загрузка...
Перескочить к меню

Искусство острова Пасхи (fb2)

файл не оценён - Искусство острова Пасхи 45547K, 623с. (скачать fb2) - Тур Хейердал

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Тур Хейердал ИСКУССТВО ОСТРОВА ПАСХИ

Посвящается бывшему губернатору острова Пасхи, Арнальдо Курти, и покойному миссионеру, патеру Себастиану Энглерту, которые оказали неоценимую помощь Норвежской археологической экспедиции в 1955–1956 годах





Москва «Искусство» 1982

Предисловие

Настоящий труд — логическое продолжение двух капитальных томов отчета Норвежской археологической экспедиции на остров Пасхи об исследованиях в восточной части Тихого океана. Руководитель экспедиции попросил меня написать краткое вступление, и я считаю высокой честью для себя выполнить эту просьбу.

Исследования на острове Пасхи не только снабдили Хейердала археологическими данными, которые несомненно говорят в пользу его гипотез о первоначальном заселении Восточной Полинезии, но были также обнаружены своеобразные малые каменные скульптуры, связанные с неведомыми прежде обычаями и представляющие малоизвестные формы пасхальского искусства. Настоящий том посвящен этим неархеологическим открытиям.

Замечательная самобытность древней культуры острова Пасхи особенно проявляется в искусстве. На этом уединенном острове искусство выполняло в основном ту же функцию, что и в собственно Полинезии: оно перебрасывало мостик от человека в мир сверхъестественного. Однако мнемоническая роль искусства, воплощенная в дощечках с письменами и петроглифах, на Пасхе была развита больше, чем в других частях Океании. И в пластике пасхальское искусство подчинено своим, особым правилам. Если полинезийское искусство прежде всего преследует декоративный эффект, часто пренебрегая исходным смыслом орнамента, то искусство острова Пасхи стремится отобразить определенные предметы и существа. Конечно, реализм этот отнюдь не свободен от упрощения и стилизации, но все-таки он делает упор на передачу реальных черт, в отличие от чисто декоративного решения. Эта тенденция согласуется с упомянутым выше развитием мнемонического искусства. И если совместить эти факты с особенностями местной архитектуры, пожалуй, естественно будет заключить, что древняя пасхальская культура уходит корнями в цивилизации, которые стояли выше цивилизаций других островов Тихого океана.

Благодаря своему искусству остров Пасхи с тех самых пор, как его впервые обнаружили европейцы, не перестает волновать воображение людей.

1722 год — Роггевен открывает огромные статуи: «Эти идолы были целиком высечены из камня… однако выполнены с большим мастерством, чему мы немало удивлялись» (Согпеу, 1908, р. 136).

1774 год — Кук и его спутники поражены размерами статуй: «колоссальные», «гигантские», «исполинские», «нечто- невообразимое»… (Beaglehole, 1961, Vol. 2, p. 353, 358, 760, 825).

Правда, изображения, иллюстрирующие описания первооткрывателей, — от невероятных чудовищ, изобретенных картографом Фелипе Гонсалеса в 1770 году (Согпеу, 1908, Chart II), до гравюр, воспроизводящих зарисовки, сделанные на острове Ходжсом, который сопровождал Кука в 1774 году, и Дюбуа, который сопровождал Лаперуза в 1786 году, — дают весьма приблизительное представление об облике статуй. Приблизительным осталось оно даже после того, как в Европу с острова Пасхи было доставлено несколько образцов. В самом деле, в Британском музее в Лондоне с 1868 года выставлены статуи, в Париже (Jardin des Plantes) с 1873 года экспонируется голова, опубликовано множество фотографий, первые из которых сделал в 1891 году американский военный моряк, начальник финансовой службы У. Томсон. Несмотря на это, одна солидная французская энциклопедия в 1922 году опубликовала изображение пасхальских статуй, являющееся плодом чистого вымысла.

Будет ли остров Пасхи когда-нибудь вполне освобожден от покрова обветшалой романтики? Как остановить поток романтических оценок, захлестнувший мир с тех пор, как Пьер Лоти («Reflets sur la Sombre Route») в 1899 году прославил каменных истуканов, воздвигнутых на краю света пред ликом безбрежного океана? Чтобы не цитировать самого себя, напомню заключительные слова научного труда, который миссис Раутледж (1919, с. 184) посвятила каменоломням, где высекали статуи:

«.. На склонах горы, невозмутимо созерцая море и сушу, они выглядят так просто и вместе с тем так внушительно. И чем дольше смотришь, тем сильнее это чувство, впечатление спокойного достоинства, сокровенного смысла и тайны».

Не счесть всех псевдоэтнологов, которые в журналах и кино нещадно эксплуатировали эту научную загадку. А ведь огромные статуи — лишь одна из глав в обширном комплексе пасхальского искусства.

Есть очень искусно выполненные деревянные статуэтки, по стилю исполнения во всем отличные от каменных истуканов. С ними познакомился еще Кук в 1774 году, и уместно напомнить, какой восторг они вызвали у Ойдиди, таитянина, не один месяц находившегося на борту «Резолюшна». Ойдиди приобрел у пасхальцев целую коллекцию деревянных фигурок, уверяя, что они будут высоко оценены на его родном острове.

Если размеры и облик статуй отличают пасхальское искусство от полинезийского, то еще заметнее разница в графике, исключительно богатой для острова, где не было другого материала, кроме лавы, дерева и кожи живых людей. Первые посетители извне отмечают разнообразие татуировок и рисунков на теле пасхальцев, подчеркивая обилие изображений животных и растений. Метро (1940, с. 247) писал: «Примечательная черта пасхальских татуировок — обилие реалистических мотивов». К сожалению, немногочисленные узоры этого рода, которые сохранены для науки, довольно абстрактны.

Человеческая кожа недолговечна, и былые поколения унесли с собой в могилу искусство татуировки, поэтому мы судим о богатстве пасхальской графики по петроглифам и знакам на дощечках ронго-ронго. Наскальная живопись и петроглифы, о которых первым сообщил Пинар (1878), изучались только в Оронго экспедицией Раутледж (1919), а систематическое исследование было впервые предпринято Франко-Бельгийской экспедицией в 1934 году (Lavachery, 1939, 2 vols.). Наскальные изображения представляют по большей части животных — птиц, черепах, рыб, моллюсков и так далее, — а также лодки, орудия, символы. Редко увидишь изображение человека, зато много масок с большими круглыми глазами — широко распространенный мотив как на островах Тихого океана, так и на американском континенте; встречается также создание с птичьей головой и клювом, напоминающим клюв альбатроса. В этих мотивах отражаются местные религиозные представления. Есть еще изображения, на которых человеческая личина сочетается с туловищем рыбы и щупальцами осьминога; их значение пока не удалось удовлетворительно объяснить. Мотивы петроглифов отчасти повторяются среди идеограмм на дощечках ронго-ронго.

В пасхальском искусстве — как в графике, так и в скульптуре — отчетливо выражено стремление к синтезу. Это говорит, как будто, о давней художественной традиции, однако на самом острове следов ее эволюции пока не найдено.

Норвежская экспедиция 1955–1956 годов выявила неизвестные ранее изделия пасхальского искусства. К концу работ некоторые островитяне, сперва с опаской, потом все смелее, стали приносить Хейердалу скульптуры из сравнительно мягкой вулканической породы. Головы, животные, диковинные композиции разительно отличались от известных прежде форм пасхальского искусства. Оказалось, что изделия эти вынесены из родовых пещер, тайна которых в каждом случае была известна только одному лицу и ревниво охранялась. Присущая Хейердалу щедрость и готовность участвовать в причудливых ритуалах позволили ему проникнуть в некоторые из этих святынь. В конечном счете в трюмах экспедиционного судна накопилось около тысячи каменных скульптур.

Должен сознаться, что красочное описание этих событий (Aku-Aku, 1958) поначалу вызвало у меня и у покойного Альфреда Метро изрядное недоверие. Когда мы работали на том же острове Пасхи в 1934 году, нам все уши прожужжали рассказами о сокровищах в пещерных тайниках. И если результаты впервые проведенных на Пасхе археологических раскопок меня очень заинтересовали, то новость о пещерных скульптурах я воспринял скептически. С таким настроением я в апреле 1964 года отправился по приглашению Хейердала в Осло, чтобы в запасниках Музея «Кон-Тики» лично ознакомиться с необычными фигурками (Lavachery, 1965).

За исключением нескольких уникальных, ни на что не похожих изделий, большинство скульптур представлено сериями по десяти и больше образцов. В каждой серии один-два, иногда три прототипа выполнены лучше, изящнее, и есть следы эрозии. На некоторых фигурках, очевидно, лежавших на земле, видны остатки корней, пятна лишайника. На мой взгляд, это старинные предметы. Мы не располагаем научным способом установить их точный возраст, но я вполне допускаю, что они были изготовлены до нашей Франко-Бельгийской экспедиции 1934 года. Есть и более грубые изделия, либо копии, либо поздние имитации, авторы которых не видели прототип. Кстати, Хейердал и сам по отсутствию патины и по менее искусному исполнению сразу догадался, что последняя категория представляет собой современную продукцию.

Чем же объяснить, что изделия, существовавшие на острове до нашего визита, который состоялся за двадцать с лишним лет до экспедиции Хейердала, не были нам показаны?

Несомненно, само появление Норвежской экспедиции было куда эффектнее, чем наше. Судно, бросившее якорь поодаль от берега, а потому трудно доступное для посетителей, представлялось полинезийцам неисчерпаемой сокровищницей. Руководителю экспедиции они приписывали сверхъестественные качества. Островитяне знали о его плавании на «Кон-Тики» в духе полинезийских легенд. Мана Хейердала позволила ему обнаружить в земле острова Пасхи поразительные вещи, о каких никто и не подозревал, вроде коленопреклоненной статуи у подножия Рано Рараку.

Конечно, большинство островитян и к нам относилось без антипатии, однако у нас были и откровенные враги, несомненно знавшие секреты, неведомые нашим местным помощникам. Мы обнаружили это, когда уже было слишком поздно. К тому же — и это самое главное — нас считали небогатыми. Островитяне быстро выяснили, что наш запас обменных товаров ограничен. Вот так и осталась нераскрытой охраняемая суевериями тайна редкостных изделий, для обнаружения которых потребовались более благоприятные обстоятельства.

Остановимся на этих суевериях. Вряд ли можно удивляться, что постоянно живший на Пасхе миссионер, патер Себастиан Энглерт, ничего о них не знал. Конечно, формально пасхальцы — христиане и привыкли считать себя таковыми. Но недавно обращенные язычники не очень-то склонны рассказывать священникам о нечистой силе, особенно когда речь идет (как это было в данном случае) о способных на всякие козни древних идолах, которых святые отцы поименовали бесами.

И вдруг мы узнаем о родовых пещерах, тайна которых известна только одному из членов рода. Хранимые там священные камни, некогда участвовавшие в празднествах, стерегут ревнивые бесы, которых, однако, можно умилостивить особым ритуалом. Ничего невероятного, и все же до Хейердала никто об этом не слыхал.

Что позволяет нам исключить возможность обмана?

Во-первых, старинность многих изделий. К тому же проведенное теперь Хейердалом исследование в многочисленных музеях выявило немало сходных образцов среди предметов, приобретенных на острове Пасхи в прошлом столетии.

О том, что на Пасхе верят в бесов аку-аку, известно давно. Новостью явилось только то, что они играют роль «ангелов-хранителей». Известна была и древняя традиция искупительных ритуалов и жертвоприношения курицы, а вот их связь с аку-аку — тоже новость.

Считать ли обнаруженные теперь феномены, которые мы здесь можем объединить под названием аку-аку, древними или современными? Пусть даже они возникли после 1934 года, то есть после работ Франко-Бельгийской экспедиции, разве это лишит их всякого интереса? Разве мало в Африке или Америке примеров, уживающихся с христианством, бурного возрождения язычества, когда древние общества, рухнувшие под напором нашей цивилизации, стремятся вернуть себе хотя бы частицу своего человеческого достоинства?

Нас не должны смущать различия между мелкой каменной скульптурой и прежде известными пасхальскими статуями и деревянными фигурками. Тем более что есть и немало сходного: у каменных бородачей то же лицо, что у вырезанного из дерева изможденного человека, только грубее выполнено, потому что материал другой; птицечеловек известен и по деревянным изделиям и по петроглифам, особенно в Оронго; черепахи повторяют реалистические черты рыбацких талисманов, высеченных на лавовых плитах. Наряду с этим мы видим единственные в своем роде вещи — кошку с человеческой личиной, старуху с рыбиной на спине, кита, на спине которого стоит древний дом, напоминающий опрокинутую лодку; тогда как многочисленные каменные черепа — имитации настоящих черепов из захоронений, разбросанных по всему острову.

Попробуем теперь составить перечень известных ранее форм пасхальского искусства.

1. Большие и малые статуи с округлой головой и реалистическими чертами (древнейший местный тип статуй).

2. Высеченные в карьерах Рано Рараку истуканы-памятники для аху, стилизованные, с весьма обобщенными чертами.

3. Деревянные фигурки с показом деталей, гладко отшлифованные, когда натуралистические, когда декоративные.

4. Наскальная резьба — рельефная или контурная, — где рядом с реалистическими образами животных (рыбы, черепахи, омары, моллюски и т. д.) видим птицечеловеков, двуглавых птиц и даже загадочные мифические существа, сочетающие признаки осьминога и рыбы или птицы. И все это выполнено с такой непринужденностью, с какой художник рисует карандашом на бумаге.

5. Наскальная живопись — личина плачущего божества, птицы в полете, лодки и так далее, изображенные прочными красками.

6. Идеограммы на деревянных дощечках, изумительные иероглифические письмена, которые до сих пор никто не смог расшифровать, с самыми разнообразными мотивами, тоже не до конца распознанными.

7. Узоры пасхальских татуировок, о которых нам, по сути, известно только то, что первые европейцы, посетившие Пасху, отметили их великое разнообразие.

Вполне естественно, что в дополнение к этому перечню пасхальский скульптор, как только он начал работать с вулканическим туфом и лавой — ведь дерево на острове давно стало редкостью, — сразу сумел создать приспособленные к этому материалу новые формы.

По тому как художники приспосабливали свой стиль и замысел к материалу, искусство острова Пасхи стоит особняком во всей Океании. Фантазия жителей собственно Полинезии бледнеет рядом с фантазией пасхальцев. Даже на островах, наиболее богатых изделиями искусства, как Маркизы или Новая Зеландия, обилие достигалось за счет многократного повторения сходных мотивов. Так, на Маркизских островах, идет ли речь о каменной и деревянной скульптуре, о рельефных изображениях на дереве, кости, раковинах, о петроглифах или татуировках, — всюду можно проследить в мотивах стилизованную личину с большими круглыми глазами и традиционный затейливый орнамент. На других островах Восточной Полинезии круг мотивов искусства еще уже.

По-видимому, прихотливое и многообразное искусство острова Пасхи являет нам еще одну загадку?

Несомненно, как и в поисках ответа на многие другие проблемы этого острова, нам следует прислушаться к Туру Хейердалу и обратить свои взгляды на Южную Америку. И может быть, мир образов, разнообразие мотивов, реализм и стилизация найдут свои параллели в удивительно многосторонней расписной и фигурной керамике древнего искусства Мочика в Перу?

Доктор Анри Лавашери, почетный профессор Брюссельского университета, почетный директор Королевского Бельгийского музея искусства и истории, почетный пожизненный секретарь Королевской Бельгийской академии наук, словесности и изящных искусств, археолог Франко-Бельгийской экспедиции на остров Пасхи в 1934 году

Открытие этнографической загадки

Две примечательные особенности выделяют остров Пасхи среди всех прочих островов Тихоокеанского полушария; уникальное географическое положение и редкостные археологические памятники. Можно ли считать случайным такое сочетание географической и археологической уникальности?

Ни одно тихоокеанское племя не жило так далеко от материков — дальше всех от Азии, по ближе других к Южной Америке, — как то, чьи следы мы находим на Пасхе. И тем не менее ни на одном другом острове мы не увидим таких внушительных и своеобразных памятников исчезнувшей древней культуры, как на этом крохотном бесплодном клочке земли, хотя в Тихоокеанском полушарии бездна островов и многие из них больше, плодороднее и куда более доступны влиянию извне. Тихий океан насчитывает десятки тысяч островов и атоллов, но только на острове Пасхи обнаружены следы доевропейской письменности, могучие культовые сооружения из огромных камней разной формы, обтесанных и пригнанных друг к другу с поразительной точностью, а также сотни исполинских антропоморфных статуй.

С тех самых пор, как в 1722 году европейцы обнаружили остров Пасхи, идет спор — являются ли эти замечательные памятники плодом местного развития или влияния извне. Выдвинута тьма гипотез в защиту и той и другой точки зрения.

Теперь благодаря палинологическим исследованиям и археологическим раскопкам нам известно, что задолго до прибытия европейцев остров Пасхи воспринимал импульсы как от высоких культур южно-американского материка на востоке, так и от островного населения Полинезии на западе. И, опираясь на недавние изыскания на острове, Международный конгресс тихоокеанистов в 1961 году в своей резолюции впервые официально связал историю Полинезии с историей Нового Света. До тех пор большинство представителей антропологических паук полагали, что в заселении Океании участвовала только Азия. Данные, представленные членами Норвежской археологической экспедиции на остров Пасхи, показали несостоятельность этой застарелой догмы. Принятая единогласно резолюция X Конгресса тихоокеанистов гласит, что Южная Америка наряду с Юго-Восточной Азией является одной из главных областей, откуда берут свое начало народы и культуры Тихоокеанских островов [1].

Но и после новых находок на острове Пасхи остается много нерешенных вопросов. В самом деле, не успеют исследователи решить одну из проблем в сложном комплексе прошлого этой уединенной морской общины, как тотчас на смену возникает другая. И так все время начиная с 1722 года, когда Роггевен, выйдя из Южной Америки, случайно наткнулся на Пасху, и кончая нашими днями, когда экспедиции разбивают лагеря на острове, чтобы докапываться до его секретов. Норвежская археологическая экспедиция 1955–1956 годов не была исключением. Некоторые загадки, относящиеся к прошлому острова, были решены (Heyerdahl and Ferdon, 1961, 1965), зато вдруг возникли новые, связанные с нынешним населением Пасхи.

К числу таких новых загадок относят большое количество необычных каменных скульптур, обнаруженных Норвежской экспедицией. Археологи раскопали крупные и мелкие каменные скульптуры и фигурки неизвестных прежде типов. Находки эти расширили паши знания о прошлом острова, однако факт их появления никого не озадачил, ведь эти вещи не были известны просто потому, что раньше на Пасхе не занимались всерьез раскопками. Но совершенно неожиданно выяснилось, что у самих островитян есть богатая коллекция необычных мелких каменных изделий. Часть из них принесли в лагерь владельцы, с другими члены экспедиции познакомились в неведомых дотоле пещерных тайниках. Это открытие новых форм пасхальского искусства не решило никаких проблем. Напротив, родилась еще одна загадка.

Единственная цель настоящего труда — зафиксировать имеющиеся данные об этих и других, древних и новых, образцах пасхальского искусства. Ни автор, ни его товарищи по экспедиции не могут удовлетворительно объяснить историю и происхождение описанных ниже разнородных скульптур, а также воплощенные в них, во многом неизвестные идеи и мотивы. Некоторые авторы, не потрудившись ознакомиться с коллекцией и не дожидаясь публикации, поспешили назвать эти изделия фальшивками для туристов. Будь это мнение высказано человеком, который видел материал своими глазами, еще можно было бы говорить о рабочей гипотезе. Но и то вместо решения загадки возникла бы только новая проблема.

Предположим, что это все имитации. Но в таком случае, где оригиналы? Или следует считать эту коллекцию необычных изделий искусства созданной специально для нас? Тогда где еще в мире потенциальный рынок для меновой торговли вызывал к жизни такой взрыв художественной активности среди населения одной деревни, побуждая людей придумать, вытесать и запрятать в трудно доступных тайниках около тысячи скульптур, большинство которых представляют собой нечто совершенно новое по мотивам и оформлению? Поскольку у этих изделий нет известных прототипов ни на Пасхе, ни где-либо еще и поскольку они созданы на острове пасхальцами, перед нами, во всяком случае, подлинные образцы пасхальского искусства, будем ли мы их считать старыми или новыми, предназначенными для продажи или для ритуалов. Уже поэтому они заслуживают внимания искусствоведов и этнологов. Хотя автор лично участвовал в замысловатых, подчас довольно странных процедурах, которые позволили собрать упомянутые образцы, он никогда не забывал о сложности проблемы, поэтому ниже он постарается сообщить некоторые данные, способные бросить дополнительный свет на историю пасхальского искусства.

Экспедиция прибыла на остров в 1955 году для археологических раскопок и сбора палинологических образцов. Никто из ее участников не был готов к тому, чтобы изучать вопросы аккультурации, исследовать обычаи и верования современных пасхальцев. Было хорошо известно, что отцы, а в большинстве случаев и деды нынешних островитян сменили язычество на христианскую веру. Когда нас встретила на Пасхе маленькая община, 842 полинезийца — чистокровных и смешанного происхождения, — ничто в материальной культуре, постройках, одежде и поведении местных жителей не говорило о каких-либо связях с миром предков. Первое время члены экспедиции, включая тех, кто еще раньше на других полинезийских островах, в других краях соприкасался с прошедшими аккультурацию аборигенами, видели в дружелюбных пасхальцах только рабочую силу, собеседников, поставщиков обычных сувениров, изготовляемых на продажу. Немногочисленные попытки сбыть нам подделки — маленькие копии огромных статуй — могли ввести в заблуждение разве что наиболее неискушенных членов команды нашего судна, и так же легко мы разоблачали попытки имитировать древние изображения птицечеловека, высеченные на камне, или выдать копии деревянных фигурок, палиц и ритуальных весел за родовое наследство. Не принимали мы всерьез и подчас искаженные, а то и вовсе вымышленные версии мифов и преданий, которые преподносили нам наиболее речистые островитяне. Дважды побывав до этого в Полинезии (в частности, год был проведен на Маркизских островах), автор достаточно хорошо изучил психологию полинезийцев, и этот опыт вкупе с профессиональной подготовкой наших археологов обрекал на неудачу ставшие обычаем попытки обмана, а они начались сразу после нашей высадки на остров. Да у пасхальцев и не было нужды выдавать новые фигурки за старые, потому что как археологи, так и члены команды, интересуясь сувенирами, охотно брали традиционные стандартные изделия. Местные художники не поспевали за спросом, и цены обычно не зависели от «древности».

Тем сильнее поразило нас огромное количество совершенно необычных каменных скульптур, внезапно появившихся под конец нашего пребывания на острове. Хотя они как по мотивам, так и по исполнению решительно отличались от всего, что мы видели до сих пор, сам вид этих вещей, патина на поверхности говорила об их подлинности. Появлению этих изделий предшествовала заметная перемена в поведении и настроениях островитян. По мере того как развивались экспедиционные работы, мы замечали под внешним покровом христианства явные приметы старинных суеверий. Прежде всего островитян поразило то, что члены экспедиции много знали об истории Пасхи. А тут еще археологи стали находить под землей статуи и развалины, о которых нынешние пасхальцы даже не подозревали; как ни странно, прежде никто не проводил на острове настоящих раскопок. Суеверие проявлялось все сильнее и постепенно сосредоточилось на руководителе экспедиции, которому пришлось участвовать в событиях, описанных в другом месте (Heyerdahl, 1958). В итоге стали появляться фигурки вроде тех, что показаны на фотографиях 185–299 в этом томе. Мотивы, композиция, манера исполнения, поверхностная натина в корне отличали эти разнородные изделия от всех подделок, какие предлагались нам или прежним посетителям острова. И как уже говорилось, у них не было известных прототипов. А это особенно примечательно, если вспомнить, что пасхальцы исторической поры, подобно художникам на всех других полинезийских островах, неизменно повторяют уже существующие вещи. Со времен европейских первооткрывателей полинезийцы были известны как великолепные имитаторы, благоговейно копирующие образцы предков — сперва для самих себя, потом для туристов, — но никогда не обновляющие стиль и редко изменяющие традиционным мотивам.

Если обратиться к прошлому, мы увидим, что как древние, так и современные пасхальские скульптуры, будь то религиозные или предназначенные для продажи, обычно представляли собой почти рабское повторение немногих стереотипов. В самом деле, монолитные статуи, обнаруженные на острове уже первыми европейскими посетителями, — копии одного прототипа. они все на одно лицо, и вместе с тем разительно отличаются от монументов любого другого района. Точно так же и в мелкой деревянной скульптуре, приобретавшейся у пасхальцев, преобладало ограниченное число традиционных образцов, исполненных, как и большие изваяния, весьма искусно, в строгом соответствии с уже сложившимися, признанными местными канонами. Словно были некогда художники, наделенные большим талантом и богатым творческим воображением, они изготовили замечательные образцы из дерева и камня, а дальше воображению пришел конец, и мастера лишь добросовестно копировали старые модели.

Ограниченность мотивов и стиля, а также верность пасхальцев избранным прототипам облегчили задачу этнологам, когда пришло время классифицировать пасхальскую скульптуру: они просто переняли местные наименования для каждого вида.

Хотя остров Пасхи прежде всего знаменит огромными каменными торсами неизвестного происхождения, те местные жители, которых застали европейцы, неизменно, как и другие полинезийцы, предпочитали для скульптур дерево. Основным материалом служил произраставший раньше на Пасхе эндемичный вид Sophora toromiro. Из его твердой красноватой древесины с тонкой текстурой в большом количестве вырезывали фигуры одиннадцати характерных видов:

моаи кавакава, «фигурка с ребрами (муж.)», фото 24–27,

моаи папа или па’а-па’а, «плоская (жен.) фигурка», фото 28–31,

моаи тангата, «человеческая (муж.) фигурка», фото 32–37,

моаи тангата-ману, «фигурка птицечеловека», фото 38–41,

моко, «рептилия», фото 42–43,

реи-миро, «деревянная» или «лодковидная пектораль»; другое название — реи-марама, «лунная пектораль», фото 44–50,

тахонга, шаровидная ребристая подвеска, фото 51–52 а,

уа и паоа, палицы длинная и короткая, фото 53,

ао и рапа, большие и малые ритуальные весла, фото 54–57.

Подлинные образцы всех этих стандартных вещей приобретались в изрядном количестве европейскими посетителями в восемнадцатом и начале девятнадцатого столетия. Во второй половине прошлого века пасхальцы сообразили, что из резьбы можно извлекать выгоду, и стали изготовлять фигурки на продажу. Процесс этот усиливался с каждым годом, и для нынешнего поколения островитян вырезывание деревянных фигурок — единственный постоянный промысел.

Как показал Метро (1940, с. 249), переход пасхальского искусства на коммерческую колею выразился в низком качестве многих деревянных статуэток, вывезенных с острова во второй половине прошлого столетия. Он отмечает признаки упадка как в образцах, приобретенных Пьером Лоти в 1871 году, так и в изделиях, привезенных с Пасхи Томсоном пятнадцатью годами позже. Метро добавляет: «В 1882 году на острове еще было несколько старинных фигурок, которые пасхальцы отказывались продавать. Все фигурки, приобретенные на острове после этого времени, отличаются неуклюжестью и грубым исполнением деталей, упадок вкуса и технического мастерства местных художников очевиден».

Правда, ныне дело обстоит иначе. В последние годы некоторые из многочисленных пасхальских резчиков достигли в технике резьбы и шлифовки не меньшего совершенства, чем лучшие мастера восемнадцатого века. они добросовестно копируют образцы, которые были увезены с Пасхи сто лет назад, а теперь возвращаются на остров в виде иллюстраций в этнологических публикациях.

В двадцатом веке традиционный репертуар многих пасхальских резчиков пополнился деревянным мечом, вернее, саблей. Сама форма говорит о современном происхождении мотива, хотя прототип этого популярного, изготовляемого в большом числе сувенира не установлен (там же, с. 169–170).

В это же время пасхальцы пополнили набор коммерческих изделий стереотипными деревянными фигурками, образцом для которых послужили огромные каменные изваяния. Высота их самая различная, от метра с лишним до пяти и меньше сантиметров. Эти новые сувениры, пожалуй, пользуются наибольшим спросом у пассажиров и членов команды посещающих остров судов. Они получили испанское название моаи медио куэрпо — статуи в полкорпуса — и производят их в большем количестве, чем даже моаи кавакава. В отличие от изящных и выразительных древних каменных прототипов они, как правило, мешковатые и непропорциональные.

В последние годы несколько смелых пасхальцев по совету иностранных гостей начали вырезывать шахматы, причем пешки представляют собой миниатюрные версии названных выше традиционных фигурок. Такие наборы стали самым желанным трофеем для навещающих Пасху современных охотников за сувенирами. Если не считать малых размеров и необходимой подставки, эти изделия, как и голова навершия на деревянных саблях, точно повторяют все ту же, хорошо известную серию, в которую входят моаи медио куэрпо, моаи кавакава, тангата-ману и так далее. Фактически это пополнение репертуара художников не означает ничего нового, просто старые мотивы нашли еще одно применение.

Перечисленные выше характерные пасхальские статуэтки вырезываются из древесины. И не окажись некоторые каменные изделия слишком велики, чтобы их можно было уничтожить или спрятать в тайниках, пожалуй, никто и не заподозрил бы, что пасхальские скульпторы использовали не только дерево. Но огромные, немобильные монолитные статуи, искуснейшая каменная кладка, наконец, вырезанные на плитах и скалах изображения свидетельствуют, что некогда, до прибытия европейцев, на Пасхе процветало камнерезное искусство. Хотя остров буквально усеян образчиками обработанного камня, в том числе обломками намеренно разбитых исполинских статуй, количество мелких, мобильных каменных скульптур, попавших в руки иноземных гостей, поразительно мало, да и то речь идет преимущественно о грубых, недавно изготовленных копиях могучих монументов. Число подлинных каменных изделий, приобретенных первыми посетителями острова, так невелико, что никто не производил типологической классификации. Даже после коммерсиализации пасхальского искусства — а оно включало имитации каменных и костяных рыболовных крючков и деревянных дощечек кохау ронго-ронго с письменами — из каменных изделий резчики могли предложить для продажи только упомянутые выше неуклюжие копии гигантских статуи, камни с грубой гравировкой и рельефные изображения большеглазой личины бога Макемаке, а также птиц с крючковатым клювом и скорченных птицечеловеков, воспроизводящие хорошо известные петроглифы на скалах ритуального центра Оронго. Приступив к коммерческой продукции, пасхальские имитаторы не придумали ничего, что оказалось бы новостью для внешнего мира.

Тем неожиданнее было в 1955–1956 годах обнаружить у островитян сотни необычных и разнородных каменных скульптур, ни одна из которых не отвечает описанным выше известным пасхальским образцам, хотя палипо строго определенный местный стиль, явно опирающийся на давнюю традицию.

Чем объяснить внезапный всплеск неведомого прежде стиля, мотивов и тем под конец нашего пребывания на острове? За короткий срок мы увидели немало таких скульптур, несомненно оригинальных и аутентичных. Однако по море того, как о секретных сделках с их владельцами проведали другие островитяне, нам стали предлагать сомнительные образцы, многие из которых, подобно обычным подделкам, явно были изготовлены для нас уже во время нашего пребывания на острове. Между этими двумя полюсами можно поместить фигурки, которые старинными никак не назовешь, но все же они могли быть вырезаны за несколько десятилетий до нашей экспедиции. И что особенно примечательно: почти все недавно изготовленные вещи представляли собой имитацию какого-нибудь из совершенных образцов, покрытых патиной.

Несмотря на всякие странные приключения, выпавшие на долю членов экспедиции, мы все понимали, что нам доверили тайну неизвестных прежде образцов художественного творчества и что кое-кто из резчиков, проведав об этом, решил извлечь выгоду из новой ситуации, расширив прежний, ограниченный набор имитаций. Они начали воспроизводить в камне рассекреченные мотивы, подобно тому как ранее копировали хорошо известные статуи из карьеров Рано Рараку и рельефные изображения птицечеловека на скалах Оронго.

Свежие имитации и тут сразу бросались в глаза, их можно было распознать даже при тусклом свете свечи в мнимом пещерном тайнике, вроде того, что показал участникам экспедиции бургомистр острова. Недели за две до нашего отплытия с Пасхи производство имитаций нового вида так распространилось, что мы отвергли много изделий, которые, наверно, были потом предложены другим посетителям острова. После автор пожалел, что пренебрег этими вещами. Изучение собранного материала показало, что в большинстве случаев (но не всех) новые изделия повторяют старинные прототипы, тоже приобретенные нами, а значит, вполне возможно, что некоторые из таких новинок, не вошедшие в пашу коллекцию, также имитируют подлинные вещи, все еще хранимые в тайниках на Пасхе.

Тот факт, что нас озадачило неожиданное появление самых разнообразных, вроде бы несвойственных Пасхе, весьма совершенных каменных резных изделий, можно объяснить еще и тем, что раньше в литературе такие предметы почти не были описаны. Если взять современные издания, то самое большее, что сказано о мелкой каменной скульптуре, это несколько слов в обширной монографии Метро (1940, с. 299) о культуре острова Пасхи. Признавая, что «в старину несомненно вырезали мелких каменных идолов», Метро тем не менее ограничивается простым перечислением в одном абзаце четырех известных ему образцов: поврежденная фигурка, обнаруженная во время его пребывания на острове; фигурка, виденная в 1911 году Вальтером Кнохе и затем утерянная; две фигурки, хранящиеся в американских музеях. Остальные известные ому родственные изделия Метро предположительно определил как дверные стойки. Лишь после того, как Норвежская экспедиция столкнулась с богатым собранием этнологических образцов, автор настоящего труда осознал необходимость более тщательно исследовать изделия пасхальского искусства, разбросанные по витринам и запасникам музеев в разных концах света. Просто поразительно, сколько при этом обнаружилось неопубликованных и мало кому известных образцов пасхальского искусства в камне, дереве, кости, глине, а также в виде набивных кукол из тапы (лубяная материя). Работа эта была вполне вознаграждена, она помогла лучше разобраться в необычных мотивах и формах скульптур из хранилищ нынешних пасхальцев. Вещи, которые в 1956 году, когда мы обнаружили их на острове, казались чуждыми, необычными для пасхальской культуры, на самом деле были аналогичны неопубликованным музейным образцам, собранным задолго до пашей экспедиции и даже до появления, на острове первых миссионеров. Причем они явно связаны с вполне сложившейся ко времени прибытия первых европейских поселенцев художественной традицией, отличавшейся богатством воображения и свободой в выборе форм. Непосвященным эти изделия оставались в основном неизвестными из-за глобальной разбросанности сравнительно малого числа образцов, приобретенных в прошлом иностранными гостями.

Надо думать, есть и теперь подлинные пасхальские скульптуры, которые пребывают в безвестности или хранятся в числе «неопознанных» предметов у коллекционеров и торговцев только потому, что речь идет о нигде не опубликованных диковинных разновидностях. Начав поиск таких образцов, автор и пятнадцать лет спустя даже в публичных музеях находил засунутые в укромный уголок и всеми забытые вещи. В частности, при повторном посещении музея Пенсильванского университета в 1972 году выяснилось, что помимо выставленных образцов стандартной пасхальской резьбы по дереву в подвале на выдвижной ширме укреплено еще несколько деревянных изделий. Но лишь после того как автор сказал, что диковинные каменные фигурки с Пасхи нередко остаются неопознанными, сотрудник вспомнил, что на высокой полке, за коробками, лежит странный камень. Камень этот оказался подлинной пасхальской скульптурой, она показана на фото 156 d и описана на странице 512 данного тома. Согласно музейному каталогу, образец (№ 18056) был получен из другой коллекции, при основании музея в 1891 году. К первоначальной записи в каталоге были добавлены два примечания. В первом из них говорилось, что Уильям Черчилль (известный авторитет по пасхальскому языку), к которому обратились за консультацией, подверг сомнению пасхальское происхождение скульптуры, потому что она поступила в музей окольным путем от некого К. Д. Вой. Из второго примечания явствовало, что известный авторитет по культуре острова Пасхи, Альфред Метро, осмотрев образец в 1938 году, заявил, что он «несомненно с острова Пасхи». Тем не менее в своей монографии о Пасхе, изданной двумя годами позже, Метро не опубликовал и даже не упомянул это необычное каменное изделие. Проведенное музеем повторное исследование (сообщение У. Дэвенпорта директору Ф. Рейни приведено в письме Рейни автору от 27 октября 1972 года) выяснило, что каменная голова была приобретена К. Д. Вой, вероятно, во время его путешествия в Тихом океане, около 1874–1875 годов. В сохранившемся упаковочном листе мистера Вой читаем: «1 Каменная голова, предположительно голова идола или святого, старинный образец с острова Пасхи С. П.». Таким образом, необычная каменная голова, поступившая в музей вместе с коллекцией подлинных деревянных изделий, покинула остров задолго до того, как пасхальское искусство приобрело коммерческий характер. Интересно, что уже тогда эта вещь была названа в упаковочном листе «старинной».

Разбросанные по разным странам музейные свидетельства того, что на Пасхе до начала современных влияний существовала еще одна линия художественного творчества, хотя и не объясняют, почему вдруг в 1956 году возродилась забытая, казалось бы, культурная традиция, но позволяют понять ее корни. Тот факт, что многие островитяне, в том числе совсем молодые, начали вырезывать из камня старинные мотивы, отличные от стандартных, изготовлявшихся для продажи до тех пор, позволяет предположить, что наше пребывание на острове, в отличие от предыдущих визитов, пробудило к жизни промысел, который то ли заглох, то ли был вовсе забыт, то ли держался в секрете. Поэтому одна из задач настоящего исследования — разобраться, какие новые стимулы могли явиться результатом нашего присутствия, а также определить, идет ли речь о спонтанном всплеске свежих идей и мастерства или о возрождении имитаторами ранее известной линии.

Даже беглый обзор данных показывает, что перед нами довольно сложная проблема. Наша экспедиция не привезла на остров никаких изделий искусства и иллюстраций, которые были бы незнакомы пасхальцам. И как уже говорилось, вещи, извлеченные ими из тайников, не повторяли вне островных образцов. Так что корни этого яркого, зрелого и самобытного искусства надо искать в самой островной общине. Это относится и к новым скульптурам, изготовленным для нас.

Все жители острова — их тогда насчитывалось 842 — были сосредоточены в селении Хангароа. Большую часть составляли женщины и дети, а многие из мужчин были полный день заняты у нас на раскопках, так что резчики в свободное время только-только поспевали изготовлять обычные сувениры. Между тем больше всего необычных скульптур мы получили как раз от некоторых из этих рабочих, а именно, от Эстевана Пакарати, Лacapo Хоту, братьев Атан и Энрике Теао, причем как раз в ту пору, когда они с утра до вечера были заняты подъемом большой статуи возле нашего лагеря в Анакене и ночевали в открытой пещере по соседству. Кстати, это был первый случай установки каменного исполина на Пасхе в исторические времена.

Только потом, когда мы уже получили от них самые интересные образцы, Эстеван Пакарати, Педро Атан и другие, возвратившись в селение, начали с помощью молодых друзей и родственников вырезывать мелкие каменные скульптуры примерно такого же типа. Однако грубая работа и отсутствие патины бросались в глаза, и подделка была тотчас обнаружена (Heyerdahl, 1958, ch. 9).

За редкими исключениями эти чисто коммерческие изделия представляли собой копии более совершенных образцов, которые были нам подарены, когда впервые поднялась завеса над тайной родовых пещер. А замысел остальных отличался таким низким художественным уровнем, что одно это проводило четкую грань между ними и высококачественными вещами, не говоря уже об отсутствии патины.

Не только резкое снижение качества говорило о том, что началось изготовление каменных фигурок для продажи, — это подтвердили и наши местные друзья. В селении, где все звуки слышны, где каждый знает, чем занят сосед, и не медлит поведать об этом другим, не так-то просто втайне собирать и обрабатывать камни. Едва Эстеван начал громоздить во дворе груду заготовок, чтобы вырезать подделки, как об этом стало известно членам экспедиции. Всеобщим достоянием быстро становились и все прочие затеи такого рода.

Хотя новый промысел, несомненно, опирается на местную художественную традицию, неожиданное появление множества необычных скульптур во время нашего визита было вызвано внешним стимулом. И проще всего предположить, что речь идет о материальном стимуле в связи с многомесячным присутствием на острове потенциальных покупателей. Но ведь круизные суда время от времени доставляют на Пасху потенциальных покупателей, а раз в год приходит набитое пассажирами чилийское военное судно и возникает буквально неутолимый спрос на деревянные моаи кавакава, моаи медио куэрпо и другие традиционные изделия. Во время нашей экспедиции спрос этот намного превышал ограниченные производственные возможности пасхальцев. Ученые и члены судовой команды покупали и выменивали все деревянные сувениры, по мере того как островитяне поспевали их изготовлять, и когда пришло чилийское судно «Пинто», покупателей оказалось больше, чем резчиков. Уже не продавцы, а покупатели конкурировали между собой, не было никакой необходимости завлекать покупателей новыми товарами. Полным ходом шло производство и сбыт обычных деревянных фигурок и тогда, когда внезапно появились каменные скульптуры. Лишь в последние недели нашего пребывания на Пасхе наметился спад в изготовлении деревянных фигурок теми из резчиков, которые, подобно Педро Атану, втайне начали работать с камнем.

Конечно, переход от традиционных деревянных сувениров на секретное изготовление каменных изделий сулил резчикам большой доход. На то, чтобы из подходящих кусков застывшей лавы вырезать предельно простые и грубые каменные головы или невиданные чудовища, уходило куда меньше времени, чем на искусно оформленные стандартные деревянные фигурки, а брали за них столько же. Совсем иначе было с первой партией необычных каменных скульптур. В отличие от появившихся потом коммерческих изделий их предлагали автору как подарок, а не для продажи или обмена. Если даритель приводил пас в свой родовой пещерный тайник, содержимое тайника сразу переходило в наше владение, от нас требовалось только выполнить несложный ритуал, больше ничего, так что даритель лишал себя дополнительного источника дохода. Иначе было с теми пасхальцами, которые сами принялись изготовлять примитивные скульптуры. Их коммерческая продукция обычно продавалась поштучно или небольшими партиями и, естественно, продолжала поступать на рынок, пока находила сбыт.

Резкое снижение качества с началом нового промысла нетрудно объяснить. Оригинальные образцы отличались разнообразием, и большинство из них воплощало богатое творческое воображение и немалое прилежание; куда легче было наладить массовое производство вещей попроще. Стремление соблюсти тайну при производстве и поставке тоже замедляло процесс. Попытки имитировать патину на свежих каменных изделиях требовали большой изобретательности и труда, причем на успех можно было рассчитывать лишь с грубозернистой или пузырчатой лавой и туфом, а такой материал не подходит для тонких деталей.

Когда впервые поднялась завеса над пещерными тайниками, большинство скульптур мы добывали подчас с величайшим трудом в отдаленных уголках острова, и чтобы проникнуть в хранилища, приходилось пользоваться веревками. Кто-то в свое время преодолел не меньшие сложности, чтобы доставить скульптуры в тайники, и если это происходило недавно, надо было еще постараться не повредить патину. Трудно представить себе, ради чего стал бы современный резчик делать такие дополнительные усилия. К тому же у тех пасхальцев, которые работали и спали возле нашего лагеря, вряд ли нашлось бы время на обременительную процедуру скрытного изготовления и доставки скульптур в тайники.

Итак, в первые месяцы 1956 года на Пасхе началось изготовление каменных скульптур необычного типа для продажи; однако нет сомнения, что до нашего прибытия членам местной общины были известны такие изделия, не предназначенные для сбыта. Нам показали доступные только с веревкой пещерные тайники, о которых прежде не знал никто, кроме хозяина клада. В двух таких пещерах пол и все хранимые предметы были покрыты толстым слоем мельчайшей эолической пыли; она сохранилась и в углублениях изделий, которые вынесли наружу. Пыль эта настолько мелка и легка, что никакой человек не сумел бы нарочно насыпать ее ровным слоем. А толщина слоя говорила о том, что он копился много лет (см. наст, том, с 83, 91). В третьем случае экспедиционные археологи, вися на веревке, с немалым трудом и риском проникли в тесную пещеру, где антропоморфные и зооморфные скульптуры из камня, а также человеческие останки были по отдельности плотно обернуты в рогожу из тоторы. Рогожа была такая старая и ветхая, что рассыпалась в прах от прикосновения (с. 80–81). Во всех этих случаях вероятность того, что изделия недавно поместили в тайник, начисто исключалась; их вообще не трогали очень давно.

Эти и другие данные, о которых пойдет речь ниже, дают нам право заключить, что этнографическая коллекция изделий искусства, приобретенных на острове Пасхи в 1955–1956 годах, поддается делению на три смежные категории: вещи, которые попали в тайники еще до нашего прибытия; вещи, которые были вырезаны во время нашего пребывания на острове; наконец, предметы, которые хуже поддаются классификации и могут быть отнесены к любой из двух упомянутых групп. В большинстве случаев изделия двух последних категорий повторяют мотивы первой категории.

Почему же скульптуры и мотивы этого рода хранились в тайне? Почему их, будь то оригинальные вещи или копии, не пускали в коммерческий оборот? И как владельцам удавалось утаить факт их существования от прежних посетителей, от поселенцев, даже от своих земляков?

