последовали визиты эскадр в Тулон (адмирал Авелан) и Кронштадт, и все это кончилось формальным союзом.

Пора было уходить в Виго, где нас давно ожидали, а местные дамы в письмах к офицерам недоумевали, что с крейсером случилось, что он так долго не приходит в Виго? Поэтому, как ни приятно было стоять в радушном Ферроле, я 15 ноября ушел в наш родной Виго.

17 ноября при восходе солнца я вошел в Виго. Верхушки гор слабо белели, подернутые ночным инеем, не успевшим еще растаять от только что взошедшего зимнего солнца. Пока я шел вдоль длинного залива, проползая медленно по склонам гор, солнечные лучи освещали знакомые холмы, зеленые рощи, развалины замков и аллею камелий, ведущую вдоль берега к замку «Castello». При моем салюте город догадался, что пришел «Герцог»; вскоре на стенке собралась публика, приветствуя крейсер маханием шляп и платков. Тут все знакомые. Приехал S-r Menechho, сыновья консула, молодые Molins’ы и лейтенант с канонерки приветствовали с приходом. Я сделал визиты городским властям и в знакомые дома. Везде встречали точно родные. Дамы ревниво упрекали наш крейсер за долгую стоянку в Ферроле, и тут же составлялись проекты предстоящих вечеров в городском клубе, казино и у графа de Torro-Cedeir’ы.

С утра я начал на крейсере правильные занятия с учениками. Только с 7 ч вечера офицеры освобождались и могли съехать на берег. По большим праздникам и табельным дням устраивались гонки с призами и денежными наградами гребцам. В дни гонок приглашались с берега гости и после раздачи призов устраивались «five o’clock tea», заканчивавшиеся обыкновенно танцами. В ответ на городские приемы, как и в прошлом году, на крейсере было два больших бала в Рождество и на Новый год, а накануне ухода — малый прием только для знакомых.

В Мадрид, к моему сожалению, я опять не мог поехать. Случилось так, что почти накануне испанского Рождества (новый стиль) на рейде заревел форменный шторм от NW-та; пришлось отдать второй якорь и развести пары. Оставить крейсер при таких условиях я не решился, а к тому же мой молодой старший офицер был недавно назначен и мог не справиться в серьезную минуту. Я послал телеграмму Конкасу и остался на крейсере. Шторм стих лишь по прошествии трех дней, а тогда ехать было уже поздно. В половине декабря в Виго пришел отряд русских судов под командою контр-адмирала барона Штакельберга, направлялся он на Дальний Восток, где сосредоточивались наши морские силы на случай войны с Японией, которая в то время явно готовилась к войне. В отряде были почти все суда новые: броненосцы «Ретвизан» — капитан 1 ранга Шенснович, «Полтава» — капитан 1 ранга В. Зацаренный, «Победа» — капитан 1 ранга Успенский, крейсера «Богатырь» — капитан 1 ранга А. Стеман и «Варяг» — капитан 1 ранга В. Руднев, и два миноносца. Испанское общество устроило нашей эскадре торжественный прием в театре, убранном русскими и испанскими флагами. Шла опера «Фауст» с прологом, на котором военный оркестр играл русский гимн. В ложах сидели адмирал, командиры и офицеры с судов. Городские власти, командующий войсками генерал, консул и важнейшие дамы принимали гостей и хозяйничали за чаем и вином, подаваемым в антрактах. В городском казино был парадный раут с танцами.

Адмирал Штакельберг, торопясь на Восток, ушел утром в море и просил меня ответить за него на прием испанцев. На крейсере был устроен еще один бал. Собрались все, кто бывал на крейсере. Подъем был исключительный. Все общество чувствовало, что больше сюда мы не вернемся, трогательные были прощания при разъезде публики; тут давались на память не только цветы и перчатки, но обменивались браслетами и даже кольцами, а молодые барышни не сдерживали слез. С обеих сторон давались обещания писать письма, а может быть, и более серьезные… Но время и забвение суть лучшие средства от всевозможных увлечений. Это было последнее плавание крейсера.

В первых числах января я вышел из Виго в океан, направляясь на остров Мадеру. Отойдя от испанского берега миль 200, я получил слабый NO и, прекратив пары, вступил под паруса. На переходе тренировали учеников в парусном деле, как и в прошлом году. На 8-й день плавания я пришел в Фунчал. Все повторилось по-прошлогоднему: приехали консул M-r Walsh, агенты от фирмы «Krown b-rs» и «Blandy». Всем им заказали по несколько десятков бочек вина и ими заполнили судовые трюмы. Я сделал визиты береговым властям. Офицеры уехали на берег, но их предупредили, чтобы в глубь острова не ездили и в случае сигнала — 2 выстрела возвращались на крейсер. Этот условный сигнал означал, что задувший с моря ветер заставляет нас сняться с якоря и уйти в океан.

Океан все время дышал крупной зыбью, и крейсер всю ночь качался на ней. На следующий день губернатор острова, моложавый полковник в форме колониальных войск, сидел со мной на моем балконе, и, куря сигары, мы любовались видом тропической зелени на обрывистой горе, подымавшейся к небу почти в упор перед нашим носом. На мое замечание, что глыба застывшей лавы должна остерегать местных жителей, губернатор с уверенностью заявил: «О, мы совершенно спокойны, уже 400 лет, как заснул наш вулкан, и остров надо считать мертвым». Утром, когда мы снимались с якоря, приехавшие на крейсер торговцы фруктами говорили, что ночью весь город был в тревоге — многие дома качались от землетрясения.

Прийдя на Канары, мы узнали из полученных телеграмм, что в тот именно день был грандиозный взрыв вулкана «Лысая гора» на острове Мартиник, спаливший дотла весь город Сен-Пьер с его портом и судами, бывшими в гавани, и что в то же время усиленно бунтовал старик Везувий, лежащий на расстоянии нескольких тысяч миль от Мартиники. Ну, конечно, Азоры не могли оставаться равнодушными п