Личные наблюдения позволяют нам, во всяком случае, сказать, что современным пасхальцам известно много подземных пустот вулканического происхождения, с замаскированным входом, причем местонахождение таких пещер хранится в тайне даже от близких родственников. Сколько времени тратят островитяне, разыскивая пещеры, которые либо принадлежат другим, либо получены в наследство, но наследник забыл, где помещается вход! Подземные тайники, иногда содержащие захоронения, служили кладовками; к ним приурочены суеверия и уцелевшие фрагменты ритуалов, связанных с родовыми духами, известными под названием аку-аку. Как показал один из археологов экспедиции, Э. Н. Фердон (1958, с. 146–148), на Пасхе пещерные тайники были просто необходимы для сохранения наследственных реликвий и ценного имущества, поскольку для жизни местной общины было характерно явление, которое он называет «стил-трейдинг».

В предисловии к настоящему тому профессор Анри Лавашери, единственный профессиональный археолог, побывавший до нас на Пасхе, отмечает, что о пещерных тайниках на острове было известно и раньше, писалось также и об аку-аку и о ритуальном приготовлении для сверхъестественных созданий куры в земляной печи. Да и наличие на острове нестандартных каменных скульптур не новость, в этом убедился потом автор данного труда, внимательно изучая музейные коллекции в разных странах. И хотя полная картина ритуала и использования пещерных тайников на Пасхе прежде не была известна и никто не участвовал в диковинных приключениях, которые привели к открытию родовых пещер, отдельные элементы наблюдались другими посетителями Пасхи.

Вот почему естественно начать этот труд обзором исторических данных, включая свод прежних указаний о необычных резных изделиях, пещерных тайниках, вере в аку-аку и других суевериях, связанных с хранением мобильного наследственного имущества на острове Пасхи. Только на историческом фоне можем мы надеяться на то, что нам удастся понять, почему вдруг на уединенном островке в середине XX века родилась, казалось бы, никогда не виданная и ничем не оправданная активность, которая взбудоражила всех островитян и повлекла за собой чуть ли не взрывное появление совершенно необычных и не описанных прежде форм художественного творчества.

Снимки на острове Пасхи сделаны Эрлингом Шервеном, фотографом Норвежской археологической экспедиции. Фотографии скульптур в Музее «Кон-Тики» выполнил Пер Г. Мауртведт, фотограф Норвежского музея древностей. За фотографии из других музеев и из частных коллекций автор благодарит соответствующие учреждения и владельцев. В подписях к снимкам дана сокращенная ссылка; эти условные обозначения расшифрованы на с. 483. Снимки на фото 318 сделал Рамон Энрикес; цветные фото XIV, справа, вверху и внизу, а также черно-белые 311 6, d, 313 f, 314 l,315 f, 317 тп — о и 320 — Дерек Ферлонг; фото 311 с, 313 а, 6, g, 314 l, тп и 315 о — Абрахам Гильен; фото 317 g — к, р и 319 b — Антонио Халик; фото 302 a-d, 304 b, 305 a-e, g, 306 d-f, 307 b, d, f, 308 с, e, 309 a — к и 310 a, b — автор; фото 312 h — JI. Т. Лэффен; фото 310 f, g — миссис Ребекка Норзерн; фото 10 b — Фред Пикер; фото 309 l — Турлейф Шельдерюп; фото 311 а — Адам Вулфитт. Фото I–XIII и XV репродуцированы с оригинальных цветных фотографий Норвежской археологической экспедиции на остров Пасхи 1955–1956 годов. Авторы других снимков названы на с. 482 перед иллюстрациями к основному тексту; дополнительная информация к фотографиям — в каталоге на с. 485–521.


Часть I Стил-трейдинг, мобильные скульптуры и пещерные тайники на острове Пасхи Исторический обзор Археология: Ранний и Средний периоды

Уникальное географическое положение острова Пасхи отразилось и на догадках ученых о происхождении его монументальных скульптур. Исходя из того, что выходцы из Юго-Восточной Азии осваивали Полинезию длинными скачками с острова на остров, считали, что Пасха была последней землей в Тихом океане, открытой человеком. Больше того, господствовал взгляд, что на этот уединенный форпост на подступах к Америке люди пришли только между XIII и XVI веками, незадолго до того, как европейцы впервые обнаружили его в 1722 году. И вот прямое следствие этих домыслов: как ни знаменита Пасха своими памятниками, археологи не затевали там раскопок, полагая, что за столь короткий срок в земле безлесного, голого острова, где не образуется гумус, не могло ничего накопиться.

Однако проведенные нашей экспедицией раскопки выявили, что за счет ветровой эрозии и делювиля в некоторых местах отложились пласты толщиной до шести метров поверх горизонтов со следами несомненной человеческой деятельности (Skjolsvold, 1961, р. 348). А радиокарбонная датировка показала, что человек ступил на берег этого уединенного островка по меньшей мере на тысячу лет раньше, чем предполагалось до сих пор. Наконец, из проведенных экспедиционными археологами в разных частях Пасхи стратиграфических исследований выяснилось, что до прихода европейцев здесь успели смениться три культурных периода. Для двух первых периодов характерна мегалитическая кладка и монументальные скульптуры; в третьем, последнем периоде их нет. Словом, ничто не указывает на то, что искусство каменотесов развилось и достигло совершенства незадолго до прибытия европейцев. Напротив, корни ваяния уходят в далекое прошлое Пасхи. Анализ отложений пыльцы свидетельствует, что ранние поселенцы, которым для жилья, святилищ и статуй нужен был не лес, а камень, свели огнем девственные заросли пальм и других деревьев (Heyerdahl and Ferdon, 1961, p. 519, 527–533).

Художники и строители, создатели долговечных памятников периода, который археологи назвали Ранним (Smith, 1961, р. 210–213) и который, вероятно, приходится на первое тысячелетие нашей эры, были мастерами работы по камню. В разных частях острова они добывали камень для статуй и плит — базальт, вулканический шлак, туф различной плотности и окраски. Высокая квалификация первых поселенцев свидетельствует, что за плечами у них был немалый опыт обработки камня. И поскольку корни такого опыта следует искать за пределами острова, естественно предположить, что поселенцы Раннего периода были уже готовыми ваятелями. В последующих периодах мы не увидим такого совершенства в замысле, вытесывании и отделке фигур и мегалитических плит. Лучшие каменные стены (фото 7), искусно обтесанные и шлифованные камни для фундаментов (фото 15d), различные статуи, как реалистические, так и стилизованные, изваянные подчас из твердейшего базальта (фото 2–5, 8d, 304а), стратиграфически датируются Ранним периодом. Некоторые статуи поменьше, использованные в Среднем периоде как строительный материал для заполнения или для облицовки в платформах святилищ, по всей вероятности, тоже были изваяны в Раннем периоде (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 68, 86–88).

Культуры Раннего и Среднего периодов объединены несомненным родством, хотя непохоже, чтобы вторая прямо выросла из первой. Люди Среднего периода последовательно разбивали статуи Раннего периода. У обоих периодов, как будет показано ниже, наблюдается много общего с доинкскими культурами Южной Америки. До Позднего периода в истории Пасхи не видно явных признаков появления переселенцев из Полинезии. Да и особенности географического положения острова говорят за такую последовательность. Так что господствовавшие до наших раскопок гипотезы о том, что полинезийцы недавно пришли на Пасху, верны. Новостью является открытие предшествующих этому Раннего и Среднего периодов, чьи культурные характеристики указывают скорее на Америку, чем на собственно Полинезию.

Согласно радиокарбонным датировкам (Smith, 1961, р. 210–213, 393–396), Ранний период, по-видимому, приходится на большую часть первого тысячелетия нашей эры; возможно, он начался еще раньше. Строители и скульпторы Среднего периода, похоже, выступили на сцену после некоторого перерыва, когда остров был, во всяком случае, отчасти оставлен людьми и могучие, ориентированные по солнцу святилища Раннего периода приходили в упадок и разрушались. Вероятно, Средний период длился примерно с 1100 по 1680 год.

Деление ранней истории Пасхи на чередующиеся архитектурные периоды впервые позволило наметить хронологию в местном ваянии. Хотя прототипом для однородных статуй Среднего периода явно послужила скульптура Раннего периода, между памятниками двух первых периодов есть несомненное различие. Люди Среднего периода, в отличие от их предшественников, не гнались за красотой кладки. Свои грубые аху — платформы под статуи — они сооружали из необтесанного камня, используя также оставшиеся от Раннего периода обработанные плиты, камень из фундаментов, обломки скульптур. Все их стремления и интересы сосредоточились на том, чтобы изваять возможно более высокие статуи, например изображения чтимых предков, которые устанавливались в ряд на аху. Если у статуй Раннего периода основание заостренное или выпуклое, чтобы их можно было воткнуть в землю, то у фигур Среднего периода основание плоское и расширяющееся, чтобы истукан прочно стоял на каменной платформе. В Раннем периоде использовали для статуй но меньшей мере четыре разные горные породы; гиганты Среднего периода все без исключения вытесаны из желтовато-серого туфа внутренних и наружных склонов вулкана Рано Рараку. И если в Раннем периоде изваяния были разные — стоящие в рост и коленопреклоненные, торсы и просто головы, то все монументы Среднего периода — торсы одного-единственного вида, в традиционной позе с встречающимися в нижней части живота длинными пальцами рук (фото 6 а, 10Ь, 12–14). Разнотипные статуи Раннего периода в большинстве случаев меньше скульптур Среднего периода, которые подчас достигали исполинских размеров: самые маленькие — в рост человека, самые высокие — около 12 метров, весом больше 80 тонн (Smith, 1961, р. 202–204; Skjolsvold, 1961, p. 349). Наконец, у идолов Раннего периода макушка всегда реалистически закруглена, тогда как у статуй Среднего периода она стесана. Делалось это потому, что каждую статую Среднего периода венчали цилиндрическим пукао («пучок волос») из другой горной породы, а именно из красного вулканического шлака, причем эти пукао достигали в весе десяти тонн и больше (фото 6). Огромные торсы представляют однотипные, свободно стоящие изваяния, отчетливо датируемые Средним периодом. Похоже, однако, что некоторые малые каменные скульптуры других видов, которые найдены в полостях среди развалин аху Среднего периода (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 82–87), — это не остатки разрушенных святилищ Раннего периода, использованные как строительный материал, а спрятанные намеренно, когда в конце Среднего периода разразилась война. В самом деле, трудно представить себе, что скульпторы Среднего периода, занимающего не одно столетие в ранней истории Пасхи, вытесывали только известных нам огромных истуканов.

Археология подтверждает местные предания, по которым всякая деятельность в карьерах Пасхи оборвалась вдруг двенадцать поколений назад, около 1680 года, с началом легендарного восстания группы населения, именуемой «короткоухие» (специалисты исчисляют продолжительность жизни одного поколения полинезийцев в двадцать пять лет). Ваяние и установка монолитных статуй прекратились, и постепенно все изваяния, воздвигнутые на аху в Среднем периоде, были сброшены и разбиты. Для пасхальцев Позднего периода, подобно их родичам во всей Полинезии, типична резьба по дереву, и когда истощились скудные запасы древесины торомиро, они стали использовать плавник. Тем не менее археологические данные говорят о том, что и в Позднем периоде художники иногда вырезывали небольшие статуэтки из камня; пример — грубые фигурки из туфа, найденные в делювии Позднего периода у подножия карьеров Рано Рараку (Skjolsvold, 1961, р. 349, pis. 64 а, b).

Хури-моаи: Поздний период войн и разрушений

Есть явное расхождение между гипотезами современных ученых и наблюдениями европейских мореплавателей прошлого. Первые европейцы, сходившие на берег острова Пасхи, единодушно отмечали, что поверхность статуй источена эрозией, пьедесталы разваливаются. В 1774 году отряд капитана Кука, идя от Хангароа на восток, вдоль всего южного берега встречал разрушенные аху. У карьеров Рано Рараку, близ восточной оконечности Пасхи, член экспедиции Кука, художник Ходже, сделал зарисовку (рис. 1) незаконченного каменного исполина, который лежал на склоне кратера вниз головой, давно заброшенный, обросший папоротником и другими растениями. Статуи, установленные прямо, но также заброшенные, стояли по грудь в делювии, ниже карьеров. Кук (1777, с. 296) прямо называл пасхальские статуи «древними» и отмечал, что «современные… островитяне, очевидно, совершенно не занимаются ими, они даже не ремонтируют основания тех статуй, которые разрушаются». Спутник Кука, Гилберт (1774, с. 179), писал, что пасхальские монументы, «по-видимому, высечены несколько столетий назад..».

Ныне археологическая стратиграфия и радиокарбонная датировка позволяют нам подтвердить правоту Кука и его спутников. Работы в карьерах Рано Рараку внезапно оборвались около 1680 года; значит, последние из примерно шестисот стоявших и лежавших на виду истуканов были изваяны почти за сто лет до визита Кука, а большинство и того раньше. После прекращения работ ваяние кумиров для аху уже не возобновлялось; начатые статуи были брошены на разных стадиях. Находившиеся в пути к аху остались лежать ничком вдоль дорог, воздвигнутые на платформы были повалены, при этом многие разбились, а красные «пучки волос» откатились в сторону.

Ныне мы можем также удостоверить, что причина внезапного нарушения многовековой культурной традиции — начало периода гражданских войн. Археология подтверждает устные сведения островитян о том, что ломка старой культуры началась около 1680 года, с вошедшей в предания битвы вдоль огромного костра в оборонительном рву на полуострове Поике, и межплеменные усобицы продолжались уже в исторические времена. Так, судя по всему, не менее жестокая война происходила на острове между визитами Гонсалеса в 1770 и Кука в 1774 году. Время культурного упадка и межплеменных побоищ — сами пасхальцы называют его Хури-моаи, что означает время «низвержения статуй», — длилось примерно с 1680 до 1868 года, когда последнего пасхальца обратили в христианскую веру. Правда, войны вспыхивали и потом, ведь именно местные усобицы привели к изгнанию первых миссионеров.

Естественно, два столетия гражданских войн оставили следы и на поверхности острова и в памяти населяющих его людей. Родители многих ныне здравствующих пасхальцев участвовали в межплеменных усобицах, и при них на Пасхе вводилось христианство. Разрушения наложили свою печать на весь облик острова. На равнинах валяются глыбы застывшей лавы, из которых были сложены стены круглых смежных домов. Каменные фундаменты — паенга — домов другого типа (они напоминали опрокинутую лодку и представляли собой крытый листьями каркас из жердей), как правило, выкорчеваны из земли и многие из них потрескались от пожара. Мастерски выложенные мегалитические стены террас-святилищ намеренно разрушены. У подножия разрушенных платформ лежат ничком исполинские статуи. Из сотен увенчанных красными цилиндрическими пукао изваяний, которые взирали на площадки перед платформами, ни одно не пощадили. Остались лишь немногие из тех, которые были временно воздвигнуты у подножия карьеров Рано Рараку, для отделки спины. После прекращения работ первые же дожди размыли горы обломочного материала в карьерах, и он засыпал незаконченных, безглазых истуканов где по грудь, где по шею, так что резчики по дереву, вандалы периода Хури-моаи, не смогли низвергнуть вросших в гравий каменных исполинов. А о том, что они на них покушались, говорят глубокие зарубки на

шее этих изваяний — след бесплодных попыток обезглавить их примитивными каменными теслами.

До недавнего нашествия на остров туристов во всех концах Пасхи между обломками статуй и развалинами можно было собрать тысячи матаа — копейных наконечников из черного обсидиана. Раскопки и радиокарбонная датировка показали, что все оружие это относится к упадочному, Позднему периоду, который, как уже сказано, начался около 1680 года. Миссионеры еще и в 1864–1866 годах видели эти наконечники в употреблении наряду с длинными и короткими деревянными палицами.

Итак, полным ходом развернулось уничтожение святилищ и памятников искусства, однако в то же время можно наблюдать и признаки попыток спрятать статуи поменьше и спасти их от гибели. В одной пещере на полуострове Поике автор (Heyerdahl, 1961, р. 469–470) обнаружил присыпанную песком, обезглавленную скульптуру в рост человека; на склоне перед входом в ту же пещеру лежал еще один поврежденный каменный торс примерно таких же размеров. Ни одна из этих статуй не могла стоять в рост под низким пещерным сводом; по-видимому, их хотели спрятать, но враг обнаружил скульптуры и обезглавил их, а головы унес как трофей. Несомненно внушительный вес этих изваяний не позволил укрыть их в менее доступном тайнике с надежно замаскированным входом.

Более крупные статуи, естественно, пришлось бросить на милость врага, ведь для их переноски потребовалось бы время и организованные усилия целого отряда. А как обстояло дело с мелкими, мобильными скульптурами? Вправе ли мы предположить, что фигурки, которые вполне можно было унести и спрятать, оставили под открытым небом вместе с монолитами?

Местные жилища не могли служить надежным укрытием во время гражданских войн. На роль убежища годились только пещеры и другие подземные тайники. Томсон (1889, с. 491), Раутледж (1919, с. 261) и Лавашери (1939, т. 1, с, 23) исследовали некоторые пасхальские пещеры и обнаружили спрятанные мобильные скульптуры, хотя ни одна из этих пещер не считалась секретной. Правда, число найденных при этом статуэток чрезвычайно мало, если учесть, сколько каменных исполинов осталось на полях сражений. А ведь иноземцы, посетившие остров до того, как религиозное искусство перешло на коммерческие рельсы, подчеркивали важную роль мелкой каменной скульптуры в жизни местной общины. Работа наших экспедиционных археологов показала, что и теперь можно найти при раскопках и целые и поврежденные скульптуры (Mulloy, 1961, р. 156–157, 326, figs. 43 h, k, 44 d, 87 u; Ferdon, 1961, p. 246; Skjolsvold, 1961, p. 349, pl. 64 a, b; Heyerdahl, 1961, p. 466–467, pis. 87 a, 88). Наконец, такие вещи встречаются и в строительном материале, служившем заполнителем в платформах аху (Ibid., р. 469–478, pis. 82–87).

Наличие мелкой скульптуры на острове, над голыми равнинами которого всюду высились могучие монолиты, вполне естественно. Огромные антропоморфные статуи сосредоточены в строго ограниченных областях земного шара, но где бы ни развилось монолитическое искусство, ваятели не ограничивались циклопическими памятниками, они непременно вытесывали еще больше мелких статуэток и домашних божков. На Маркизских островах и в районах тиауанакоидного влияния в Южной Америке (то есть в двух областях, которые географически и по камнерезному искусству стоят ближе всего к острову Пасхи) представлены все размеры — от исполинских монолитов до фигурок высотой 15–20 сантиметров и меньше.

Поскольку каменная скульптура острова Пасхи известна нам главным образом по огромным кумирам под открытым небом, остается предположить, что большинство мелких скульптур было либо вовсе уничтожено, либо выброшено в море, либо спрятано от вандалов. На Пасхе любое племя перед лицом военной угрозы, не говоря уже о полном разгроме, оказывалось в исключительно тяжелом положении. Маленький голый остров — негде укрыться, некуда отступать и некуда бежать — до ближайшего пригодного для обитания клочка земли тысячи миль. Вот и научились пасхальцы искать спасения под землей. Этому чрезвычайно способствовало геологическое строение острова, пронизанного, словно сотами, вулканическими пещерами и туннелями. Устные предания пестрят упоминаниями отдельных лиц, семей, военных отрядов, которые укрывались в пещерах в период Хури-моаи, когда грабили и разрушали дома, уничтожали плантации и сжигали жалкие остатки леса, чтобы разорить противника. Выразительно описывается, как прятавшиеся под землей люди только ночью отваживались выходить на поверхность, чтобы добыть пищу или нанести ответный удар, после которого нередко происходили каннибальские оргии с последующими акциями возмездия. Вход в укрытие либо находился на отвесной скале над морем — тогда добраться до него можно было лишь сверху, спускаясь на веревке, — либо надежно маскировался так, что непосвященный не мог его обнаружить. В последнем случае нередко закладывали камнями устье пещеры так, что оставался узкий извилистый туннель; даже если враг обнаруживал убежище, только один человек за раз мог протиснуться внутрь. Местные жители показали нам немало таких пещер. Некоторые из них теперь известны всей общине, другие по-прежнему служат родовыми тайниками.

На полу этих пещер мы нередко находили толстый слой отбросов — знак того, что они долго служили жилищами, как и многие из тех, вход в которые не маскировался или находился на обрыве над морем. Изучение таких слоев, включая радиокарбонную датировку, показало, что в пещерах жили только в Позднем периоде.

Нет указаний, что они служили для обитания в Раннем или Среднем периодах, на которые приходится расцвет местной культуры. Очевидно, начинания строителей и ваятелей этой поры требовали организованных усилий общины, сосредоточенной в деревнях, — кстати, наши раскопки подтвердили, что такие деревни были на Пасхе в обоих названных периодах. Постоянное наличие рабочей силы и коллективный труд, необходимые для ваяния и установки монолитов, были бы невозможны, будь население разбросано в пещерах по всему острову. Лишь после полного распада общинной жизни в начале Позднего периода, когда каждый род боролся за существование, отбиваясь от врагов, у пасхальцев возникла нужда в пещерах.

Находки оружия и других следов войны археологически привязываются только к периоду Хури-моаи. Однако остается загадкой разрыв между культурами Раннего и Среднего периодов. Подобные разрывы, как будто на смену родственным предшественникам приходила совершенно новая династия, довольно обычная черта для ближайшего на востоке материка Южной Америки. Хорошо известные примеры — культуры Ранняя и Поздняя Чиму, Ранняя и Поздняя Наска, три (по меньшей мере) отчетливо различимых периода Тиауанако.

Итак, междоусобная вражда и опустошения были не один десяток лет характерны для общинной жизни острова перед первым появлением на Пасхе европейцев. Археологический материал этой поры показывает, что жилища разрушались, восстанавливались, снова разрушались, и люди стали укрываться и жить в подземельях.

Естественно предположить, что мобильные изделия искусства и другое имущество, в отличие от монументов на аху, не бросали под открытым небом, когда раздираемые усобицами племена укрывались под землей. Период войн кончился в 1864 году, когда на Пасху явились миссионеры и восстановили порядок, собрав все население в новой деревне на берегу залива Хангароа. Но и после этого пасхальцы, очевидно, продолжали пользоваться подземными тайниками. Едва расставшись с язычеством, они вряд ли стали бы выносить из тайников предметы, способные вызвать недовольство иноземных духовных наставников, которые к тому же, как мы увидим дальше, приказали островитянам сжечь или разбить все вещи такого рода.

На фоне этих событий ранней истории острова легче разобраться в подчас отрывочных данных, сообщаемых о Пасхе первыми европейскими путешественниками. Полный обзор их наблюдений сделан в другом месте (Heyerdahl, 1961, р. 33–90), поэтому ниже повторим лишь то, что прямо относится к настоящему исследованию.

Открытие острова Роггевеном в 1722 году

Когда голландский адмирал Якоб Роггевен, выйдя из Южной Америки на запад, в пасхальное воскресенье 1722 года наткнулся на остров Пасхи, он задержался здесь всего один день. Из того, что тогда записали голландцы, для данного исследования наиболее интересны слова о смешанном расовом составе местного населения. Среди первых островитян, поднявшихся на борт иноземных кораблей, бросался в глаза один «совершенно белый». Из европейцев первым на берег острова ступил командир военного отряда, размещенного на трех кораблях Роггевена, К.Ф. Беренс. Оп писал (Behrens, 1722, р. 14, 17–18) о встретивших его островитянах: «Они, как правило, смуглые, как испанцы, однако встречаются и почти черные и совсем белые. У некоторых кожа красноватая, словно обожженная солнцем». Говоря об искусстве, он кроме огромных изваяний упоминает только татуировку: «Они рисуют на теле всевозможных птиц и животных, один рисунок совершеннее другого». Слова о разнообразии зооморфных мотивов интересны, ведь местная фауна настолько бедна, что наземные позвоночные были представлены лишь крысами и мелкими ящерицами. Роггевен (1722, с. 17) подчеркивает, что видел «всего двух-трех старых женщин… молодые женщины и девушки не показывались в толпе, и остается предположить, что мужчины из ревности спрятали их в каком-то дальнем уголке острова». Это замечание особенно важно в свете того, что наблюдали последующие посетители. Роггевен (там же, с. 11, 17) отметил, что местные жители — завзятые воры; открыто, ничуть не смущаясь, они пытались унести все, что попадалось им под руку, снимали даже с моряков головные уборы. При таком взгляде местных жителей на кражу, укоренившемся до контакта с европейцами, ясно, что и в мирное время была нужда в тайниках. Ко времени посещения острова Роггевеном период Хури-моаи, очевидно, еще не кончился, так как некоторые изваяния по-прежнему были предметом поклонения; это явствует из следующего сообщения Беренса (1722 а, с. 13): «Они разводили у ног своих кумиров костры для жертвоприношений и в знак преклонения… Рано утром мы увидели, как они стояли на коленях, лицом к восходящему солнцу, а кругом горели костры — очевидно, так по утрам воздают они почести своим богам».

Также и Роггевен (1722, с. 15) записал: «Мы не смогли получить ясного представления о вероисповедании этих людей, так как пробыли среди них очень мало, заметили только, что они разжигают костры перед воздвигнутыми ими чрезвычайно высокими каменными фигурами, после чего, сидя на пятках и преклонив голову, они поднимают и опускают руки, сложенные ладонями вместе».

Очевидно, голландцы не видели ни дощечек с письменами, ни мелких резных изделий, которые тогда, наверно, существовали, но хранились в тайниках, возможно, там же, где во время этого неожиданного, первого визита европейцев пряталось большинство женщин. Вместе с тем отряд Роггевена успел заметить на Пасхе то, чего впоследствии уже не видел никто из посещавших остров. Как сообщает Беренс (там же, с. 16): «Они, подобно нам, используют для приготовления пищи глиняные горшки» [2].

Во второй половине для островитяне позволили женщинам выйти из укрытий, даже предложили гостям взять несколько женщин на корабли. «Тронутые этим знаком покорности и полного подчинения, мы не причинили им никакого зла», — говорит Беренс (1722а, с. 15), однако тут же добавляет, что, «стреляя в них, мы, к сожалению, многих убили, в том числе и первого гостя, поднявшегося на борт…».

После этого первого знакомства с европейцами пасхальцев почти полвека никто не беспокоил.

Повторное открытие острова Гонсалесом в 1770 году

Когда дои Фелипе Гонсалес де Хаедо, выйдя на двух кораблях из Перу, в 1770 году повторно обнаружил Пасху, испанцы тоже застали на острове смешанное

население; в их записях говорится о трех разных цветах кожи. Спутник Гонсалеса, Агуэра (1770, с. 96), пишет: «.. цвет кожи этих островитян различный, есть белые, есть смуглые, есть с красноватой кожей; губы у них не толстые, и нос не плоский; волосы каштановые, мягкие, но есть и черные, а у других— рыжие или цвета корицы». Смешанное происхождение пасхальцев отражалось тогда и в языке. Испанцы простояли на якоре у Пасхи шесть дней, и они составили первый краткий словарик местного языка (там же, 1770, с. 109–110), в котором мы видим как полинезийские, так и совершенно неизвестные слова. К ним можно отнести записанные испанцами числительные (в скобках те же числительные на современном пасхальском диалекте полинезийского языка): 1 — кояна (этахи), 2 — корена (эруа), 3 — когохуи (этору), 4 — кироки (эха), 5 — махала (эрима), 6 — феуто (эоно), 7 — фегеа (эхиту), 8—мороки (эва-ру), 9 — виховири (эива), 10 — керомата (этахи те ангухуру).

Ни в одном из полинезийских диалектов ныне нет подобных слов, будь то для обозначения числи-тельных или других понятий.

И еще Агуэра сообщает о местных жителях (1770, с. 98–99): «.. у них так сильна страсть присваивать чужое имущество, что если один что-то получил, другой забирает у него эту вещь, и владелец не возмущается, разве что сопротивляется немного, потом уступает, и они остаются друзьями. И я полагаю, что свое имущество они сохраняют под землей, так как мы не видели снова ничего из тех вещей, которые им давали».

Испанцы первыми более тщательно обследовали остров и заметили: «Большинство островитян обитает в подземельях и пещерах, причем входы настолько узки и неудобны, что я видел, как некоторые пасхальцы проникают в них необычным путем — вниз ногами и вверх головой» (там же, с. 102).

За все дни, проведенные на острове, испанцы не увидели каких-либо мобильных изделий искусства. И что важно отметить, их поразило отсутствие личной собственности у пасхальцев. Рыболовные лески, сети и маленькие костяные иглы — вот и все, что они видели. Тело мужчин ничем не было прикрыто, лишь немногие носили перьевые повязки на голове и цветные накидки «вроде пончо». Испанцам не показали даже украшенных великолепной резьбой палиц уа и паоа; из оружия они видели только заостренные камни, которые причиняли такие же рапы, как режущий инструмент из стали (там же, с. 99). Несомненно, подразумеваются обсидиановые матаа.

Хотя пасхальцы по-прежнему предусмотрительно хранили в тайниках все мелкие резные изделия из камня и дерева, их творческая активность наглядно проявилась, когда они выносили напоказ огромные паина. Речь идет о легких куклах выше человеческого роста, искусно сделанных из крашеной лубяной материи, набитой прутьями, травой, камышом. Процессии пасхальцев несли их к древним платформам и устанавливали возле аху, словно некий эрзац каменных исполинов Среднего периода, каких в Позднем периоде вытесывать и воздвигать не умели. Агуэра (там же, с. 95) после рассказа о древних каменных статуях, которые еще стояли на аху, так описывает паина: «Есть еще у них фигура или идол, обтянутый материей, переносной, высотой около четырех ярдов; это нечто вроде чучела Иуды, начиненного соломой или сухой травой. У него есть руки и ноги, на голове грубо обозначены глаза, ноздри, рот; есть черная бахрома свисающих на спину волос из тростника. В определенные дни этого идола несут туда, где собираются все люди, и по движениям и жестам некоторых из них мы поняли, что идол этот служит для увеселения…»

Кроме огромных кукол из тапы (лубяная материя), которые можно было показывать иноземцам, не боясь кражи, о художественных способностях пасхальцев гостям и на этот раз оставалось судить лишь по живописным узорам татуировки, надежно зафиксированной на коже островитян: «Их предводители или начальники расписывают все тело каким-то растением или жидкостью, дающей ярко-красный цвет; они рисуют множество линий, пирамид, закорючек и жутких личин, однако располагая все так упорядоченно и симметрично, что лишь очень искусная рука смогла бы их воспроизвести. Особенно спина расписывается всевозможными завитушками с мастерством, которое нас поразило; что справа, что слева все пятнышки, все линии расположены совершенно правильно. На животе они изображают два страшных чудовища, именуемых паре, и мне показалось, что изображения эти священны в их глазах; во всяком случае, они против того, чтобы к ним прикасались руками. Молодые люди не украшают тело такими узорами, лишь у некоторых на шее изображен воротник такого же цвета, с подвешенным к нему небольшим животным, похожим то ли на жабу, то ли на лягушку, которое они называют коге» (там же, с. 98).

В чрезвычайно скудной фауне острова Пасхи не было никаких чудовищ и ничего похожего на лягушку или жабу. Жабы и лягушки широко представлены в фауне и в искусстве Южной Америки, а в Полинезии они вообще не водятся. Так что приведенное наблюдение ранних путешественников особенно интересно для данного труда, ведь животные, напоминающие лягушку, — распространенный мотив каменной скульптуры, полученной нами из пещерных тайников (с. 140, 148; фото 172, 173, 216 а, 217, 238–241).

Визит Кука в 1774 году

Когда капитан Джемс Кук через четыре года после испанцев подошел к Пасхе, на острове, судя по всему, успела отбушевать еще одна из катастрофических войн Хури-моаи. Плантации были заброшены, численность населения сильно сократилась, люди отчаянно бедствовали. С продовольствием было так плохо, и вся обстановка была настолько тяжелой, что Кук (1777, с. 285) отметил: «Только крайняя необходимость может побудить кого-либо зайти на этот остров». Его спутник Форстер (1777, с. 598) писал: «Право, как подумаю о бедственном положении островитян, удивляюсь, что они поделились с нами провизией, выращивание которой наверно стоило им больших трудов и мучений».


Если испанцы четырьмя годами раньше, а до них первооткрыватели Пасхи голландцы говорили о цветущем населении смешанного расового состава (Behrens, 1722, р. 134, 136; Gonzalez, 1770, p. XIV; Aguera, 1770, р. 96, 99; Herve, 1770, р. 127) численностью около трех тысяч (Gonzalez, 1770, p. XIV), то англичане застали всего шестьсот-семьсот человек, причем женщины составляли одну треть, и все жители были полинезийцы — малорослые, щуплые, робкие и жалкие (Forster, 1777, vol. 1, p. 564, 584–585, 594–595; Cook, 1777, vol. 1, p. 290). Это резко отличается от того, что незадолго перед тем наблюдали испанцы, утверждавшие, что мужчины в большинстве отличаются высоким ростом. Из любопытства они даже измерили двоих пасхальцев — рост одного был 1,96 м, другого 1,99 м (Agiiera, 1770, р. 99).

Кук и сопровождавшие его натуралисты Форстеры были зоркими наблюдателями, и, как уже говорилось, они подчеркивали, что каменные статуи — памятники старой культуры, о которых новые поколения пасхальцев ничуть не заботились. О платформах и водруженных на них статуях сообщается, что они подверглись выветриванию и пострадали как от времени, так и от вандализма; большинство изваяний было повержено на землю. Англичане дошли до заброшенных карьеров Рано Рараку — они заросли бурьяном, а сползающий сверху обломочный материал и делювий уже погребли высокие статуи у подножия по грудь, почти как мы это видим сегодня (рис. 1). Даже деревьев, необходимых для изготовления лубяной материи, стало так мало, что они не обеспечивали местных нужд.

Несомненно, крайняя нужда заставила островитян извлечь из тайников личное имущество, которого прежде гостям не показывали, считая слишком ценным и священным, чтобы торговать им. Форстер младший (1777, т. 1, с. 580–581) сообщает, что обедневшие пасхальцы умоляли уступить им типу, приобретенную англичанами на Таити, и добавляет: «Желание получить эту материю побудило их предложить для продажи вещи, с которыми они при других обстоятельствах, вероятно, не расстались бы так легко. Тут были различные местные головные уборы, ожерелья, подвески для ушей, а также несколько человеческих фигурок из узких кусков дерева длиной около восемнадцати дюймов или двух футов, причем фигурки эти были вырезаны куда более изящно и пропорционально, чем можно было ожидать после знакомства с грубо исполненными статуями. Фигурки изображали людей обоего пола; черты лица не очень приятные, и вся фигура в целом непомерно длинная; однако было в них что-то характерное, обличающее художественный вкус. Плотная древесина изделий прекрасно отшлифована, цвет темно-коричневый, как у казуарины… Махине пришел в восторг от этих резных человеческих фигурок, которые по исполнению намного превосходили э Тээс (Тики) на его собственной родине, и он приобрел несколько штук, заверив нас, что на Тахеитее они будут оценены очень высоко. Старательно собирая такие редкие вещицы, он однажды напал на вырезанную из желтой древесины женскую руку, почти в натуральную величину. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все пальцы изогнуты вверх, как это принято в танцах на Тахеитее, и ногти изображены очень длинными, выступая по меньшей мере на три четверти дюйма от кончика пальцев. Материалом для изделия послужило редкое ароматное дерево, произрастающее на Тахеитее… Махине потом подарил эту вещицу моему отцу, а тот в свою очередь преподнес ее Британскому музею» (см. в этом томе фото 94).


Кука (1777, т. 1, с. 293) больше заботило, как добыть свежую провизию для своей команды, страдающей от цинги, и такого рода приобретения у пасхальцев его мало занимали. Он ограничивается замечанием: «Резные поделки, обнаруженные у них, выполнены мастерски». К чему Форстер старший добавляет (1777, с. 588): «Кроме того, у них были маленькие кривые человеческие фигурки из дерева, но нам не удалось выяснить смысл и назначение этих фигурок».

Маловероятно, чтобы эти искусно выполненные, стилизованные изделия искусства явились результатом внезапной вспышки интереса к резьбе после визита испанцев четырьмя годами раньше. Конечно же, испанцы были правы, предположив, что хитрые пасхальцы прятали свои сокровища в подземельях.

Кстати, англичане видели, как пасхальцы исчезали под землей, пользуясь тесными ходами среди каменных груд, и Форстер (1777, с. 570–571) предположил, что ходы эти ведут в естественные пустоты: «Мы были бы рады это проверить, но островитяне ни за что не хотели пускать нас в такие места». Он (там же, с. 595–596), как и Кук (1777, с. 289), обратил внимание на резкую диспропорцию в количестве мужчин и женщин и заподозрил, что женщин и детей прячут в подземных тайниках. Форстер заключает: «Правда, наш отряд не видел никаких лощин или глухих ущелий, где могли бы укрыться женщины на время нашего пребывания, но я должен напомнить читателю об упомянутых выше пещерах, куда островитяне упорно не пускали пас. Пещеры Исландии достаточно просторны, чтобы вместить несколько тысяч обитателей, и ничто не мешает нам допустить, что в сходном вулканическом краю подобные пещеры могут служить убежищем для нескольких сот человек».

Англичане, как до них голландцы и испанцы, тоже обратили внимание на своеобразное отношение местных жителей к воровству. Оно здесь считалось скорее доблестью, чем преступлением. Пасхальцы открыто, при каждом удобном случае, воровали друг у друга вещи, и никто при этом не проявлял ни стыда, ни раздражения. Кук (там же, с. 279) замечает: «Не без труда удавалось нам сохранить шляпы на голове, но за карманами следить уже не удавалось, и так же было с тем, что они нам продавали, — при каждом случае у нас выхватывали купленное, так что подчас мы покупали одну и ту же вещь два или три раза, а в конце концов все равно она не доставалась нам».

Визит Лаперуза в 1786 году

В XVIII веке на острове Пасхи побывала еще только одна экспедиция — два французских фрегата под командованием Ж. Ф. Лаперуза. Придя на Пасху через двенадцать лет после Кука, французы обнаружили, что население оправилось после очередного бедственного периода. Пасхальцы снова оказались в состоянии выделить столь важные для мореплавателей свежие плоды земли и живых кур и развернуть успешный обмен с гостями, не используя для этого личное имущество религиозного и другого свойства. Французы были сердечно встречены двухтысячной толпой, причем среди встречающих были и женщины и дети.


Лаперуз (1797, т. 1, с. 321–322) сообщает: «Все мы побывали в тех пещерах, где, как полагали мистер Форстер и некоторые офицеры из команды капитана Кука, могли укрываться женщины. Они представляют собой подземные жилища такого же рода, как другие, которые я опишу ниже, и мы нашли в них связки прутьев, длиной не больше пяти футов и шести дюймов в поперечнике».

Экспедиционный инженер Бернизе, описывая пещеры, отмечает, что пасхальцы часто использовали естественные пустоты в могучих потоках застывшей лавы, причем стесывали грубыми орудиями острые выступы внутри. «В этих подземных камерах островитяне храпят свое продовольствие, утварь, древесину и прочее скудное имущество, которым они располагают» (там же, т. 2, с. 348).

Французы ничего не пишут о мелких скульптурах, упоминаемых предшествующими и последующими посетителями острова, ни слова не говорится и о ронго-ронго, хотя многие из этих священных дощечек, когда их увидели первые миссионеры, выглядели весьма старинными. Очевидно, скрытные пасхальцы, хотя и пустили французов в обитаемые пещеры, не показали им самые заветные сокровища. Французы упоминают только гигантские статуи, подчеркивая, что многие из них были повержены ничком на землю.

«Все существующие ныне монументы, — говорит Лаперуз (там же, т. 1, с. 322), — производят впечатление очень древних… Однако мы не наблюдали никаких религиозных ритуалов, да я и не представляю себе, чтобы эти статуи можно было воспринимать как идолов, хотя индейцы относятся к ним с некоторым почтением». Лаперуз первым попытался ввезти на Пасху иноземных животных. Он отвез на берег пару свиней, пару коз и трех овец, но все они были съедены, раньше чем успели размножиться. Тем не менее невиданные животные, надо думать, поразили воображение языческого населения настолько сильно, что это даже отразилось и в местном искусстве.

XIX век: набеги и усобицы домиссионерской поры

После Лаперуза никто не заходил на Пасху до XIX века. В 1804 году русский корабль под командованием Ю. Ф. Лисянского подошел к острову, однако наблюдения проводились издали, потому что скверная погода не позволила осуществить организованную высадку (Лисянский, 1812, ч. 1, с. 82–98). Впрочем, один лейтенант съехал на берег на шлюпке с меновыми товарами. Замечательную коллекцию пасхальских резных изделий, которая в 1826 году была передана без сопроводительных документов Адмиралтейским музеем в Кунсткамеру Академии наук в Петербурге, связывают с этим визитом. Правда, как будет показано ниже, в 1816 году вторая русская экспедиция тоже вела меновую торговлю, предложив пасхальцам железо и ножи, но враждебность островитян вынудила все же мореплавателей уйти (фото 38, 39, 63 а, 65, 66).



Через год после визита Лисянского остров Пасхи подвергся первому набегу работорговцев. Осуществил его капитан одной шхуны из Нью-Лондона, который охотился за туземной рабочей силой для работ на островах Хуан-Фернандес, у берегов Чили. После этого набега пасхальцы стали крайне враждебно относиться к иноземцам, так что попытки капитана Адамса в 1806 году и капитана Уиндшина в 1809 году высадиться на Пасхе были сорваны островитянами.

В 1816 году явилась вторая русская экспедиция, под командованием О. К. Коцебу. Наблюдая остров с корабля, русские, как им показалось, рассмотрели на южном берегу стоящие огромные статуи, но когда они бросили якорь у Хангароа, то виденных Лисянским в 1804 году изваяний не заметили. Из этого явствует, что период разрушений Хури-моаи захватил и XIX век.

Русским путешественникам был оказан смешанный прием — одни пасхальцы выказывали свое дружелюбие, другие осыпали гостей градом камней, и высадиться на берег удалось лишь после того, как выстрелом убили одного пасхальца. Гости видели очень мало женщин — очевидно, те опять укрылись в тайниках. Наскоро обменявшись товарами с местными жителями, русские тут же возвратились на корабль и записали, что на острове не видно европейских растений и животных, привезенных Лаперузом (Коцебу, 1812–1823, ч. 1, с. 46–53).


Около 1822 года команда одного американского китобойца насильственно увезла с острова несколько человек. На другой день пленников выбросили в море, причем кто-то из офицеров, потехи ради, застрелил одного пасхальца.

Вскоре после этого, в 1825 году, к Пасхе подошел капитан Ф.У. Бичи, сопровождаемый Э. Белчером (будущим адмиралом). На этот раз островитяне, чтобы заманить иноземцев, привели на берег женщин и делали красноречивые жесты. Несколько моряков приблизились к берегу, и пасхальцы бросили в их лодки дары — плоды, сети, «идолов». На самом деле англичан подстерегала западня: едва они причалили, как из хижин поблизости внезапно выскочили вождь в плаще и головном уборе из перьев и воины с «короткими палицами» (Beechey, 1831, vol. 1, p. 43–50). Понятно, гостям было не до торговли и наблюдений, пришлось поспешно ретироваться.

В последующие десятилетия зафиксировано очень мало попыток сойти на берег Пасхи, и никому из гостей не удалось сделать сколько-нибудь важных наблюдений, касающихся местной культуры. Пожалуй, единственное исключение — адмирал Дюпти-Туар, который бросил якорь у острова в 1838 году. Француз не сходил на берег, однако до нас дошла первая зарисовка пасхальского пора — напоминающего формой бивень плота из камыша тоторы, на котором несколько островитян подплыли к кораблю. Кроме того, французы приобрели у посетивших корабль пасхальцев деревянную скульптуру — двойную голову с глазами, инкрустированными костью и «лавой», а точнее — обсидианом (Petit-Thouars, 1841, vol.2, p. 222–234). Возможно, речь идет об изделии на фото 97 а, поступившем в 1851 году в музей Пибоди в Сейлеме, штат Массачусетс. А в 1860 году судовой врач Жиль привез в Ларошель во Франции двуглавую фигуру, которая затем была приобретена музеем Лафайе (фото 100, 102 а). Сообщение, будто двуглавые фигуры впервые были приобретены Гейзелером в 1884 году (Metraux, 1940, р. 257), ошибочно.

В 1843 году французский миссионер, монсеньер Э. Рушуа, отбыл на Пасху вместе с двадцатью четырьмя единоверцами обоего пола. Все они пропали без вести. Правда, двенадцатью годами позже командир посетившего Пасху барка, Дж. Гамильтон, обнаружил у островитян невесть откуда взявшиеся европейские шлюпки. Гамильтон сообщает (1856, с. 50), что пасхальцам удалось опрокинуть его собственную шлюпку; вероятно, так же поступили они с лодками пропавшего миссионера. Островитяне пытались сорвать одежду с матросов Гамильтона и даже убили второго помощника.

В первой половине прошлого столетия с острова Пасхи были вывезены весьма примечательные изделия искусства. Некоторые образцы попали сперва на Гавайские острова, на севере Полинезии, возможно, при посредстве капитана Александра Адамса, который в 1806 году ходил с Гавайских островов на Пасху. Сам он, как уже говорилось, не смог высадиться на берег, зато встретил капитана работоргового судна «Ненси» из Нью-Лондона, который насильственно увез двадцать два пасхальца. Замечательная кукла из тапы в Белфастском музее в Ирландии (фото 21) и родственные изделия в музее Пибоди при Гарвардском университете (фото 16–20, 22, 23), очевидно, все были вывезены с Пасхи ранними работорговцами. Белфастский экземпляр приобретен на Гавайских островах до 1838 года Дж. А. Томсоном из Белфаста; бостонские, вероятно, были доставлены на «Ненси» прямо в Нью-Лондон, откуда попали в музей лежащего поблизости Бостона вместе с причудливой деревянной фигуркой на фото 123 b. В 1899 году коллекция Бостонского музея была передана в гарвардский музей Пибоди.

Необычная деревянная фигурка (фото 80а), несомненно изготовленная на острове Пасхи, была приобретена на Гавайских островах адмиралом Дж. Бликером, который привез ее в Америку между 1850 и 1860 годами; об этом сообщила его дочь, позднее подарившая эту вещицу Смитсонову институту в Вашингтоне.

Происхождение еще одной, совершенно уникальной композиции, вырезанной из пасхальского торомиро (Dodge, 1959, р. 18–26; фото 121 в этом томе) и хранящейся ныне в музее Пибоди, неясно, однако ее старинность не подлежит сомнению, так как она входила в коллекцию Браунова университета, штат Род-Айленд, которая после 1840 года не пополнялась. Видимо, это изделие было вывезено с Пасхи ранними работорговцами или, как полагает Додж, приобретено китобоями.

В ту же давнюю пору несколько образцов пасхальского искусства попали на запад Полинезии, в Новую Зеландию. В частности, необычный вариант моаи кавакава, ныне хранящийся в Смитсоновом институте в Вашингтоне (фото 61 b), был приобретен экспедицией Уилкса в 1838–1842 годах на берегу новозеландского залива Бэй-оф-Айлендс.

Но еще примечательнее тот факт, что в Ваиканае, Новая Зеландия, в марте 1851 года была обнаружена реи-миро со сплошным рядом письмен ронго-ронго. Сэр Джордж Грей получил это изделие в подарок от Те Рангихаиаты. У серповидной дощечки было свое название: Те Матумоту-о-те-ахи-о-те-окоро. Хотя образец этот относится к наиболее известным пасхальским экспонатам Британского музея и его часто упоминают и иллюстрируют, все исследователи прошли мимо того немаловажного факта, что он получен в Новой Зеландии за тринадцать лет до того, как на самом острове Пасхи впервые обратили внимание на письмена ронго-ронго. Мореплаватели и даже обитатели Новой Зеландии видели этот прекрасный образчик ронго-ронго (фото 45, 46 а) раньше, чем пасхальская письменность в 1864 году была «открыта» миссионером Эженом Эйро. Во всех источниках Эйро называют первым непасхальцем, увидевшим ронго-ронго, на самом же деле образец этой письменности давно уже был кем-то приобретен и доставлен в Новую Зеландию.

Необычная женская фигурка с выгравированным на голове изображением черепахи и сутулая мужская фигурка, обе из сравнительно легкой желтоватой древесины, выполненные в характерном пасхальском стиле, были обнаружены в 1841 году на борту испанской работорговой шхуны «Эсперанца», когда она села на мель у островов Кайкос. Рабов спасли, и они получили те же гражданские права, что и местные британские подданные. А принадлежавшие им резные поделки пополнили местную коллекцию Дж. Гибса, приобретенную недавно Американским музеем естественной истории в Нью-Йорке (см. в этом томе с. 494, фото 81 а, b).

В тот же домиссионерский период две весьма гротескные и необычные пасхальские фигурки (фото 104, 118 а) попали в Германию. Доктор Карл Андре подарил их музею Юберзее в Бремене в 1855 году.

Набег перуанских работорговцев в 1862 году

Несколько лет спустя, примерно в 1859 году, с острова Пасхи снова насильственно увезли людей, которых продали в рабство в разные области Перу.

Еще один набег, последствия которого оказались поистине катастрофическими для населения и исконной культуры острова, состоялся в декабре 1862 года, когда из Перу сюда явился за рабами капитан Аигуирре. Он застал здесь семь других перуанских судов, прибывших с той же целью, и охотники за рабами договорились действовать сообща. Восемьдесят человек высадились на берег и разложили меновые товары. И когда собралось около пятисот пасхальцев, причем большинство, опустившись на колени, рассматривали товары, гости набросились на них. С десяток островитян было убито, двести человек взято в плен. Их связали и доставили на корабли, где уже находились их сородичи, которые поднялись на борт для меновой торговли и были схвачены там. Среди пленников, впоследствии погибших в Перу, были последний король острова, Каимоко, его сын и почти все маори — пасхальские ученые.

Епископ Жоссан на Таити выступил с протестом и в конце концов добился того, что перуанские власти распорядились вернуть невольников — их насчитывалось к этому времени около тысячи — на Пасху. Однако меньше чем за год болезни и непривычные условия жизни скосили девятьсот из них, а среди тех, кто все-таки дождался отправки на родину, многие были заражены оспой. Живьем на Пасху возвратились всего пятнадцать человек, а с ними на остров явилась оспа. Боясь новых набегов, островитяне снова ушли под землю, но от чужеземной болезни это их не спасло (Eyraud, 1864, р. 54; Olivier, 1864, р. 50; Jaussen, 1894, р. 242).

Чрезвычайно интересная пасхальская фигурка с обсидиановыми глазами (фото 109 b—111) была обнаружена на одном из островов Чинча у берегов Центрального Перу, неподалеку от Паракаса. В 1872 году А. У. Френке подарил ее Британскому музею. Поскольку на островах Чинча не было ни дерева, ни обсидиана, напрашивается мысль, что фигурка была вырезана на Пасхе и привезена на перуанский остров одним из невольников. Однако недавние исследования профессора Мода, Люсили Вальдеррама и Дж. Макколла показывают необоснованность прежних предположений, что на островах Чинча работали рабы-пасхальцы. И потому не стоит вовсе исключать возможность доевропейских связей, ведь мы располагаем историческими данными, что еще до открытия испанцами каких-либо островов в Тихом океане перуанские инки точно указали им положение острова Пасхи (Hoyerdahl, 1964). Паракас был древним центром перуанского мореходства, это видно уже по тому, что в здешних могильниках находят много мастерски выполненных гуар доинкской поры.

Еще одна интереснейшая деревянная фигурка явно пасхальского происхождения (фото 89 b, 90) была найдена в Трухильо, на северном побережье Перу, вкупе с местной керамикой и бронзой. В 1886 году два офицера итальянского флота подарили ее Национальному музею древней истории и этнографии в Риме. Привез ли кто-то из невольников это пасхальское изделие в Перу? Вряд ли мы получим окончательный ответ, ведь и эта вещица могла попасть на материк при более ранних контактах.

Наблюдения первых миссионеров

В январе 1864 года, через какой-нибудь год после наиболее губительного последнего набега перуанских работорговцев на Пасху, Эжен Эйро, член Конгрегации Святого сердца, сошел на берег острова и стал его первым европейским поселенцем. Сей на редкость отважный миссионер прибыл сюда через Таити; его сопровождали один житель Мангаревы и шесть репатриированных пасхальцев, присутствие которых, собственно, и позволило ему высадиться на острове. Местные жители показались Эйро настоящими дикарями: «Страшно глядеть на этих людей. Они ведут себя угрожающе, вооружены копьями, большинство ходит нагишом. Украшения из перьев, татуировки, дикие крики — словом, ужасный вид» (Eyraud, 1864, р. 54).

Островитяне не были расположены праздновать возвращение сородичей; репатриантам пришлось так же тщательно, как и самому Эйро, охранять свое имущество от покушений собравшихся на берегу. Последующие девять месяцев Эйро только и делал, что боролся с посягательствами на его особу и имущество. Он писал, что все пасхальцы воры: «Если кто-то из них крал меньше, чем другие, то лишь потому, что меньше предоставлялось возможностей».

Первый иноземец, обосновавшийся на Пасхе, Эйро заметил много такого, чего не видели другие посетители острова. Так, первую ночь он спал вместе с пасхальцами в одной из их хижин. В одном из писем своим принципалам он отмечает (там же, с. 59–60, 69):

«На рассвете мне прежде всего бросился в глаза небольшой домашний божок, на которого они почти не обращали внимания». Позднее он доносил: «…хотя у меня установилось с ними самое тесное общение, я никогда не видел чего-либо похожего на подлинные акты религиозного культа. Во всех домах можно увидеть много статуэток высотой около тридцати сантиметров, изображающих особ мужского пола, рыб, птиц и так далее. Несомненно, это идолы, однако я не замечал, чтобы они удостаивались каких-либо почестей. Иногда туземцы брали эти фигурки, поднимали их вверх и делали разные жесты, сопровождая это своего рода танцем и монотонным пением. В чем смысл этих действий? Сдается мне, они и сами толком не знают. Просто повторяют, не задумываясь, то, что делали их отцы. Когда спрашиваешь их, что это все означает, они, как и на вопрос об играх, отвечают, что таков обычай их страны».

Как уже говорилось выше, одна реи-миро с полной строчкой письмен острова Пасхи попала в Новую Зеландию до 1851 года. Однако обычные дощечки с письменами, кохау ронго-ронго, теперь впервые стали известны иноземцу (там же, с. 71): «Во всех домах можно найти деревянные дощечки или жезлы, покрытые разнообразными иероглифическими знаками; острым камнем туземцы гравируют изображения животных, которые не водятся на острове. У каждой фигурки есть имя, но судя по тому, как мало они могут сказать об этих дощечках, я заключаю, что упомянутые знаки, остатки примитивной письменности, ныне для них всего лишь обычаи, который они сохраняют, не задумываясь над его смыслом».

Эйро записал, что большие набивные куклы паина, о которых первыми сообщили испанцы, выносят на ежегодных весенних празднествах в Мата-вери, когда одного из островитян выбирают на год священным птицечеловеком. Но после этих важных религиозных церемоний сразу же возобновлялись пагубные межродовые усобицы. Снова все население острова предавалось грабежам и поджогам. «Сопровождаемый своими людьми, вождь, словно коршун, нападает на дома. Оттого и царит на острове крайне бедственное положение», — писал Эйро. В это же время достигли высшей точки его собственные затруднения. Он запер свое имущество в крепкую будку, которую сам же и сколотил из привезенных досок, однако еще до того большую часть его пожитков украл местный покровитель миссионера, Торомети, и сберечь оставшееся было чрезвычайно трудно. В этой связи у Эйро (там же, с. 133) можно найти интересные для данного труда замечания:

«Наступило время Матавери, и на острове стало замечаться некоторое беспокойство. Торомети вел себя все более подозрительно. Он предложил, чтобы я отдал ему остальное свое имущество — надо спрятать, говорил он, а то они собираются нас обокрасть. Поскольку эти люди никогда не доверяют друг другу, и не без основания, они постоянно думают о том, как отстоять и спрятать свое скудное имущество. Тайников же тут бездна. Весь остров пронизан глубокими пещерами, одни природные, другие искусственные, и с поверхностью они сообщаются лишь узким ходом. Нескольких камней достаточно, чтобы закрыть и замаскировать такой вход. Все население острова может мгновенно исчезнуть, укрывшись в этих подземных убежищах. Вот в такой тайник Торомети непременно хотел перенести для сохранности остатки моих вещей».

Эйро отказался, но Торомети с помощью своих родичей силой добыл ключи к его будке, и все, что можно было унести, поместил в пещеру, о которой не знали ни Эйро, ни соплеменники Торомети. Перед нами первое очевидное подтверждение существования подземных тайников, о которых догадывались еще испанцы сто лет назад.

Ограбленный Эйро искал спасения в другой части острова, но его быстро поймали и, в подлинном смысле слова, отнесли обратно. Заодно он лишился последней одежды и обуви; некоторые пасхальцы попытались даже украсить свои одеяния из лубяной материи листами из привезенных им религиозных писаний.

Проведя на острове девять месяцев и лишившись всех своих пожитков, Эйро в конце концов смог бежать на случайной шхуне. Но у него хватило мужества вернуться в марте 1866 года на Пасху; на этот раз его сопровождали отец Ипполит Руссел и трое уроженцев Мангаревы. С этой поры и возникло на острове постоянное европейское поселение; правда, пасхальцы еще раз изгнали миссионеров. Вскоре после вторичного приезда Эйро прибыли также отец Гаспар Зумбом и брат Феодул Эсколап. Пасхальцев убедили покинуть камышовые хижины и подземные убежища, и разбросанные по всему острову жители были собраны в двух селениях; большинство — в Хангароа. остальные — в Ваиху. Появились первые дома европейского типа, а также две небольшие церквушки. Эйро скончался на острове в 1868 году; незадолго до того было завершено крещение пасхальцев.

В 1866 году миссионеры привезли с собой овец, свиней, лошадей, коров, ослов, кошек, кроликов и голубей. Все эти животные произвели сильнейшее впечатление на жителей острова, где из млекопитающих водилась только крыса, а из домашних животных— лишь курица.

Эйро и его коллеги отнеслись к первобытному искусству без всякого интереса; не исключено, что языческие идолы и прочие изделия вызывали у них отвращение. Правда, Эйро сообщил своим принципалам, что во всех жилищах можно увидеть разные статуэтки и дощечки с иероглифическими письменами, по дальше на этот счет в письмах четырех миссионеров не говорится ни слова. Естественно, языческое наследие, которое Эйро видел в хижинах в 1864 году, не могло быть открыто перенесено в новые деревянные дома крещеных пасхальцев. Несомненно, часть дощечек и деревянных фигурок погибла в огне при введении христианства. Некоторые обожженные фрагменты нестандартных фигурок, хранящиеся в Музее Бишоп в Гонолулу, возможно, олицетворяют результаты разрушительной деятельности (фото 135 b, с). Полинезийский спутник патера Зумбома гордо доносил епископу Таити, что пасхальцы теперь топят кухонные очаги древними дощечками ронго-ронго (Jaussen, 1893, р. 12). Сами же пасхальцы рассказали У. Дж. Томсону (1889, с. 514): «Миссионеры велели сжечь все, что только удалось найти, они стремились уничтожить древние записи и искоренить все, что могло бы напоминать островитянам о язычестве и помешать их полному обращению в христианство». Нетерпимое отношение миссионеров к языческим изделиям искусства, столь дорогим сердцу владельцев, было для пасхальцев совершенно неожиданным и непонятным. Сотни лет все проявления местного искусства были тесно связаны с исконными верованиями и традиционными ритуалами. Глубокая вера в магию и ману вместе с обожествлением предков укоренилась в местном обществе не менее прочно, чем в любой иной части Полинезии или на ближайшем материке; однако нигде, как на Пасхе, природа не позаботилась о надежных тайниках, которые из поколения в поколение оставались неизвестными для других родов общины. Попытки первых миссионеров разом порвать все узы, связывавшие пасхальцев с миром сверхъестественного и с почившими родственниками, были обречены на неуспех на острове, пронизанном родовыми тайпиками и убежищами; недаром эти узы сохранялись еще и в нашем веке. Более того, подавление исконных верований могло лишь усилить интерес к подземным тайникам людей, стремящихся спасти наследие предков. Возможно, оно же побудило тех, кто еще знал магические предметы, увековечивать их в камне — ведь дерево могло и не сохраниться под землей. К тому же вера, которую привезли с собой иноземцы, оказалась непрочной — миссионеров изгнали с острова.

Так или иначе, если бы не мудрое вмешательство епископа Таити, Тепано Жоссана, возможно, последующие поколения вообще никогда не узнали бы, что на Пасхе существовали дощечки с письменами. По чистой случайности епископ получил гравированную дощечку от одного из четырех миссионеров, когда тот на время отправился с острова в Чили. Вот что писал епископ: «Патер Гаспар Зумбом, направляясь через Таити в Вальпараисо, откуда он намеревался возвратиться на остров Пасхи, преподнес мне жгуты волос, намотанные на плоскую деревянную дощечку размером 30 на 15 сантиметров. Концы дощечки были обломаны и повреждены. Внимательно осмотрев ее, я обнаружил с обеих сторон ряды искусно выполненных изображений. Тогда это зрелище не напомнило мне про сообщения святого брата (речь идет об упомянутом выше письме Эйро), а удивление его друга, патера Гаспара Зумбома, свидетельствует, что брат Эжен Эйро ни разу не показывал таких дощечек другим миссионерам на острове Пасхи, где он кончался 20 августа 1868 года. При первой же возможности я попросил патера Руссела собрать для меня все дощечки, какие удастся найти, поскольку они теперь островитянам ни к чему» (Jaussen, 1893, р. 12–17).

Выходит, Эйро за первые девять месяцев пребывания на Пасхе сумел добиться того, что из жилищ исчезли фигурки и дощечки с письменами. Да так основательно исчезли, что три миссионера, сопровождавшие его, когда он возвратился на остров, долго даже и не подозревали о существовании местной письменности. Зумбом (1880, с. 232–233) ничего не знал ронго-ронго, пока кто-то из местных ребятишек, с которыми патер вышел на прогулку, не нашел среди скал сильно поврежденный кусок дощечки с письменами. Когда пасхальцы увидели, как эта находка взволновала миссионера, один из них на другой день принес ему полноценный образец в обмен на материю. Впоследствии Зумбому показали еще более совершенный и крупный образец, но пока шли переговоры об обмене, дощечка вдруг бесследно исчезла, и владелец объявил, что ее сожгли.

Насколько вероятно, чтобы хитрые пасхальцы тали сжигать или другим способом уничтожать старинное наследие в связи с девятимесячным пребыванием на острове миссионера, которого они подвергли всяческим унижениям, ограбили и раздели донага? Имущество Эйро они уж никак не сожгли, тем не менее оно куда-то исчезло так же быстро и безвозвратно, как дощечки и статуэтки. Двести лет у островитян было заведено прятать свои пожитки, когда возникала угроза ограбления или порчи. Патер Русел (1869, с. 423, 424) писал, что, когда на острове Пасхи объявлялась война, островитяне готовили оружие «и уносили в тайники все ценные предметы». Хорошо информированный епископ Таити тоже догадывался о роли пещер, недаром во введении (с. 5) к неопубликованной рукописи, хранящейся в архивах Конгрегации Святого сердца в Риме, о дощечках сказано: «Они больше не пишут на них, и если еще будут найдены какие-то образцы, то либо в древних казенных постройках, либо в пещерах».

Патер Себастиан Энглерт (1948, с. 317–318), первый миссионер, который постоянно обосновался на острове Пасхи после того, как названных выше пионеров» все же изгнали, писал:

«Куда делись многочисленные дощечки, которые брат Эйро еще видел в 1864 году?.. Эйро видел много дощечек в жилищах сразу после того, как кончилась эпоха войн. Куда они делись? Трудно представить себе, как они могли исчезнуть. Скорее всего, их спрятали в подземных тайниках… Пещерные тайники служили для хранения ценных и священных предметов, таких, как дощечки».

Когда патер Руссел и его коллеги получили задание от епископа отыскать дощечки или фигурки, это оказалось чрезвычайно трудно, ведь новообращенные прихожане, естественно, не решались признаваться, что ослушались прежнего приказа сжигать языческие предметы. А между тем таких предметов сохранилось немало, и многие из них со временем извлекались из тайников и переходили в руки мирских посетителей острова. В том самом 1868 году, когда епископ Жоссан поручил патеру Русселу раздобыть дощечки с письменами, на остров Пасхи заходило норвежское торговое судно, и непричастный к церкви капитан Петтер Арун без труда сумел приобрести различные старинные фигурки и другие изделия, в том числе одну из якобы исчезнувших с лица земли дощечек. Когда он показал свои покупки живущим здесь миссионерам, которые постоянно наведывались в дома пасхальцев, Руссел так горячо упрашивал его уступить дощечку ронго-ронго, что Арун подарил ее ему, после чего она попала к епископу Таити (Nielsen, 1907).

В результате запоздалых усилий миссионеров спасти для своего принципала то, что они сами же постарались искоренить, им в конце концов удалось переслать епископу Жоссану пять дощечек и с пол-дюжины других деревянных изделий священного или ритуального свойства. Но и это была лишь малая часть того, что впоследствии являлось из различных тайников. На основе своей весьма неполной коллекции Жоссан (1893, с. 8—12) сделал первую попытку классифицировать деревянную резьбу острова Пасхи. Он заключил, что помимо дощечек с письменами можно выделить пять видов изделий, и описал их с приложением штриховых иллюстраций (рис. 6Ь). Вот эти виды: 1. У а (антропоморфная палица); 2. Ао и рапа (большое и малое двойное ритуальное весло); 3. Реи-миро (серповидная пектораль); 4. Та-хонга (яйцевидная пектораль); 5. Моаи (человеческая фигурка). Привезенные на Таити пасхальцы рассказали епископу, что эти деревянные изделия служили эмблемами местных ученых. Некоторые из них носили певцы в дни торжественных празднеств.

Собранная Жоссаном неполная коллекция типовых образцов была отправлена в управление Конгрегации, в Бельгию (теперь оно находится в Риме). К описанию деревянных изделий епископ, не вдаваясь в подробную классификацию, добавил короткую справку о трех разных типах изделий из камня, которые также иллюстрировал набросками. Его зарисовка пасхальской моаи — монолитной статуи (рис. 6 а) настолько далека от истины, что сразу видно: епископ сам никогда не бывал на Пасхе. Зато изображения мелкой каменной скульптуры (рис. 6 е) и наскальных рисунков (рис. 6 f) не менее реалистичны, чем зарисовки деревянных вещиц; то ли он сам видел образцы, то ли скопировал рисунки, сделанные миссионерами. Его комментарий к двум последним рисункам (Jaussen, 1893, р. 10–11) гласит:

«Однако резчиков всегда сковывала нехватка дерева, она не позволяла в полной мере проявиться их несомненному гению. Это видно по фигурке ящерицы (рис. 6 е), которую художник, увлеченный своей фантазией, снабдил носом, ушами, хвостом и чем-то вроде крыльев. Видно это и на изделиях, наскоро зарисованных патером Русселом в пещере, изображающих четвероногих птиц белого, красного и черного цветов, мапуавае э маха, и на красно-белом трезубце. Видно и на роно — идеограммах художника Пунакеа. Мно известны только изображенные здесь (рис. 6 Г), но туземцы говорят, что на скале Рарахои, куда разрешено ходить лишь художникам и ученым, можно увидеть целое собрание высеченных ими рона, или идеограмм».

Животное на рис. 6 е, обозначенное епископом «Скульптура ящерицы», очевидно, венчало округлый камень вроде тех, что показаны на фото 229, 241 d, 242 а. В деревянном исполнении на Пасхе такие фигурки не находили, будь то на дощечках, веслах или других изделиях. И хотя в тексте Жоссана об этом не сказано, материалом для упомянутой фигуры, очевидно, послужила лава или туф, ведь она вместе с наскальной живописью приведена как пример вещей, создаваемых пасхальскими художниками из-за нехватки дерева.

К тому же епископ Жоссан знал, что на острове Пасхи есть различные мелкие каменные скульптуры вроде иллюстрированной им ящерицы. Это подтверждается тем, что в архивах Этнографического музея в Стокгольме хранится конверт с фотографиями разнородных каменных фигур, которые воспроизведены здесь на фото 148, 149, 162, 163 и 181. Снимки эти шведский антрополог Яльмар Стольпе приобрел у епископа Жоссана на Таити в 1884 году. Сами скульптуры были вывезены с Пасхи экспедицией Ганы в 1870 году.

Судьба скульптуры, иллюстрированной епископом, неизвестна. Ничего подобного нет в коллекциях, собранных до нашего визита на остров в 1955–1956 годах, когда мы своими глазами увидели камни с высеченными на них ящерицами (фото 241–243).

Попытки епископа Жоссана расшифровать письмена ронго-ронго рассмотрены на с. 128–129.





Визит «Топаза» в 1868 году

Норвежский капитан Аруп, который увез с острова Пасхи коллекцию языческих деревянных изделий, включая искусно вырезанные головы рыбы и черепахи, не вошедшие в перечень епископа Жоссана (например, фото 52 d, 113, 114 d, 126 с, 129 b), далеко не исчерпал наличные запасы. Сразу после его отплытия в 1868 году прибыл из Перу английский военный корабль «Топаз», и судовой врач Дж. Л. Палмер оказался достаточно любознательным, чтобы поинтересоваться археологией острова, а также местными обычаями и языческими изделиями, которые пасхальцы прятали от миссионеров.

В различных публикациях Палмер (1870 а, с. 111; 1870 b, с. 180; 1875, с. 287) рассказывает, что ему показали целый ряд деревянных поделок, бережно сохраняемых островитянами. Одни из них были завернуты в тапу, другие засунуты в расщелины, а некоторые были попросту подвешены к коньковым брусам в домах, правда, тоже в обертке. Он утверждает, что видел несколько очень старинных поделок из дерева, но также и такие, которые были изготовлены всего несколько месяцев назад. Кроме человеческих фигурок Палмер увидел весьма своеобразные и гротескные, по его словам, изображения акул, ящериц, человека с клювом тукана вместо носа, деформированных птиц и вещи, не поддающиеся определению. «Судя по их ветхости, — говорит он, — это были очень старинные изделия».

К каменным фигуркам пасхальцы явно относились иначе. Любознательный судовой врач записал, что на острове есть мелкие каменные скульптуры, но их, в отличие от деревянных поделок, ему не показали, и выменять ничего не удалось. Он узнал только, что у этих скульптур уши не удлиненные, как у каменных исполинов (Palmer, 1875, р. 287).

Палмер (1870 b, с. 173) первым из посетителей Пасхи увидел древние, чрезвычайно искусно сделанные рыболовные крючки из камня; островитяне хранили их, как драгоценнейшее имущество. Впоследствии некоторые авторы (Beasley, 1928; Chauvet, 1936; Wilhelm and Hulot, 1957) относили эти великолепные по замыслу и исполнению вещи к лучшим в мире образцам аборигенной обработки камня; современные попытки имитировать их в более мягком камне легко разоблачаются. Показанные Палмеру образцы диаметром семь-восемь сантиметров были затем спрятаны владельцами. Совсем немного экземпляров потом попало в руки коллекционеров. Некоторые хранились в тайниках вплоть до приезда нашей экспедиции (Heyerdahl, 1961, р. 416–426, 485; наст, том, фото 15 f).

Несмотря на все старания, гостям с «Топаза» не удалось обнаружить дощечек с письменами. Они привезли в Англию две статуи; одна из них — стандартного типа, относится к Среднему периоду, другая, показанная на фото 5, — необычного типа, представляет Ранний период.





Визит корвета «О’Хиггинс» в 1870 году

Через два года после захода «Топаза» из Вальпараисо на Пасху пришел чилийский корвет «О’Хиггинс» под командованием И. Л. Ганы. Неожиданно из тайников на свет явились три старинные дощечки с письменами. Они были приобретены чилийцами; кроме того, им удалось привезти в Южную Америку ту самую, интересную коллекцию мелкой каменной скульптуры, которая затем стала известна епископу Таити по фотографиям. Была также приобретена прекрасная деревянная поделка, изображающая раковину каури (фото 128), — еще один тип изделий, не представленный в списке Жоссана. Хотя на острове жили миссионеры, аккультурация новообращенных прихожан продвинулась так недалеко, что капитан Гана (1870, с. 32) видел танцы, в которых обнаженные мужчины и женщины делали «неподобающие и непристойные движения». Пятью годами позже «О’Хиггинс» вторично посетил остров, на этот раз под командованием Лопеса. Большинство упомянутых выше резных изделий теперь хранится в Национальном музее естественной истории в Сантьяго, Чили (фото 128, 148–151, 162–164 а, 170 b, 171а, 181).


Изгнание миссионеров и визит «Витязя» в 1871 году

В год первого посещения Пасхи «О’Хиггинсом» состоялась и первая попытка основать на острове коммерческое предприятие. Прибывший в 1870 году с Таити Дютру-Борнье решил разводить на Пасхе овец.

Под его влиянием на острове возобновились усобицы, и дело кончилось новой гражданской войной. Враждующие стороны сжигали и разрушали дома противника. Два миссионера, которые еще оставались на Пасхе, были вынуждены покинуть остров, предоставив прихожанам самим следить за церковью и проводить религиозные службы. Немало новообращенных уехали вместо с миссионерами.

Негодяй Дютру-Борнье и его таитянский компаньон Ж. Брандер задумали переправить всех оставшихся пасхальцев на Таити. Овцевод желал стать единоличным хозяином острова, Брандеру нужна была рабочая сила для его кокосовых плантаций на Таити. Чтобы вынудить островитян уйти, Дютру-Борнье сжигал их хижины и трижды уничтожал весь урожай бататов.

В 1871 году, через три месяца после бегства последних миссионеров, в заливе Хангароа на два часа остановился русский паровой корвет «Витязь» под командованием П. Н. Назимова. Поднявшись на борт корвета, Дютру-Борнье и два его помощника заявили, что на острове осталось всего около 230 пасхальцев и вскоре с Таити придет шхуна за новой партией островитян. Русские, в числе которых был Миклухо-Маклай (1873, т. 8), застали патера Руссела и его эвакуированных прихожан на острове Мангарева. Еще в Вальпараисо Миклухо-Маклаю удалось приобрести привезенные чилийской экспедицией замечательные старинные образцы пасхальской резьбы по дереву (теперь эти вещи хранятся в Музее антропологии и этнографии в Ленинграде). Кроме того, в коллекцию Миклухо-Маклая вошли две дощечки с письменами, одна из них была подарена епископом Жоссаном.


Визит «Ла Флор» в 1872 году

Когда на остров Пасхи в следующем году на французском военном корабле «Ла Флор» пришел адмирал Лапелен, оставшиеся пасхальцы успели уже снова вернуться к язычеству. Мичман Жюльен Вио, позднее прославившийся как писатель под псевдонимом Пьер Лоти, оставил для потомства важные зарисовки (например, рис. 9—12). Те из них, которые были сделаны на месте, знаменательны большой достоверностью, в отличие от причудливых композиций, исполненных им потом по памяти. Особенно интересен для данного исследования рисунок, воспроизведенный здесь под номером 10: мы видим двух малых каменных идолов, которых после отъезда миссионеров открыто установили как стражей по обе стороны входа в камышовую хижину. Вождь в плаще, с повязкой из перьев на голове, вооружен типичной палицей уа. Очевидно, человек, который забирается в хижину, также вооружен. На зарисовках Лоти, сделанных сто лет назад, статуи у подножия карьеров Рапо Рараку засыпаны делювием на ту же высоту, что и теперь. Это служит еще одним свидетельством, что ужо тогда сползание обломочного материала из заброшенных карьеров было делом далекого прошлого.

Судя по рисункам Пьера Лоти, уровень делювия с 1872 года по сей день не изменился; значит, оползни происходили до названного года, скорее всего, в первый же дождевой сезон, после того как около 1680 года прекратились работы в карьерах и обломочный материал перестали уносить в отвалы у подножия, как это было заведено, когда шли работы (Skjolsvold, 1961, р. 343–346, pl. 42 а-с).

Французская экспедиция вывезла две малые каменные скульптуры, а также старинную палицу уа и еще несколько деревянных поделок; некоторые из этих реликвий ныне хранятся в Рошфоре и Ла-Рошели во Франции (фото 100, 102 а, 153 b, 157 d).

Жюльен Вио (он же Пьер Лоти) — и, вероятно, но он один — приобрел вещи, которые впоследствии очутились в частных коллекциях. Один совершенно уникальный предмет в конце концов попал к покойному доктору Шове, и он опубликовал описание с двумя иллюстрациями. Образец этот, который Шове (1934, с. 310–311, фото 114, 115) называет «весьма старинным изделием из древесины торомиро», представляет безногую птицу с большой человеческой головой (рис. 64, с. 484).


Убийство последнего европейца на острове в 1877 году

Дютру-Борнье, из-за которого миссионеры бежали с Пасхи, а пасхальцы вернулись к диким правам прошлого, сам вскоре оказался жертвой островитян. А. Пинар (1877, с. 227, 238; 1878, с. 196–209), прибывший на остров в день пасхи в 1877 году на борту французского военного корабля «Сеньелей», рассказывает, что его отряд застал всего 111 жителей, в том числе только 26 женщин, а европейцев и вовсе не осталось. Пасхальцы утверждали, что Дютру-Борнье погиб по собственной вине несколькими месяцами раньте, в пьяном виде упав с лошади. Позднее выяснилось, что его убили островитяне, и они же затем расправились с его местной женой, которую Дютру-Борнье пытался объявить королевой острова. Большинство пасхальцев было за то, чтобы отправить на тот свет и его двух дочерей, но они исчезли — один старик неприметно укрыл их в своем подземном тайнике. Преследователям не удалось найти вход в пещеру, и старик держал девочек там, пока страсти не улеглись, после чего незаметно вывел их на волю (Thomson, 1889, р. 473; Knocho, 1925, р. 176–177).


Визит «Гиены» в 1882 году

После убийства Дютру-Борнье, в 1877 году, пасхальцы некоторое время жили сами по себе. Затем с Таити на место убитого француза прибыл Александр И. Салмон. Салмон был человек интеллигентный. Наполовину таитянин, он мог общаться с местными жителями на их собственном языке, которому научился от пасхальцев, привезенных на Таити Брандером. Салмон отнесся к уцелевшим островитянам с большим сочувствием и всячески старался улучшить их бедственное положение.

Немало внимания уделил он также наблюдениям над местными обычаями и верованиями и стал для последующих посетителей острова главным переводчиком и информатором.

Первым таким посетителем был Гейзелер, который пришел на Пасху в 1882 году на немецком шлюпе «Гиена». Немецкое судно зашло сюда специально для этнологических исследований по просьбе профессора Бастиана из Императорского музея. Это была первая экспедиция такого рода. Четыре дня проводились систематические исследования, причем Салмон помог немцам приобрести большую коллекцию художественных и других изделий, которые затем были распределены по разным музеям Германии (например, фото 92, 93, 95 а, 126 b, 127 с, е, 155 b, 156 е, 157 а, 172, 173).

Гейзелер сообщает чрезвычайно важные сведения о существовании и назначении мелких каменных скульптур (1883, с. 31–32). Говоря о введении на острове христианства пятнадцатью годами раньше, он пишет, что «о нем здесь почти и не вспоминают». Через Салмона он узнал (там же, с. 131), что на Пасхе было два верховных божества — Макемаке и Хауа, неизвестные в других частях Полинезии; им приносили в жертву первые плоды нового урожая. Гейзелеру рассказали, что других актов непосредственного поклонения Макемаке нет, но во время некоторых празднеств процессии носят в честь него небольшие деревянные фигурки. Капитан «Гиены» записал, что эти мобильные скульптуры, изображающие мужчин, женщин, ящериц, угрей и так далее, известны на острове под общим наименованием моаи торомиро (деревянные фигурки), в отличие от моаи маэа (каменных фигурок), и что каменные скульптуры принад-лежат к иной категории и выполняют другие функции. О моаи маэа Гейзелер (там же, с. 31–32) узнал следующее: «Ныпешние каменные идолы подчас всего от двух до трех футов в высоту и исполнены очень грубо. В большинстве случаев ограничиваются тем, что вырезывают голову и лицо, только их и вносят в жилища. Эти личины служат своего рода родовыми кумирами, у каждого рода есть по меньшей мере одна такая скульптура, и они всегда остаются в хижинах, тогда как деревянные фигурки выносят во время празднеств».

Содействие Салмона позволило Гейзелеру осмотреть несколько домовых идолов — моаи маэа; отдельные экземпляры даже были приобретены для музеев Берлина и Дрездена. Об одном образце он пишет (там же, с. 49–53), что материалом послужил красный туф, но рот был выкрашен в белый цвет, и будто бы такие фигурки принадлежат «почти исключительно женщинам». У другого образца, выполненного из «белой земли» (очевидно, из белого туфа театеа с полуострова Поике), было два лица. Кроме того, Гейзелер видел каменные статуи высотой около метра, с «пучком волос» из красного туфа; они стояли перед некоторыми хижинами, очевидно, играя роль стражей, вроде тех, которых зарисовал Пьер Лоти. Гейзелеру объяснили, что «культ деревянных идолов считается не очень древним, он возник лишь после того, как прекратилось ваяние и поклонение древним каменным статуям Рано Рараку». Он узнал также, что обычай вырезывать из камня малых домашних идолов и отдельные головы тоже сложился после того, как перестали изготовлять большие статуи (там же, с. 14, 33).

В 1882 году Гейзелер еще видел в обиходе некоторые мелкие скульптуры. В этой связи он снова отмечает (там же, с. 44), что влиянию бежавших миссионеров пришел конец, христианство не оставило почти никаких следов в сознании уцелевших пасхальцев. И Гейзелер добавляет: «Так мы заметили, что один старик пасхалец крестился всякий раз, когда ему на борту предлагали пищу, но это не мешало ему с искренней верой поклоняться своим деревянным и каменным идолам».

О плясках он говорит, что танцующие стоя на одной ноге двигали другой в такт пению. И еще: «Во время пения дирижер хора обычно заставляет деревянную фигуру, изображающую женщину, двигаться на одной ноге в такт танцу».

Немцы осмотрели внутренность некоторых культовых каменных построек на скалах Оронго. Здесь Гейзелер (там же, с. 17, 53) сделал важное открытие, уникальное для Полинезии: в кладку степ были вмонтированы каменные головы, настолько древние и ветхие, что грозили рассыпаться, когда их пытались вынуть.

Очевидно, они потом либо окончательно искрошились, либо кем-то были уничтожены. К счастью, Вейсер зарисовал одну такую голову, и его иллюстрация воспроизведена здесь (рис. 13).

Методичные немцы даже начали раскапывать пол одной культовой постройки и при этом обнаружили маленькую каменную фигурку, тоже очень ветхую — настолько, что у нее отломилась голова. Присутствовавшие пасхальцы определили ее как домашнего идола моаи маэа и рассказали, что как раз этому идолу оказывались почести в пору созревания бананов (там же, с. 17, 53).

Одна из наиболее замечательных скульптур, приобретенных немецкой экспедицией, изображала чудовище, смахивающее на лягушку или жабу. На спине у этой фигуры, высеченной из твердого базальта, была круглая ямка, очевидно, исполнявшая какую-то религиозно-магическую функцию. Островитяне сообщили немцам, что изделие это — одно из древнейших на острове — изготовлено в ранний период ваяния статуй (фото 172, 173).


Основываясь преимущественно на информации, полученной от членов немецкой экспедиции, и на собранных или виденных ими на Пасхе предметах, Андре (1899, с. 389–390) впоследствии писал: «Предметы с острова Пасхи легко отличить от других фигурок Тихоокеанской области по их своеобразному стилю, это особенно относится к той категории изделий, которую можно назвать гротескной и которая характеризуется причудливыми позами и сочетанием черт животного и человека. Богатое воображение местных жителей, совершенно независимое, свободное от влияния извне, создало здесь фигурки, которые по смелости замысла вполне сопоставимы с гибридами людей и животных в искусстве древнего Египта или американских индейцев. Птицы, ящерицы, рыбы компонуются с человеком. Такие сложные фигурки, а также более простые, изображающие собственно человека, но с какими-то отклонениями (часто это связано с формой заготовки, из которой их вырезали), использовались как малые домашние идолы. Некоторые из них назывались Моаи Торомиро — деревянные идолы, в отличие от высеченных из камня Мои Маиэ. Эти малые идолы использовались пасхальцами в культе великого главного бога Маке-Маке. Их хранили завернутыми в рогожу или в маленьких сумках; владелец извлекал и вешал их на себя только во время празднеств в честь бога, когда происходило жертвоприношение бананов, рыбы и яиц. Они считались наиболее действенными посредниками между миром людей и богов; вероятно, были у них и другие, неизвестные нам функции, определявшие их форму и внешний вид. Исполняя свои трехголосные песнопения, они доставали идолов из обертки и ритмично покачивали на руках. Островитяне стремились иметь возможно больше идолов, отдавая предпочтение наиболее искусно выполненным, вот почему подобное празднество одновременно становится смотром деревянных фигурок, и в зависимости от качества экспонатов они вызывают зависть или насмешки».



Визит «Могикана» в 1886 году

Четыре года спустя наиболее тщательное, по сравнению со всеми предыдущими, исследование быта и нравов пасхальцев произвел У. Дж. Томсон, прибывший на остров в 1886 году на американском военном корабле «Могикан». Томсон еще успел узнать много важных подробностей от местных стариков, которые были уже немолоды во времена губительных налетов работорговцев и появления на Пасхе первых миссионеров.

Пользуясь, подобно немцам, помощью Салмона, Томсон (1889, с. 469–470) смог приобрести еще две старинные дощечки с письменами, которые были извлечены из тайников после долгих и сложных переговоров (фото 58 b, с, 59 b, с). Пасхальцы все еще были «чрезвычайно суеверными, постоянно опасались козней со стороны бесов и прочих сверхъестественных существ». «Они убеждены, что по свету все время бродят духи умерших, которые в той или иной степени влияют на людские дела. Будто бы духи являются спящим и общаются с ними в снах или видениях. Пасхальцы верят, что в неприступных пещерах и в расщелинах скал обитают гномы, упыри и гоблины, и с наступлением темноты они выходят на охоту. Мелкие деревянные и каменные фигурки, играющие роль «домашних богов», призваны олицетворять определенных духов. Они не относятся к разряду настоящих богов, хотя наделены многими из их свойств. Они занимают видное место в каждом жилище и служат посредниками для общения с духами, но сами не являются предметом культа».

Томсону удалось приобрести один такой «спиритический камень», который он затем передал в Национальный музей в Вашингтоне вместе со всей своей внушительной коллекцией. Перед нами антропоморфное чудище с козлиной бородкой, выступающее из дикого камня (с. 516, фото 168, 169).

Информаторы Томсона подчеркивали существенное различие между монументальными статуями на аху и мелкой домашней скульптурой в жилищах. О первых он говорит (там же, с. 498): «Эти скульптуры призваны были изображать знатных лиц, служили монументами, увековечивающими умерших. На них никогда не смотрели как на идолов, они не были предметами поклонения и культа. У туземцев были свои добрые гении, боги и богини-хранители, но их олицетворяли малые деревянные или каменные идолы, не имеющие ничего общего со статуями, которые украшают погребальные платформы».

Американская экспедиция обнаружила развалины обширного поселения неполинезийского типа: вдоль высоких скал северо-западного побережья на милю с лишним тянулись эллиптические каменные дома. С тех пор сильные оползни унесли в море большие участки крутого берега, и вместе с ними — особенно искусно сложенные культовые сооружения, так что после Томсона отыскать этот важный памятник не удалось. Томсон (там же, с. 486) утверждает, что речь идет несомненно о «наиболее древнем поселении на острове», и добавляет: «Интереснейшей чертой этих древних развалин является то, что в задней части каждого жилища была маленькая пещера или ниша, сложенная из лавовых глыб; в ряде случаев сооружение эго было накрыто аркой, опирающейся на искусно обработанный замковый камень. Эти полости явно предназначались для домашних богов…».

Каменные дома неполинезийского типа, которые отряд Томсона видел в 1886 году и которые тогда считались остатками древнейшего селения на острове, — не единственный примечательный местный памятник, исчезнувший впоследствии из-за береговой эрозии. Томсон иллюстрировал Аху Охау, один из лучших образцов каменной кладки Раннего периода (рис. 15); видел ее и Метро (1957, с. 31): «Когда мы были там в 1934 году, зияющая трещина уже отделяла правое крыло, и было очевидно, что еще несколько ливней — и мавзолей этот обрушится в море с двухсотметрового обрыва». Когда мы пришли туда в 1955 году, от этого важного памятника не оставалось и следа. Другая аху по соседству, которую Томсон (1889, с. 502) называет Хананакоу, тоже недавно скатилась в море. Томсон писал о ней: «Эта платформа сложена чрезвычайно искусно, и в кладке есть поразительно большие камни. Перед фасадом главного сооружения лежат глыбы вулканической породы; некогда резчики изобразили на них лица и фигуры, но теперь они настолько разрушены стихиями, а может быть, и рукой иконоборца, что черты различаешь с трудом». Он упоминает и погибшую Аху Хаахуроа вблизи Северного мыса (там же, с. 504): «Могучие облицовочные плиты этого сооружения словно разбросаны неким природным катаклизмом; на некоторых из них видны следы рельефного орнамента». Описывая Аху Акаханга на южном берегу, тот же автор (там же, с. 510, рис. 19) иллюстрирует тесаную облицовочную плиту с изображением неведомого, вероятно, морского животного и говорит: «Нижний ярус обращенного внутрь острова фасада выложен из искусно обтесанного серого вулканического камня, выше идет ярус из туфа… эти плиты покрыты иероглифами». Верхний ярус Аху Акаханга, облицованный тщательно обработанным красным камнем, можно видеть и теперь (Heyerdahl and Ferdon, 1961, фото 72 с), однако вулканический шлак из кратера Пуна Пау настолько мягок, что рельефы совершенно стерлись. Над отвесными скалами восточнее Рано Као Томсон видел аху, именуемое Рикирики, с рекордным числом статуй — шестнадцать. Правда, статуи уже тогда были повалены, а затем волны подмыли берег и все сооружение обрушилось в море, так что мы увидели только часть одной статуи, торчащую из осыпи у подножия скалы, выше линии прибоя. Не исключено, что древнейшие сооружения располагались ближе всего к берегу, а это значит, что за сотни лет немало ценнейших археологических памятников острова Пасхи унесено оползнями.


В культовом центре Оронго с его каменными постройками Томсон зарисовал несколько старинных рельефов и росписей, которые впоследствии исчезли (рис. 16). Комментируя две из своих иллюстраций (здесь — рис. 16 а и b), оп пишет (там же, с. 481–482): «Самые важные скалы с рельефами находятся в непосредственной близости от каменных домов Оронго. Максимально возможное время было уделено изучению и зарисовке этих своеобразных памятников старины… Некоторые рельефы явно старше и каменных домов, и статуй, и других древностей острова, за исключением разрушенного селения на скалах западнее горы Котатаке. Среди этих рельефов часто видим рыб и черепах, однако преобладает мифическое существо, полузверь-получеловек с выгнутой спиной и длинными, похожими на когти ногами и руками. По словам туземцев, этот символ призван был изображать бога «Меке-Меке» — великого духа моря (рис. 16а). Общий вид этой фигуры, грубо высеченной на скалах, поразительно напоминает орнамент на керамическом черепке, который я однажды нашел в Перу, занимаясь раскопками инкских могил». Меке-Меке, точнее — Макемаке, был главным божеством на острове Пасхи; его изогнутая по-кошачьи фигура особенно примечательна потому, что в остальной Полинезии бог Макемаке неизвестен и ни один представитель семейства кошек там не водится.

Следующая запись Томсона (там же, с. 451) заслуживает особого внимания: «Естественные пещеры многочисленны как вдоль побережья, так и внутри острова. Некоторые из них несомненно древние; явные признаки свидетельствуют, что они служили первым обитателям острова как жилища и кладбища. Рассказывают, что мелкие статуи, дощечки с письменами и другие интересные предметы были спрятаны в таких пещерах и затем утрачены из-за оползней».

Отряд Томсона первым попытался исследовать пасхальские пещеры; вот что оп сообщает (там же, с. 486–491): «На скале вблизи мыса Ахуакапу была осмотрена большая интересная пещера. Многие расщелины и закоулки были замурованы и содержали человеческие останки… Среди выступов обнаженных пород поблизости случайно была обнаружена пещера с таким узким входом, что стоило великого труда проникнуть внутрь. Зато дальше она разветвлялась, соединяясь с просторными залами, где могли бы удобно разместиться тысячи людей. Явные признаки говорили о том, что в прошлом эта пещера служила жилищем…».

«Пещеры острова Пасхи многочисленны и чрезвычайно интересны. Их можно разделить на два рода — те, которые выточены волнами, и те, которые образованы прохождением газов через расплавленную лаву и другими вулканическими процессами. Абразия постоянно идет вдоль всего побережья, и неустанная работа океана точит более податливые камни. Некоторые пещеры, выточенные волнами, довольно велики, но к ним обычно трудно подобраться, и они интересны только для геологов. Пустоты, вызванные вулканической активностью, можно найти по всему острову; некоторые из них, извиваясь под землей, открываются на обрывах над морем. В них обычно довольно сухо; выпадающие на поверхности дожди иногда просачиваются через трещины или стыки в горной породе, однако сумрачные ходы и залы не поражают великолепием, так как в них совсем нет сталактитов и известковых отложений. Вы не увидите сверкающих причудливых сталагмитов, которые дразнят воображение, побуждая его рисовать себе сказочные сцены. Слабый свет от наших свечой терялся в угрюмом мраке, отчего расщелины казались больше и мрачнее. Тщательное исследование подтвердило, что все осмотренные нами пещеры служили жилищами древним островитянам…»

«Ко многим пещерам лезть было и трудно и опасно, причем в них не оказалось ничего интересного, другие же, которым предания приписывали важное значение, были совсем недоступны снизу, а веревок и других приспособлений, чтобы спуститься к ним сверху, у нас не было. Несомненно, в этом районе (мыс Тама) есть пещеры с узкими входами, которые накрыты камнями и намеренно замаскированы. Случайно мы обнаружили одну такую пещеру. В ней находилась небольшая скульптура высотой около 3 футов, высеченная из твердого серого камня. Этот великолепный образчик удалось без труда доставить к причалу в Тонгарики».

Конечная судьба этой скульптуры из подземного тайника неизвестна, так как Томсон не включил ее в свой каталог этнографических образцов, не было ее и в пасхальской коллекции, которую он передал в Национальный музей США — Смитсонов институт. Томсону приписывают также находку чрезвычайно интересной пасхальской каменной головы с инкрустированными обсидиановыми глазами; образец этот тоже утерян, но есть старая фотография (клише Смитсонова института № 33810), воспроизведенная в этом томе (фото 156 i). На оригинальной фотографии эта каменная голова показана вместе с другими предметами пасхальской коллекции, в которых можно опознать изделия, привезенные Томсоном.

Наконец, у Томсона (там же, с. 465) есть любопытное замечание, объясняющее отношение местных жителей к кражам: «Туземцы не считают воровство чем-то предосудительным. У них был бог воровства, и успешные кражи приписывались его покровительству, а неудачи объясняли тем, что кража не была одобрена божеством».

Коммерсиализация искусства под влиянием Салмона

Огромный интерес, проявленный к этнографическим образцам немецкой экспедицией под руководством Гейзелера, а затем и американцами во главе с Томсоном, подсказал Салмону, единственному на острове иностранному поселенцу, мысль наладить постоянное производство изделий народного творчества. Сопровождая участников обеих экспедиций как переводчик и гид, он видел их стремление приобрести дощечки с письменами, скульптуры, головные уборы из перьев и другие изделия, но видел также, что наличные ресурсы постепенно иссякают. Частью для личной выгоды, частью чтобы помочь нищим пасхальцам, Салмон надоумил их пополнять запас вещей, которые пользовались наибольшим спросом среди коллекционеров: моаи кавакава, моаи па’а-па’а, дощечки ронго-ронго, изделия из перьев и шлифованные рыболовные крючки из камня.

Вот почему в коллекциях, приобретенных на Пасхе после визита Томсона, особенно же после того, как с 1888 года начались регулярные визиты с материка, могут быть коммерческие имитации. Предметы, вывезенные с острова раньше этого времени, можно заведомо считать подлинными. К сожалению, большинство ранних коллекций пасхальских предметов десятки лет находились в частных руках прежде чем попали в тот или иной музей, и в каталоги они внесены часто без указания первоначального источника. Кук и другие путешественники, побывавшие на Пасхе в домиссионерскую пору, но описали подробно в своих журналах приобретенные образцы, ограничившись цитированными выше скудными заметками, которые позволили опознать деревянную руку на фото 94. Вероятно, часть их пасхальских коллекций утрачена для науки, а часть, хотя и включена в этот том, но описана и иллюстрирована без указания первоначального источника. Стимулированный епископом Жоссаном интерес к пасхальским резным поделкам совпал с более глубоким подходом к первобытному искусству и с осознанием необходимости надлежащей каталогизации музейных коллекций. Введение систематических каталогов позволило теперь составить следующий перечень пасхальских скульптур нестандартного типа, поступивших в публичные коллекции до 1886 года, а также других, о которых точно известно, что они вывезены с острова Пасхи до этого года:

Фото 16–23, 25–26 b, 27 b, 31 с, 35 b, с, 37–41, 45–46 b, 46 d—48 а, 51 а-52 b, 52 d-55 а, 56, 57 a — d, 58 b, с, 59 b, с, 61 b, 63 а, b, 65, 66, 71, 77 а, 80 а, 81 b, 80, 87, 89 b, 90, 92–95 а, 95 с — 97 а, 98 а, 100, 102 а, 103–106, 108–113, 114 с, d, 115, 118 а, 121, 123 b, 125 а, b, 126 b, с, 127 а, с, е, 128, 129 а, b, 135 b, с, 142, 144 b, 148–151, 152 b, 155 b, 156 е, i, 157 a, d, 162–164 а, 168, 169, 170 b, 171 а, 172, 173, 175 d, о, 176 b, 181, 183 с.





Прямое влияние Салмона на местный художественный промысел длилось недолго. Всего через два года после визита Томсона он отправился на Таити, захватив с собой свою коллекцию коммерческих изделий.

Искусство в период чилийской аннексии

1888 год стал поворотным пунктом в современной истории острова Пасхи. За три месяца до того, как Салмон навсегда покинул остров, чилийский капитан Поликарпо Торо, который еще кадетом под начальством Ганы побывал на Пасхе в 1870 году, снова явился сюда и официально объявил остров владением Чили. Его экспедиция доставила на материк множество свежих резных поделок. Попытка Торо основать на Пасхе колонию в составе трех чилийских семей не удалась. Предприятие Брандера и Салмона перешло в руки английской компании Уильямсон и Бальфур, и она послала на остров своего овцевода. Компания арендовала у чилийского правительства почти весь остров, только участок вокруг деревни Хангароа был оставлен пасхальцам для их угодий. Чтобы овец не разворовали, была сооружена ограда, однако с наступлением темноты островитяне рыскали по всему острову. Они ухитрялись красть в год по нескольку тысяч овец и прятали добычу в подземных тайниках.

В начале нынешнего века П. Г. Эдмунде, представитель Британской овцеводческой компании, два десятка лет был на острове единственным иностранцем, если не считать француза-плотника, которого пасхальцы приняли в свою общину. Эдмундс поселился на равнине Матавери вблизи Хангароа, в доме, который остался после убитого Дютру-Борнье.

В 1956 году автор настоящего труда посетил мистера Эдмундеа, уже весьма почтенного старца, на Таити. По словам англичанина, пасхальцы часто говорили ему, что «у них есть тайные пещеры, полные древних предметов». Некоторые даже обещали сводить его в такую пещеру, но каждый раз не могли найти замаскированный вход. Лишь однажды проник он в подземный тайник, где недавно что-то хранилось, но что именно, осталось неизвестным, ибо кто-то опередил его и перенес все вещи в другую пещеру.

Когда Эдмунде покинул остров, дом в Матавери занял губернатор-чилиец, а новый овцевод обосновался в Ванатеа в центре острова. Таким образом, на острове снова оказались два иноземца, но они жили обособленно, в стороне от местной общины. Теперь каждые два-три года на остров заходило чилийское военное судно, и процесс аккультурации на острове Пасхи ускорился.

Регулярные визиты из Чили увеличили спрос на плоские женские и изможденные мужские фигурки, и эти, а также некоторые другие стандартизованные изделия, уже известные внешнему миру, начали доходить до коллекционеров Европы и Америки.

Были также попытки имитировать искусно вырезанные и шлифованные рыболовные крючки (фото 15 f), но имитации не шли ни в какое сравнение с оригинальными образцами, несомненно созданными в ранний период расцвета пасхальской культуры; скульпторы Позднего периода их не изготовляли. Иначе обстояло с поделками из дерева и из перьев, которые явно появились в Позднем периоде. Продолжалось традиционное изготовление этих вещей, и здесь вряд ли уместно говорить об имитации. Те самые люди, которые и раньше вырезывали из дерева фигурки и прочие изделия для магических и ритуальных целей, занимались тем же ремеслом, но теперь уже для продажи. Так что для конца восьмидесятых годов порой трудновато провести четкую грань между «аутентичными» пасхальскими деревянными поделками и «копиями». Вот почему автор счел нецелесообразным (если это вообще возможно) составлять перечень многочисленных стандартизованных моаи кавакава, моаи па’а-па’а, палиц, весел и других изделий XIX века, осевших в музейных коллекциях по всему свету. Стандартные типы хорошо представлены в других публикациях, поэтому здесь, кроме многочисленных нестандартных вещей, иллюстрированы только те типичные образцы, старинность которых не вызывает сомнений (фото 24–59). А вообще говоря, заметный упадок мастерства, использование привозного дерева, модификация или исключение мужских гениталий позволяют в большинстве случаев отличить коммерческие пасхальские изделия от функциональных, даже если они приобретались в сомнительный период, около 1888 года и позже.

Исследование коммерческих изделий, вывезен-пых с Пасхи после 1888 года, выявляет почти рабское повторение известных образцов. Даже не совсем обычные фигурки — с широко расставленными ногами, двумя лицами, двумя головами, изогнутой шеей и так далее, — которые принято считать изобретениями и фальсификациями поры, наступившей после приезда на остров миссионеров, в большинстве, если не во всех случаях, являются имитацией или повторением идей, известных на Пасхе еще в домиссионерские времена.

К сожалению, в большинстве музеев вплоть до начала нашего столетия с документацией поступающего материала дело обстояло очень скверно. Многие инвентарные описи были составлены через десятки лет после создания музея. Вот почему нет причин сомневаться, что большая часть выбранных для иллюстраций здесь музейных образцов, дата приобретения которых не зафиксирована, была вывезена с Пасхи до начала коммерческого искусства; во всяком случае, их возраст не уступает возрасту многих старинных вещей с письменной документацией. Часто об этом говорит ветхость изделий и обстоятельства приобретения музеем.

В 80-х годах прошлого века остров Пасхи дважды посетил некий патер Альбер Монтилон, который попытался возродить здесь христианскую веру и убедить пасхальцев не тревожить останки родичей, захороненных на кладбище в Хангароа. Хотя формально все местные жители были крещены, Моптилон установил, что в их духовной жизни по-прежнему большую роль играли языческие обычаи и верования дедов. Оказалось, что захороненные по всем правилам, в гробах на кладбищах, тела втайне выкапывали на следующую ночь и либо заново хоронили в древних аху, где их иногда удавалось обнаружить, либо переносили в родовые пещеры — и уж тут доступ к ним был открыт лишь тому, кто знал тайну входа. Покидая остров во второй раз, патер Монтилон поручил уроженцу архипелага Туамоту, Николасу Пакарати, проводить церковные службы, однако обычай хоронить останки в родовом подземном тайнике сохранился, и кое-кто оставался ему верен даже в нашем столетии.

Несмотря на старания миссионеров и официальную чилийскую аннексию, жизнь на острове Пасхи вплоть до начала двадцатого века во многом протекала по-прежнему. Прочные узы связывали островитян с прошлым. В 1890 году американский путешественник В. С. Фрэнк (1906, с. 193–194) записал на острове рассказы участников каннибальского ритуала, во время которого несколько перуанских моряков и пасхальцев были съедены у ног последней, еще не поваленной статуи, и пламя костра освещало лицо каменного истукана. Видимо, это был десятиметровый великан на Аху Те-пито-те-кура — его, как предполагают, сбросили с постамента всего за несколько лет до прибытия миссионеров (Smith, 1961, р. 204).

Чилийская экспедиция 1911 года

С очень слабым налетом христианства и западной культуры вступили пасхальцы в двадцатое столетие.

В 1911 году чилийское правительство направило на Пасху ученых с поручением учредить метеорологическую и сейсмографическую станцию. Возглавлял отряд доктор Вальтер Кнохе; оп уделил также немало времени сбору сведений и изделий у местных жителей, многие из которых, в прошлом язычники, владели подлинными домашними божками. Обширная коллекция деревянных поделок, привезенная Кнохе с острова, отражает расцвет промысла с имитацией почти исчерпанного запаса ветшающих оригинальных образцов. Зато пять разнородных каменных фигурок нестандартного типа — свидетельство того, что идея производства маленьких каменных моделей гигантских торсов еще не оформилась. Некоторые моаи маэа, приобретенные Кнохе, весьма примитивны и отчасти повреждены, но один образец чрезвычайно интересен, уникален и по замыслу и по исполнению (с. 516, фото 167). Макмиллан Браун (1924, фото у с. 142) опубликовал фотографию коллекции Кнохе до ее раздробления, но почему-то на иллюстрации нет уникальной головы, высеченной из черного обсидиана, которую иллюстрировал сам Кнохе (1925, с. 218–221, рис. 32). Похоже, на острове была приобретена еще одна примечательная каменная фигурка, но она тоже не попала на фотографию— то ли ее потеряли, то ли украли. Кнохе (там же) так описывает ее: «Наряду с огромнейшими каменными монументами можно видеть и совсем мелкие каменные скульптуры. Одна из них, превосходно выполненная рельефная фигура на твердом розовом туфе, чем-то напоминающая греческое искусство, к сожалению, была утрачена автором». Нам остается только гадать, что изображал рельеф, но, возможно, речь шла о каменной плитке такого же рода, какие впервые были привезены с Пасхи экспедицией Ганы и какие в немалом количестве попадались нашей экспедиции.

Хотя местная община теперь формально была христианской и туамотуанец Пакарати вел церковные службы, Кнохе отметил, что на старые каменные изделия пасхальцы по-прежнему смотрели с благоговением, и он предположил, что в этом проявлялся своего рода культ предков.

Экспедиция Раутледж в 1914 годуЭкспедиция Раутледж в 1914 году

Когда в 1914 году на остров Пасхи прибыла Британская археологическая экспедиция, организованная и руководимая миссис Кэтрин Скорсби-Раутледж, здесь по-прежнему жили только два европейца: плотник-француз и управляющий Английской овцеводческой компании, мистер Эдмунде, который теперь представлял и чилийские власти. Раутледж (1919, с. 140–141) быстро убедилась, сколь тонка на Пасхе пленка европейской культуры. Она отмечает, что на смену эллиптическим камышовым хижинам пришли прямоугольные дома из досок и камня, однако внутри домов не было никакой мебели, никакого личного имущества, пасхальцы по-прежнему спали на полу рядом с курами. Потребности островитян, говорит миссис Раутледж, «мало в чем развились после введения христианства, разве что возрос спрос на ткани… Пожалуй, главное препятствие на пути туземцев к прогрессу — невозможность обеспечить сохранность имущества; они беззастенчиво обкрадывают друг друга, а также и белых, так что всякая индивидуальная предприимчивость представляется тщетной».

Пасхальцы жили по старинке, кормясь тем, что выращивали сами. Мистер Эдмунде не разрешал им держать скот, потому что не видел никакой возможности уличить их в кражах.

Церковные службы Пакарати — «удобный случай щегольнуть своими нарядами, однако трудно сказать, дают ли они что-нибудь душам прихожан».

Раутледж (там же, с. 191, 236–239) подчеркивает, что островитяне были во власти суеверий и на Пасхе по-прежнему царила невообразимая смесь старых и новых религиозных представлений. Даже полинезийский проповедник Пакарати, сообщает она, не очень четко представлял себе, как в том или ином явлении распознать бога и дьявола; однажды он написал епископу на Таити, прося помочь в определении некого сверхъестественного существа, и ому разъяснили, что в данном случае речь идет о боге. По словам Раутледж, островитяне то и дело употребляли слово атуа, подразумевая своих старых богов, хотя теперь полагалось так называть только бога католической церкви, а старых богов надлежало именовать татане (так пасхальцы произносили заимствованное слово «сатана») или же аку-аку — термин, которым на острове исстари обозначали всяких «духов», добрых и злых. Она пишет:

«Оба этих слова, татане и аку-аку, применяют для обозначения сверхъестественных существ, причем сами по себе они не определяют ни характер этих существ, ни степень божественности; некоторые из них несомненно — души мертвых, но возведенные в ранг божества… Их было очень много, как мужского, так и женского пола, и они были связаны с определенными частями острова; нам назвали около девяноста таких существ с указанием места обитания. Им не поклонялись, почитание выражалось лишь в том, что полагалось перед едой упомянуть того из них, кому данный человек был чем-то обязан, и пригласить его разделить трапезу; правила этикета предписывали назвать наряду со своим покровителем покровителей присутствующих гостей. При этом обходились без жертвоприношений, приглашение сверхъестественным существам носило чисто формальный характер или подразумевало только понятие пищи. Тем не менее аку-аку — и в этом они не отличались от людей — могли быть благосклонными или наоборот, в зависимости от того, хорошо ли их накормят. Голодные аку-аку были способны пожирать женщин и детей, а об одном из них говорили, что у него мания воровать картофель…».

Аку-аку могли являться в людском обличье (так что и не отличить от человека) или же в облике тараканов, блох, крабов и так далее, причем такие аку-аку не обладали бессмертием, их можно было убить. «Сосуд, оформленный в виде татане, отнюдь не мертв. Существа подобного рода не только обитают в кратере Рано Рараку — рассказывают о причудливых видениях, которые являются людям в сумерках и таинственным образом исчезают в пространстве. Священников на острове не было, но определенные люди, именуемые коромаке, занимались колдовством и могли своими чарами умертвить врага; и были так называемые иви-атуа, как мужчины, так и женщины. Наиболее влиятельные иви-атуа — их будто бы насчитывалось около десятка на весь остров — общались с аку-аку; другие обладали даром ясновидения..».

Одна такая иви-атуа, старая прорицательница Ангата, сумела, опираясь на толкование своих сновидений, подбить островитян на то, чтобы они потребовали передачи им всего скота; дошло до настоящего бунта, и одно время жизнь не только овцевода, но и членов Британской экспедиции была под угрозой (там же, с. 140–149).

Раутледж записала целый ряд рассказов о сверхъестественных способностях различных аку-аку, с указанием их имен и района, где действовал каждый из них. Карьеры Рано Рараку, возле которых Раутледж разбила свой лагерь, считались обителью многих аку-аку (там же, с. 193):

«Позднее меня порадовали сообщением, что место, где стоял мой дом… посещается неким «дьяволом», который не выносит чужаков и склонен душить их ночью. Обитающие в кратере духи и теперь настолько недоброжелательны, что моя канакская прислуга отказывалась ходить стирать на озеро даже днем, пока ее не заверили, что наш отряд будет работать совсем рядом».

Пасхальцы уже усвоили, как высоко ценят покупатели их старинные реликвии, и, по словам Раутледж, поиски пещер с сокровищами были единственным видом труда, которому островитяне предавались с истинным удовольствием. Незадолго до прибытия Британской экспедиции от одного старого переселенца на Таити до местных жителей дошел слух, что «в тайнике на побережье, недалеко от пещеры Каннибалов, хранятся вещи», и Раутледж застала пасхальцев в разгар поисков. Охотники за кладами изрыли всю землю по соседству с лагерем (там же, с. 274). На крохотном островке Мотунуи у юго-западного мыса несколько островитян только что нашли в пещере старую каменную скульптуру высотой с полметра. Это изделие прибыло в Чили как раз, когда Раутледж зашла туда на пути к острову Пасхи, и ей удалось выменять его за одеяло (там же, с. 261). Пасхальцы утверждали, что статуя эта (наст, том, с. 514, фото 158 а) называлась Титахан-га-о-те-хепуа и служила межевым знаком. Однако это объяснение вряд ли отвечает истине, очень уж статуя похожа на каменных стражей, которых еще не так давно, во времена визита Жюльена Вио, за сорок два года до прибытия Раутледж, ставили у входа в жилище (рис. 10).

На том же островке отряд Раутледж затем проник в два сооруженных людьми подземных склепа. В них лежали останки, но мобильных изделий не было, только из стены одного из склепов торчали три скульптурных изображения человеческих голов со следами красной краски. «Одна, выполненная лучше других, достигала в длину двадцати дюймов (около 50 см) и выступала над поверхностью стены на два-три дюйма; обращала на себя внимание явно выраженная «эспаньолка». Кроме того, на стенах были выгравированы изображения птиц». Во второй пещере тоже лежали останки и тоже из стены торчали грубо вытесанные головы, но и тут не было обнаружено никаких вещей, из чего Раутледж (там же, с. 274–276) заключила, что имущество, которое хоронят вместе с останками, по-видимому, вскоре становится добычей воров. Целая глава в ее книге так и называется «Пещеры и кладоискательство» (там же, гл. 17):

«По своему геологическому строению остров Пасхи — край подземных пустот… Гротов и расщелин несчетное множество, они, как мы смогли убедиться, служили и для сна и для захоронений, удобны они и для хранения сокровищ… Мы ежедневно исследовали попадавшиеся нам пещеры и гроты…» Она говорит о «невозможности для нас проникнуть в самые заманчивые пещеры, которые открываются посредине высоких обрывов над морем. Их видно с моря, известно, что ими пользовались, но первоначальный путь к ним то ли смыт разрушительным прибоем, то ли осыпался на берег грудой камня…

В конце концов мы отказались от попыток добраться до них. Несомненно, опытные скалолазы с веревкой справились бы с этой задачей, но дело было опасное, так что, учитывая малочисленность нашего отряда и все обстоятельства, мы предпочли не рисковать. Судя по тому, что мы видели в других местах, вряд ли эти пещеры содержали что-то ценное; так или иначе, они ждут, нетронутые, тех, кто последует за нами.

Вещи, обладающие ценностью в глазах владельцев, держали не в этих больших пещерах, а в маленьких пустотах и расщелинах, где их было легко спрятать. Эта практика продолжается и теперь, как для законных, так и для незаконных целей; в частности, из-за нее мы не смогли найти припасы, украденные у пас вскоре после нашего прибытия. Туземцы люди скрытные, никому не говорят про свои тайники, и когда умирает человек, его клад оказывается утерянным для других. Один больной проказой старик, у которого, как говорили, было пять дощечек с письменами, рассказывал своим друзьям, что когда мистер Эдмунде велел обнести стеной его усадьбу, строители подходили к тайнику этого старика так близко, что он боялся, как бы клад не обнаружили, но они проследовали мимо. Вскоре старик умер и унес тайну с собой в могилу. Самая трагичная, притом достоверная история повествует о человеке, который исчез вместе со своим кладом. Он затеял сделку с приезжими и отправился, чтобы принести кое-что из тайника; больше его не видели. Вероятно, произошел несчастный случай — либо он сорвался со скалы, либо был погребен заживо. Иногда пасхалец на смертном одре объясняет сыну, где спрятаны вещи, но природные ориентиры меняются, и полученные сведения редко позволяют найти указанное место; вот почему кладоискательство на острове Пасхи — занятие весьма бесплодное, в чем мы убедились на собственном горьком опыте… Вскоре после нашего прибытия в деревне умер человек, о котором говорили, что у него был тайник среди скал, на берегу, недалеко от деревни. Его соседи собрались искать клад. Мы предложили высокое вознаграждение за любые находки, причем оно удваивалось, если вещи оставят нетронутыми, пока мы не прибудем на место. Мы и сами потратили немало времени, наблюдая за поисками, однако они ничего не дали. Был случай, когда один молодой человек рассказал нам, что у него есть на Рано Као пещера, где его отец спрятал какие-то вещи. Полдня мы добирались верхом до указанного места, но пасхалец получил лишь приблизительные указания и не смог найти тайник… Интересная, но столь же бесплодная вылазка была предпринята в поисках дощечки с письменами, будто бы спрятанной одним ронго-ронго вблизи Анакены. Вход в эту пещеру был подобен колодцу с искусственной кладкой, дальше тянулась обширная подземная пустота. Нашли что-то вроде остатков истлевшего дерева, но и только. Лотом мы убедились, что это обычное явление: понятие «фата-моргана» островитянам незнакомо, зато есть некие пещеры, которые они называют «своими», но которые так же упорно не желают материализоваться, как пресловутые миражи. Мистер Эдмунде с сочувственной улыбкой заверил нас, что в свое время на его долю выпали точно такие же разочарования. Тем но менее сами туземцы с неослабевающим рвением продолжают искать спрятанные предметы…»

Сама Раутледж была не столь оптимистична, как островитяне, и заключила главу о пещерах такими словами: «Возможны еще случайные открытия в гротах забытых кладов, могут быть обнаружены какие-то вещицы, спрятанные стариками, но лично мы убеждены, что секреты этого края надо искать не в пещерах».

Визиты Скоттсберга в 1917 году и Макмиллана Брауна в 1923 году

Когда шведский ботаник доктор Карл Скоттсберг в 1917 году приехал на Пасху и десять дней занимался там ботаническими исследованиями, местный гид по секрету рассказал ему и его спутнику, доктору К. Бекстрёму, что владеет пещерным тайником, где хранятся древние предметы. Шведы отправились вместе с ним осмотреть сокровище, но когда они приблизились к месту, где будто бы находился вход в пещеру, пасхалец вдруг то ли раздумал, то ли испугался, и тайное так и не стало явным (Скоттсберг и Бекстром, устное сообщение).

Английский путешественник Дж. Макмиллан Браун провел на острове пять месяцев в 1923 году, однако, зная о неудачных попытках миссис Раутледж найти пещеры с кладами, не захотел повторять ее опыт. Он опубликовал (1924, фото у с. 152 и 166; наст, том, фото 177 а) вырезанную из камня рыбу, найденную, как ему сообщили, под обрушившейся древней стеной. Браун (там же, с. 158) отнес это изделие к разряду тотемических фигур, включающему рыб, птиц и т. п., каких, по его словам, Эйро видел во всех жилищах островитян. Он предполагает, что такие фигурки, подобно простейшим каменным талисманам, могли применяться как магическое средство увеличить количество животных, служивших пищей островитянам, однако после введения новой религии местные жители утратили к ним интерес, тем более что традиционные резные фигурки из дерева пользовались большим спросом.

Франко-Бельгийская экспедиция 1934 года

В 1934 году на остров Пасхи прибыла Франко-Бельгийская экспедиция с участием археолога Анри Лавашери и этнолога Альфреда Метро. Лавашери первым исследовал пасхальские петроглифы. До него в литературе лишь кратко упоминалось о наиболее ярких образцах этого вида местного искусства. Лавашери открыл и описал 104 группы петроглифов в 14 районах острова. Его фундаментальное двухтомное исследование стороны творчества пасхальцев (Lavachery, 1939), которой до тех пор не уделялось должного внимания, является настолько исчерпывающим, что исключая некоторые, единичные петроглифы, обнаруженные нашей экспедицией при раскопках (Mulloy, 1961, р. 117, 157, pl. 12 а; Smith, 1961, р. 203, 257, 259, figs. 57 с, 70; Ferdon, 1961, р. 231–232, fig. 63 b, pl. 39 d; Skjolsvold, 1961, p. 351–353, pl. 44 а — с; наст, том, фото 14 с), ныне трудно добавить что-нибудь существенное, поэтому настоящий обзор искусства острова Пасхи не включает петроглифов. Некоторые образцы заимствованы из труда Лавашери лишь для того, чтобы дать общее представление о стиле и мотивах, и приведены здесь не в той последовательности, в какой они сгруппированы на плитах и скальных обнажениях (фото 16, рис. 17).

Благодаря любезности доктора Лавашери, впервые (рис. 18) воспроизводятся рисунки, сделанные для него в 1934 году на острове Пасхи информатором экспедиции Хуаном Тепано. По словам Тепано, он хотел изобразить некоторые старинные разновидности «масок», но, поскольку пасхальские маски не сохранились и тогда не было точно известно, что они существовали на острове, Лавашери и Метро не решились положиться на достоверность этого сообщения. Тем не менее Метро (1940, с. 255, 265) записал местное слово ману-уру, означающее «маска», а Лавашери сохранил в своем неопубликованном архиве необычные рисунки Хуана Тепано. Увидев каменные маски, приобретенные пашей экспедицией на том нее острове двадцатью двумя годами позже, Лавашери тотчас вспомнил про рисунки и отыскал их. Сам Хуан Тепано не дожил до нашего визита, но сравнение рис. 18 и скульптурных масок на фото 295 позволяет предположить, что Тепано либо видел эти самые скульптуры до 1934 года, либо знал другие, сходные изделия.

Теперь становится все более очевидно, что маски из тапы некогда были в ходу на острове Пасхи (наст, том, с. 120–121, 150), и Метро (1940, с. 265) косвенно согласился с этим, когда записал, что пасхальцы называют людей в масках так же, как кукол из тапы: «Куклы из лубяной материи были снабжены камышовым каркасом и назывались ману-уру; этим же словом обозначали змеев, маски и людей в масках. По словам моего главного информатора (Тепано), делали по две таких куклы и ставили их по обе стороны двери. Тепано решительно оспаривал утверждение Брауна (1924, с. 134), что в этих куклах обитают духи или акуаку. Снова и снова настаивал он на том, что ману-уру ничего не воплощали, это были просто украшения для жилища, и никто их не боялся, кроме женщин и детей. И все же нельзя совершенно отвергать возможность, что этим куклам приписывались какие-то сверхъестественные свойства. Вполне вероятно, что они призваны были охранять жителей дома против злых духов».


Далее Метро сообщает, что сохранились только три куклы из камыша и тапы (наст, том, цв. фото IX, фото 16–21), и справедливо предполагает (там же, с. 345), что они, наверно, были моделями описанных ранее паина, которые достигали в высоту почти четырех метров, так что можно было даже забраться внутрь такой фигуры.

Вопрос о нательной живописи и татуировке подробно рассмотрен Метро (там же, с. 236–248). Он уделяет также должное внимание немногочисленным стандартным типам деревянных фигурок и орнаментов и показывает, что стилизованные пасхальские изделия резко отличаются от деревянных поделок остальной Полинезии (там же, с. 230–236, 249–263). Метро описывает серповидные реи-миро и яйцевидные тахонга, выделенные еще епископом Жоссаном, но добавляет, что пасхальцы носили и другие виды деревянных подвесок. Например, украшения или талисманы в виде черепашьей головы, человеческой стоны, осьминога, мокрицы, возможно, и фаллоса.

Классифицируя деревянные изделия, Метро дополняет старый перечень Жоссана лишь коротким упоминанием двухголовых фигурок (моаи аринга) и иллюстрированного здесь (фото 135 d) необычного птицечеловека. Всем остальным нестандартным деревянным фигуркам, объединяя их под рубрикой «Гротескные изображения», он уделяет менее полстраницы (там же, с. 255), причем ому было известно всего пять образцов. Ссылаясь на своего информатора Тепано, Метро сообщает, что такие изображения представляют уродливые, чудовищные создания и, подобно фигурам из тапы, называются ману-уру.

Немногим больше сказано у Метро о каменных фигурках моаи маэа. Говоря о талисманах, он пишет (там же, с. 263–264): «Один из моих информаторов приписывал знакам на дощечках магический смысл, вероятно, это потому, что пасхальцы считают талисманом или амулетом всякий камень с выгравированным изображением. На острове найдено множество глыб с гравированными узорами… Возможно, резьба была призвана усилить магическое действие камня, а может быть, она предназначалась лишь для того, чтобы отличать данные камни от обычных… Пасхальцы еще помнят, что в прошлом рыбаки брали с собой в лодку камни особой формы, будто бы приносящие счастье. Одни камни напоминали рыб, другие петуха, третьи человека. Называли их маэа ика (камни для рыб)».

Метро опубликовал два таких талисмана, искусно вырезанных из камня; один изображал черепаху, другой — петушиную голову (наст, том, фото 174, 175 b, с. 517).


Об антропоморфных изображениях в камне он говорит (там же, с. 298–300): «Мелкие каменные скульптуры редки и по стилю сильно отличаются от обычных пасхальских статуй, но, вероятно, они старинные, так как были собраны до того, как на острове вовсю развернулся промысел сувениров. Основание этих скульптур необработанное, иногда заостренное — очевидно, их втыкали в землю. Величиной они равны небольшим столбам, установленным у входа в старинную каменную постройку при Аху-те-пеу. У каменных домов Оронго дверной оклад украшен резными головами, выполненными в том же грубом стиле… Несомненно, в прошлом вырезывались мелкие каменные идолы, об этом свидетельствует скульптура (высотой 21 см), приобретенная у пасхальца, который нашел ее возле Аху-те-пеу. Она выполнена из очень легкого, мягкого базальта. Черты лица то ли не были намечены, то ли стерлись. Явственно обозначены длинные уши. Грубо намечены изогнутые руки». Исключая ставшие обычными в производстве сувениров мелкие имитации больших статуй, Метро вынес ошибочное впечатление, что мелкие каменные скульптуры, «действительно представляющие старую культуру, — большая редкость, их нельзя причислять к обычным формам местного искусства».

На стенах незамаскированной пещеры Хе-у, вблизи Пуна-маренго, Лавашери (1939, т. 1, с. 23, 102; т. 2, с. 131, фото 42) и Метро (1940, с. 271) обнаружили высеченные горельефом пучеглазые и козлобородые человеческие маски, подобные тем, которые в погребальной пещере на Мотунуи увидела Раутледж. Однако им повезло больше, чем ей. Переворачивая камни на полу пещеры, они нашли среди них две мобильные скульптуры, то ли забытые, то ли потерянные бывшим владельцем. Одна — большеглазая антропоморфная маска с причудливыми подглазными мешками (с. 511, фото 154 d). О другой сказано, что она была «таких же размеров и, вероятно, изображала то же», однако ее не стали брать, так как она вся искрошилась.

Метро и Лавашери подчеркивали, что пасхальцы по-прежнему боялись духов аку-аку. Уединенная жизнь под сенью вездесущих каменных исполинов вполне объясняет живучесть суеверий, владевших душами островитян.



Сумрачные пещеры и голые, безлесные равнины с великим обилием монументов и развалин составляли весь мир пасхальца. Миссионеров в это время на острове не было, с 1870 года местные жители сами проводили все церковные службы.

О продолжающейся вере в аку-аку Метро (там же, с. 316–320) сообщает: «.. считалось, что все верховные акуаку обитают в определенном районе острова и поддерживают связь с живущими по соседству людьми. Каждое такое сверхъестественное существо связано с определенным родом или районом острова. Есть среди них настоящие боги, есть демоны или духи природы, есть духи обожествленных предков. Теперь все менее значительные боги объединяются под наименованием акуаку, и этим же словом называют духов умерших, когда они являются в виде призраков. Второстепенные боги сохраняют собственные имена, им подчинена определенная территория, некоторые из них выступают как действующие лица в мифах или сказках… Некоторые акуаку были воплощены в животных, в предметах естественного или искусственного происхождения, в явлениях… акуаку получали жертвоприношения каждый раз, когда в доме, который они удостаивали своим визитом, открывалась уму (земляная печь). Перед началом трапезы хозяин или кто-нибудь из знатных гостей говорил: «Это — такому-то акуаку…» Очевидно, богу или духу преподносили какую-то часть еды… Духи подолгу разговаривали с островитянами, которым удавалось завоевать их доверие.

Они предсказывали будущее, предупреждали о грозящей опасности, раскрывали секреты. Сын Вириамо рассказал мне, что в молодости она по ночам разговаривала с двумя духами — Таре и Ранаханго. Духи отвечали тонкими, отчетливо различимыми голосами. Если акуаку находился в хижине, тому, кто хотел с ними говорить или сделать жертвоприношение, полагалось забираться в хижину задом наперед… Акуаку и поныне влияют на повседневную жизнь пасхальцев. Однажды, когда девушка, прислуживавшая в пашем лагере, пошла по воду, она вернулась бледная и дрожащая и сказала, что акуаку унес ведро, которое она поставила на землю около источника. На самом деле это ведро унес в лагерь один из нас. Тепано совершенно серьезно рассказывал мне, что акуаку украл его жилет вместе с часами и они пропали бесследно; он был уверен, что никто не подходил к тому месту, где лежала ого одежда; в этом же месте, добавил Тепано, умер один его родич. На острове нет человека, который не мог бы поведать вам про встречу с акуаку… Кошки, бродившие по ночам вокруг наших палаток, считались духами, и их очень боялись. Когда кошачий вой звучал совсем близко или особенно тоскливо, испуганные пасхальцы прибегали к молитвам и всю ночь напролет читали священные книги».



Памятуя неудачи Раутледж, Франко-Бельгийская экспедиция не особенно старалась искать подземные тайники. Лавашери (1935, с. 96–98) писал: «С первых дней пасхальцы рассказывали нам про пещеры, где тот или иной дед спрятал свое самое драгоценное имущество. К сожалению, старики всегда забывали перед смертью точно описать заветное место. И потомки мучились в догадках. Естественно, наиболее богатыми тайниками считаются самые недоступные. Есть множество пещер, куда ни разу не проникал человек. они находятся посередине отвесных обрывов». Все же, в одном случае местные информаторы убедили членов экспедиции искать подземную сокровищницу, будто бы расположенную посреди отвесной скалы над морем, возле древних стен Аху Тепеу (там же, с. 97). Метро и Хуан Тепано длинным обходным путем добрались до подножия обрыва, а Лавашери помог Пакомио и Тома Тепано спуститься сверху по веревке длиной 150 м. Когда основательно уставшие скалолазы наконец выбрались наверх, они сообщили, что обнаружили пещеру, да только пещера не та, очевидно, надо искать несколько севернее, однако веревку переносить не стали. Потерявший веру в своих информаторов Лавашери добавляет: «Они всегда попадают не в ту пещеру. Но повторные неудачи только укрепляют их убеждение, что есть другая пещера, в которой хранятся замечательные вещи».

Уместно добавить, что в 1956 году на том самом обрыве, чуть севернее Аху Тепеу, Меллой и его проводник-пасхалец, спустившись на веревке, обнаружили каменные скульптуры, b том числе одни из самых интересных, приобретенных на острове пашей экспедицией. Вещи лежали в глубокой расщелине, покрытые паутиной и толстым слоем мельчайшей эолической пыли (наст. том, с. 83–84, фото 187 а, 188, 189, 204, 205 а. 232 b, 257 b, 261 а, 264 f, 276 b, с, 277, 288, 289, 291).

Патер Себастиан Энглерт снова учреждает на острове миссию

В 1935 году, вскоре после отъезда Франко-Бельгийской экспедиции, из Чили на Пасху прибыл миссионер-капуцин, патер Себастиан Эпглерт. Так впервые после драматически прерванных семьюдесятью годами раньше попыток святого брата Эйро и его коллег на острове появилась постоянная христианская миссия. Местная община по-прежнему жила в полной изоляции, не подвергаясь воздействиям извне, если не считать ежегодные короткие визиты чилийского военного корабля. Побороть укоренившееся терпимое отношение к успешным кражам, а то и явное восхищение ими, было отнюдь не легкой задачей для патера Энглерта. Его же усилия изжить страх прихожан перед аку-аку весьма затруднялись психологией паствы, среди которой немалое влияние сохраняло еще поколение, выращенное родителями-язычниками. В самом деле, Энглерт (1948, с. 53) застал в живых женщину, родившуюся за двадцать лет до первого прибытия Эйро на Пасху. Патеру Себастиану пришлось иметь дело с поколением, которое разрывалось между двумя разными верами. С одной стороны, пасхальцы верили в учение, преподанное им миссионерами, с другой стороны, они глубоко почитали языческих предков, заполнивших остров фантастическими творениями. Миссионеры внушали им, что сверхъестественные создания — ангелы и дьяволы — были всегда и что древние скульпторы общались только с дьяволами. Но из этого следовало, что не бог, а дьявол помогал предкам перемещать и воздвигать каменных исполинов, которых христианские учители не могли сдвинуть даже на дюйм. Иноземные гости еще больше, чем сами пасхальцы, поражались высившимся повсюду циклопическим руинам и каменным великанам. Духи былых зодчих, нехристиан, и помогавшие им «татапе» или аку-аку, были для островитян ничуть не менее реальными, чем христианские ангелы и дьяволы, и разница между прежним и новым понятием сверхъестественного для большинства пасхальцев существовала только на словах.

Чтобы выйти по какому-нибудь делу за пределы селения, коренным жителям каждый раз полагалось получить разрешение губернатора, ведь остальные районы острова были для них запретными, так как кражи овец продолжались по-прежнему. Но хотя пасхальцы были сконцентрированы в деревне Хангароа, а чилийский губернатор жил один в Мата-вери, все они помнили районы, откуда вышел тот или иной клан, и считали, что дух-хранитель клана, его аку-аку, все еще обитает на старом месте. Энглерт (там же, с. 52) пишет:

«До сих пор некоторые пасхальцы помнят имя того акуаку, который был, так сказать, покровителем их клана, и не только помнят имя, но и продолжают верить в духов-хранителей. Можно говорить о существовании своего рода тотемизма». Отмечая, что некоторые резные фигурки олицетворяют аку-аку, он говорит (там же, с. 169): «Изображения духов помещали около входа в дома и пещеры, рассчитывая на их покровительство».

Энглерт (там же, с. 268) цитирует предания, говорящие о том, что обычай вырезывать мелкие каменные скульптуры сложился до того, как предки пасхальцев прибыли на этот остров: «Наиболее известным талисманом была вырезанная из камня небольшая скульптура, которую, согласно преданию, привез с собой некий Теке, прибывший с родины вместе с Хоту Матуа (легендарный первооткрыватель острова). Скульптура сперва находилась в его доме у моря в Хангароа, но была украдена и в конце концов попала в район Махатуа. Там ее прятали на участке, принадлежащем ныне Те Кохоу, дяде старика Николаса Пакарати». Пасхальцы приписывали этой каменной статуэтке волшебную способность привлекать рыбу к берегу; один из информаторов Энглерта сам будто бы видел ее в действии.

От внимания Энглерта не ускользнула роль пещер в потаенной жизни пасхальцев (там же, с. 224):

«Существовали также пещерные тайники, принадлежавшие определенным семьям, и только главы рода знали, где вход в тайник. Пещеры служили для храпения ценных предметов, таких, как дощечки с письменами — кохау ронго-ронго — пли статуэтки. Секрет пещер погребен вместе с последними представителями старины, такими, как Паоа Хитаки». И далее (там же, с. 318): «Пещерные тайники служили для хранения ценных и священных предметов, например дощечек. Несколько десятков лет назад один старик, по имени Паоа Хитаки, привел к Рано Као соплеменника Хуана Араки, но не позволил ему спускаться на дно кратера, а велел приготовить жертвенную земляную печь с курицей и бататом. Начертив круг, он строго-настрого запретил Хуапу выходить за пределы черты. Старик спустился один в кратер, исчез за камнями и деревьями и долго отсутствовал, потом вернулся, держа в руках хорошо сохранившуюся дощечку. «Семь кохау ронго ронго рассыпались в прах в пещере, — сообщил он, — только эта уцелела». Вернувшись в Хангароа, он отдал дощечку управителю компании, который тогда жил в Матавери. Вскоре после этого старик заболел, помешался в уме и умер. Его болезнь и смерть приписывали тому, что он вынес дощечку из тайника и отдал ее».

Указание Энглерта о том, что надо было приготовить курицу и батат в жертвенной земляной печи, прежде чем входить в тайник, заслуживает особого внимания. Жертвоприношение могло быть предназначено только для охраняющего пещеру родового аку-аку. В главе о суевериях и талисманах (там же, с. 267–268) мы читаем, что жертвенные печи, называемые уму такапу, призваны были обеспечить успех предприятия. И здесь сообщается, что в земляной печи пекли курицу и батат, и когда из печи выделяется пар, только тот может к ней подходить, кому она должна принести удачу. Если пар вдохнет кто-нибудь другой, удачи не будет.

Как уже говорилось, Энглерт не сомневался, что после прибытия первых миссионеров священные предметы спрятали в подземных тайниках, чтобы они не были «осквернены» руками иноземцев. Один островитянин даже рассказал ему, что аку-аку были испуганы, когда явились первые миссионеры, и просили людей «спрятать их под плащами» (там же, с. 168). Отмечая, что в мире сохранилось очень мало дощечек с письменами, он говорит (там же, с. 317–318): «Спрашивается: куда же они подевались, все эти многочисленные дощечки, которые брат Эйро еще видел в 1864 году?.. Эйро видел в домах много дощечек, когда наконец подошла к концу эпоха войн. Где теперь эти дощечки? Трудно понять, как они могли исчезнуть. Вероятнее всего, их сохраняли в пещерных тайниках. Миссионеры, которым епископ Жоссан предписал собрать дощечки, смогли добыть лишь несколько экземпляров… Это позволяет понять, почему один из стариков, показав живущему и поныне соплеменнику подлинную дощечку с условием, что тот никому о ней не скажет, несмотря на такую предосторожность, потом в приступе суеверного страха сжег драгоценный предмет… В наше время островитяне наконец избавились от этого страха и охотно развили бы прибыльную торговлю дощечками. Но они не знают входов в пещерные тайники, да если бы и знали, мало надежд найти хорошо сохранившиеся дощечки в сырых, лишенных вентиляции пещерах».

О магико-религиозном значении секретных родовых пещер говорит и то, что даже в XX веке некоторые старики, чувствуя приближение смерти, потихоньку уходили из дома, чтобы умереть в тайнике, возле наследственных родовых сокровищ. Энглерт (там же, с. 52–53) пишет: «Женщина по имени Марате попросила племянника отнести ее в пещерный тайник. Дескать, она объяснит ему, как найти вход, а в уплату за эту последнюю услугу он сможет взять из пещеры некоторые старинные вещи, но когда он внесет ее внутрь, пусть потом заложит вход. Племянник пришел днем позже того срока, который она назначила, а к этому времени состояние женщины настолько ухудшилось, что выполнить уговор не удалось. Было это в 1922 году. Другой старик несколько раз уходил из дому, намереваясь перед смертью укрыться на земле своего клана, но родичи каждый раз находили его и относили домой, где оп в конце концов и умер. Лишь одному старику, некому Андресу Теаве, деду тех, кто теперь носит фамилию Чавес, удалось выполнить свое намерение. Он ушел из дому ночью, и больше его не видели. Он не оставил никаких следов. Родичи тщетно искали его в районе Ханга Отео, принадлежавшем его клану. Старик пожелал умереть в пещерном тайнике, вход в который никому, кроме него, не был известен».

Ханга Отео — как раз то место, где члены нашей экспедиции спустились по скале в пещеру, в которой вместе с изумительной коллекцией каменной скульптуры лежали человеческие скелеты (с. 69–72).

Резюме: исторические данные о пещерных тайниках

Из приведенного выше обзора данных, опубликованных до пашей экспедиции 1955–1956 годов, видно, что пещеры, в которых укрывались люди и имущество, играли важную роль в жизни пасхальской общины. И если полинезианисты прошли мимо столь характерной черты, это отчасти можно объяснить покровом тайны, охраняющим укрытия, чья надежность всецело зависит от секретности. Для того, кто знает остров Пасхи только по литературе, упоминания пещерных тайников приобретают важный и целостный смысл лишь в том случае, если эти данные извлечь и сгруппировать, как это и сделано здесь впервые. Подводя итог цитированным выше сведениям, можно выделить некоторые моменты, позволяющие понять необычные приключения, выпавшие на нашу долю в 1955–1956 годах.

Первые иноземные посетители острова, голландцы и испанцы, пишут о пасхальцах как о чрезвычайно ловких ворах и предполагают, что на безлесном острове должны быть какие-то тайники. Испанцы прямо заподозрили, что краденое прятали под землей, потому что им пи разу не удалось обнаружить утраченные или подаренные ими вещи. Когда затем капитан Кук прибыл на истерзанный войнами остров с голодающим населением, впервые появились и стали предметом меновой торговли великолепно вырезанные деревянные фигурки, плясовые принадлежности. Они снова исчезли перед прибытием французов, и хотя женщины впервые вышли из укрытий, для обмена снова были предложены одни овощи. Пасхальцы разрешили французам осмотреть некоторые подземные жилища, однако не показали ни одного резного изделия, ни одной дощечки с письменами. Когда на острове поселился первый миссионер, все его имущество перекочевало в личный тайник его покровителя-пасхальца и потом не было обнаружено ни самим владельцем, ни другими пасхальцами. Первый миссионер убедился, что в жилищах островитян хранится множество фигурок, в том числе изображения неизвестных на острове животных, а также дощечки с письменами, но все это исчезло, когда оп переселил островитян в Хангароа и навязал им христианство. Миссионер отметил, что пасхальцы прячут свое имущество в подземных тайниках, больше того — все население острова могло мгновенно исчезнуть под землей, причем узкие входы в глубокие пещеры легко было замаскировать несколькими камнями.

Если миссионеры, следуя предписаниям интересующегося этнологией епископа, позднее без особого успеха пытались спасти что-то из произведений искусства, которые были спрятаны от них же, то коллекционеры, не связанные с церковью, ухитрялись приобретать поразительные старинные вещи, включая каменные головы и плитки с рельефами, и предметы эти попали на материк до коммерсиализации местного искусства.

Пасхальские информаторы Палмера в 1868 году не колеблясь показали ему набор деревянных фигурок, среди которых были очень старинные, однако о мелкой каменной скульптуре он услышал только, что у этих фигурок уши не удлинены, как у каменных исполинов. Это позволяет предположить, что маленькие каменные головы появились в Позднем периоде, ведь длинноухие монолиты — памятники Среднего периода.

Первые планомерные этиологические исследования на острове, проведенные немецкой экспедицией под руководством Гейзелера, показали, что мелкая каменная скульптура играет иную роль, чем деревянная. Гейзелер записал, что мобильные деревянные фигурки выносят в честь верховного божества Маке-маке во время определенных празднеств, тогда как мелкая каменная скульптура принадлежит к другой категории и всегда хранится в хижинах. Функция этих божков остается неясной, хотя Гейзелер вслед за другими путешественниками повторяет, что некоторые малые скульптуры стояли у входа в жилища, другие — каменные головы — монтировались в кладку стен, третьим оказывали почести во время праздника урожая, а какие-то предназначались только для женщин. Хотя немцам рассказали, что обычай вырезывать мелкие фигурки из дерева и камня приобрел по-настоящему важное значение лишь после того, как прекратилось ваяние больших статуй, подчеркивается, что высеченное из твердого базальта жабоподобное чудище с ямкой на спине считали одной из самых древних скульптур на острове и относили к раннему периоду ваяния статуй.

Во время первых на острове археологических исследований подъемного материала, проведенных Томсоном, также было отмечено, что мелкие скульптуры, дощечки с письменами и другие родовые ценности, по словам островитян, сохранялись в пещерных тайниках. Случайно обнаружив такую пещеру, узкий вход в которую был закрыт камнями, Томсон нашел небольшую скульптуру, искусно вытесанную из твердой горной породы серого цвета.

По данным Раутледж, во времена первой мировой войны основным занятием пасхальцев были поиски пещерных кладов, принадлежащих другим родам. Она упоминает случай, когда один пасхалец, отправившись в пещерный тайник за вещами для продажи, таинственным образом исчез и больше не появлялся. Старики опасались, что их пещеры с родовыми языческими ценностями будут обнаружены посторонними. В домах не было никакой мебели, никакого имущества, и участники экспедиции нигде не видели даже малейшего следа предметов, украденных у них сразу по прибытии. Раутледж подробно описывает также глубоко укоренившуюся веру в аку-аку разного ранга — от божеств до душ умерших людей. Она сообщает, что около десятка пасхальцев все еще общались с аку-аку, которые могли являться в облике людей, тараканов, блох и так далее. Обычай предписывал перед едой произносить имена аку-аку, от которых хозяин так или иначе зависел, и приглашать их разделить трапезу.

Макмиллан Браун рассказывает о найденной в разрушенной стене каменной рыбе и предполагает, что скульптура носила магический характер и была призвана увеличивать количество рыбы в море.

Поиски пещерных кладов увлекали пасхальцев и в период между двумя мировыми войнами. Доктор Лавашери сообщает, что с первого дня прибытия на остров Франко-Бельгийской экспедиции местные жители рассказывали ему про тайники, где тот или иной дед спрятал свое самое драгоценное имущество. В одной пещере, которая сперва показалась им пустой, Лавашери и Метро обнаружили высеченные на стенах пучеглазые и козлобородые головы, а среди камней на полу пещеры лежали две разрушенные выветриванием антропоморфные маски. Памятуя неудачи Раутледж, Франко-Бельгийская экспедиция в общем не придавала значения рассказам островитян о пещерных тайниках, но однажды был совершен опасный спуск по веревке в поисках тайника на обрыве близ Аху Тепеу. Попытка оказалась неудачной, и уставшие члены экспедиции отказались повторить ее несколько севернее, как это предлагал им местный информатор. Между тем как раз в этом месте, куда нас привели двумя десятилетиями позже, находился самый интересный клад. Метро признает, что мелкие каменные скульптуры приобретались на острове до того, как началось производство сувениров, и добавляет, что на Пасхе обнаружено множество камней с гравированными изображениями, которые пасхальцы считали талисманами. Он сообщает, что его информаторы еще помнили, как рыбаки клали в свои лодки каменные талисманы, похожие на рыбу, петуха или человека. Далее, Метро пишет, что аку-аку по-прежнему влияли на повседневную жизнь пасхальцев. Каждый островитянин утверждал, что ему доводилось встречаться с аку-аку. Связанные с определенным родом пли районом острова, аку-аку получали немного пищи всякий раз, когда вскрывали земляную печь уму, причем хозяин или знатный гость произносил формулу, содержащую имя аку-аку.

Патер Энглерт, впоследствии ставший гидом для нашей археологической экспедиции, писал, что пасхальцы сохраняют веру в аку-аку, и добавлял, что есть старый обычай для счастливого исхода какого-нибудь предприятия запекать в земляной печи — уму такапу — курицу и батат, причем выходящий из печи пар полагалось вдыхать только тому, кому опа призвана была обеспечить удачу. Эпглерта очень интриговало существование родовых тайников на острове, где он провел столько лет. Он сам посетил немало пещер, но они были пусты, лишь иногда попадались остатки истлевшего дерева. Патер Себастиан отмечал, что в каждом роду лишь один избранный знал местоположение замаскированного входа в тайник, однако он полагал, что последние пасхальцы, посвященные в такие секреты, умерли еще до его прибытия на остров. В то же время он приводит документированные примеры того, как старики обоего пола — когда успешно, когда нет — еще недавно тайком уходили из дому, чтобы заживо похоронить себя в своей родовой пещере, причем они даже обещали в награду старинные изделия из пещеры родичам, которые соглашались помочь им добраться до места. Энглерт сообщает такие детали, как существовавший в прошлом обычай вырезывать фигурки, олицетворяющие тех или иных аку-аку, и помещать их у входа в пещеру, чтобы изображенный дух охранял ее. Вполне возможно, что мелкие каменные скульптуры, о которых пишут Томсон и Раутледж, были такими стражами. Энглерт записал также рассказ очевидца про старика, который испек в уму такапу курицу и батат, прежде чем идти в свою пещеру, однако, вынеся из пещеры старинный предмет, оп все равно был так встревожен собственным поступком, что вскоре помешался и умер.

Свод фрагментарных сведений, сообщаемых посетителями острова, начиная с его открытия европейцами вплоть до десятилетий, непосредственно предшествующих нашему прибытию на Пасху, включает все основные элементы того, что нам неожиданно довелось испытать в связи с пещерами в 1955–1956 годах. Единственно новым по сравнению с опытом других исследователей было то, что мы смогли проникнуть в тайники, где еще сохранялись родовые ценности.

Хотя данных о важности родовых пещер для острова Пасхи было предостаточно, о содержимом этих тайников можно было только догадываться по отдельным намекам. Зная, сколь скудно было имущество пасхальцев, трудно представить себе в ряду хранимых в тайниках ценностей что-либо кроме мелкой деревянной и каменной скульптуры, деревянной бутафории, дощечек с письменами, изделий из перьев, лубяной одежды; сверх перечисленного достояние пасхальца ограничивалось каменными теслами, обсидиановыми наконечниками для копий, костяными иглами, рыболовными сетями, каменными и костяными рыболовными крючками, камышовыми циновками и каменными подушками. Другими словами, в пещерах могли содержаться этнографические образцы того же рода, что и предметы, предлагавшиеся путешественникам как меновой товар до появления на острове миссионеров. И как раз такие вещи извлекались из пещерных тайников в первые годы, после того как миссионеры приказали их уничтожить. Влажность воздуха, а также активность местных крыс и насекомых вряд ли позволяла десятилетиями хранить изделия из дерева, луба и перьев; об этом говорит и рассказ Энглерта про старика Хитаки, который, вынеся из своей пещеры одну дощечку ронго-ронго, сообщил, что семь остальных дощечек рассыпались в прах.

Логично заключить, что среди ценного имущества только разного рода каменные фигурки, о которых первым упоминает Гейзелер, называя их моаи маэа, могли выдерживать долгое хранение в тайниках. И после приезда миссионеров было бы только естественно для островитян остановиться на изготовлении моаи маэа для собственных некоммерческих целей. Мобильные произведения искусства, которые пасхальцы в период войн Хури-моаи, очевидно, хранили в тайниках и которые они вновь спрятали, когда миссионеры распорядились уничтожить все вещи такого рода, ныне представлены и внесены в каталоги примерно пятидесяти музейных коллекций по всему земному шару. Образцы, зарегистрированные до нашего прибытия на остров в 1955 году, иллюстрированы на фото 16—182. Фотографии 185–299 показывают часть скульптур, неожиданно явившихся на свет во время нашего посещения Пасхи в 1955–1956 годах, когда приподнялась завеса секретности, исстари охранявшая пещеры.

Ознакомление с пещерами Норвежской археологической экспедиции в 1955–1956 годах

Этот раздел основан на десяти тетрадях экспедиционного журнала, в который вошли личные наблюдения автора на острове Пасхи. Более популярный рассказ об основных моментах работы экспедиции опубликован ранее (Heyerdahl, 1958); двухтомное собрание научных сообщений автора и его сотрудников-археологов (Hеyerdahl and Ferdon, 1961,1965) дополняет отчет о наших исследованиях на Пасхе.

Завязка

Двадцать седьмого октября 1955 года наше экспедиционное судно «Хр. Бьелланд» подошло к острову Пасхи. Главной якорной стоянкой на все время пребывания, до 6 апреля 1956 года, была выбрана песчаная бухта Анакена у северо-восточного побережья. Базовый лагерь разбили на восточном краю приморской равнины над морем, так что хранившиеся на судне припасы были у нас под рукой. Лагерь был штабом для двадцати трех европейских и американских участников экспедиции. Рабочих нанимали среди местных жителей. Некоторые из них приезжали верхом из своей деревни Хангароа в другом конце острова, другие временно жили в открытых пещерах вблизи раскопов. Экспедиционным судном служил норвежский траулер длиной 49,5 метра, зафрахтованный на весь срок работ и оборудованный с учетом наших задач. Помимо меня, возглавлявшего экспедицию, и членов моей семьи — жены Ивон, сына Тура и трехлетней дочери Анетты — в основной отряд входили четыре ведущих археолога: Эдвин Н. Фердон младший, заместитель директора музея Аризоны (тогда он занимал должность археолога музея Нью-Мексико); доктор Уильям Меллой, профессор и руководитель кафедры антропологии Вайомингского университета; Арне Шёльсволд, старший куратор Норвежского департамента древностей (тогда он занимал должность заведующего отделом археологии в музее Ставангера); доктор Карлайл С. Смит, профессор, заведующий кафедрой антропологии в Канзасском университете. Им помогали официальный чилийский представитель в экспедиции Гонсало Фигероа и Эдуардо Санчес — оба сотрудники Центра антропологических исследовании Чилийского университета. В состав экспедиции входили также наш врач, доктор Эмиль Ессинг, которому было поручено брать образцы крови у островитян; фотограф Эрлинг Шервен; капитан судна Арне Хартмарк и подчиненные ему офицеры и команда.

Поскольку мы на целый год были оторваны от баз снабжения, на весь этот срок были взяты провизия и питьевая вода, запасные части, лагерное снаряжение, археологическое снаряжение, «джип» и припасы для местных рабочих. Зная вкусы и потребности полинезийцев по годичному пребыванию на Маркизских островах и по двум визитам на Туамоту и острова Общества, я к шоколаду, сигаретам и прочим припасам, рассчитанным также на команду и научный отряд, добавил изрядное количество одежды, ярких тканей, рыболовные крючки, ножницы, ножи и разный инструмент. По собственному опыту, подтвержденному ценными советами чилийских коллег, мне было ясно, что жителям острова, начисто лишенного магазинов, от денег мало проку. Как и следовало ожидать, привезенные вещи пришлись весьма по вкусу пасхальцам, которые жили очень бедно, без доступа к материальным благам, если не считать редкие визиты кораблей, главным образом военного судна, которое раз в год приходило с припасами из Чили. И когда мы предложили на выбор — плата наличными по чилийским ставкам или товарами из корабельных запасов, — почти все островитяне с радостью предпочли второе.

Сообщение между стоящим на якоре экспедиционным судном и палаточным лагерем на берегу осуществляла большая плоскодонная баржа. Чтобы растянуть запасы питьевой воды на судне, «джип» возил воду в лагерь с овцеводческого ранчо Ваитеа и из кратерного озера Рано Рараку.

Наш лагерь находился как раз там, где, но преданию, остановился Хоту Матуа, первый легендарный король острова Пасхи. Во-первых, мы собирались провести раскопки среди развалин, которые легенда связывала с ним; во-вторых, рядом простирался единственный на острове песчаный пляж, здесь можно было подходить к берегу сквозь прибой. Чилийский губернатор Пасхи — Арнальдо Курти и патер Себастиан Энглерт предоставили нам самим выбирать место для лагеря, но оба предпочитали, чтобы мы остановились подальше от деревни Хангароа, не вводили в соблазн местных жителей, которые не избавились до конца от взгляда своих предков на кражу как на доблесть.

Успех полевых работ во многом зависит от знакомства с отчетами предшествующих исследователей. В нашем случае это проявилось особенно наглядно. Мы высадились на берег, вооруженные знанием событий, многие из которых хранятся в памяти пасхальцев, но островитяне никак не ожидали, что эти страницы их истории известны иноземцам. Первый раз мы заметно удивили местных жителей, когда, высадившись на берег, тотчас, не обращаясь к помощи проводников, направились к легендарной обители Хоту Матуа, Пасхальцы привыкли быть информаторами во всем, что касалось их родного острова. Раньше остров посещали преимущественно любопытные туристы или же этнологи, которые получали нужные им сведения от островитян. Единственным профессиональным археологом был доктор Лавашери, а он, подобно Раутледж и другим, интересовавшимся археологическими памятниками, ограничился в полевых исследованиях тем, что изучил видимые следы и кое-где заложил шурфы.



Первые на острове Пасхи стратиграфические раскопки начались совместной операцией, с участием всех экспедиционных археологов. Рядом с нашим лагерем на поверхность выходили следы пятиугольной конструкции, которую предание называло земляной печью Хоту Матуа. В фольклоре эта печь занимает видное место, вот мы и решили ее раскопать. Только приступили к работе, как обнаружили в земле вторую печь такого же рода. Углубились еще на метр, и, к великому удивлению островитян, появилась третья печь, относящаяся к более раннему периоду. Теперь уже гости выступили в роли информаторов. Печь, которую пасхальцы связывали с именем Хоту Матуа, никак не могла принадлежать первому королю острова, ведь под ней лежали другие, более древние печи. Островитяне были ошеломлены.

После совместных раскопок в резиденции Хоту Матуа каждый археолог облюбовал себе объект для дальнейших работ. Фердон избрал культовый центр Оронго, на краю вулкана Рано Као, на высоте 410 метров. Здесь расположены хорошо известные руины сугубо неполинезийского селения, состоявшего из напоминающих лодку смежных домов со ступенчатым сводом. До прибытия на остров миссионеров пасхальцы ежегодно собирались здесь на празднества, включающие важное состязание, победитель которого получал титул птицечеловека. Из селения на горе зрители следили, как участники состязания, лежа на подобных бивню плотах пора из камыша тотора, плыли наперегонки к скалистым островкам Моту-Нуи, Моту-Ити и Моту-Каокао за первым в году яйцом крачки, прилетающей с востока. Победителю брили голову, потом красили ее в красный цвет, и до следующих состязаний все островитяне кормили его и чтили как священного птицечеловека. Скальные обнажения Оронго были покрыты рельефными изображениями скорченных фигур с человеческими конечностями и птичьей головой, оснащенной длинным крючковатым клювом. Множество преданий донесло до наших дней память о своеобразном культе птицечеловека, который играл столь важную роль в религиозной жизни на Пасхе. Полагали, что он возник одновременно с селением Оронго, хотя культ этот не мог быть принесен с других островов Полинезии, так как на них ничего подобного не обнаружено. Раскопки Фердона в Оронго обнажили, к удивлению его рабочих и других островитян, рядом с культовыми постройками более древнюю мощеную культовую платформу. Здесь была солнечная обсерватория с метками, указывающими, где всходило солнце во время равноденствия, а также летнего и зимнего солнцестояния; найдены многочисленные петроглифы и каменная скульптура — голова, отличная по стилю от других пасхальских скульптур (фото 2 а). Стратиграфия и последующая радиокарбонная датировка образцов из ритуального очага на платформе показали, что она относится к Раннему периоду, а культ птицечеловека был введен позже строителями каменных домов Среднего периода. Во многих местах птицечеловек высечен поверх более ранних изображений солнечного божества с большими глазами. Птичий культ Среднего периода сменил солнечный культ Раннего периода. Тщательно исследуя крытые плитами дома Оронго, Фердон обнаружил также незамеченные прежде росписи на кровлях — птицы с крючковатым клювом, маски с перьевыми повязками и плачущими глазами, серповидные камышовые лодки с мачтами и парусами (Ferdon, 1961, р. 221–255, pis. 26–31; наст, том, фото 183 а, b, рис. 21–25).



Меллой решил раскапывать наиболее известные и часто упоминаемые в литературе пасхальские руины — величественную аху Виналу — и не столь приметные окружающие сооружения. Раскопки выявили, что эта аху строилась и перестраивалась в три этапа. Распространенное мнение, что великолепная техника мегалитической кладки, напоминающая сооружения Перу доинкской поры, — конечный результат местной эволюции, оказалось ошибочным. Нижние ряды превосходно обтесанных и пригнанных камней относятся к Раннему периоду, их клали первые поселенцы (фото 7 b, с, 8 а). Верхняя часть ориентированного по солнцу замечательного сооружения Раннего периода была в Среднем периоде разрушена и перестроена, чтобы служить опорой для могучих длинноухих каменных торсов стандартного пасхальского типа. В Позднем периоде, он же период Хури-моаи, монументы низвергли, а платформа служила для засыпаемых грудами камня беспорядочных погребений. Сняв наслоения Позднего периода, засыпавшие нижнюю часть соседней аху, Меллой увидел выгравированный на камне парусник, вроде тех, которые были нарисованы на крышах в Оронго; это изображение относится к Среднему, если не к Раннему периоду. Была раскопана углубленная в землю площадка с внутренней стороны той же аху, и здесь нашли еще одну необычную скульптуру (фото 2d). Патер Энглерт и пасхальцы давно знали, что в этом месте над землей выступает кирпично-красная грань камня хани-хани — так на острове называют вулканический шлак, который шел на изготовление «париков» для огромных статуй. По форме и по материалу эта тесаная колонна совершенно отличалась от единственного известного до наших раскопок типа пасхальских изваяний, и никто даже не подозревал, что речь идет о статуе, пока Меллой не откопал ее и не поставил вертикально. Необычное изваяние было выполнено в виде прямоугольной колонны высотой 3,5 м. Правда, голова была отбита, но остались высеченные рельефом руки с лежащими на животе кистями и коротенькие ноги. Рельефом намечены пуп и отвислые груди, между которыми высечена яйцевидная ямка (Mulloy, 1961, р. 93—181, pis. 3, 17).

Шёльсволд для начала раскопал одну из круглых каменных оград, которых так много на острове; они часто группируются и сообщаются. Этнологи, опираясь на полученные от пасхальцев сведения, полагали, что стены призваны были защищать от ветра участки, на которых выращивали бананы и другие культуры. Правда, многие ограды стояли на голой скале. Исследования Шёльсволда, дублированные Фердоном, показали, что речь идет об остатках каменных домов того же типа, какой можно видеть в Южной Америке, на приморских склонах ниже озера Титикака. Очевидно, входом служило отверстие в нижней части конической камышовой крыши. Внутри одного из домов была раскопана выложенная камнем земляная печь (фото 15 b) с обугленными остатками пищи. Радиокарбонная датировка позволила установить, что последние обитатели покинули дом около 1526 года, то есть во второй половине Среднего периода. И снова островитяне были поражены нашим открытием, хотя знали из местных преданий, что несколько поколений назад на острове были круглые каменные дома с камышовой крышей, которые назывались харе паепае и служили школами, где обучали читать и писать знаки, известные нам по священным дощечкам (ср. Englert, 1948, р. 222). Выяснилось, что эти дома ронго-ронго представляли собой дальнейшее развитие типа построек, широко распространенного на острове до начала войн и разрушений Позднего периода (Skjols-vold, 1961, p. 295–303, pis. 36, 37; Ferdon, 1961, p. 305–321, 329–338, pis. 38, 39).

Затем Шёльсволд со своей бригадой рабочих-пасхальцев перешел на карьеры Рано Рараку, разбил лагерь и приступил к обширным раскопкам. Заложив шурфы на считавшихся природными образованиями буграх у подножия карьеров, он обнаружил, что они всецело сложены из огромного количества спущенного из карьеров обломочного материала, с примесью забракованных ваятелями рубил и древесного угля. Радиокарбонная датировка отнесла этот уголь к Среднему периоду, когда были в разгаре работы в карьерах. На макушке одного бугра стояло жилище птицечеловека; его обычно связывали с начальной порой истории острова, теперь же стало очевидно, что оно появилось в Позднем периоде. Углубившись в грунт вокруг шеи некоторых знаменитых «каменных голов» у подножия вулкана, Шёльсволд и его бригада расчистили могучие мужские торсы. Фигуры были полностью завершены, не хватало только ног, плоское основание статуи покоилось на мощеной площадке. Одна из самых внушительных скульптур, торчавшая из осыпи на 5,5 м, после раскопок оказалась вдвое выше — 11,4 м над первоначальным уровнем грунта (наст, том, фото 14 а). Расчистив другой каменный торс, увидели выгравированный на его груди серповидный корабль с тремя мачтами. От корабля вниз тянулась длинная леска, на ней, около пупа статуи, висела большая черепаха (фото 14 с, рис. 26). Но ведь эти статуи были засыпаны оползнями до появления на острове европейцев и до того, как в период Хури-моаи началось низвержение монументов, — значит, судно, напоминающее формой камышовую лодку, было высечено в конце Среднего периода, когда прекратилась работа ваятелей. Пасхальцы вспомнили, что в преданиях о прибытии Хоту Матуа фигурирует огромная черепаха. Но ни одно из их преданий не объясняло, откуда могла взяться коленопреклоненная статуя необычного типа, которую Шёльсволд откопал в осыпи ниже самой древней части карьеров Рано Рараку. Сей тучный великан (фото 3, цв. фото VI) высотой 3,67 м — ягодицы покоятся на пятках, руки лежат на коленях, козлиная бородка, овальные глаза с ямками зрачков — по стилю исполнения никак не укладывался в пасхальские каноны. Когда судовые механики с помощью джипа и талей подняли эту статую, толпы пасхальцев примчались верхом из деревни Хангароа посмотреть на нее (Skjolsvold, 1961, р. 291–293, 339–379; pis. 40 е, f—64).

Смит раскопал несколько обитаемых в прошлом пещер и эллиптические фундаменты описанных первыми миссионерами хижин из жердей и камыша (харе паепга). И не нашел ничего, что датировалось бы раньше Позднего периода. Он установил, что обсидиановые наконечники для копий (матаа), которыми вплоть до вашего прибытия был буквально усеян весь остров, — характерная черта Хури-моаи, или Позднего периода; в слоях Среднего периода не обнаружено ни одного образца. Это лишний раз подтверждает, что в Среднем периоде на острове царил мир, люди были заняты производительным трудом. Далее, Смит раскопал несколько аху, в том числе такие важные сооружения, как Аху Тепеу, Аху Хекии и Аху Те-пито-те-кура. Независимо от Меллоя он тоже пришел к выводу, что наиболее совершенная кладка из больших, тщательно пригнанных камней относится к ранней поре и что она была астрономически ориентирована согласно движению Солнца, тогда как верхние ярусы этих ступенчатых террас были перестроены в Среднем периоде. Строители этой поры не были солнцепоклонниками, они использовали готовые культовые платформы как пьедесталы для своих огромных статуй из кратера Рано Рараку, увенчанных красными пучками волос (пукао). Характерные признаки Позднего периода — сброшенные с аху статуи и погребения в закрытых плитами камерах или под низвергнутыми изваяниями. Углубившись в землю под огромной (9,8 м) статуей, сброшенной с Аху Те-пито-те-кура (примерный вес этого гиганта — 82 тонны, не считая красного пукао весом около 11,5 тонны), Смит увидел высеченное на ее животе двухмачтовое серповидное судно. При этом передняя мачта пересекала пуп фигуры, так что он напоминал круглый парус (рис. 27) вроде тех, какими снабжены два серповидных судна на росписи, обнаруженной Фердоном в Оронго (Smith, 1961, р. 181–219, 257–271, 287–298, pis. 18–25, 32–34).

Особенно взволновались пасхальцы, когда мы, по совету Энглерта, решили провести раскопки во рву Поике. Эта четырехкилометровая формация представляет собой ряд продолговатых выемок, окаймленных сверху низкими валами. Со времен первых миссионеров известно, что ров Поике занимает видное место в пасхальских преданиях. Метро и другие предполагали, что речь идет о естественной впадине, отделяющей обрамленный скалами древний лавовый полуостров Поике от более позднего потока лавы на самом острове, а местные предания — вымысел, попытка объяснить природное образование. Однако сами островитяне упорно стояли на своем: дескать, заполненная ныне песком впадина, которую здесь называют Ко те Уму о те Ханау Ээпе — «Земляная печь Длинноухих», — оборонительное сооружение, вырытое легендарными «длинноухими», прозванными так за обычай удлинять мочки ушей. По преданию, длинноухие уже воздвигали на острове статуи, когда прибыли короткоухие предки нынешних пасхальцев. Длинноухие использовали короткоухих пришельцев для своих грандиозных сооружений как рабочую силу, если не просто как рабов. После карау-карау — двухсот лет — мирного сосуществования короткоухие восстали. Длинноухие укрылись на скалистом полуострове Поике, за оборонительным рвом, который наполнили хворостом и сухой травой, чтобы поджечь в случае атаки. Но предательство женщины из короткоухих, жившей вместе с длинноухими, позволило отряду противника незаметно обойти ров. Когда остальные короткоухие пошли на штурм и длинноухие развели костер во рву, прокравшийся отряд атаковал их с тылу, так что длинноухие попали в собственную западню. Ранние иноземные посетители Пасхи записали разные версии предания об этой битве. Они рассмотрены в другом месте (Heyerdahl, 1961, р. 33–43), а здесь довольно сказать, что трое длинноухих будто бы спаслись, пробежав по телам убитых, и укрылись в пещере. Об одном из них, Оророине, рассказывается, что он говорил на языке, отличном от языка короткоухих. Он же считался прямым предком по отцовской линии братьев Атан, с которыми мы познакомились на острове (Englert, 1948, р. 157).

Раскопками Поике руководил Смит, и для начала он заложил в нескольких выемках разведочные шурфы. Утверждение пасхальцев, что речь идет об искусственном сооружении, сразу подтвердилось.


Используя место, где встретились два лавовых потока, древние строители углубились в породу. Вынутый грунт они складывали так, что сверху выемки защищались валами. Попавшие в этот грунт угли из небольшого костра позволили нам произвести радиокарбонную датировку, которая дала цифру 386 год плюс-минус 100 лет. Выходит, что люди жили на Пасхе но меньшей мере на тысячу лет раньше, чем говорили исследователи, считающие, что первые обитатели острова пришли из Азии. После завершения рва он был надолго заброшен, его наполовину занесло песком и делювием. Выше этого слоя лежат пласты красной и черной золы — след огромного жаркого костра. Угли из него при радиокарбонной датировке дали примерно 1670 год — замечательное совпадение с датой 1680 год, которую вычислил, исходя из местных преданий, Энглерт (Smith, 1961, р. 385–396, pl. 66). Но и после наших раскопок некоторым этнологам, не бывавшим на острове Пасхи, настолько трудно было согласиться с преданиями островитян, что они выдвинули гипотезу, будто ров Поике не оборонительное сооружение, а ряд выемок для выращивания бананов, где собиралась стекающая по склону дождевая вода. Однако такая попытка опровергнуть предания не выдерживает критики, ведь каждая выемка огорожена сверху валом, который как раз отводил воду в сторону.

Итак, экспедиция установила, что ров и впрямь был искусственным и что предания верно указывали, где и когда горел костер. И вероятно, это открытие произвело на пасхальцев особенно сильное впечатление.

Пока я обеспечивал повседневную работу на перечисленных объектах и изучал подъемный материал, пасхальцы поделились с нами сведениями, которые мы тут же проверили на практике. Так, четыре престарелых брата Пакарати, сыновья проповедника Николаса Пакарати, которому миссионеры поручили вести церковные службы, связали из камыша тотора и показали нам в действии плавучие средства — от напоминающего бивень плота пора, употреблявшегося в состязаниях за титул птицечеловека, до больших серповидных лодок, на каких выходили в открытое море рыбаки (цв. фото XV).

По совету все того же Энглерта, я обратился к бургомистру деревни, Педро Атану, чей дед, Атаму Тупутахи девяносто лет назад называл имена своих предков вплоть до длинноухого Оророины. Среди своих родичей, которые тоже слыли потомками длинноухих, Атан отобрал одиннадцать помощников, чтобы подтвердить правдивость передаваемых из поколения в поколение рассказов о том, как предки высекали, перетаскивали и воздвигали исполинские длинноухие статуи. На вопрос, почему же прежде никто не рассказал об этом посетителям острова, бургомистр ответил, что никто из них не спрашивал его. После ночного ритуала с диковинным пением и плясками (фото 184 f), призванного обеспечить успех в работе, Педро Атан и его товарищи вооружились собранными в отвалах базальтовыми рубилами и приступили к показу, как в стене кратера Рано Рараку высекали статуи. По темпам работы можно было заключить, что на изготовление одной статуи понадобился бы год. Затем 180 приглашенных из Хангароа пасхальцев под руководством Атана, с помощью веревок, на деревянных салазках в виде плуга, протащили по равнине изваяние средних размеров. И наконец, всем на удивление, двенадцать потомков длинноухих сумели поднять на три метра двадцатипятитонного истукана и установить его на аху Атуре-хуки в Анакене, с которой он был низвергнут во время воин Хури-моаи. Деревянными вагами статую чуть заметно раскачивали то с одной, то с другой стороны и все время подкладывали под нее камни, сначала поменьше, потом побольше. Гора камней понемногу росла, и наконец исполин выпрямился. Способ настолько же неожиданный, насколько простой и эффективный. Двенадцать человек управились с грузным великаном за восемнадцать дней; до тех пор все ученые предполагали, что статую втаскивали на рампу, а уже с нее опускали на аху, и для этого требовалось множество людей (Heyerdahl, 1958, ch. 5; Skjolsvold, 1961, p. 366–372, pis. 60–61).

Камни, использованные для подмащивания, убрали, и впервые со времен Хури-моаи вновь на своем аху утвердился могучий истукан. Он стоял спиной к морю, возвышаясь над палатками, словно ориентир; глубокие глазницы отличали его от незаконченных статуй у подножия карьеров. Установка изваяния произвела сильное впечатление на нас и, конечно же, подействовала на психологию островитян, которые привыкли видеть статуи лежащими ничком на земле. Лишь по рассказам дедов знали они, что некогда все истуканы стояли на аху, и вдруг на глазах у них один великан поднялся, изменив пейзаж Анакены (фото 9).

Но мере того как продвигались работы археологов и эксперименты самих пасхальцев, мы стали замечать странную перемену в поведении наших рабочих, которая затем и привела к тому, что поднялась завеса над тайной пещер. Остерегаясь краж, мы обнесли наш лагерь в Анакене оградой — простой веревкой. По полинезийскому обычаю, территория лагеря была объявлена табу для незваных гостей. Поначалу эта мера не оправдалась, в первую же ночь из деревни явились на конях гости и унесли веревку, а заодно и кое-какое имущество, лежавшее около палаток. На другой день губернатор назначил двух вооруженных стариков сторожами, однако последующие события сделали эту меру излишней. Растущее суеверие пасхальцев удерживало их от дальнейших краж в нашем лагере, даже когда мы иной раз оставляли его совсем без присмотра.


Первым о пещерных тайниках с нами заговорил один из двух сторожей — Касимиро. Воздав должное нашей кухне и сигаретам, он через несколько дней решил отплатить за гостеприимство ценными, на его взгляд, сведениями: юными парнишками он и второй сторож, Николас Пакомио, вместе с отцом Касимиро однажды побывали на островке Моту-нуи. Старик велел им сидеть на месте и ждать, а сам исчез за скалами, направляясь в подземный тайник. Оба помнили, что сперва он испек курицу в уму, причем только ему можно было стоять там, где поднимался пар из земляной печи. Оттуда он нарочно пошел в ложном направлении, чтобы сбить ребят с толку. Теперь Касимиро вызвался показать нам, где все это происходило; правда, входа в тайник он не знал, вход был искусно замаскирован камнями. Памятуя опыт предшествующих исследователей, мы сперва решили воздержаться, а когда через несколько месяцев напомнили Касимиро про обещание, он всякий раз, когда мы спускали на воду катер, чтобы идти на Моту-нуи, исчезал под каким-нибудь хитроумным предлогом. Позднее нам удалось взять с собой на островок Пакомио, но его указания были настолько неопределенными, что поиски ничего не дали. Правда, он показал нам пещеры, в которых побывали члены экспедиции Раутледж.

Через несколько недель, после того как мы отвергли предложение Касимиро, Арне Шёльсволд покинул базовый лагерь и поставил свою палатку в кратере Рано Рараку, где затем четыре месяца руководил раскопками в мастерской древних ваятелей. Помимо разместившихся в пещере по соседству рабочих он пригласил на должность бригадира и своего помощника одного из наших двух сторожей — старика Пакомио, сына той самой прорицательницы Ангаты, чьи видения подняли пасхальцев на бунт во время визита Раутледж. Шёльсволд но один месяц жил в тесном контакте с островитянами, и однажды он познакомил меня со своими записями, где говорилось:

«Вскоре после того, как я обосновался внутри вулкана Рано Рараку, ко мне однажды вечером, когда стемнело, зашли Хосе Пате и старик Пакомио. Они повели речь о ронго-ронго и пещерах, и оба заверяли меня, что на острове очень много тайников с необычными предметами. Преобладают каменные скульптуры, но есть и деревянные изделия. В некоторых пещерах, возможно, даже сохранились дощечки ронго-ронго. Примерное расположение тайников во многих случаях известно, вся трудность в том, чтобы отыскать вход. Они рассказывали, что еще в предыдущем поколении были люди, знавшие вход в пещерный тайник. Мне это показалось неправдоподобным — ведь если в прошлом поколении знали путь в пещеры, какие-то из них должны быть известны и теперь. Когда же я осторожно спросил, можем ли мы найти какие-нибудь тайники, если хорошенько поищем, они сразу посуровели с виду и предостерегающе покачали головой, дескать, эти пещеры табу — кто в них войдет, того ждет беда.

А через несколько дней Пакомио по секрету сказал мне, что покажет одну пещеру. На мой вопрос, известен ли ему вход, он с улыбкой заговорщика ответил утвердительно. Однако дни шли, а Пакомио все никак не мог решиться назначить точный срок похода в пещеру. Тем временем в деревне начали открыто говорить про пещеры, после того как эта тема перестала быть тайной в нашем лагере в Анакене. Пакомио начал колебаться — дескать, он не знает точно, существует ли тайник, но я-то чувствовал, что у него просто пропала охота доводить до конца свою затею. Когда же из Анакены на наши головы свалилась новость, что членам экспедиции уже показывали секретные пещеры, он окончательно изменил позицию и стал уверять, что в наши дни никому не известен путь к тайникам. Сдается мне, вся эта шумиха его напугала. Пакомио — старый человек, к тому же сын Ангаты, немудрено, что он с таким почтением относится к вере и суевериям предков.

Перед этим Хосе, не вдаваясь в подробности, рассказал мне, будто Педро Атан отыскал вход в старую пещеру. Старик Тимотео Пакарати, еще до того как пещерные тайники перестали быть загадкой, тоже рассказал мне по секрету, что знает про одну пещеру на равнине около Рано Рараку. Вместе с ним и Хосе я осмотрел это место, примерно в 250 м на восток от вулкана и метрах в 100 к востоку от дороги на Хоту-ити. Указания Тимотео были достаточно определенными, он утверждал, что узкий вход в пещеру находится в пределах указанного им участка диаметром около 20 м. Дескать, один покойный родич побывал в этой пещере и сообщил, что в ней лежит много странных «фигур». По словам Тимотео, пещера принадлежала роду Тепано. Ни Хосе, ни Тимотео не были расположены доводить до конца поиски входа.

Не один раз мои рабочие на раскопе в Рано Рараку по своему почину рассказывали мне, что на острове есть множество пещерных тайников с «разными предметами»».


Благодаря тесному общению с рабочими-пасхальцами тот же Шёльсволд первым заметил, что местные жители далеко еще не избавились от суеверий. Он сообщил, что их поведение определяется этими суевериями: есть множество вещей, которые они должны или, напротив, не должны делать во избежание беды. Например: «Ложась ночью спать, пасхальцы всегда накрывают голову. Объясняют, что это делается затем, чтобы не видеть бродящих в темноте аку-аку. Я часто навещал рабочих в их лагерях вблизи Рано Рараку и всегда видел, что они, ложась спать, либо укрываются одеялом с головой, либо кутают голову в одежду. Особенно опасным считалось ходить в кратере Рано Рараку после наступления темноты. Если пасхальцы навещали меня поздно вечером, они никогда не приходили в одиночку; их поражало, как я решаюсь оставаться один внутри кратера. Гости часто уверяли, будто слышат поющих в зарослях тоторы на кратерном озере аку-аку; в таких случаях они боялись выходить из палатки и уговаривали меня не делать этого. Особенно опасной считалась одна статуя внутри кратера, о которой говорили, что у нее «дурная рука». Они приходили в ужас, если кто-нибудь перешагивал через лежащего человека— такой поступок был чреват бедой».

Суеверие, о котором первым сообщил Шёльсволд, стало явным для всех нас по мере расширения наших работ. Снова и снова слышали мы одну и ту же историю: наша группа сразу по прибытии разбила лагерь там, где некогда жил первый пасхальский король Хоту Матуа, и мы сами признались, что нам это было известно; мы произвели там раскопки и показали пасхальцам скрытые глубоко в земле сооружения и изделия, о которых современные жители острова не подозревали; мы разослали своих людей в разные концы, и они откопали большие статуи, о которых никто не знал, потому что они лежали под землей. Как могли иноземцы найти эти скрытые вещи? Не иначе как они сами или их духи побывали на острове в стародавние времена, когда все это еще находилось над землей. Постепенно подозрения сосредоточились на моей особе. Во-первых, я возглавлял экспедицию, во-вторых, пасхальцам было известно, что много лет назад я проплыл мимо их острова на древнем плоту. Некоторые из них даже требовали от патера Энглерта и от экспедиционных археологов подтверждения, что начальник экспедиции — представитель их собственного племени, который вернулся в свою древнюю обитель в долине Анакены. Волнение возросло до предела, когда мы поручили бригаде длинноухих поднять большую анакенскую статую. Вечером семнадцатого дня этих работ к своим двенадцати родичам явилась из деревни старуха Виктория Атан и на некотором расстоянии от спины истукана выложила из камешков магический полукруг, чтобы статуя, которой назавтра предстояло утвердиться на своем узком основании, в последнюю минуту не опрокинулась. Перед тем, как уйти, она подарила мне старинный рыболовный крючок из камня — бесценный, чрезвычайно редкий образец. Хотя она уверяла, что «нашла» крючок в тот же день на склоне холма близ нашего лагеря, на самом деле он, конечно, много лет хранился у нее. Позднее племянник Виктории, Хуан Атан Пакомио, принес еще два превосходных древних крючка и один незаконченный образец и признался, что прятал их в пещере (Heyerdahl, 1961, р. 417–418, figs. 102 d, е, 103 i; наст, том, фото 15 f).

Каменные фигурки Эстевана Пакарати

Но еще большую роль для всего последующего хода событий сыграл неожиданный визит, который нанес мне в ночь на 26 января 1956 года молодой пасхалец, Эстеван Пакарати. Он был в числе двенадцати длинноухих, поселившихся в пещере около нашего лагеря на время подъема статуи. Как и другие члены бригады, Эстеван был очень благодарен за яркие ткани и обильные угощения из нашей кухни. В упомянутую ночь Эстеван незаметно прокрался из пещеры в наш лагерь, тихонько поскребся в палатку, где устроился я со своей семьей, и шепотом попросил разрешения войти. Вся деревня, сказал он, уверена, что я послан на остров, чтобы принести им удачу. Затем Эстеван вручил мне обернутую бумагой скульптуру — реалистическое изображение курицы. Он пояснил, что принес ее не для обмена, что это подарок от жены в благодарность за сделанное нами добро, но попросил спрятать каменную курицу и никому не показывать. Скульптура (К-Т 1257) производила впечатление недавно изготовленной; судя по светлой поверхности, ее мыли и чистили песком. От камня исходил едкий запах дыма. Меня изрядно удивила просьба Эстевана спрятать подарок жопы, чтобы его никто не увидел. Не менее удивительно было то, что это маловыразительное изделие не вязалось с обычным представлением о пасхальском искусстве. Немудрящее изображение самой обыкновенной курицы, ничего общего с традиционными имитациями старинных изделий.

На другой день Эстеван принес ночью еще одну вещицу, но теперь это была каменная плитка с рельефным изображением типичного пасхальского птицечеловека с яйцом в руке (К-Т 1256). Хотя этот камень тоже был влажным и пах дымом, его скребли не так усердно, как предыдущий. В обоих случаях мне бросилось в глаза странное волнение Эстевана, необычными были также мотивы и исполнение скульптур; словом, это было совсем не то, что обычная торговля сувенирами и подделками для туристов. Эстеван настаивал на том, чтобы мы поскорее спрятали и эту вещь. Странно, ведь он уверял, что оба камня принадлежали его жене, отнюдь не пытаясь создать впечатление, что речь идет о древних изделиях, представляющих особую ценность.

Мне казалось, что Эстеван придает своим дарам значение, которого они никак не заслуживают. Особенно курица — что в ней интересного для собирателя? Она выглядела совершенно чужеродной, это не была даже имитация пасхальских вещей.

И почему эти секретные визиты ночью, почему подарки надо прятать? Почему Эстеван не предложил меняться, как обычно делали все пасхальские резчики? Если он хотел выдать эти скульптуры за старинные, почему ни слова не сказал и почему не имитировал патину, а принес только что вымытые камни, подсушенные над огнем? Ответы Эстевана на мои вопросы звучали маловразумительно. Дескать, скульптуры вырезал еще его покойный тесть Хуан Арики, а теперь жена их почистила, потому что они долго пролежали дома на полке. Позже мы узнали, что Хуан Арики в 1935 году еще был жив и считался на острове одним из лучших резчиков по дереву. Он изготовил целую серию моаи кавакава для Франко-Бельгийской экспедиции, но никогда не предлагал ее членам чего-либо похожего на полученные мной каменные скульптуры (Лавашери, личное сообщение, 11мая 1968 года).

На следующий день вечером Эстеван снова прокрался в лагерь и оставил в нашей палатке мешок с тремя каменными изделиями. Причем мотивы были настолько необычными, что вряд ли кто-нибудь назвал бы их современными. И, конечно, Эстеван не мог держать эти уникальные вещи дома на полке, где их могли не только увидеть, но и украсть. Кстати, очередные образцы выглядели старше двух первых, и не было заметно, чтобы их недавно чистили. Одна скульптура (К-Т 1265; фото 192 а, 215 b) представляла собой необычную композицию из трех человеческих голов, выполненную так, что борода одной головы сливалась с шевелюрой другой. Вторая (К-Т 1266; фото 273 с) — вырезанная из хрупкой, пузырчатой красноватой лавы копия короткой палицы паоа. Каменные изображения древней пасхальской деревянной палицы прежде не были известны, и утилитарного назначения эта вещь не могла иметь — слишком хрупкий материал. Третье изделие — причудливый маленький каменный бюст, изображающий человека с крысой в зубах (К-Т 1264, фото 226, 227). Мотив совершенно неизвестный и настолько неожиданный, что я попросил Эстевана объяснить смысл. Он не задумываясь ответил, что в старину был такой обычай: человек, у которого умерла жена или ребенок, должен был в знак траура пробежать по всему побережью, держа крысу в зубах.

Странное состояние Эстевана (я описал бы его как подавляемое возбуждение, смешанное с чувством вины перед соплеменниками) насторожило меня, и после его второго визита я пригласил к себе в палатку бургомистра деревни, Педро Атана; он в это время возглавлял бригаду из двенадцати человек, включая Эстевана, которая поднимала статую. Взяв слово с Педро Атана, что он сохранит увиденное в секрете, я показал ему две вещи, полученные в первый раз. С явным ужасом на лице он тотчас спросил, кто принес эти камни. И пояснил, что еще несколько лет назад некоторые старики изготовляли такие скульптуры, теперь же только он владеет этим искусством. Лицо и поведение бургомистра выдавали нечто вроде той тревоги, которую мы наблюдали у Эстевана, когда тот приходил к нам ночью. Нам удалось лишь выяснить, что речь идет о «важном родовом имуществе»; никто из пасхальцев не должен его видеть.

Эстеван продолжал приносить по ночам скульптуры, и мы отвечали подарками, но в этом не было ничего от обычной меновой торговли коммерческими сувенирами. Слова Эстевана о том, что все жители деревни смотрят на меня как на носителя удачи, были подтверждены Энглертом. Патер Себастиан рассказал нам про одну старую островитянку, которая долго убеждала его, что начальник экспедиции — но простой смертный, и попытки переубедить ее оказались такими же тщетными, как все его старания разуверить свою экономку в том, что ее предок — кит, застрявший на мели у юго-восточного берега. Энглерт объяснял, что суеверие пасхальцев коренилось в интенсивнейшем культе предков и в несколько десятилетий его не изжить.

Такая позиция островитян отразилась и на работе нашей экспедиции. Продемонстрировав нам остроумный способ поднимать и устанавливать огромные монолиты, современные пасхальцы тем самым показали, что и впрямь знают секреты, которыми прежде ни с кем не делились. Мы убедились, что местные жители, как об этом писала Раутледж, скрытны по натуре, и что тайное знание почитается здесь такой же реальной ценностью, как имущество, хранимое в тайниках. Поделиться секретом с наследником или другом — значит сделать ему подарок. Тайное знание прибавляло человеку уверенности в себе, как говорят в Полинезии, вооружало его маной, то есть «духовной силой».

Чтобы приобщиться к секретам современных пасхальцев, необходимо было понять их психологию и взгляд на культурные ценности. Всякие попытки, наши и патера Энглерта, побороть суеверие оказались бесплодными. Однако то же суеверие помогло нам получить сведения, которые иначе вряд ли удалось бы добыть. Наше решение участвовать в ритуалах и диковинных процедурах нельзя назвать идеальным, и проводить его в жизнь было отнюдь не просто, но какой еще путь позволил бы сделать столько этнографических открытий и сохранить произведения искусства, которые иначе могли быть безвозвратно утрачены?

Когда статуя в Анакене была поднята, Эстеван Пакарати возвратился к жене в деревню Хангароа. Хотя многие островитяне ужо рассказывали нам о пещерах с таинственными предметами, Эстеван первым поведал о действующем родовом тайнике. Сперва-то он пытался внушить нам, что каменные фигурки украшали одну из полок в его доме. Но по мере того, как росло количество его подарков, объяснение менялось, и в конце концов, запутавшись в собственных словах, он признался, что все камни взяты из небольшой пещеры. Часть скульптур вырезал отец жены, часть ее дед; она сама видела, как отец работал над камнями, и готовые изделия прятались в пещере по соседству с их домом, на территории деревни. Когда тесть несколько лет назад умер, пещера по наследству перешла к его дочери, теперь только она знает, где вход. Эстеван никогда сам не бывал в тайнике, но приблизительно представлял себе его местонахождение, потому что каждый раз ждал поблизости, когда жена ночью доставала камни. По ее словам, вся пещера величиной с их комнату, и там полно скульптур. Еще он рассказал, что жена нарочно чистила камни, боялась, как бы другие пасхальцы, увидев их, не смекнули, что она выносит старые изделия из родовой пещеры. А едкий запах оттого, что мытые камни сушили над очагом на кухне. Потом они убедились, что можно и не чистить, так как доставка камней из деревни в мою палатку ночью происходила без помех.

В последующие ночи Эстеван принес мне еще несколько интересных скульптур. Каждый раз он обещал, что уговорит жену взять меня с собой в пещеру. Однако вскоре ночные визиты Эстевана прекратились. Я решил послать за ним. он пришел неохотно, и вид у него был недовольный. Жена считала, что два аку-аку, охраняющие вход в пещеру, рас-сердились на нее за то, что она вынесла столько вещей. Она заболела, и теперь ничего не поделаешь, она наотрез отказывается пускать кого-нибудь другого в ее тайник. Характер у нее твердый и упрямый, оттого отец и оставил пещеру ей.

Прошло несколько недель, и я уже стал опасаться, что так и уеду с острова, не увидев пещерного тайника. Побывал с подарками в доме Эстевана — не помогло. Его жена все еще хворала, жаловалась на живот, и говорить о пещере было бесполезно.

Неблагоприятный ветер вынудил нашего капитана на несколько дней перевести судно в бухту около деревни. Вернувшись затем к Анакене, он сообщил но радио на берег, что привез с собой пасхальца, который хочет что-то показать мне по секрету. В салоне меня ждал Эстеван с большим мешком. Настояв на том, чтобы открыть мешок в полной темноте в моей каюте, он исполнил какой-то таинственный ритуал, долго сопел носом и всхлипывал, наконец разрешил мне поднять шторы и посмотреть, что он извлек из мешка: две скульптуры побольше и пять совсем маленьких. О первых двух он сказал, что это тиаки — сторожа пещеры его жены. Дескать, это они повинны в ее затянувшейся болезни, вот она и решила, что лучше им быть в обществе фигурок, переданных мне раньше. Остальные камни тоже будут моими.

Одна из двух больших фигурок (К-Т 1380), материал — мягкая красная лава, изображала сидящую собаку. Она была сильно повреждена, вероятно, эрозией и несомненно чисткой, так что контуры стерлись, но на теле собаки выделялся вторичный узор— две гравированные человеческие маски. Этот сторож считался главным. Второе, более интересное изделие (К-Т 1379; фото 212 а) представляло лежащее ничком антропоморфное чудище с поднятой головой дьявольского вида, без нижних конечностей; материал — твердая вулканическая порода. Этого горбуна с руками, сложенными на груди, и с тремя шишками на голове не чистили; изделие явно было подлинное и старинное. Передача двух сторожей сопровождалась своеобразной процедурой. При спущенных шторах Эстеван вполголоса прочел заклинание, в которое вошли слова из старого, непонятного рапануйского наречия и современного полинезийского языка. Точного перевода я не получил, но суть сводилась к тому, что у входа в пещеру О Ко иа четверым аку-аку по имени Ину, Хо-раиэ, Хитикапура и Ураурага-те-Махинае от моего лица были принесены в жертву внутренности петуха, зажаренного в уму (Heyerdahl, 1958, ch. б). Формула Эстевана[3], вероятно, представляет собой искаженную версию старинного текста, приспособленного для данного случая. Приведенных имен четырех аку-аку нет в списке Метро (1940, с. 318), но Фигероа (личное сообщение, 2 июня 1957 года), расспрашивая трех других пасхальцев, записал, что Ину и Хораи — имена двух аку-аку женского рода, двух сестер, и Хити-Капуа-Оурауранга-те-Махина — тоже аку-аку.

Независимо от того, какую часть ритуала Эстеван придумал сам, а что заимствовал у других, он исполнил магическое действо так искренне, что у него катились слезы по щекам и он производил впечатление одержимого.

Дня через два я привез нашего врача Ессинга в деревню, чтобы он осмотрел жену Эстевана. Спокойная, уравновешенная женщина, она четко, без колебаний отвечала на все вопросы. Недуг оказался нетяжелым, излечить ее было очень легко. Эстеван снова завел речь о пещере, однако жена была непреклонна. Отец говорил, что если в родовую пещеру войдет чужой, это чревато смертью какого-нибудь близкого родича. Она твердо стояла на своем. Если мы хотим видеть пещеру с потайным входом, в саду есть точно такой же тайник, не охраняемый тапу. Она отнесет туда несколько фигурок, и мы можем там фотографировать. Мы отклонили ее предложение, на том все и кончилось. Так нам и не довелось увидеть тайник, из которого Эстеван приносил в лагерь интересные каменные скульптуры.

Но до того как покинуть дом Эстевана, мы услышали рассказ его жены о происхождении скульптур. Некоторые вырезал ее отец, Хуан Арики, большинство же изготовил дед, получивший при крещении имя Раймунди Уки. По ее словам, она помнила, как дед учил ее отца работать по камню; сама она тогда была еще совсем маленькой девочкой. Она не могла сказать, когда впервые появился тайник у их рода, но некоторые вещи считались очень старинными, хотя большинство было помещено в пещеру уже при жизни деда. Дед сам не придумывал мотивы; кажется, его «наставляли» старшие. Помимо того, что нам рассказал Эстеван про фигурку с крысой в зубах, нам не удалось ничего узнать о смысле и назначении изделий. Считалось, однако, что они способны навлечь беду на чужака, вторгнувшегося в тайник, и даже на владельца, если он или она нарушат правила обрахщения с ними. Какие блага можно от них ждать, молодая пара не знала или не захотела сообщить. Как бы то ни было, обнаруженные у пасхальцев и хранимые, по их словам, в пещере таинственные изделия несомненно представляли вид местного искусства, который прежде не выставлялся напоказ.

Из принесенных Эстеваном Пакарати скульптур по-настоящему интересными были те, которые мы получили, когда он днем участвовал в подъеме статуи, а ночью спал в пещере по соседству с лагерем, да несколько образцов, врученных мне на корабле. Тогда же Эстеван, поощряемый нашими подарками и собственной верой в «удачу», сумел уговорить своих родичей и друзей, Рамона Хеи и Энрике Теао, принести мне ночью не менее примечательные скульптуры такого же рода (фото 187 b, 206 с, 213 е, 223 b, 232 е; 207 с, 230 а, 233 с, 236 d, f). Однако после того, как Эстеван передал мне двух сторожей, его ресурсы были исчерпаны — или жена больше не захотела расставаться с каменными фигурками. Так или иначе, он надолго перестал появляться в лагере. А когда незадолго до нашего отплытия пришел снова, стало очевидно, что не терял времени зря: он предложил мне уйму скульптур совсем другого вида. Эта партия, часть которой мы забрали на «джипе» прямо у него из дома, состояла из довольно однообразных каменных голов и других грубых изделий, несомненно изготовленных для продажи. Все эти вещи были выполнены слабо, без всякого творческого воображения.

Так Эстеван, который первым посвятил нас в некоторые секреты, под конец оказался в центре молодых людей, вырезавших грубые имитации для пополнения ограниченных запасов скульптурных изделий. С помощью товарищей он сфабриковал изрядное количество почти одинаковых каменных голов; вид их всецело определялся естественной формой выбранных камней, на которых кое-как обозначались гравировкой глаза и рот. Однообразие репертуара нарушали несколько продолговатых камней неправильной формы, которым тем же нехитрым способом попытались придать сходство с зооморфными чудовищами. Ни патипы, ни малейшего намека на артистизм во вкусе и исполнении. Полный возврат к первым дням нашего пребывания, когда нам предлагали скучные подделки, с той лишь разницей, что модели имитаторов изменились — вместо хорошо известных могучих торсов резчики теперь копировали некоторые из впервые извлеченных на свет скульптур. Однако грубое исполнение только подчеркивало явную печать подлинности, которой были отмечены первые вещи, принесенные Эстеваном.

Тетрадь ронго-ронго Эстевана Атана

Пока двенадцать пасхальцев, занятых подъемом статуи, жили в пещере возле нашего лагеря, их кони паслись на холмах по соседству. Эстеван Пакарати днем работал вместе со всеми; значит, он уже в темноте покидал пещеру, отыскивал своего коня и скакал за 17 километров через весь остров в деревню Хангароа за первыми необычными скульптурами для нас. Выйти из пещеры незамеченным было трудно, зато потом босому пасхальцу ничего не стоило бесшумно исчезнуть в ночи, среди скал и расселин. Поскольку Эстеван Пакарати не один раз покидал пещеру, спавший там же Педро Атан быстро смекнул, кем были доставлены в лагерь нестандартные изделия, увиденные им в моей палатке. И сказал об этом мне, только мне, больше никому. Понятно, в доверительных беседах с ним, человеком, который уже показал, что владеет занимавшим мысли стольких людей секретом, как устанавливали на аху исполинские статуи, неизбежно заходила речь о тапу, загадочных предметах и тайниках. Возможностей для таких бесед было предостаточно, пока он и его люди жили и работали рядом с нашим базовым лагерем, и все чаще в них принимал участие его главный помощник и близкий друг Ласаро Хоту.

Нетрудно было убедиться, что оба они, хотя и выполняли христианские обряды не менее добросовестно, чем большинство европейцев, тем не менее нерушимо верили в тапу, ману, духов и магию. Оба явно кичились тем, что знают важные секреты. Уже самый факт знания чего-то такого, что было неизвестно другим, поднимал их в собственных глазах. Но одно дело гордиться секретами, совсем другое — поделиться ими с кем-нибудь. Даже после того, как они без опаски стали признаваться, что знают вход в свою родовую пещеру, просить их показать ее было бы все равно, что просить у европейца ключ от его сейфа. Становилось все более очевидно, что есть лишь один способ побудить пасхальцев на дальнейшие откровения: подыгрываться под них в том, что касается оккультизма (Heyerdahl, 1958, ch. 6). В итоге Ласаро Хоту принес ночью совершенно необычную каменную маску неизвестного прежде типа (К-Т 1284); правда, потом оказалось, что такие изделия есть и у других островитян. За первым приношением последовали другие удивительные фигурки. Но пока Ласаро набирался решимости показать нам путь к своему почти неприступному тайнику, его опередил другой пасхалец, Атан Атан.

Атан Атан был одним из младших братьев Педро Атана. Вместе с Ласаро Хоту, Эстеваном Пакарати и другими помощниками бургомистра он жил в Анакене, что позволяло ему ежедневно общаться с нами. Хотя Педро Атан знал, какие вещи мы получили от Эстевана (наверно, ему и про Ласаро было известно), сам он держался весьма настороженно и не поддавался ни на какие уговоры. Его больше устраивало, чтобы первый шаг сделал младший брат. Атан Атан был куда более простодушным человеком и добряк добряком. Несколько случайных находок подъемного материала, свидетелем которых он был, предшествующие им археологические открытия и наконец настойчивые уговоры — все это вместе произвело на Атана надлежащее впечатление.

Для начала он однажды вечером, когда я вместе с врачом отправился навещать больного пасхальца, просунул в дверь нашей палатки вырезанную из камня кошачью голову (К-Т 1406, фото 298 а). Если судить по отсутствию патины, голова эта могла быть изготовлена недавно, но ведь на пасхальских каменных фигурках, привезенных в Чили экспедицией Ганы в 1870 году, тоже нет патины. Дело в том, что в темной, сухой, хорошо вентилируемой вулканической пещере вещи сохраняются так же хорошо, как в музейных кладовках. Скульптура была выполнена искусно и очень реалистично, нетрудно опознать крупного представителя кошачьих; тем сильнее было наше удивление, когда Атан Атан при последующем разговоре заявил, что это морской лев. На слова о том, что у морского льва нет наружной ушной раковины, Атан ответил, что морские львы, которые приплывали к острову, очевидно, отличались от известных нам. Кому бы ни принадлежало авторство этой необычной скульптуры, это был, во всяком случае, не Атан Атан. В следующий раз я получил от него интересную каменную модель корабля с изображением окаймляющего палубу толстого каната (К-Т 1409). Объяснение и тут было очень скупым, Атан мог лишь сказать, что изображено древнее судно.

Трудно сказать, в какой мере Атан Атан дальше действовал по своему почину и в какой его направляли старший брат и тетка; во всяком случае, он все делал от чистого сердца. Мы услышали от него, что каждый из четверых братьев получил по пещере в наследство от отца, а так как он младший, то ему досталась самая маленькая. Еще он рассказал, что у него есть второе имя — Харе Каи Хива, в честь прадеда, первого владельца этой пещеры. От прадеда она перешла к Атамо Уху, от того к Марии Мата Поэпоэ (?), а уже от нее к отцу Атана. По генеалогии Энглерта (1948, с. 54–55), Харе Каи Хива — один из пасхальцев, которые ужо в преклонном возрасте были крещены первыми миссионерами, и действительно прадед Атана Атана. «Начальником» всех пещер рода Атанов наш друг назвал свою тетку, Викторию Атан, но, чтобы открыть секрет и распорядиться своим тайником, он должен был еще заручиться согласием трех старших братьев. Виктория Атан, как оказалось, была та самая старуха, которая накануне завершения работ но подъему статуи выложила магический полукруг из камешков у ее основания. По словам Атана, она прониклась добрыми чувствами ко мне, потому что я подарил ей черную материю и сигареты, когда она приходила в Анакену, чтобы исполнить «на счастье» магический танец у пещеры, где спали мужчины. Мы заметили, что братья Атан относятся к тетке с суеверным почтением, называя ее Таху-таху, что на местном наречии означает «колдовство».

Судя по всему, Атан Атан без особого труда получил согласие тетки и двух братьев, работавших у нас. А вот с третьим братом, который остался в деревне, ему никак не удавалось договориться. Этот брат, Эстеван Атан, не участвовал в подъеме статуи, так как был занят постройкой лодки. До нашего прибытия на остров несколько групп пасхальцев, слышавших о дрейфе плота «Кон-Тики», покинули на утлых суденышках свой бесплодный остров и благополучно добрались до сердца Полинезии, откуда их переправили на Таити. Возникли дипломатические осложнения, наконец беглецов вернули через Чили на Пасху. Губернатор Пасхи строго-настрого запретил дальнейшие эскапады такого рода, но, говорил Атан Атан, никто не мог помешать его брату строить лодку для рыбной ловли. Конечно, губернатор был начеку и следил за Эстеваном Атаном, который не очень-то скрывал свои намерения. Я встретился с ним однажды ночью, когда Атан Атан пригласил меня к себе в дом, чтобы я помог получить согласие Эстевана на передачу пещеры младшим братом. В отличие от меня Эстеван Атан не стеснялся задавать вопросы, но его интересовало только плавание «Кон-Тики» и благодатные острова на западе, к которым нас прибило течение.

В ту ночь Эстеван Атан все же смягчился. Он даже рассказал, что у него есть своя пещера, причем побогаче, чем у Атана Атана, — в ней около сотни скульптур, черепки ипу маенго (керамический сосуд) кофейного цвета и «важная книга», все страницы которой исписаны знаками ронго-ронго. Правдивость его слов о ронго-ронго подтвердилась, когда Эстеван Атан позволил нам осмотреть и сфотографировать рукопись. Он даже брал у нас в лагере толстую веревку, чтобы спуститься в свою пещеру, после чего принес замечательные изделия из камня с заметной патиной.

Но сам тайник Эстевана Атана мы не увидели, и судьба оставшихся в нем предметов, включая тетрадь ронго-ронго, остается невыясненной. Как ни следил губернатор, Эстеван и его товарищи тайком покинули остров и пропали без вести. Образцы принадлежавших ему скульптур показаны на фото 199 а (по словам Эстевана, это был «ключ» от его пещеры), 194 е, 200 а, b, 208 с, d, 213 b, 230 с, 244, 274 b, 295 с и 296 е.

Пока я разговаривал с Эстеваном Атаном, Атан Атан сидел молча, потом вышел и вскоре вернулся с пожелтевшим листом бумаги, испещренным письменами ронго-ронго и рапануйскими словами в латинском написании; чернила были бурые, сильно выцветшие. Атан так дорожил этой фамильной ценностью, что почти сразу убрал ее, и больше мы этот листок не видели. Насколько нам известно, и после нас он никому не встречался. Атан Атан рассказал, что получил лист от деда, Атамо Тупутахи, и с тех пор хранит в тайнике.

Ночная встреча с двумя братьями Атан принесла свои плоды. Через несколько дней Атан Атан (у него болел палец, но наш врач помог ему) дал знать, что приглашает меня на тайную встречу в своем доме. Когда я вошел, он развернул тряпку и показал мне скульптуру — чрезвычайно реалистичное изображение человеческого черепа (К-Т 1511, фото 197) с двумя ямками выше надбровных дуг. Вручая мне камень, Атан шепотом объяснил по-испански, что это льяве (ключ), или гуардиа (сторож) его пещеры, которая отныне принадлежит мне. И добавил, что в ямках лежал порошок из костей аку-аку, но тетка, Таху-таху, его удалила. Мне надлежало захватить «ключ» с собой, когда мы пойдем в пещеру. От других информаторов мы потом узнали, что на рапануйском наречии такая магическая скульптура называется матаки ана — «открыватель пещер» или табири — «ключ». Особые скульптуры находятся в пещерах, охраняя их; они называются тиаки ана — «сторожа пещеры». Обыкновенный дикий камень, которым закладывают вход, — мутои или пуру ана, что означает «закрыватель пещеры». Наши информаторы не могли уверенно ответить на вопрос: становится ли матаки ана, оставленный в пещере, тиаки, ана, и есть ли вообще между ними разница.

Я спросил, можно ли взять с собой в пещеру кого-нибудь из археологов. Атан Атан сперва возражал, лотом решил, что ничего страшного в этом нет, все равно ведь пещера моя и содержимое будет вынесено. Но камни надо сразу отвезти на судно и никому не показывать, пока мы не покинем остров. Что будет сказано и сделано после того, добавил он, его не касается.

Каменный череп с ямками на лбу напомнил мне другой, поменьше и погрубее, найденный при раскопках святилища Винану в южной части острова. Мы повторно осмотрели эту находку и с удивлением обнаружили такие же две ямки, расположенные над лбом асимметрично по обе стороны стреловидного шва (Heyerdahl, 1961, р. 478; наст, том, фото 195 с, 297 а). Фердон (1966, с. 109), который проводил опрос островитян — членов его бригады в Оронго и потом вместе со мной посетил пещеру Атана Атана, записал: «Позже я из совсем другого источника услышал, что ямки предназначены для порошка из человеческих костей, а он придает особую силу «ключу», или сторожевому камню». Так что идея эта не была придумана Атаном Атаном специально для его пещеры.

Восемнадцатого марта, перед ночным визитом в пещеру, я был в деревне Хангароа на пасхальской свадьбе. В разгар пира под открытым небом ко мне подошла Виктория Атан, она же Таху-таху, взяла меня двумя руками за руку и с приветливым видом настойчиво стала просить, чтобы я «принес удачу» ей и ее роду. Я не очень понимал, что она подразумевает, но на следующий день все выяснилось. Двое из ее племянников — Атан и Эстеван — исполнили в нашей столовой своеобразный и несколько забавный ритуал. Перед этим они спросили, можно ли прийти к нам на норвежскую трапезу, дескать, это «принесет удачу». Объяснили, что ночью нам предстоит отведать то, что их тетка Таху-таху приготовит в уму такапу — ритуальной земляной печи — по соседству с пещерой. Эстевана Атан захватил с собой для того, чтобы нас было четное число, ведь я беру своего товарища, Фердона. Нечетное число — «плохая примета». Тогда я спросил, может ли с нами пойти экспедиционный фотограф Шервен. Атан Атан забеспокоился, но затем придумал способ восстановить четное число: вместо того чтобы отсылать домой брата, он позовет еще лучшего друга Эстевана — Энрике Теао. Старший брат, Педро Атан, в это время болел гриппом, а Энрике Теао как раз доставил в лагерь бревна для салазок, поскольку бригада, поднявшая статую, теперь готовилась показать, как перетаскивали каменных исполинов. Энрике (позже он пропал, когда ушел на лодке вместе с Эстеваном Атаном) в это время тоже начал носить мне таинственные скульптуры, и не исключено, что братья Атан знали об этом.

Пасхальскую официантку сменил наш корабельный стюард, и маленькая группа избранных, сев за стол с бутербродами по-шведски, принялась шепотом обсуждать свои секреты. Три пасхальца перекрестились и прочли короткую молитву, потом Атан Атан смущенно поглядел на нас и объяснил, что дальше последует отра коса апарте, нечто совсем другое. Мы перешли на хриплый шепот, и каждый из нас должен был повторять особую фразу на рапануйском наречии, подсказанную Атаном Атаном и призванную убедить то ли себя самих, то ли незримых аку-аку, что все мы родичи, «длинноухие», едим норвежское куранто.

С наступлением ночи Атан Атан стал заметно серьезнее, даже суровее. Когда мы сели вшестером в «джип», чтобы пересечь остров, лицо его покрылось испариной. он поминутно вытирал пот, хотя нам с Фердоном ночной воздух казался отнюдь не теплым.

Для отвода глаз мы погрузили в машину белье для стирки и забросили его на ранчо Ваитеа, а не доезжая Хангароа, вышли из машины и продолжали путь пешком, оставив Энрике сторожить «джип». Перелезли через стену и через каменистое поле направились в ту часть деревни, где жил Эстеван Атан. Атан Атан дико нервничал — как бы кто не споткнулся и не ушибся, это будет «дурной приметой» для нашей затеи. Он поминутно твердил, что не сомневается в удаче, ведь он всегда был добр к людям, так что его аку-аку довольны, и еще ни с кем не случалось беды на его участке. И все же Атан явно беспокоился за нашего фотографа, который был далеко не молод. Взяв Шервена за руку, он тащил его за собой, и тот цеплялся за его плечо, стараясь сохранить равновесие.

Разбуженная осторожным стуком в окно и дверь, жена Эстевана впустила нас в дом, а муж снова вышел, потом вернулся, держа в руках старый бумажный мешок из-под цемента, и достал из него большую рукописную тетрадь без обложки. Листы тетради сильно смахивали на лист, который нам показывал Атан. Бумага старая, хрупкая, пожелтевшая, ломкая, обтрепанная по краям, корешок сшит кое-как. Что-то вроде чилийской школьной тетради, но с добавлением других листов, по большей части из линованного блокнота. На одних страницах чернилами начертаны знаки ронго-ронго, на других нас-хальские (рапануйские) слова в латинском написании, на третьих — колонки ронго-ронго, а справа, латинскими буквами, их «перевод» на рапапуйское наречие. Вверху страницы с колонками знаков, обозначающих фазы луны, был проставлен год — «1936». Эстевану Атану тогда было лет двенадцать.

По словам Эстевана, он получил тетрадь ронго-ронго от отца, Хосе Абрахана Атана, примерно за год до его смерти. Отец не понимал знаков ронго-ронго, не знал и европейских букв, просто он тщательно скопировал другую тетрадь, до того истертую, что она уже рассыпалась. Ту тетрадь составил дед Эстевана, Атамо Тупутахи, считавшийся на Пасхе маори ронго-ронго, то есть грамотеем, но так как и он не знал европейских букв, ему помогал пасхалец из числа тех, которых возвратили на родину из Перу. Эстеван и Атан Атан не сомневались, что тетрадь ронго-ронго наделена магическими свойствами, и Эстеван хотел сделать новую копию, пока эта еще не истлела. Но когда он приступил к работе, неожиданно оказалось, что задача весьма сложная, очень уж много страниц со всякими знаками. Эстеван ни за какие деньги не хотел расставаться со своим сокровищем; к счастью, он разрешил нам переснять листы для него и для нас (Heyerdahl, 1965, fig. 96— 136). Потом он, как уже говорилось, пропал без вести в море. Вдова рассказала Бартелю (1965, с. 387), будто Эстеван, уходя на лодке, взял тетрадь ронго-ронго с собой. На самом деле, во время визита Бартеля в 1957–1958 годах она явно прятала тетрадь где-то на острове, потому что есть сведения, что в 1964 году вдова Эстевана показывала ее приехавшим французам.

Как было указано в другом месте (Heyerdahl, 1965, р. 345–460), хотя тетрадь Эстевана Атана удалось только переснять, мне принесли несколько таких же старых тетрадей ронго-ронго другие пасхальцы. Они тоже, скорее всего, хранили их в тайниках, считая тетради священной и магической родовой ценностью. Прежде о тетрадях ронго-ронго не слыхал никто, даже патер Энглерт, который наведывался в дома всех островитян и не упускал случая справиться, нет ли у них чего-нибудь в этом роде. Как не вспомнить про тех посетителей Пасхи, не имеющих отношения к церкви, которые не только видели, но и приобрели дощечки с письменами, когда первые миссионеры тщетно их разыскивали и докладывали, что дощечек больше нет. Хотя ни один иностранец не пользовался у пасхальцев такой популярностью, как патер Энглерт, они даже ему не показывали унаследованные тетради ронго-ронго, опасаясь оскорбить его религиозное чувство. Тем же можно объяснить, почему патер Энглерт считал, что секрет последнего пещерного тайника утерян со смертью предыдущего поколения.

Последующее изучение рукописных материалов Бартелем, Кнорозовым, Федоровой и Кондратовым (Heyerdahl and Ferdon, 1965, p. 387–416) показало, что поддающиеся прочтению рапануйские тексты в латинском написании могут быть разделены на несколько групп: мифологические тексты о сотворении мира верховным пасхальским божеством Макемаке; легенды о короле Хоту Матуа и открытии им острова; генеалогии королей после Хоту Матуа; эпизоды из недавней истории острова, начиная с набегов работорговцев; перечень местных лунных месяцев с их европейскими эквивалентами; тексты с упоминанием метеорологических явлений и сроков земледельческих работ; названия разновидностей батата; песня, исполнявшаяся во время ритуалов ронго-ронго; текст, связанный с религиозными празднествами, и так далее. В дополнение к этим чрезвычайно интересным пасхальским записям устного народного творчества, частично неизвестного ранее, одна рукопись содержит короткую выдержку из Книги Бытия на рапануйском наречии. Во всех рукописях, включая тетрадь Эстевана Атана, есть колонки знаков ронго-ронго якобы с переводом на рапануйское наречие. Однако последующее изучение показало, что речь идет об искаженных и неполных копиях словаря ронго-ронго, составленного в XIX веке епископом Жоссаном, который опирался на ложную информацию одного сметливого пасхальца. Привезенный на Таити Брандером, пасхалец этот разбирался в ронго-ронго нисколько не лучше, чем другие островитяне той поры. Переписанные в тетради страницы из словаря ронго-ронго отчетливо свидетельствуют, что составители рукописей не знали смысла письмен, однако горячо интересовались делами предков и безоговорочно приняли за святую истину мнимый словарь епископа (вернее, его информатора). Упомянутое выше исследование показало, что впервые мысль о создании тайных тетрадей, видимо, возникла у пасхальцев в восьмидесятых годах прошлого столетия, когда на острове находился Салмон. Новым импульсом послужили экспедиции европейских исследователей в начале первой мировой войны и в середине тридцатых годов. Секретное хранение и почти религиозное благоговение к манускриптам говорит о том, что для островитян они были не менее важны, чем каменные резные изделия, которые лежали в тех же тайниках. Очевидно, речь шла о тайной попытке отдельных родов после приезда миссионеров сохранить для потомства память о старине, которая иначе совершенно стерлась бы с введением новой, совсем иной культуры.

Закрытая пещера Атана Атана внутри острова

Поздно ночью мы вышли из домика Эстевана Атана и пробрались через каменистое поле к «джипу», в котором дремал Энрике. Я нес в сумках полученную на время тетрадь ронго-ронго и каменный череп, Атан Атан помогал идти фотографу. Около получаса мы ехали, стараясь не очень шуметь, сначала на север вдоль берега, до ближайшего колодца и ветряной мельницы, потом внутрь острова, по широкой ухабистой тропе. Миновав карьеры Пуна Пау, где изготавливались пукао, мы остановились на бугре. Все шестеро вышли из «джипа». Дальше надо было одолеть высокий каменный вал, за которым узкая тропка привела нас через кукурузное поле на участок, поросший высокой сухой травой. Атан шепотом сказал, чтобы мы подождали, а его старший брат, отойдя в сторону на полсотни шагов, остановился спиной к нам и стал негромко говорить что-то на рапануйском диалекте. Атан, все так же шепотом, объяснил, что он обращается к обитающим здесь аку-аку. Место это называлось Матамеа (этим же словом на Пасхе называют планету Марс).

Эстеван Атан вернулся, и мы прошли дальше. Трава тут росла реже, отдельными кочками. Слышно было далекий гул прибоя. Эстеван сел на корточки, разрыл руками песок, и показался блестящий зеленый банановый лист. Здесь находилась уму — земляная печь. Эстеван извлек из нее пышущий паром сверток из банановых листьев. Он развернул сверток, наши ноздри защекотал сильный, несколько необычный запах, и мы увидели жареную курицу с двумя крупными бататами. Никому из нас не было запрещено вдыхать замечательный аромат. Ноги курицы были сломаны в суставах, цевка с лапкой и когтями была прижата к тушке вместе с изогнутой шеей и головой. Однако клюв был отрезан у основания и, видно, неспроста, потому что Педро Атан однажды рассказывал мне, что Таху-таху и другие колдуны могли умертвить неугодного им человека особым способом, закопав в землю куриный клюв.

Атан Атан, все еще заметно волнуясь, проверил уму и сообщил, что мы можем рассчитывать на удачу. Все говорилось шепотом. Пищу разложили на зеленом банановом листе, и мне было предложено отломить куриную гузку и съесть ее вместе с куском батата. При этом я должен был громко произнести: «Хекаи ите уму паре хаонга такапу Ханау ээпе каи норуэго». Возможно, фраза эта основана на какой-то старинной ритуальной формуле, подправленной Атаном для этого случая, потому что пасхальцы потом не смогли перевести нам некоторые слова, которые они называли «старыми». Смысл же сводился к тому, что нам предстояло съесть приготовленное в ритуальной уму «длинноухих из Норвегии», чтобы можно было войти в пещеру.

Наши пасхальские друзья не знали, как мне следует поступить с косточкой, которую я держал во рту. Энрике знаком показал, что ее можно выплюнуть, но Атан Атан был против и попросил меня положить ее на банановый лист. Затем мне было предложено угостить всех остальных куском мяса и бататом; при этом каждый повторил рапануйскую формулу. Правда, фотографу плохо давались рапануйские слова, а Фердон съел угощение молча, предоставив мне произнести за него положенную фразу, но это наших друзей не смутило. Атан Атан заметно повеселел и прошептал, что можно спокойно угощаться дальше, аку-аку уже довольны, они видели, как мы ели в их честь. Нам полагалось только время от времени бросать через плечо обглоданную косточку и приговаривать: «Ешь, аку-аку». Когда остался лишь кусок батата, мне предложили размять его и рассыпать по земле. Откуда-то с жужжанием прилетела большая зеленая муха. Это было воспринято как добрый знак; Атан Атан сказал, что это поет аку-аку.

Ровно в полночь мы завершили ритуал уму такапу. Атан Атан попросил меня взять «ключ» и отвел шагов на пятнадцать-двадцать к западу. Здесь мы опять сели на корточки, и он предложил мне найти и открыть вход в пещеру. Земля кругом была ровная, никаких скал или выступов, сплошной песок с редкой сухой травой и россыпью мелких камней. Держа перед собой каменный череп, я должен был сказать: «Матаки ите ана кахаата май» — то есть: «Отвори дверь пещеры». Атан показал на неприметный камень, наполовину прикрытый сеном и песком; непосвященный ни за что не отличил бы его от других камней. Атан осторожно смел песок, и я увидел плиту величиной с небольшой поднос. Под плитой зиял вертикальный черный ход. Атан отодвинул четыре камня, на которых лежала плита, лаз стал пошире, но и то протиснуться в него было непросто. Выполняя указания Атана, я свесил ноги в лаз, опираясь на локти, потом повис на руках. В кромешном мраке я по команде Атана отпустил руки и приземлился на толстой, мягкой циновке из тоторы и луба. Атан подал мне фонарь и «ключ», потом сам спустился в пещеру.

При свете фонаря я рассмотрел сферическую полость немногим больше двух метров в поперечнике, с входным отверстием вверху. С одной стороны метра на два-три тянулся боковой ход в две вулканические камеры. На полу, почти под самым лазом, лежали на камнях два выцветших человеческих черепа; у одного из них зеленела плесень на лбу, челюсти отсутствовали, а на макушке чернел матаа — копейный наконечник из обсидиана. Чуть дальше лежал каменный череп (К-Т 1505, фото 196) вроде того, который я держал в руках (К-Т 1511, фото 197), но у него во лбу была одна ямка, а не две. Атан Атан шепотом сказал мне, чтобы я положил «ключ» рядом с этим «сторожем».

Мы шагнули в сторону, освобождая место для фотографа и Фердона. Затем в пещеру спустился Энрике, с любопытством осмотрел ее и живо вылез обратно. Эстеван Атан не стал спускаться (цв. фото XII, вверху).

В боковой нише мы увидели целый набор каменных изделий. Они были разложены вдоль стены на подстилке из камышовых циновок, на широкой подковообразной полке из булыжников. В пещере было чисто, пол покрыт свежим сеном. Несомненно, ее нарочно готовили для нашего визита. Атан Атан объяснил, что это сделала Таху-таху; она изжарила в уму съеденное нами угощение. Коллекция Атана насчитывала семьдесят один предмет, и каждое изделие представляло собой этнографическую новинку, воплощая весьма своеобразную художественную традицию. Кем бы ни был вырезавший их скульптор, он обладал богатым воображением. Среди мотивов были человеческие фигуры в разных позах, гротескные каменные маски, млекопитающие, птицы, рыбы, рептилии, беспозвоночные, чудовища, лодки, весла, сложные композиции и вещи, не поддающиеся определению (К-Т 1502–1505, 1511–1577; фото 187 с, d, 191 d, 194 d, 196, 197, 208 а, 212 с, 233 d, 234 d-f, 259 а, 262 с, 263, 265 с, 272 о, f, 273 b, 280 а, 296 а, b, 298 а, b). Лишь один мотив оказался знакомым, да и тот прежде был известен только в деревянной скульптуре — типичный тангата ману, птицечеловек с длинным клювом; выполненные в виде крыльев, руки его сходились на спине (К-Т 1525, фото 262 с). Интереснейшая черта этого изделия — вырезанные на широком клюве черточки и бугорки. Посмотришь сбоку — клюв как клюв, зато если взглянуть сверху, голова птицы превращалась в голову бородатого человека. Глаза одни и те же, но бугорки становились носом и ртом, а длинный клюв — развевающейся бородой старика, смотрящего вверх (фото 263). Лишь много позже, знакомясь с музейными образцами пасхальского искусства, встретил я вещь, где использован тот же прием. Речь идет о деревянном тангата ману в Ленинградском музее антропологии и этнографии (фото 38–39), доставленном в Россию еще до того, как под влиянием Салмона искусство на Пасхе приобрело коммерческий характер. Названные особенности принадлежавшего Атану Атану птицечеловека настолько специфичны, что между этим образцом и тем, который вывезли русские больше ста лет назад, до прибытия на остров миссионеров, должна быть какая-то связь. Одно из двух: либо птицечеловек Атана Атана изготовлен примерно в то же время, что ленинградский, либо он представляет собой копию неизвестной старой модели, все еще хранящейся где-то на Пасхе. Второе представляется менее вероятным, ведь другие копии не обнаружены, а образец из пещеры Атана Атана никак не производил впечатления нового.

Атан Атан признался мне, что некоторые изделия Таху-таху, с согласия его братьев, перенесла к нему из их пещер. Ведь он самый младший, поэтому его пещера куда «беднее» их тайников. Взяв в руки одну из его собственных вещей, изображающую узкое, удлиненное лицо с пышной бородой (К-Т 1503, фото 187 с), он гордо объявил, что эта каменная маска изображает короля Тики-Тики а Таранга. Странно было услышать такое объяснение от Атана, ведь Тики-Тики а Таранга — мифический персонаж, известный почти во всей Полинезии, за исключением Пасхи. Обычно его изображают как божественного «рыбака», который открывал остров за островом, извлекая их из небытия волшебной лесой (Heyerdahl, 1952, р. 241), однако имя это известно далеко не всем путешественникам, посещавшим другие части Полинезии. Но Тики-Тики а Таранга не упоминается ни в одном из известных пасхальских мифов, ни в одной из местных королевских генеалогий; трудно объяснить, откуда взял это имя Атан Атан.

Бородатую голову и все остальные скульптуры Атан считал цепными предметами, наделенными и наделяющими волшебной силой мана. Однако подлинное благоговение он проявлял только к двум настоящим черепам, принадлежавшим, по его словам, родичам, и к двум каменным черепам, которые он называл то «сторожами», то «полицейскими», то «ключами».

Пещера Атана Атана называлась Раакау; этим же словом на Пасхе обозначают одно растение, иногда луну. Он повторил, что первоначально тайник принадлежал Харе Каи Хива; Атан унаследовал его от отца. Когда он был мальчиком, за пещерой следила Таху-таху, она и теперь иногда приходит сюда ночевать, когда у нее тяжело на душе. Она — «чистильщица камней». Мы обратили внимание, что две скульптуры влажные, хотя в этом месте сверху не просачивалась влага. Сказали об этом Атану Атану, тогда он пробрался к стене и поднял покрытый зеленью камень. И объяснил, что в таких вот пещерах, с одним только лазом, особенно если лаз в потолке, застаивается влажный воздух, и дерево гниет, а каменные вещи время от времени приходится чистить, чтобы плесень не разъедала поверхность.

Атан Атан уже не старался говорить шепотом, волнение прошло, и он даже позволил себе выкурить сигарету, прежде чем мы выбрались на волю. Мы взяли два десятка наиболее интересных изделий, договорившись приехать за остальными на следующий день. Атан Атан попросил меня оставить два настоящих черепа и тщательно уничтожил на поверхности все следы нашего пребывания — дескать, тайник может пригодиться ему как укрытие «в случае войны».

Анализируя свои впечатления, мы с Фердоном заключили, что нам и впрямь показали пещерный тайник, очевидно, неизвестный другим островитянам, ритуал же импровизирован, но в основе его— отрывочные воспоминания об элементах исконной местной культуры и, вероятно, указания старухи Виктории Атан, она же Таху-таху. Поскольку она до нашего прихода хозяйничала в пещере, чистила и перекладывала изделия, судить о виденном с археологической точки зрения было трудно, но сам характер скульптур, мотивы и стиль настолько отличали их от обычных подделок для туристов, что мы не сомневались: если даже не все тут подлинная старина, то поздние изделия, во всяком случае, вдохновлялись старыми образцами.

Общаясь со своими рабочими на Оронго, Фердон уже накопил достаточно информации и смог подтвердить, что большинство ритуальных аспектов посещения пещеры Атана Атана хорошо согласовалось с том, что он слышал о традиционных таинствах нынешних пасхальцев. Но только знакомство с нетронутой пещерой позволило бы нам более основательно судить об этом сложном вопросе.

Открытая пещера Лacapo Хоту над морем

Педро Атан как-то заявил: если несколько человек вместе войдут в пещерный тайник, аку-аку покинут его, и некому будет сторожить вход, охраняя тайну от посторонних. Другими словами: «Что известно двоим, знают все». И в самом деле, Энрике не замедлил похвастаться по секрету своему приятелю Лacapo Хоту, близкому другу Педро Атана, что узнал про пещеру Атана Атана, и скоро об этом заговорила вся деревня.

К тому времени Лacapo уже сам не раз приносил мне ночью интереснейшие каменные скульптуры, причем они, в отличие от подарков Атана Атана, как правило, не подвергались чистке и были покрыты патиной. Сперва я получил от него необычную маску, затем чашу из красноватого камня с горельефным изображением стилизованных человеческих голов по краям, и, наконец, маленькую каменную модель похожего на бивень камышового плота пора, на каких его предки плавали за яйцами к птичьим базарам (К-Т 1284, 1312, 1313).

На вопрос, почему эти вещи не чищены, Лacapo объяснил, что его пещера относится к немногим совершенно сухим тайникам, она продувается ветром насквозь через два отверстия. Вместе с тремя сестрами он унаследовал ее от матери, а к ней тайник со всем содержимым перешел от ее деда, Хатуи. Пещера расположена на северном берегу, в районе Ханга-о-тео.

Рассказы Лacapo, а также других предполагаемых владельцев пещер мы записывали, чтобы проверить их, если удастся попасть в тайник. Слова Лacapo о том, что в районе Ханга-о-тео есть потайная пещера, подтверждали полученные Энглертом (1948, с. 53) сведения о старике Андресе Теаве, деде Чавеза, который потихоньку ушел из деревни, чтобы умереть в тайнике в Ханга-о-тео, и никто не сумел его найти. Впрочем, если даже родичи его нашли бы, вряд ли они стали бы докладывать об этом миссионерам.

За несколько дней до нашей вылазки в пещеру Атана Атана Лacapo принес мне в мешке еще три скульптуры. У одной, изображающей голову животного, была сильно поцарапана морда. Лacapo пришел уже перед рассветом; обычно спокойный и выдержанный, он на этот раз был сильно взволнован и возбужден. В конце концов удалось выяснить, что в эту ночь он был на волосок от смерти. Один раз благополучно спустился в пещеру, а во второй раз у него под рукой обломился камень, и Ласаро с трудом удержал равновесие на обрыве. После чего долго сидел на краю скалы и размышлял, не навлекает ли он на себя беду, вынося камни из тайника. Немалого труда стоило убедить Ласаро, что ему, напротив, сопутствовала удача, ведь он не упал. Но вообще-то в одиночку лазать ночью по скалам — безумие. Мы условились, что он больше не полезет за камнями, а отправится в деревню и попробует уговорить сестер передать пещеру членам экспедиции в обмен на дары, «приносящие счастье». Среди скульптур, уже доставленных Ласаро в лагерь, были иллюстрированные на фото 190 а, 194 b, 216 b, 223 а. 231 с, 232 с, d, 236 g, 255 b, 256 b, 259 с, 271 a, 272 с, 278 и 279.

В ночь, когда мы готовились навестить пещеру Атана Атана, Ласаро крутился около палаток. Улучив минуту, когда рядом со мной никого не было, он сказал, что догадывается о нашей затее и тоже решил сводить меня в свою пещеру, но после того, как я побываю в тайнике Атана. На другое утро я снова увидел его около палаток, и он попросил меня раздобыть для него у стюарда живую курицу; кур у нас было много, нам их дарили навещавшие лагерь местные жители. Ласаро был очень доволен, когда получил белую курицу, сказал, что это хорошая примета. И добавил, что завтра утром нам понадобится катер.

Двадцать первого марта на рассвете мы собрались на нашем экспедиционном судне. Ласаро попросил два рулона ткани и еще какую-нибудь небольшую вещицу, все равно какую. Ткань предназначалась его двум старшим сестрам, и он долго выбирал подходящую расцветку; младшей сестре исполнилось только двадцать лет, она ничего не знала о пещере. Для третьего подарка он остановился на ножницах; судя по тому, что затем последовало, ему просто нужен был символический дар для аку-аку.

Море было спокойно, спокоен был и Ласаро, когда мы пошли на катере из Анакены на запад, в сторону Ханга-о-тео. Несмотря на слабый ветер, мы вскоре попали в высокую зыбь и началась сильная качка. Ласаро бесстрастно заметил, что аку-аку всегда нагоняют волну, когда кто-нибудь направляется в пещеру. С расширенными глазами он цеплялся за банку, пока не показались голые скалы, зажатые с двух сторон грудами сорвавшихся сверху глыб. Здесь Ласаро показал место, где его бабка, занимаясь рыбной ловлей, однажды застала среди скал старуху, которая мыла и сушила камни из тайника. Бабка прошла мимо, сделав вид, что ничего не заметила; когда же она возвращалась, старуха тоже была занята рыбной ловлей, а скульптуры исчезли.

Дальше мы миновали одинокую ветряную мельницу в кратерной долине Ханга-о-тео. Ныне эта долина безлюдна, но до прибытия на Пасху миссионеров здесь жило много островитян. Ласаро приблизительно указал место, откуда его родственник Альберто Ика однажды принес две хорошо сохранившиеся дощечки ронго-ронго, одна из которых была вырезана в виде рыбы. Снова он повторил, что его роду принадлежат четыре пещеры. Одну он нам покажет сейчас; вторая, поменьше, находится среди береговых скал в районе Винапу, ее вход он тоже знает. Третья пещера — на отвесной стенке южного склона Рано Рараку; в ней три отделения, принадлежащие разным родам, каждое охраняется своим аку-аку, и пещера полна скелетов. Туда он ни за что не решился бы войти, даже если бы знал вход. Четвертую пещеру мы только что миновали, она принадлежит Альберто Ика, и, кроме владельца, никто не знает вход, хотя у Альберто есть брат, Даниель, родившийся часом раньше. По словам Ласаро, два года назад Альберто принес из пещеры две очень твердые, почти черные дощечки ронго-ронго и показывал их многим в деревне. Однако ночью Альберто проснулся от щипков аку-аку и увидел, что в окно лезут полчища карликов. Обезумев от страха, он тотчас встал и отнес дощечки обратно в пещеру.

Не успел Ласаро описать нам, где примерно находится пещера Альберто, как ему почудилось, что он видит четырех человек, сидящих на камне. Мы никого не заметили. Катер обогнул очередной мыс, здесь волнение было еще сильнее, и как ни старался Ласаро объяснить нам, где расположен вход в его собственную пещеру, мы ничего не могли рассмотреть. Волны захлестывали катер, и могучий прибой не позволял высадиться на камни. Сила ветра почти не возросла, но изменилось направление, так что нам оставалось лишь поворачивать назад и пробиваться на восток сквозь пенистые гребни. Только обогнули первый мыс, как на равнине над скалой, где находилась пещера Альберто, все увидели четырех человек. Они сели на коней, трое направились на восток, один помчался галопом на запад. Расстояние не позволяло различить лица, но Ласаро уверял, что узнал брата Альберто, и предположил, что остальные — его сыновья. Ласаро не сомневался, что они искали пещеру Альберто Ика.

Вернувшись из неудачной вылазки в Анакену, мы увидели, что волны нещадно качают наше судно. Высокий вал вынес катер на берег. Мы опасались, что неудача поколеблет решимость Ласаро, но он с невозмутимым видом выбрался на пляж, хотя все мы промокли до костей.

Под вечер мы оседлали четырех коней и отправились вдоль северного побережья на запад по остаткам древней дороги, извивающейся среди разбросанных на плато шершавых лавовых глыб. Ласаро и я ехали впереди, за нами следовали доктор Уильям Меллой и фотограф. После мельницы в Ханга-о-тео еще сохранился участок древней мостовой; здесь Ласаро остановился, чтобы показать нам на скале горельефное изображение огромной змеи с ямками вдоль спины. Ее размеры и отграниченная от шеи голова свидетельствовали, что перед нами не угорь, а именно змея. Горельеф во всем был подобен необычным скульптурам из пещерных тайников, если не считать, что он был намного больше и его высекли в коренной породе. Энглерт знал об этом рельефе и его не меньше нас удивляло, откуда взялось изображение змеи в части Тихого океана, где вообще нет змей, ближайшие водятся на побережье Южной Америки.

Около брошенной во время транспортировки огромной статуи, километрах в двенадцати от мастерской скульпторов, мы свернули с древней дороги, пересекли каменистую равнину и по неглубокой лощине направились к крутым береговым скалам. Если раньше Ласаро держался спокойно, то теперь, приближаясь к месту назначения, он начал заметно нервничать. Стегнул плеткой своего коня и попросил меня тоже прибавить ходу, чтобы мы прибыли первыми. У венчавших скалы двух могучих лавовых глыб он поспешно соскочил с коня и привязал его, показывая знаками, чтобы я следовал его примеру. В несколько секунд сорвал с себя рубашку и брюки, схватил веревку и в одних трусах подбежал к краю обрыва, умоляя меня, чтобы я поскорее раздевался и следовал с курицей за ним. Только тут я обнаружил, что в сумке, притороченной к седлу, он привез жареную курицу. Босиком, в одних трусах я догнал ого в ту самую минуту, когда он уже был готов спускаться с обрыва. Ласаро нервно велел мне съесть куриную гузку и дать ему кусок мяса, когда он вернется. После чего исчез, не успев ответить на мой вопрос, есть ли мне гузку сейчас или ждать его. Только я развернул банановые листья, в которые была завернута жареная курица, и собирался оторвать гузку, как Ласаро показался снова. Я сунул гузку себе в рот, а он жадно проглотил кусок грудинки, озираясь по сторонам. Потом велел мне разложить несколько кусочков мяса на камнях. Когда я это сделал, он немного успокоился и сказал, что теперь можно есть не спеша и поделиться с остальными двумя участниками нашей вылазки, которые подоспели в этот момент и спешились.

Сам Ласаро все так же торопливо набросил петлю веревки на камень — на мой взгляд, весьма ненадежный, соединенный со скалой лишь комом грязи, — и снова полоз вниз. Он веревкой не пользовался и даже не стал проверять прочность опоры. Я спросил, можно ли на нее положиться; он испытующе посмотрел на меня и бросил вызывающее замечание. Я далеко не скалолаз, но пришлось переваливать через край скалы так же, как Ласаро, не пользуясь веревкой. В зубах я держал завернутые в бумагу ножницы, которые он попросил меня захватить. Прямо под нами, метрах в пятидесяти, между камней бесновался прибой. Мы спускались зигзагом по узким полочкам на отвесной стене — только-только уцепиться пальцами. После очередного поворота я увидел свободно свисающую сверху веревку. Ласаро стоял ниже меня; с помощью веревки, стараясь возможно меньше налегать на нее, я слез к нему. Мы еле-еле умещались вдвоем на выступе, прижимаясь к стенке. Почему-то именно здесь Ласаро вздумалось торжественным голосом потребовать, чтобы я дал ему руку и обещал никому на острове не рассказывать о нашей затее. Вот уеду с Пасхи, тогда могу говорить и писать все, что захочу. Если во время следующего визита чилийского военного корабля «Пинто» в деревне станет известно, что Ласаро отдал мне камни из тайника, он скажет сестрам л всем другим, что я получил копии, а через несколько месяцев все забудется. Ласаро явно больше опасался сестер, чем аку-аку. Одно дело — передать другому пещеру, совсем иное — вынести все содержимое.

Солнце склонилось к горизонту, море внизу было расписано барашками… Ласаро отпустил мою руку и предложил мне найти вход в пещеру. Опираясь на его руку, я наклонился, но увидел только отвесную стену с узкими полочками и выступами. Ласаро торжествующе объяснил, что никто не может проникнуть в его пещеру, даже увидеть ее, для этого надо точно знать, как действовать дальше. И он сперва объяснил, какие шаги и повороты нужно делать. Начал с левой ноги, а кончил тем, что опустился на колени на узкой полочке внизу, улегся на ней, подрыгал в воздухе ногами и вдруг исчез. Но почти сразу появился вновь, держа в одной руке скульптуру. Торжественно вручил ее мне в обмен на ножницы и сказал: «Ключ». Это была гротескная человеческая голова (К-Т 1595, фото 193 а) с козлиной бородкой, большими выпученными глазами и длинной, горизонтальной, как у зверя, шеей, словно скульптура когда-то торчала из стены, как об этом писали первые исследователи Пасхи (с. 38).

С согласия Ласаро я положил «ключ» на полку, ведь мне предстояло повторить его сложный маневр, чтобы спуститься к входу. Лишь стоя на четвереньках на нижнем уступе, я увидел впереди, под козырьком, узкую щель. Чтобы дотянуться до нее, надо было лечь ничком и вытянуть руки вперед. И только просунув внутрь руки и голову, я смог подтянуть следом ноги.

Одно было совершенно очевидно: живя в деревне, на другом конце острова, Ласаро никак не мог сам обнаружить эту пещеру. Секрет дошел до него от дедов, которые жили на равнине у Ханга-о-тео и знали каждый уголок в окрестностях. Он еще раньше рассказал мне, что пещера называется Моту Таваке, то есть «Скала тропической птицы», а вся местность у подножия Ваи-матаа — Омахи.

Отверстие в скале и начало хода были такие узкие, что стоило великого труда пролезть, не оцарапавшись о зубцы на шершавой лаве. Продвигаясь вперед, я заметил какой-то слабый свет. Там, где ход начинал расширяться, можно было различить очертания двух каменных фигурок, стоящих по бокам. Фигурка справа (К-Т 1597) оказалась маленькой копией известных пасхальских истуканов, но совершенное исполнение и патина отличали ее от обычных подделок для туристов. Скульптура слева была совсем необычной, она изображала спаривающихся черепах (К-Т 1650, фото 247 а). Позже Ласаро объяснил, что копия истукана и врученная мне у входа причудливая голова были сторожами пещеры. Когда он нашел голову, она лежала перед черепахами, вот он и «решил», что она служила «ключом».

Дальше свод был повыше, я смог сесть и убедиться, что тусклый свет проникает в продолговатую пещеру через трещину справа. В средней полости лежали почти истлевшие остатки двух скелетов без каких-либо следов одежды. Они лежали навытяжку, так что не исключено, что люди, которым принадлежали останки, сами похоронили себя здесь заживо. Ведь обычно в домиссионерскую пору кости скелетов оказывались смещенными при вторичном погребении.

Преграждая путь, в центре стояла каменная плита. На ней горельефом высечена мужская фигура — ноги широко расставлены, гениталии торчат, руки подняты, все четыре конечности согнуты под прямым углом (К-Т 1393, фото 210 с). По бокам сего грозного персонажа, на обрамляющей углубление со скелетами неровной естественной полке беспорядочно лежало в несколько рядов множество каменных скульптур. Пол голый, без сена и камышовых циновок, на стенах никакого намека на плесень, не заметил я и пыли в этой сухой, отлично вентилируемой пещере. В размещении скульптур не было никакой системы; правда, маски и человеческие фигурки смотрели на вход.

Лишь один мотив повторялся дважды (К-Т 1599 и 1658, фото 229 а, b). Великолепно исполненное маленькое млекопитающее — вероятно, крыса — свернулось калачиком на выпуклом камне, вроде той ящерицы, которую зарисовал Жоссан (наст, том, рис. 6е). Возле плиты с горельефом стоял серповидный парусник, причем мачта и парус были вырезаны отдельно и вставлены в отверстие, просверленное в середине палубы (К-Т 1598, фото 281). Затем мой взгляд остановился на грубо вырезанной каменной чаше с человеческими масками по краю (К-Т 1601. фото 275). Антропоморфные изображения были представлены гротескными большеглазыми масками и не такими дьявольскими на вид персонажами с бородой и удлиненными мочками ушей. Среди зооморфных мотивов преобладали куры, морские птицы, птицечеловеки, но я увидел также рептилий, морских животных, млекопитающих. Поразило меня реалистическое изображение коня рельефом на каменной плите (К-Т 1600, фото 234 b). Каждому пасхальцу известно, что их предки не знали этого животного. Так что если резчик задумает подделывать старинные вещи, он никак не станет изображать коня. Островитяне могли видеть лошадей на борту европейских кораблей в конце XVIII века, но на самом острове кони появились только в 1866 году, с прибытием первых миссионеров. Очевидно, рельеф из коллекции Ласаро был изготовлен в это время или несколько позже, однако не для продажи.

Ласаро забрался в пещеру следом за мной. На лице его не было написано ничего похожего на благоговение, только легкое отвращение. Нервозность, которую я наблюдал у него наверху, прошла. В пещере он совершенно успокоился, можно было говорить громко, ничего не опасаясь, хотя сама обстановка как-то невольно заставляла понизить голос. Потом Ласаро заметил, что в пещере не было злых аку-аку, «потому что он произнес положенные слова», когда залез в нее первый раз. Его информация о содержимом тайника не добавила ничего к тому, что и без того было очевидно. О скелетах он знал лишь, что это его далекие родственники. К сказанному о сторожах у входа добавил, что фигурка на плите — «самая важная», «вождь» всех остальных скульптур, изображает одного из «королей». Спаривающиеся черепахи, по его словам, помогали привлечь к берегам острова живых черепах и увеличивали их плодовитость.

Ласаро выполз наружу и помог спуститься Меллою, но фотограф не поддавался ни на какие уговоры, он приглядел себе подходящий утес и оттуда снимал телеобъективом наш рискованный спуск к тайнику. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы извлечь скульптуры из пещеры неповрежденными. Я протискивался через лаз туда и обратно, вынося по одному изделию. Держа в одной руке фонарик, в другой — скульптуру, я осторожно подтягивался на локтях, стараясь не порезаться сам и не ударить драгоценную добычу о стены, пол или свод. Взошла луна; Ласаро и Меллой, с трудом удерживая равновесие на полочках, принимали и передавали вверх фотографу отобранные мпой изделия. Хотя мы трудились вчетвером, светя друг другу фонариками, вся процедура была настолько сложной, и дело продвигалось так медленно, что мы сдались, подняв восемь скульптур. Решили вернуться назавтра, привезти людей побольше и снаряжение получше. Так и сделали; всего из этого тайника было поднято девяносто пять каменных скульптур (К-Т 1592–1662, 1864–1887; фото 191 b. с, 192 d, 193 а, 210 а, с, 211 b, d, 212 d, 213 с, f, 229 а, b, 233 b, 234 b, 236 с, 239 а, 241 b, 242 d, е, 243 с, 245 е. f, 247 а, 250 а, b, 260 с, е, 264 а, с — е, i, 265 b, е, f, 266 a, b, f — i, 267 a, d, 268 а, с, 269 а, 270 а, 273 d-i, 275, 281).

Ножницы Ласаро оставил в пещере. Туда же он на время положил оба рулона ткани — дескать, пусть сестры подождут щеголять в новых платьях, пока экспедиция не покинет остров.

Хотя наши впечатления от визитов в две пещеры — Атана Атана и Ласаро Хоту — заметно отличались, некоторые основные элементы совпадали. В отличие от тайника Ласаро в пещере Атана (и владелец сам этого не отрицал) явно наводили порядок, ее можно было на звать этакой языческой версией христианских рождественских яслей. Все чисто, аккуратно, на полу свежее сено, вычищенные фигуры разложены на камышовых циновках. То ли потому, что сюда регулярно наведывалась Таху-таху, то ли пещеру готовили для нашего визита, во всяком случае, она напоминала, скорее, музейную витрину, может быть, капище, но не тайное хранилище. Доступ к пещере Атана был очень простой, и секретной она оставалась лишь потому, что отверстие в своде тщательно маскировали. В уму такапу, по соседству с входом, была зажарена курица с бататом, и мы выполнили приспособленный к данному случаю ритуал, причем нашей одежде не придавалось никакого значения. Останков в пещере Атана не было, если не считать помещенных у входа двух черепов.

Посещение тайника Ласаро во многом было обставлено иначе. Подступ к пещере чрезвычайно трудный, и сама природа скрыла ее так основательно, что не было нужды закрывать входное отверстие. Благодаря току воздуха внутри было сухо, и пещера больше походила на кладовку, чем на капище. На полу лежали останки двух покойников; тела тут же на месте и разложились. Поверхность изделий покрывала темная патина. Похоже, их внесли через узкий лаз давно: ни на одной скульптуре не было царапин, какие украшали большинство вещей, доставленных в наш лагерь Ласаро. Ритуал свелся к минимуму. Ласаро просто разделся до трусов и предложил нам сделать то же. Он не устроил уму такапу вблизи пещеры, а привез жареную курицу с собой. Мы не ели бататов. Ласаро разрешил мне оставить «ключ» снаружи; Атан настоял на том, чтобы я внес «ключ» в пещеру. У Атана и его братьев, по их словам, было по пещере на каждого, а заправляла всеми пещерами их старая тетка. У Ласаро и его сестер был один тайник на всех, и только он знал вход.

Теперь о тех элементах, которые совпадали. В обоих случаях речь шла о подлинных пещерных тайниках, которые Атан (или Атаны) и Ласаро считали своей личной собственностью. Оба тайника перешли к нынешним владельцам по наследству, считались тапу и охранялись аку-аку, для которых полагалось произнести определенную формулу, прежде чем приблизиться к пещере. Ритуал уму такапу предписывал съесть жареную курицу, перед тем как входить в тайник, и новый владелец был обязан, взяв гузку себе, угостить других и бросить на землю несколько кусков для аку-аку. Внутри пещеры у входа стояли скульптуры, именуемые «пещерными стражами» (тиаки ана). Один из них считался «пещерным ключом» (матаки ана), и «ключ» вручали новому владельцу, после чего он мог войти в тайник. Содержимое тайника составляло собрание разнородных мелких каменных скульптур, возле которых лежали человеческие останки. Скульптурам приписывались магические свойства, приносящие счастье владельцу. В обеих пещерах были изображения животных, доставленных (и пасхальцы об этом знали) на остров европейцами. Тайники не полагалось оставлять совсем пустыми: Ласаро положил в пещеру ножницы, Атан Атан предупредил, чтобы мы не трогали два человеческих черепа.

Если приобретение обычных пасхальских резных изделий происходило по твердым цепам или после упорной торговли, то передача пещерных скульптур носила характер обмена подарками, причем особенно ценились ткани для женских платьев, рубашки и брюки мужчинам, рыболовные снасти и сигареты. Эти же предметы пасхальцы могли получить в уплату за работу и за вещи, изготовляемые для продажи.

Покрытые плесенью скульптуры Доминго Пакарати

Двадцать второго марта, на другой день после нашего первого визита в пещеру Ласаро, в лагерь пришел апатичный, придурковатый с виду пасхалец лет тридцати. Он принес мне апельсины и кукурузу и предложил купить грубовато выполненные деревянные резные изделия обычного типа. Я посоветовал ему обратиться к другим членам экспедиции, которые были не прочь приобрести такие вещи, тогда он, пристально глядя на меня, спросил — может быть, я предпочитаю «каменные моаи»? Я ответил утвердительно, полагая, что не мешает обзавестись коллекцией современных изделий для сравнения с материалом из пещер. Тогда гость вытащил из мошка очень грубо и безвкусно вырезанную фигурку (К-Т 1587) с пятнами зеленого сочного мха на голове и на боку. Я живо спрятал этот камень и попросил владельца войти в палатку, чтобы расспросить его о происхождении этой вещи. Он достал из мешка еще пяток изделий такого же типа (К-Т 1586–1591) и заявил, что вырезал их сам. Я показал на мох. Он испугался и сказал, что ему попадет от отца, если тот узнает. Потом добавил бесцветным голосом, что камни взяты из пещеры. Дескать, дед перед смертью показал ему вход, но отец рассердится, если до него дойдет, что сын что-то вынес из тайника. Там лежит еще несколько камней, он принесет их в другой раз.

Я решил проверить его реакцию, предложил несколько сигарет — гораздо меньше того, что мы платили за одну современную поделку. Его это вполне устроило, и он был готов уйти. Я увеличил вознаграждение, чтобы оно соответствовало полученным вещам. он все принял совершенно безучастно.

Позже я выяснил, что это был Арон Пакарати, сын Доминго Пакарати, одного из четырех престарелых братьев, которые в это время вязали для нас камышовые лодки в Анакене. Тетка братьев Атан, Таху-таху, была женой Тимотео Пакарати, приходившегося Арону дядей. И вполне возможно, что дед, который, по словам Арона, показал ему вход в пещеру, был не кто иной, как Николас Пакарати Потахи — тот самый проповедник, что после изгнания миссионеров во второй половине прошлого века осуществлял на острове церковные службы. Но еще интереснее и важное отметить, что в первой партии грубых скульптур, полученных мной от Арона Пакарати, было изображение женщины с ребенком отнюдь не в полинезийском духе; несомненно, речь шла о примитивной версии христианской мадонны (К-Т 1587, фото 219 а). Еще один пример скульптуры, созданной, скорее всего, после прихода на остров миссионеров, однако вряд ли предназначавшейся для продажи.

В пещере Арона Пакарати мы не побывали и получить дополнительные сведения о ней и о немногочисленных скульптурах этого тайника нам не удалось. Грубость исполнения наводит на мысль, что все фигурки изготовлены одним и тем же, не очень искусным резчиком. Если это так, их можно датировать примерно тем же временем, что созданную после прибытия миссионеров «мадонну с младенцем». Судя по тому, что одна скульптура была влажная, с мхом на обработанной поверхности, пещера явно была сырая, возможно, со свода капало, как в тайнике Атана Атана. Пятна мха были и на других вещах из коллекции Арона.

Закрытая пещера Энрике Теао на берегу моря

Энрике Теао — друг братьев Атан, тот самый, который вместе с нами посетил пещеру Атана Атана, а затем ушел с Эстеваном Атаном в море и пропал без нести. Как уже говорилось, перед визитом в пещеру Атана он сам начал приносить нам мелкие скульптуры из собственной, по его словам, пещеры. Энрике тоже был в числе двенадцати пасхальцев, с которыми я близко познакомился, когда они поднимали статую около нашего лагеря. Вместе с братьями Атанами и Ласаро Хоту он спал в пещере в Анакене, где неизменной темой вечерних бесед при свете фонаря были открытия экспедиционных археологов, то, что сами пасхальцы показали нам, делясь своими познаниями о древних приемах работы, и другие предметы, которые не принято было открыто обсуждать в деревне.

Первый подарок от Энрике я получил через посредника. Эстеван Пакарати и Ласаро Хоту уже несколько раз приносили мне фигурки, взятые, по их словам, в тайниках. В этот вечер, после работы, Эстеван пришел со стороны аху в лагерь с сумкой на плече; в таких сумках пасхальцы обычно носят поделки для продажи, еду, разные мелочи. Войдя в палатку, он вытащил из сумки сверток, в котором лежала вырезанная с большим мастерством и реализмом птица; ее пышные крылья простерлись рельефом на выпуклой поверхности куска красной лавы (К-Т 1317). Передача этого изделия не была обставлена никакой секретностью, и так как до сих пор Эстеван Пакарати приносил мне свои камни ночью, тайком, я спросил его, откуда эта вещь. Он ответил, что принес ее но поручению Энрике, который не решился прийти сам. Энрике утверждал, будто «нашел» скульптуру, но Эстеван не сомневался, что он «ходил в свою пещеру».

Я передал подарок для Энрике, и через три дня он сам явился ко мне в палатку незадолго до полуночи. Для завершения работ на подъеме статуи требовался всего один день, однако из-за предстоящего прибытия с ежегодным визитом чилийского военного корабля «Пинто», двенадцати обитателям пещеры пришлось прервать свой труд и вернуться в деревню Хангароа, чтобы участвовать в разгрузке и погрузке.

Энрике принес в сумке четыре совершенно необычных скульптуры из лавы (К-Т 1326–1329). Особый интерес представляла несколько сплющенная, стилизованная кошачья голова (К-Т 1328, фото 230 а). Замысел и выполнение говорили о незаурядном мастерстве резчика. Выпуклые овальные глаза обрамлялись сверху подобием изогнутых бровей; соединяясь впереди, они образовали острый угол и переходили в узкий прямой выступающий нос. Морда, ноздри, рот — типичные для кошачьих; изо рта торчал кончик языка. Сужающаяся, клиновидная шея— словно ручка. Другая фигурка представляла собой вырезанный из красноватой лавы маленький гармоничный торс (К-Т 1326, фото 207 с), однако непохожий на известные пасхальские статуи. Отвислые груди, большие выпученные глаза под изогнутыми бровями, которые соединялись под углом, переходя в узкий нос, как у кошачьей головы; сечение прямоугольное, закругленное. Энрике назвал эту статуэтку моаи мата пупуку и перевел: «пучеглазая статуя». Из двух остальных изделии одно походило на чашу; естественное углубление было окаймлено изогнувшимся по кругу большеголовым млекопитающим с высунутым языком и длинным, тонким хвостом (К-Т 1329). Над обработанной поверхностью второго изделия, не поддающегося точному определению, выступали две причудливые антропоморфные головы (К-Т 1327). Сам Энрике при нашей первой ночной встрече ничего не сказал о происхождении этих вещей, и на мои вопросы отвечал уклончиво. Зато во втооой раз, принеся шесть скульптур, изображающих звериные головы, своеобразные торсы и маски, он задержался в палатке дольше, и мне удалось кое-что выяснить наводящими вопросами. Он не «нашел» камни, все они хранились в пещере, принадлежавшей ему и трем его братьям. Заправлял пещерой старший брат Мигель, который служил у губернатора. Энрике и два его брата работали у нас, и они уговорили Мигеля, чтобы он разрешил передать мне некоторые камни ил тайника.

Это происходило за две недели до того, как мы посетили пещеру Атана Атана, и я в ту же ночь записал рассказ Энрике о его родовом тайнике. По его словам. внутри, но обе стороны входа, стояли каменные «боги». Всего же на полу, а вернее, на подковообразной полке, для которой были взяты камни из старых фундаментов (паенга), лежало около двухсот изделий.

В дождливое утро, когда бригада, занятая на подъеме статуи, слонялась около наших палаток, Энрике улучил минуту и передал мне полный мешок скульптур. И радостно сообщил шепотом, что старший брат не против того, чтобы я побывал в пещере, на этой неделе он устроит таху. Я постарался осторожно выяснить, что это такое; прямо спросить и выдать свое невежество было рискованно, вся затея могла сорваться. В конце концов выяснилось, что речь идет о земляной печи, которая нужна, чтобы умиротворить аку-аку, перед тем как мы войдем в пещеру.

Тем временем я побывал в пещере Атана Атана, а двумя днями позже и в тайнике Ласаро. На другой день после второй вылазки я вечером навестил губернатора в его бунгало в Матавери. Простившись с хозяином около полуночи, я уехал. За рулем сидел сын Педро Атана, Хуан. Мы направились не в лагерь, а к деревне: мне предстояла встреча, подготовленная Атаном Атаном. Из-за каменной стены на перекрестке внезапно выскочил Энрике и молча вручил мне два небольших мешка. В первом лежал каменный череп (К-Т 1924, фото 199 b); очевидно, он, как и аналогичное изделие, полученное мной от Атана, играл роль «ключа» к пещере Теао. Во втором мешке были две необычные каменные скульптуры; одна из них интересна тем, что изображала голову и шею хищной птицы (К-Т 1402, фото 256 с).

На другой день, 23 марта, пришел Энрике вместе со своим близким другом Атаном Атаном, который уже водил нас в свою пещеру, и попросил после полуночи приехать в деревню, откуда нам предстояло отправиться в его пещеру. В половине десятого наш «джип» отвез в Хангароа его и Атана Атана, и около часа ночи машина вернулась за нами. Энрике не обусловливал количество участников, поэтому я взял с собой жену, сына, доктора Карлайла Смита, фотографа и нашего стюарда. На перекрестке дорог, ведущих в Матавери и Хангароа, нас встретили Энрике и Атан. Они втиснулись в основательно перегруженную машину, и мы, подчиняясь их указаниям, поехали к морю. У самого берега свернули по ухабистой колее направо, к первой мельнице, и остановили «джип» около большого камня. Атан остался сторожить машину, а остальные пошли дальше по тропе. Шагов через сто Энрике попросил нас минуту подождать, он-де пойдет вперед и «скажет положенные слова» для аку-аку. Он тут же вернулся, и мы молча продолжали путь. Свернули с тропы палево и между шершавыми глыбами лавы спустились к воде, на покрытый травой пятачок под нависающей скалой. Здесь Энрике сразу отыскал и раскрыл еще горячую земляную печь, вроде той, какую мы видели у пещеры Атана; в печи лежала жареная курица и три батата. По словам Энрике, эту уму такапу днем подготовил его старший брат.

Мне было предложено оторвать гузку и съесть вместе с куском батата, произнося при этом явно приспособленную к данному случаю формулу: «ха-каи уму моа Ханау-ээпе Норуэга» — «ешь курицу из земляной печи, Длинноухий из Норвегии». Затем я должен был дать по куску остальным, каждый раз повторяя ту же фразу. После этого можно было спокойно доедать курицу и батат; остатки я по указанию Энрике положил на землю для аку-аку.

Как только кончилась трапеза, Энрике повернулся кругом и наклонился над грудой камня у подножия скалы. Тихим, ласковым голосом он сообщил, что мы идем в пещеру, потом стал разбирать камни. Открылось темное отверстие. Когда лаз оказался достаточно широким, чтобы в него мог протиснуться человек, Энрике предложил мне входить. Я полез ногами вперед и попал в наклонный ход, который закапчивался естественной полостью шириной около пяти метров и достаточно высокой, чтобы можно было стоять сгорбившись. В дальнем конце открывалась еще боковая камера, или ниша; в ней, вдоль стены, тянулась низкая полка из паенга и других камней, застланная циновками из тоторы. На полке были аккуратно разложены своеобразные каменные скульптуры уже знакомой нам категории.

В отличие от коллекции Ласаро это собрание, подобно собранию Атана, напоминало скорее витрину, чем кладовую. Ход в нишу частично преграждался с обеих сторон положенными поперек длинными камнями паенга, между которыми был оставлен просвет. На левом камне, на камышовой подстилке, лежал каменный череп, аналогичный оставшемуся в лагере «ключу» (фото 199 b). Такая же подстилка справа пустовала; очевидно, это было место полученного мною черепа, ведь Энрике говорил, что у пещеры два «ключа». На гладком земляном полу первой полости, у стены справа, я увидел два выцветших человеческих черепа без челюстей. Одна челюсть лежала отдельно, чуть дальше от стены. Как и в пещере Атана, пол между полками во внутренней камере был выстлан сеном, но на этом сходство кончалось. Скульптуры — совсем другие. Тут были такие неожиданные мотивы, как две каменные ступни с ярко выраженной таранной костью (К-Т 1737, 1740; фото 201, 202 b), человеческая кисть с лучезапястным суставом (К-Т 1696) и две реалистичные кроличьи головы с длинными, торчащими ушами (К-Т 1722, 1723; фото 235 а, b). Луч фонарика осветил и другие причудливые творения: головы, маски, птицечеловеки, четвероногие (похожие на копей), черепахи, осьминоги, лодка и вещи, не поддающиеся определению (фото 184 d). До «джипа» было недалеко, и мы погрузили в него шестьдесят шесть скульптур, уложив их в картонные коробки; в 4.30 утра Энрике закрыл вход в пещеру (К-Т 1678–1741,1925, 1926; фото 193 d, 201, 202 b, 203 а, 205 b, 211 а, 228 с, 234 с, 235 а, b, 236 d, 241 d, 245 b, с, 257 а, 264 g, 268 b, g, 269 b, 272 h, 280 b, 284, 285, 290).

Вынести какое-нибудь суждение о пещере Энрике было не так легко, как о тайнике Ласаро, где останки и скульптуры лежали практически нетронутыми; Здесь пол был подметен, как и в пещере Атана, черепа и каменные изделия недавно перемещали, камышовые циновки и сено были совсем свежие. Скульптуры, среди которых многие производили впечатление старых, можно было доставить сюда, не боясь повредить. Сено и циновки могли принести сюда, готовясь к нашему визиту, они не успели пострадать от капающей со свода воды. В то же время, хотя мы не увидели археологических признаков долгого хранения, это еще не означало, что скульптуры не аутентичны и что коллекция не поддерживается всегда в таком состоянии. А может быть, Энрике, несмотря на все уверения в обратном, сделал то, что предлагала нам сделать жена Эстевана, не желая открывать секрет своей пещеры: перенес вещи из подлинного тайника в другую пещеру и разложил их так, как этого требовала местная традиция, или по своему усмотрению.

Стоит особо остановиться на мотивах некоторых скульптур. Как говорилось выше, отряд капитана Кука приобрел в 1774 году на острове деревянное изображение руки (фото 94), однако вряд ли можно заключить, что этот факт побудил Энрике и его брата через двести лет вырезывать из камня человеческие конечности. Вопрос о времени и обстоятельствах появления кроличьей головы легче решить. Теперь на Пасхе не водятся ни кролики, ни зайцы, но деды нынешних островитян видели кроликов. Впервые их привезли на остров миссионеры в 1860 году (Olivier, 1866, р. 258). Двумя годами позже Палмер (1868, с. 373) видел множество кроликов во дворе поблизости от церкви. С изгнанием миссионеров в 1871 году судьба животных тоже была решена, хотя Миклухо-Маклай (1873, т. 8, с. 43) еще застал их, и Пипар (1877, с. 228) заметил в 1877 году около деревни несколько маленьких кроликов, потом они окончательно исчезли. О том, что кролики произвели впечатление на пасхальцев и даже играли некоторую роль в их языческих ритуалах, говорит такой факт: внутри святилища в культовом центре Оронго Раутледж (1920, с, 432) нашла кроличьи кости, причем на одной были следы красной краски. Фердон (1961, с. 248) тоже раскопал поддающиеся определению кроличьи кости в полу святилища R-31 в Оронго; он заключил, что после изгнания миссионеров культовый центр снова функционировал. Наряду с упоминавшимся выше рельефным изображением коня и статуэткой мадонны с младенцем кроличья голова позволяет предположить, что некоторые из полученных нами на Пасхе скульптур были изготовлены после прибытия на остров миссионеров, но не предназначались для продажи. Современный пасхалец вряд ли стал бы отклоняться от традиционных мотивов и вырезывать из камня кролика.

В целом мы вынесли такое впечатление: хотя в пещере Энрике несомненно были скульптуры, изготовленные за несколько десятков лет до нашего прибытия на остров, а то и раньше, не исключено, что он и его братья принесли в эту пещеру предметы из другого родового тайника, местоположение которого не захотели нам открывать. Вероятно, аутентичная коллекция была пополнена недавно вырезанными вещами. Нам предстояло еще не раз убедиться, что пещерный тайник сам по себе ценился владельцем куда больше, чем хранимое в нем мобильное имущество. Ведь каменные изделия можно в крайнем случае повторить для потомства, а секрет пещеры перестает быть секретом, как только посторонние узнают, где вход.

Закрытая пещера Андреса (Хуана) Хаоа внутри острова

Энрике Теао первым заговорил о тайных культовых предметах, будто бы отличающихся от того, что нам уже показывали. По собственному почину он рассказал, что его родственник Эстеван Иту, теперь находящийся в Чили, будто бы унаследовал от бабки большую пещеру, где, в частности, хранились «широкие бутылки». Энрике изобразил руками нечто круглое, и на вопрос, как эти предметы называются на рапануйском диалекте, ответил: «Ипу маенго». Ипу — общеполинезийское наименование известной здесь до прихода европейцев бутылочной тыквы, словом маенго пасхальцы обозначают керамику, в других полинезийских диалектах нет лексического эквивалента. Местные старики утверждают, что в далеком прошлом на Пасхе знали маенго. И ведь Беренс (1722, с. 135) больше двухсот лет назад записал, что туземцы готовят пищу в глиняной посуде, подобно европейцам. Во время наших раскопок керамические черепки не встречались, однако (Heyerdahl, 1961, р. 451–452) губернатор острова, Арнальдо Курти, не раз находил в почве около своей резиденции в Матавери черепки толстой, нелощеной, налепной посуды вместе с каменными топорами. Один образец, приобретенный экспедицией, был передан в Смитсонов институт в Вашингтоне, и эксперты определили, что способ лепки неевропейский, более того, и материал не такой, каким обычно пользовались европейцы (там же). После убитого Дютру-Борнье в Матавери, где обнаружены черепки, жили губернаторы острова. А в прошлом здесь обитали пасхальцы и происходили важные весенние празднества.

Прослышав, что мы ищем такие образцы, в лагерь однажды пришел пасхалец Андрес Хаоа, с которым никто из нас прежде не сталкивался. К нашему удивлению, он принес тонкий черепок красной посуды ручной лепки, явно неевропейского происхождения. Тогда нам не пришло в голову, что черепок мог быть взят из пещеры, и мы стали допытываться, где Андрес Хаоа его нашел, обещая дополнительное вознаграждение. А он взял да отвел нас к Аху Тепеу, где, как потом выяснилось, один его приятель разбросал маленькие осколки, чтобы мы поверили Андресу, что они были найдены здесь. Но мы были предупреждены, и обман раскрылся. У этих осколков был свежий излом, и они точно совмещались с уже полученным нами большим черепком. Выходило, что у Андреса были еще черепки, однако он от досады, что его разоблачили, отказался говорить, где взял их на самом деле.

А вскоре тот же Андрес неожиданно явился к патеру Энглерту и торжествующе показал три целых сосуда, говоря, что члены экспедиции их не увидят, потому что назвали его лжецом. Энглерт знал все закоулки маленьких деревенских жилищ и утверждал, что в доме Андреса эти сосуды не хранились. Тем временем они снова исчезли неведомо куда.

Все это происходило в начале нашего пребывания, когда пасхальцы еще не открыли нам секрет пещерных тайников. После того как мы побывали в пещерах Атана и Ласаро и когда уже намечался визит в тайник Энрике, я услышал от Атана Атана, будто он давно подозревал, что у его родственника Андреса Хаоа тоже есть пещера, и теперь это подозрение подтвердилось. Он посоветовал мне восстановить дружбу с Андресом, которого я поставил в трудное положение, допытываясь, откуда черепки, — ведь они были взяты из пещерного тайника. Я послал Андресу подарок и попросил передать ему от моего имени дружеские слова; как потом говорил Атан, Андрес даже прослезился от радости, что холодной войне пришел конец.

В ночь на 22 марта, когда Энрике, как уже говорилось выше, на перекрестке дорог вручил мне «ключ» от своей пещеры, я как раз направлялся на встречу с Андресом Хаоа в доме Атана Атана. Андрес снова принялся объяснять, мне, что я сам, по сути, вынудил его отвести нас к Аху Тепеу, чтобы отвлечь внимание от родовой пещеры, где на самом деле хранились его ипу маенго (Heyerdahl, 1958, ch. 9). Теперь он готов показать мне тайник, но начальником над пещерой считается его младший брат Хуан Хаоа, которому отец передал «ключ», а Хуан не отдает «ключ», хочет, чтобы я пришел к нему в дом. И в ту же ночь в уединенной лачуге Хуана Хаоа состоялась драматическая встреча. Хуан не работал на раскопках, и прежде я не встречался с ним. Еще не было сказано ни слова о пещере, а он, человек явно замкнутый и недружелюбный, уже весь ощетинился и не обращал внимания на несмелые попытки Андреса и Атана убедить его, что у гостя тоже есть мака. Все время рядом с ним молча стоял коренастый пасхалец средних лет по имени Хуан Нахоэ. Он выполнял для рода Хаоа роль туму и выступал, по местному обычаю, судьей и посредником в семейных делах братьев. Атмосфера была враждебная, напряженная, Хуан постепенно взвинчивал себя, как это делают шаманы, до состояния невменяемости. На его друзей слова и жесты Хуана производили сильное впечатление, я же чувствовал себя очень неловко. Развернувшаяся между нами словесная дуэль кончилась тем, что мне было предложено показать свою ману. Хуан Хаоа ненадолго вышел из комнаты и вернулся, держа в руках легкий, плоский сверток и тяжелую корзину, и то и другое из камыша тоторы. Мне было сказано, что я получу «ключ», но сперва, если и впрямь обладаю маной, я должен угадать содержимое плоского свертка. Решив, что в нем лежит какое-нибудь пасхальское изделие из перьев, я нерешительно пробормотал фразу, в которой упоминалось испанское «слово плюма, то есть «перо». Со свирепым лицом Хуан развернул сверток и показал тетрадь, страницы которой были заполнены знаками ронго-ронго и текстами в латинском написании. Счастливое совпадение спасло мой престиж: у испанского слова «перо» несколько значений, пером, в частности, пишут, и мне удалось убедить злобного противника, что мой аку-аку подсказал мне верное слово. Ночная встреча кончилась тем, что Хуан вручил мне и тетрадь ронго-ронго, и «ключ» от пещеры своего брата Андреса; и в этом случае роль ключа играл тяжелый каменный череп (К-Т 1855; фото 198 d). Тетрадь ронго-ронго напоминала ту, которую я видел и фотографировал у Эстевана Атана, однако в ней были другие предания и записи, а также этнографические и лингвистические сведения, представляющие научную ценность. Материал этот опубликован и рассмотрел в другом месте (Heyerdahl and Ferdon, 1965, p. 359–459; статьи Хейердала, Кнорозова, Федоровой, Кондратова и Бартеля).

Хуан Хаоа явно слыл человеком, наделенным сверхъестественными качествами. Присутствующие титуловали его брухо, то есть «колдун». Свой дом и окружающий участок он называл «домом аку-аку». О живущей по соседству тетке своей жены (это была старуха Виктория Атан, она же Таху-таху) он говорил как о могущественном аку-аку, наделяющем его маной. Показав на слова в тетради, написанные поблекшими чернилами другого цвета, он заявил, что они представляют собой аку-аку тетради. Вот эти слова: «Кокава аро, кокава туа, те игоа о те акуаку, эруа».

Хуан Хаоа объяснил, что это «старые слова», их трудно перевести, а смысл-де такой: «Когда износится и спереди и сзади, сделай новую». Кондратов (1965, с. 407) позднее заметил, что Ко Кава Аро и Ко Кава Туа, согласно приведенному у Энглерта (1948, с. 169) перечню имен аку-аку, которые еще помнят на Пасхе, — два аку-аку, будто бы обитающие вместе в районе Рааи. Так что возможно, у этой фразы, которую Хуан Хаоа считал аку-аку, двойной смысл.

После того как были налажены дружеские отношения, нам полагалось всем произносить вслух слово такапу; подразумевалось, что оно приносит удачу и ману. Пасхальское слово такапу обычно переводится в литературе как «ритуальная земляная печь», однако оно само по себе выполняет магическую функцию и к земляной печи имеет отношение лишь в том случае, если ему предшествует слово уму; так, перед входом в пещеру Атана была устроена уму такапу.

Очевидно, под влиянием христианских ритуалов Хуан Хаоа налил нам какое-то красное вино и объяснил, что теперь мы все братья и должны глотнуть кровь друг друга. В разговоре выяснилось, что у братьев Хаоа есть еще одна пещера, а распоряжается ею Туму (Хуан Нахоэ).

На другой день на макушке круглого холма, возвышающегося над нашим лагерем в Анакене, состоялась причудливая церемония. Здесь собрались все те, кто присутствовал на ночной встрече. Хуан Хаоа встал на расчищенный экспедиционными археологами очаг и, держа тетрадь в одной руке и взмахивая другой, произнес вполголоса на рапануйском диалекте речь, обращенную к незримой аудитории где-то в пространстве над голой равниной и морем. В подтверждение нашей дружбы я получил вырезанную самим Хуаном Хаоа из дерева великолепную меч-рыбу, после чего мы оба прочли вслух якобы магическую фразу из его тетради. Завершилось все обильным угощением в экспедиционной столовой. Хуан Хаоа попросил подарить ему настольный норвежский флажок на серебряном флагштоке и миниатюрную модель плота «Кон-Тики» в пластиковом футляре, чтобы положить их в пещеру Андреса, когда будет вынесено хранящееся там имущество.

На следующий день, 24 марта, был назначен пир куранто, который наша экспедиция устраивала возле лагеря для двухсот пасхальцев, участников задуманного Педро Атаном показа — как в старину, перетаскивали большие статуи. В разгар пира ко мне подъехал на лошади старый дряхлый островитянин-метис и шепотом сообщил, что ему поручено передать: если я завтра в полночь приду в дом эль брухо, меня ждет удача. Он тут же удалился, но присутствующие узнали в нем Даниеля Паоа, сына дочери Дютру-Борнье от местной женщины. Иначе говоря, его мать была одной из двух девочек, которых старый пасхалец спас, укрыв в пещерном тайнике, когда убили их родителей (наст, том, с. 37). Я не представлял себе, в каком родстве состоят старик Дапиель и братья Хаоа, но не сомневался, что под «колдуном» подразумевается Хуан Хаоа, вручивший мне «ключ» два дня назад.

На другой день я в роли крестного отца присутствовал в деревенской церкви на крестинах младенца, пополнившего ряды семейства Атанов. Отцом был Хуан, сын Педро Атана, и я но секрету попросил его проводить нас ночью к Хуану Хаоа. Вечером нам с Фердоном предложили остаться ночевать в доме Педро Атана. Незадолго до полуночи нас разбудили Хуан и Атан Атан. С выключенными фарами наш «джип» покатил по приморской дороге в сторону лепрозория, лежащего к северу от Хангароа, потом мы по ухабистой дороге описали петлю и остановились у каменной стены, рядом с лачугой Хуана Хаоа. Фердон и Хуан Атан остались ждать в машине, а мы с Атаном Атаном подошли к дому, однако здесь была только жена Хуана Хаоа. Разбуженная нашим стуком, она сообщила, что Туму и двое братьев Хаоа вместе куда-то ушли. Мол, они долго сидели и разговаривали, и на столе между ними лежал предназначенный для меня аку-аку. Речь шла о головном уборе из куриных перьев, сделанном для этого случая се теткой Таху-таху. Тщетно прождав около часа, мы послали Атана Атана в деревню проверить, нет ли Хуана Хаоа в доме его брата Андреса. В три часа ночи Атан наконец вернулся и сказал, что обнаружил всю троицу в доме сестры Андреса и Хуана. Они пошли туда вместе с Туму, чтобы разрешить одну семейную проблему — ведь часть пещеры принадлежала сестре, хотя она ее никогда не видела. И теперь сестра возмущается, почему не спросили ее, прежде чем отдавать «ключ». Все расстроены, и Туму попал в трудное положение, ведь с передачей «ключа» новому владельцу и пещера же отдана. Атан тщетно пытался им помочь; братья просили извинить их и передали, что нам остается только ждать еще.

Около четырех утра мимо нас галопом пронесся конник; через несколько минут он же с бешеной скоростью проскакал в обратную сторону. Мы готовы были сдаться и уже включили мотор «джипа», когда с севера примчался галопом Хуан Хаоа и сказал, чтобы мы развернулись и следовали за ним туда, откуда он явился. Мы поехали с выключенными фарами, где-то по соседству с лепрозорием свернули с дороги на каменистое поле и остановились около обнажения застывшей лавы. Из темноты выскочили Туму и Андрес и надели мне на голову искусно выполненную копию древнего пасхальского головного убора из перьев (ха’у теке-теке), а Хуану вручили широкую ленту из украшенных перьями банановых листьев. Мне объяснили, что импровизированный ритуал был подсказан моим упоминанием перьев (плюма) во время драматической викторины в лачуге Хуана в ту ночь, когда я получил тетрадь ронго-ронго.

Оставив в машине Хуана Атана, мы быстро зашагали через неровное, каменистое поле на восток, причем наших друзей явно не пугала мысль, что кто-нибудь может споткнуться. Перелезли через каменную стену, прошли несколько сот шагов по зеленому лугу между застывшими потоками лавы и остановились перед скальным обнажением. Здесь кто-то выложил круг из камня, а рядом возвышался небольшой каменный тур. Хуан разгреб песок внутри круга, поднял старый мешок, и показался окутанный паром сверток из банановых листьев, в котором были две жареные курицы и два батата. Но камни холодные, сразу видно, что кур жарили не здесь, а откуда-то принесли. Возможно, к этому был причастен конник, промчавшийся мимо нас, перед тем как явился Хуан.

Я съел обе гузки и кусок батата, приговаривая: «Хакаи уму такапу Норуэга Ханау-ээпе, буэна суэр-те» («Ешь из священной земляной печи Длинноухих из Норвегии, на счастье»). К прежней формуле здесь было добавлено испанское буэна суэрте. Принимая от меня курятину, другие участники ритуала тоже произнесли приведенную фразу. Пасхальцы только раз или два бросили через плечо по косточке или по кусочку мяса, предлагая аку-аку угощаться; мы с Фердоном выполняли этот ритуал до самого копца трапезы. Один из пасхальцев нерешительно предложил нам разуться, прежде чем входить в пещеру, но я пропустил его слова мимо ушей, и все остались обутыми. Не было ничего похожего на нервозность, которая царила, когда мы готовились войти в пещеру Атана Атана.

Затем Хуан вывел меня за заваленную камнями черную площадку, метрах в пяти от тура остановился и сказал: «Теперь открывай свои ворота!» Лихорадочно стараясь рассмотреть какой-нибудь знак в беспорядочном нагромождении камней, я спросил, разве он не хочет предупредить аку-аку о нашем приходе. Хуан ответил, что это было сделано загодя. Несмотря на слабое освещение, мне удалось заметить, что некоторые камни возле наших ног повернуты вверх более светлой стороной: очевидно, их недавно передвигали. Я принялся разбирать груду; Хуан тотчас присоединился. Под тройным слоем камней открылся узкий лаз. Черный туннель уходил круто вниз, в толщу застывшей лавы.

По знаку Хуана я стал спускаться на животе, ногами вперед, вытянув руки над головой. Лаз оканчивался сравнительно просторной полостью, ее площадь составляла примерно 6X8 метров. Низкий шероховатый свод не позволял выпрямиться в рост. Хуан, Андрес, Фердон, Туму (Хуан Нахоэ) и Атан последовали за мной; нас было шестеро — желанное четное число, как и при визите в пещеру Атана.

Больше никаких ритуальных действий или формул не потребовалось. При свете фонариков мы увидели причудливую картину. Пол и в этом случае был выстлан сеном, и в дальнем конце камеры, на подковообразной каменной полке, накрытой камышовыми циновками, лежала коллекция мелкой каменной скульптуры. За полкой находилась еще одна камера, отгороженная стеной из булыжников и обтесанных паенга. Эту закрытую камеру нам не показали; возможно, в ней лежали останки или же вещи, принадлежащие другому члену рода.

Посреди пола, перед полкой, чуть возвышалась похожая на алтарь, застланная сеном и камышовой циновкой каменная платформа; Хуан назвал ее надгробием. Мне было предложено сесть на нее — дескать, так обычно делал дед братьев Хаоа. Мысли мои снова обратились к загадке черепков Андреса Хаоа, когда по обе стороны платформы я рассмотрел камышовые плетенки, содержащие, по словам Хуана, ипу маенго, то есть керамические сосуды. От них к выходу вдоль стен выстроились в два ряда выцветшие человеческие черепа и каменные скульптуры. Справа первым от входа лежал своеобразный каменный череп; вытянутый в трубочку рот его заканчивался перед носом не то мисочкой, не то масляным светильником (К-Т 1675; фото 195 а). Далее следовал выцветший человеческий череп. Слева первой от входа лежала грушевидная фигурка, нечто вроде каменного песта с человеческой головой в верхней части (К-Т 2000; фото 206 d); рядом — еще один выцветший череп. «Ключ» — каменный череп, оставленный мной в лагере, — очевидно, занимал свободное место в левом ряду. Нам не объяснили, почему одни фигурки поместили но бокам входа, тогда как большинство скульптур лежало на полке в другом конце; вообще мы и в этот раз не получили никакой информации сверх того, что изделия эти дают владельцу волшебную силу мана и приносят счастье. Среди многочисленных необычных скульптур на главной полке была человеческая маска с большими ушами и зубцами, изображающими перьевой венец. В тот момент мы не знали, что эта вещь почти идентична маскам, которые в 1934 году нарисовал и вырезал в дереве для Лавашери один пасхалец, не доживший до нашего визита (наст, том, рис. 18, фото 147 d, 295). Остается лишь гадать, был ли тот же художник автором каменной маски, впоследствии попавшей в тайник, или, напротив, он руководствовался ею или подобным изделием как образцом.

Больше всего Хуан гордился двумя сосудами в камышовых сумках, и Андрес торжествовал. Правда, когда мы осмотрели сосуды, родилась новая проблема. Они были не пасхальского производства, но и не европейского типа. И по составу глины и по форме— обыкновенные красные горшки, какими не одну сотню лет пользуются коренные жители ближайшей материковой области, то есть Чили. Ни братья Хаоа, ни их друзья не могли объяснить, как горшки попали на Пасху и почему их хранили в тайниках наравне с рукописными тетрадями и магическими каменными изделиями. На шершавой поверхности одного сосуда был нанесен нехитрый узор из черточек, и, скорее всего, это сделал горшечник на материке, хотя Хуан и Андрес приписывали этому узору особое значение, уверяя, что черточки нанесены их дедом и изображают шеренги воинов. У одного горшка был заостренный носик, у другого — оббит край, но излом старый, так что черепки, показанные нам ранее Андресом Хаоа, были не от него. Третьего из виденных патером Энглертом целых горшков в пещере не оказалось, и братья Хаоа никак не объяснили его отсутствие.

Но главной загадкой оставалось, как и когда эти сосуды, изготовленные без применения гончарного круга, попали на Пасху и с какой стати их прятали в тайнике. В самом деле, почему один из чрезвычайно редких пасхальских посетителей материка приобрел три сосуда (или больше) и не стал ими пользоваться, а, судя по всему, незаметно пронес на берег родного острова и спрятал в пещере? Может быть, владелец этих невзрачных горшков знал, что в некоторых пещерах хранятся ипу маенго, и воспользовался случаем пополнить свою собственную коллекцию заветными предметами? Трудно, исходя из наличных данных, предложить другой, более убедительный ответ на вопрос, почему попали в тайник старые, однако явно не бывшие в употреблении горшки.

В пять утра мы поспешно покинули район пещеры, увозя с собой сосуды и некоторые из наиболее интересных скульптур. Братья Хаоа оставили в пещере полученный от нас норвежский флажок и модель плота «Кон-Тики». Мы условились, что при первой возможности заберем оставшиеся каменные изделия. Образцы показаны на фото 195 а, 198 d, 206 d, 216 а, 218, 220, 235 с, 245 g, 251 b, 253 d, е, 254 b, 258 а, b, 260 d, f, 261 b, 265 а, 269 с, 292, 293 а, 294 с, 295 а, 296 с, 297 е.

Через два дня двое братьев Хаоа и Туму снова явились в лагерь. Туму с важным видом вручил мне камышовую сумку, содержимое которой, по его словам, должно было увеличить мою силу. Речь шла о предмете из другой пещеры семьи Хаоа, но самого тайника мне увидеть не пришлось, только этот дружеский дар. Это была интереснейшая каменная модель большого камышового судна; двойные мачты с парусами были вырезаны отдельно и вставлялись в отверстия на палубе. Изделие явно было подлинным, с патиной на всех поверхностях. Нос судна заканчивался большой, несколько стилизованной человеческой головой, ее волосы переплетались со связками камыша, образующими корпус. О квадратном углублении посреди палубы братья Хаоа сказали, что это заполняемый землей очаг для уму (К-Т 1821). По словам моих информаторов, судно называлось Коханге те тапгата тере вака («Коханге рыбака») и так же звучало имя капитана. Еще они рассказали, что скульптура изображает судно, которое в мирное время надолго выходило в море, возвращаясь каждые четыре или пять дней, чтобы выгрузить рыбу и забрать провизию для рыбаков. Во время племенных войн на борту держали пленников, иногда их убивали и жарили в уму. Кроме этого уникального изделия, мы ничего не получили из второй пещеры братьев Хаоа и ничего больше о ней не узнали.

Хотя каменные изделия, если не считать черепа, обычно играющие роль «ключа», заметно отличались друг от друга, пещеры Атана Атана, Энрике Теао и Андреса Хаоа объединяло несомненное сходство. Оформление тайника как действующей кумирни, а не как склада, камышовые циновки на полках вдоль стен, сено на полу, два человеческих черепа, аккуратно помещенные среди скульптур, — все это говорит о едином замысле. Не исключено, что замысел этот принадлежал Атану Атану, который присутствовал во всех трех случаях. Правда, Атана Атана трудно было назвать смелым творцом, его, скорее, отличали сдержанность и скромность. Вот почему больше оснований считать автором замысла Викторию Атан (она же Таху-таху); недаром нам сказали, что она была непосредственно причастна к тому, что делалось в подземных тайниках Атана и Хуана. Если же исключить основную идею оборудования и предшествующие посещениям пещер трапезы уму така-пу, художественное содержимое трех тайников было отнюдь не одинаково. Коллекции различались между собой так же сильно, как собрания Ласаро Хоту и Арона Пакарати.

Братья Ика и открытая пещера Сантьяго Пакарати на берегу моря

За несколько дней до первого нашего визита в пещерный тайник местные толки побудили меня обратить внимание на близнецов Даниеля и Альберто Ика и их младшего единокровного брата Энрике Ика (он же Арики-лака). По данным Энглерта (1948, с. 63–64), в роду Энрике Ика с материнской стороны был последний пасхальский король; потому-то соплеменники иногда титуловали его Арики-пака.

Несколько островитян независимо друг от друга утверждали, будто сами видели древние дощечки ронго-ронго, которые Альберто Ика принес в деревню, но потом он испугался и вернул их в родовую пещеру в районе Ханга-о-тео. Как говорилось выше, когда мы отправились на катере в первую, неудачную вылазку к пещере Ласаро, ему показалось что он узнал Даниеля Ика и его сыновей, занятых поисками пещеры Альберто.

Удобный случай переговорить с младшим из братьев выдался, когда я работал среди множества незаконченных статуй в карьерах Рано Рараку и ко мне подъехал верхом Эприке Ика. Он хотел получить строительный лес из наших запасов в обмен на быка. Я решил застать его врасплох и сказал, что вместо быка предпочел бы какой-нибудь предмет из его пещеры. Сперва Энрике с невинным видом заявил, что никогда не слышал ни о каких пещерных тайниках, но отрывочные сведения, которыми я уже располагал, позволили мне подстроить ему ловушку, и в конце концов он сказал, что должен посоветоваться с братом, Даниелем. Мол, в родовой пещере много предметов, но войти туда и вынести что-то может только Даниель.

А на следующий день имя Даниеля Ика было названо снова, но по другому поводу, тоже связанному с посещением пещеры. Наш младший археолог, чилиец Фигероа, который в это время жил в доме губернатора в Матавери, послал за мной, чтобы сообщить, что, по словам его пасхальских друзей, одна старая женщина. Ана Теаве, вынесла из своего тайника «каменную курицу», очевидно, намереваясь как-то передать ее мне. Я услышал также, что сейчас Ана Теаве гостит у дочери на ранчо Ваитеа. Возвращаясь вечером от губернатора на «джипе» в Анакену, я остановился в Ваитеа. Симпатичная, умная дочь Апы Теаве, Аналола, служила в доме чилийского заведующего фермой, она же обстирывала нашу экспедицию, поскольку к Ваитеа подходил водопровод из кратерного озера Рано Арон. На мой вопрос, как поживает ее мать, Аналола с некоторым удивлением ответила, что та недавно пришла навестить ее и теперь спит в комнате. Меня вдруг осенило, и я попросил девушку разбудить мать и сказать ей; «Курица — хорошо, но собака лучше». Позднее Аналола призналась, что посчитала меня пьяным; однако она выполнила мою просьбу. И вернулась еще более удивленная, даже слегка испуганная. По ее словам, мать сразу села на кровати и ответила: «Я за тем и пришла сюда, чтобы пойти в пещеру с Даниелем Ика и с тобой!» Аналола добавила, что прежде ничего подобного не слышала от матери и даже не подозревала, что у той есть пещера. Даниель Ика был внебрачным сыном брата ее матери, так что близнецы приходились Аналоле двоюродными братьями.

На другой вечер Даниель Ика принес в лагерь яйца для продажи. Мы разговорились, и он повторил то, что мне уже было известно: дескать, отец поручил его младшему брату-близнецу хранить тайну родовой пещеры. Он подробно описал дощечки с письменами, которые Альберто приносил двумя годами раньше, рассказал, что одна из них была в виде плоской рыбы с головой и хвостовым плавником. Пещера совсем сухая, и в ней хранится семь дощечек ронго-ронго, а также много других резных изделий. Все вещи лежат вдоль стен на полках, напоминающих пары. Часть предметов принадлежит старинному роду, который совсем вымер, они охраняются «дьяволами», их трогать нельзя. Даниель сказал, что готов вынести то, что принадлежит им, и Альберто не возражает, только не решается пойти и показать Даниелю вход, а одного словесного описания оказалось недостаточно.

Но может быть, продолжал Даниель, ему удастся побывать в другой пещере: мама-тиа (тетка) Ана Теаве просила его сходить вместе с вей в ее пещеру, а то она боится «дьяволов». Он слышал, что ее тайник находится поблизости от источника в Ваи-тара-каи-уа на северо-восточном побережье, и будто бы у входа лежит каменная курица, а дальше помещаются другие предметы, в том числе черная статуя высотой около метра из шлифованного твердого камня. Где-то в том же районе расположена пещера его матери, причем старик Тимотео Пакарати — совладелец одного из этих тайников.

Когда мы вечером следующего дня снова проезжали Ваитеа, у Аналолы была для нас куча новостей. Даниель отговорил ее мать брать с собой в пещеру Аналолу, дескать, это принесет несчастье. Она подслушивала у замочной скважины и узнала, что пещера находится в Ваи-тара-каи-уа. Мать уже ушла, попросив у Аналолы двух кур, кусок баранины и четыре свечи. Она собиралась переночевать в пустующей лачуге пастухов на Рано Арои, а завтра, как стемнеет, они с Даниелем дойдут до Ваи-тара-каи-уа и побывают в пещере. Вот только одна помеха: Тимотео Пакарати все ночи проводит в Ваи-тара-каи-уа под предлогом, что «очень любит кур».

В самом деле, источник и редкие деревца привлекли в Ваи-тара-каи-уа одичавшую домашнюю птицу, однако это вовсе не оправдывало стремление Тимотео ночевать там, тем более что днем он работал у нас в Анакене. Иное дело, что Тимотео, как говорил мне Даниель Ика, был совладельцем одной из двух родовых пещер в том районе.

Когда старик утром явился в лагерь, я подумал, что он может опять помешать матери Аналолы и Даниелю Ика посетить пещеру. Поэтому во второй половине дня я отвез его на экспедиционное судно, хорошо угостил и попросил остаться до утра на борту в качестве дополнительного вахтенного. За завтраком на другой день наш собственный вахтенный доложил, что Тимотео всю ночь крепко спал в трюме, а на рассвете в районе Ваи-тара-каи-уа был виден дымок. Но моя уловка не помогла. Алалола сообщила, что мать вернулась ни с чем. Хотя Тимотео на этот раз там не было, вместо него пришла из деревни жена. А жена Тимотео была не кто иная, как Виктория Атан, или Таху-таху. Мы терялись в догадках, почему она именно в эту ночь пришла сменить мужа в Ваи-тара-каи-уа. Тремя днями позже, на следующий день после визита в пещеру Атана Атана, идя по дороге вместе с патером Энглертом, я встретил Тимотео, который возвращался верхом в деревню. Энглерт приветливо поздоровался с ним и попросил передать наилучшие пожелания жене. Тимотео весело улыбнулся и, тронув коня, сказал мне: «Она ведь немного таху-таху».

Неделю мы ничего не слышали от братьев Ика, но вот опять под вечер около моей палатки появился Даииель. Он сообщил, что после долгих уговоров его брат Альберто наконец сдался и показал ему вход в родовую ана миро — «пещеру, где хранится дерево». Семь дощечек ронго-ронго на месте, четыре из них деревянные, в хорошем состоянии, три каменные. Вдоль трех степ лежит множество предметов, причем плясовые весла (ао) отделяют вещи, принадлежащие другому роду. Но вынести что-нибудь Даниель не смог, Альберто предупредил, что он велел «дьяволу» убить его вместе со всей семьей, если он когда-нибудь придет туда без брата.

Я потерял всякую надежду побывать в этой пещере, но в ту же ночь третий брат, Энрике Ика, тайком пришел вместе с женой ко мне в палатку и принес дыни. От Даниеля никакого проку, сказали они, но два дня назад им удалось обнаружить другую пещеру. В ней хранился деревянный предмет в камышовой сумке, словно покрытой кристалликами морской соли от брызг. Но все рассыпалось в прах от их прикосновения. Жена Энрике проплакала всю ночь, дескать, теперь не видать им балок для нового дома. Правда, она однажды слышала от бабушки, будто ей принадлежит доля в пещере, которой теперь распоряжается ее дядя, брат покойного отца, Сантьяго Пакарати. Старик Сантьяго приходился также братом Тимотео, мужу Таху-таху. Мы наняли его ловить рыбу для нашей экспедиции, и он в это время жил вместе с племянницей в пастушьей лачуге на берегу залива Лаперуза. Она умоляла дядю показать ей тайник, где хранилась ее доля, и старик Сантьяго наконец сжалился, пообещал в следующую ночь отвести ее к тайнику около Ваиху. Она просила и нас пойти с ними.

Двадцать восьмого марта, как только стемнело, наш «джип» выехал из лагеря в сторону залива Лаперуза. В машине кроме меня сидели наш чилиец Эдуардо Санчес, капитан и первый помощник капитана. Мы условились с Энрике Ика, что заедем в лачугу за ним и женой; заберем также Арне Шёльсволда и старика Сантьяго, которому отводилась роль проводника. Встретив нас в дверях лачуги, Шёльсволд и Энрике сообщили, что Сантьяго прихворнул, лежит в постели, но он начертил «карту», и по ней его сын Николас найдет пещеру. Чувствуя, что это очередная отговорка и нам грозит новый провал, я вошел в дом. Сантьяго лежал под одеялом одетый и при виде меня принялся усиленно кашлять. Без труда я несколькими шутками рассмешил его, он перестал притворяться и, улыбаясь, поднялся с кровати.

И вот уже Сантьяго сидит рядом со мной в машине, серьезный, молчаливый.

Миновав карьеры Рано Рараку, мы свернули вдоль южного берега на запад. Тут Сантьяго счел нужным предупредить нас, что пещера — не «тайник для хранения вещей», а «убежище на случай войны». Правда, добавил он, «кое-что» в ней есть. Сам он ничего не трогал, только однажды, много-много лет назад, взял «одну вещь», нужную для рыбной ловли. Ему тогда было семнадцать, а пещеру показала ему одна старушка из их рода перед смертью.

Немного не доезжая Ваиху, мы оставили «джип» рядом с дорогой и при ярком свете луны пошли по каменистой равнине к береговым скалам. На краю обрыва, метрах в десяти над бурлящим прибоем, Сантьяго остановился, вытащил из сумки самодельную веревочную лестницу и накинул верхнюю ступеньку на острый лавовый выступ. Взял у племянницы другую сумку, открыл, достал завернутую в банановые листья холодную жареную курицу и предложил мне съесть гузку, так как «мне предстояло смотреть пещеру». В той же сумке лежали печеные бататы, но трапеза почему-то свелась к съеденной мною гузке. Остальную еду разложили на камнях. Затем старик наклонился над обрывом и вполголоса затянул монотонную молитву, обращенную к аку-аку. Внезапно молитва оборвалась и нам было предложено спускаться.

Первым полез его сын, Николас. Сантьяго велел ему разуться и раздеться до трусов. Веревочная лестница свободно свисала с карниза. Метрах в трех-четырех ниже него Николас вдруг пырнул с лестницы в незримую сверху пещеру. Сколько мы ни наклонялись, видели только лестницу да белую пену прибоя на дне пропасти. Вниз пошли капитан и его помощник, за ними последовал Энрике Ика. Только я хотел спускаться, как Энрике поспешно вернулся. Мы помогли ему выбраться на скалу. Ноги плохо держали его, и он сказал с ужасом в голосе, что у самого входа что-то увидел и не посмел войти, потому что «не привык к пещерам». Сантьяго спокойно заметил, что Энрике еще никогда не бывал в пещерах и боится дьяволов. Тут и жена, к великой досаде Энрике, принялась его дразнить, однако сама она, как и Сантьяго, тоже предпочла оставаться наверху.

После нелегкого спуска по лестнице нужно было еще проявить изрядную ловкость, чтобы дотянуться ногами до узкой трещины, которая служила входом в открытую пещеру. Так неудобен был этот лаз, что Шёльсволд сломал ребро, прежде чем сумел протиснуться в щель и отпустить лестницу. Маленькую, низкую полость в конце лаза озаряло пламя свечи, принесенной сыном Сантьяго. Часть пола посередине занимали останки двух покойников, обернутые в истлевшие камышовые циновки. Судя по тому, что циновки истлели почти одинаково, между двумя погребениями прошло не очень много времени. В естественном углублении возле левой стены лежал третий покойник. Кости скелета и камыш здесь сохранились несколько лучше, я даже смог отделить кусочек то-горы, тогда как в двух первых случаях она рассыпалась в прах от прикосновения. По словам Сантьяго, кости, которые приобрели зеленовато-голубой оттенок, принадлежали далеким родичам, захороненным здесь до того, как миссионеры ввели христианские погребения на деревенском кладбище. Поскольку останки были завернуты в циновки и спуск в пещеру был труден, наверно, так и было; вряд ли старые и больные люди сумели бы сами забраться в эту пещеру, чтобы здесь умереть.

Около двух вытянутых бок о бок скелетов лежали маленькие камышовые сумки с каменными фигурками уже знакомого нам класса. Сумки из тоторы истлели столько же, сколько камышовые саваны на скелетах, и тоже рассыпались в прах. Грубоватые каменные изделия во многом напоминали те, которые Арон Пакарати, по его словам, вынес из пещеры деда. Отец Арона, Доминго Пакарати, тоже приходился братом Сантьяго; возможно, ему принадлежала доля в этой пещере. И во всяком случае, похоже, что речь шла об изделиях одного и того же резчика.

Из восьми скульптур вокруг центрального погребения две наиболее интересные представляли: одна — женскую фигурку, вторая — двуликий торс, причем широкие, напоминающие копье носы вверху сходились. Около третьего скелета, в распадающейся от малейшего прикосновения обертке, лежали две скульптуры, в том числе реалистичное изображение лангуста; нечто в этом роде мы нашли в пещере Ласаро и получили от Педро Атана (фото 255 b). Несколько информаторов независимо друг от друга говорили нам, что скульптура лангуста, подобно изображениям рыбы или черепахи, привлекает добычу к ловцу и увеличивает плодовитость вида.

Перед тем как мы спустились, Сантьяго настоятельно просил нас оставить в пещере какую-нибудь одну фигурку, все равно какую. Мы оставили одну из двух, почти одинаковых статуэток человека с птичьим клювом. Впрочем, и она была извлечена из тайника годом позже, когда те же проводники показали пещеру прибывшему после нас на Пасху Томасу Бартелю (устная информация), который узнал о ней из материалов экспедиции.

Возвратившись на край обрыва, я взял курицу и батат и разделил между членами отряда, ведь была съедена только гузка. Три пасхальца отказались есть и озабоченно глядели на нас, пока последняя обглоданная косточка не очутилась в море. И лишь когда мы направились обратно на «джипе», обычно храбрый и гордый Энрике Ика набрался духу посмеяться над собственными страхами.

Открытое хранилище Педро Атана на берегу моря

Педро Атан несомненно был одним из самых замечательных — хотя и не из самых благочестивых — представителей нынешних пасхальцев. Островитяне избрали его алькальдом, или бургомистром, так что он представлял их в переговорах с чилийским губернатором. Педро был старшим из братьев Атанов, чей род восходил, как уже говорилось, считая двенадцать поколений, к последнему длинноухому, Оророине (Englert, 1948, р. 54–55, 127). Он не страдал скромностью и не скупился на превосходные степени, говоря о своих знаниях и талантах. Но хотя многие считали его хвастуном, никто не стал бы оспаривать, что из его рук выходили самые красивые и точные копии старинных пасхальских деревянных поделок. На острове было немало превосходных художников, но изделия Педро Атана, как правило, пользовались наибольшим спросом и стоили дороже других. И ведь он показал, что в самом деле знает, как небольшая группа людей могла поднять огромную статую; уже это подтверждало, что ему был известен старинный секрет и он сумел его сохранить, несмотря на старания многих исследователей, включая патера Энглерта, и получить у современных пасхальцев ответ на эту загадку.

Волнение Педро Атана при виде необычных каменных скульптур, которые принес нам в подарок молодой Эстеван Пакарати, побудило меня обратиться к нему, как только стало ясно, что такие вещи держат в тайниках на острове. Однако в этом вопросе Педро проявил больше скрытности и суеверия, чем другие пасхальцы. Прошло почти три недели, как я получил первые фигурки от Эстевана (за это время еще четверо островитян начали приносить мне сходные изделия), прежде чем Педро Атан решился передать мне своеобразные каменные скульптуры; я забрал их днем у него дома, причем они для маскировки лежали в мешке, закрытые сверху дынями и кукурузой. В частности, мы впервые увидели каменного омара (К-Т 1338). Правда, вслед за этим Ласаро доставил такой же образец из своей пещеры; зато третьего омара, в истлевшей от старости камышовой обертке, мы, как уже говорилось, увидели только в следующем месяце, когда попали в пещеру старика Сантьяго Пакарати в приморских скалах. Наибольший интерес в первой партии скульптур, полученных от Педро Атана, представляли: наделенное антропоморфными чертами изображение крысы, распластанной на выпуклом камне, — левая передняя лапа вытянута вперед, правая изогнута назад, обе задние лапы оканчиваются человеческими стопами (К-Т 1332; фото 228 b); еще одно четвероногое, без какой-либо опоры, с длинным туловищем, коротенькими ножками и торчащими ушами (К-Т 1330; фото 233 f); две чрезвычайно реалистичных собачьих головы с злобно оскаленными пастями (К-Т 1333, 1335; фото 231 b).

По словам Педро Атана, отец, Хосе Абрахан Атан, с пяти лет обучал его своему «ремеслу», но не показывал предметов из пещеры, пока Педро не исполнилось пятнадцать. Тогда он взял сына с собой к пещере, но внутрь не повел, велел ждать поблизости, а сам вынес несколько изделий. По мнению Педро Атана, на острове сохранилось не менее пятнадцати действующих родовых пещер. Он не хотел посвящать никого из своих собственных детей в тайну пещер — дескать, они слишком «современные», поспешат продать фигурки пассажирам навещающих остров кораблей.

Я получил от него еще несколько предметов, но затем поступления вдруг прекратились, и убедить Педро взять кого-нибудь из нас в свою пещеру оказалось невозможным. В обоснование отказа он ссылался на аку-аку, на смерть бабки, на все что угодно, заявляя, что его пещера — самая главная, принадлежит роду со времен Оророины, и родные твердят, что он умрет, если нарушит «закон» пещеры. Правда, те же родные предлагают, чтобы он перенес скульптуры в другую пещеру, и там мы можем их сфотографировать, если нам это так нужно, но показывать вход в родовой тайник ему не позволили.

В виде компенсации, с явного благословения Педро, нас вскоре после этого сводили в «менее важную» пещеру младшего из четырех братьев — Атана Атана. А всего через четыре дня после того, как мы впервые побывали в пасхальском тайнике, третий из братьев, Хуан Атан, работавший у Фердона на раскопках в культовом центре Оронго и пользующийся славой добросовестнейшего человека, по секрету подарил мне несколько чудесных лавовых скульптур, вырезанных, по словам Хуана, его прадедом, Харе Каи Хива, который был уже в преклонном возрасте, когда на остров прибыли первые миссионеры и нарекли его христианским именем Атаму (Адам). С искренним сожалением Хуан объяснил, что не может показать вход в свой тайник, потому что еще три рода хранят там свои вещи. Образцы его скульптур иллюстрированы на фото 230 b, 242 а, 252 а, 256 а и 268 е. Тремя днями позже, 26 марта, четвертый из братьев, Эстеван Атан (тот самый, который в это время строил себе лодку и вместе с нами ходил в пещеру младшего брата, а также показывал мне таинственную тетрадь), принес великолепный каменный череп, назвав его своим «ключом» (К-Т 1820, фото 200 b). Условились через два дня посетить пещеру. Однако уже назавтра он явился верхом в лагерь и попросил веревку покрепче. Мы услышали ту же отговорку, к которой прибег его брат Хуан: в пещере хранятся вещи, принадлежащие двум другим лицам, а они решительно против того, чтобы тайник показывали посторонним. Он может лишь вынести свое имущество и снова закрыть вход. Причем в одиночку сделать это очень трудно, потому что пещера находится на скальном обрыве севернее Аху Тепеу. Дескать, он всю ночь потратил, вынося скульптуры из тайника на узкую полку снаружи, но чтобы поднять их наверх, нужна веревка. Вернувшись на другой день с веревкой, Эстеван Атан принес замечательные каменные скульптуры. Образцы его коллекции показаны на фото 194 е, 200 а, 208 с, d, 213 b, 230 с, 244, 274 b, 295 с и 296 е.

Короткий ежегодный заход чилийского военного корабля «Пинто» состоялся незадолго перед тем, как пасхальцы начали водить членов экспедиции в свои тайники. Как всегда, в деревне разразилась эпидемия гриппа, который здесь называют коконго, и хотя грипп на этот раз свирепствовал не так, как обычно, он натворил достаточно бед, и наиболее пострадавшие пасхальцы усмотрели в болезни кару за то, что они расстались с предметами, охраняемыми тапу. Педро Атан оказался среди тех, кому особенно досталось. Он потерял любимую внучку, да и сам заболел воспалением легких, и одно время родные опасались, что он не выживет.

Но прежде чем начались эти беды, Педро подарил мне уже упомянутые скульптуры, включая показанные на фото 190 d, 192 b, 206 b, 207 а, b, 213 а, 228 b, 231 a, b, d, 232 b, 233 a, f, 246 а, 252 b, с, 260 а,

264 b, 267 b, 286 и 287.

Оправившись от болезни, Педро Атан, бледный, исхудалый, приехал на нашем «джипе» в гости к нам в Анакену. И решительно заявил, что мы можем просить у него все, что угодно, только не «дверь».

Однако после того, как мы начали посещать другие пещеры, Педро Атан как будто передумал. Жена его сына Хуапа подарила Педро нового рыжеволосого внука. Рыжие волосы с доевропейских времен считались отличительной чертой рода Атан и были восприняты как «хорошая примета». Мы услышали, что Таху-таху вдруг позволила ему отдать свою «важную» пещеру. Педро Атан вручил мне забавный каменный «ключ» в виде свиной головы с тремя ямками, из которых, по его словам, Таху-таху удалила порошок из человеческих костей. Но хотя «ключ» был вручен, посещение пещеры откладывалось, дни шли, а Педро Атан был слишком занят, мы не могли его никак поймать. Почти две недели понадобилось, чтобы Педро, как он говорил, закончил «жертвоприношения» аку-аку, которые на этот раз подозрительно долго тянули с разрешением. За это время мы побывали в пещерах Атана Атана, Ласаро, Энрике, братьев Хаоа и старика Сантьяго.

Двадцать девятого марта, накануне дня, когда нам наконец-то предстояло посетить пещеру Педро Атана, ко мне снова явился апатичный молодой человек Арон Пакарати. На этот раз он принес — на время, только чтобы мы могли посмотреть и сфотографировать, — части старой тетради (Heyerdahl, 1965, pis. 189–191). По его словам, он выкрал рукопись из пещеры одного из своих дядей, и ее непременно надо было туда же вернуть. Заодно он предложил для обмена скверно выполненные, новые каменные головы; причем на наш вопрос, откуда они, ответил, что ему поручили сбыть их некие молодые односельчане. Это не было для нас неожиданностью, так как от Фердона, Фигероа и нескольких пасхальцев я уже слышал, что в деревне все только и говорят о наших визитах в тайники, и наиболее смелые парни начали по секрету вырезывать у себя во дворе имитации «пещерных камней».

Поздно вечером из темноты между палатками вдруг вынырнул «колдун» Хуан Хаоа. Он явно был чем-то возмущен и мрачно сообщил мне, что проделал долгий путь из деревни, потому что аку-аку велел ему передать новому «старшему брату», чтобы тот но брал никаких «вещей», кроме тех, которые принесет кто-нибудь из трех младших братьев Педро Атана. Что мною уже получено, можно оставить себе, но впредь делать, как он советует, а не послушаюсь — он все равно узнает.

Не успел он снова скрыться во тьме, как возле моей палатки показалась молодая пара — Моисей Секундо Туки и Роза Паоа. Я знал их как очень скромных и честных людей (Моисей был одним из наших лучших рабочих). Войдя в палатку, они достали из сумок семнадцать самых удивительных каменных фигурок, какие мне доводилось видеть на Пасхе. Совершенно уникальными были женский торс с большой рыбой на спине (К-Т 2193; фото 224–225) и напоминающее сфинкса четвероногое с изящно стилизованной человеческой головой (К-Т 2192; фото 237). Патина не оставляла никакого сомнения в подлинности изделий. Тем не менее, помня настоятельный совет Хуапа Хаоа, я решил немного подождать и, к удивлению молодой пары, попросил их несколько дней сохранить камни у себя — может быть, «мой аку-аку передумает». Они пришли пешком, поэтому я подвез их на «джипе» в деревню Хангароа, где у меня была назначена встреча с доктором Меллоем, экспедиционным фотографом Шервеном, Педро Атаном и его сыном Хуаном. Высадив Моисея и Розу, мы подкатили к уединенной лачуге старой тетки Педро — Таху-таху. Она приняла нас очень радушно. К нам присоединился ее сын Сантьяго Секупдо Пакарати, и мы вшестером пошли смотреть пещеру Педро Атана.

Не успели мы, одолев каменную стену, подняться на террасу на участке Таху-таху, как мои ноздри защекотал приятный запах жареной курицы, исходивший от груды небольших горячих камней. Под камнями и впрямь лежала курица, запеченная в банановых листьях. Педро Атан был на редкость весел и доволен. Он объяснил, что сын Таху-таху, с которым мы прежде не встречались, пошел с нами потому, что он помог Педро добиться от старушки согласия на передачу нам пещеры. Разговор велся, как обычно, на испанском языке, и местные аку-аку явно понимали этот язык: когда Педро предложил мне съесть гузку и разделить курицу между пятью другими участниками ритуала, последний кусок мы должны были бросить через плечо, приговаривая по-испански: «Аку-аку пара буэна суэрто» («Аку-аку на счастье»).

Педро Атан держался как-то подчеркнуто самоуверенно. После трапезы отошел в сторонку, покурил, потом с улыбкой пригласил нас следовать за ним. Мы были предупреждены, что у входа в пещеру я должен сказать на рапануйском наречии: «Коау Ханау-ээпе Норуэга матаки те ана» («Я Длинноухий из Норвегии, открой пещеру»). В саду Таху-таху Педро Атан повторил это несколько раз, подчеркнув, что у пещеры инструкции давать не положено. И до того как мы двинулись в путь, он вдруг спросил, что я предпочитаю посетить: очень трудно доступный тайник в приморских скалах или легко доступную, закрытую пещеру внутри острова. Я не без оснований заподозрил, что идет испытание моей маны, и ответил, что хочу видеть пещеру с наиболее важными предметами.

Мы долго шагали по каменистым полям, перелезли через несколько оград, наконец, подозрительно далеко от уму, устроенной Таху-таху, около двух часов ночи Педро Атан остановился перед каменным туром. Найти вход в пещеру было очень просто: человек, который сложил тур, не потрудился класть камни вверх темным «загаром». Мы приготовили каменную свиную голову (Педро велел ее непременно захватить), каждый из нас произнес магическую рапануйскую фразу, и как только были убраны верхние камни тура, обнажилось отверстие лаза. Сопровождаемый обоими пасхальцами, я скользнул вниз по короткой, наклонной шахте и приземлился на подстилке из свежей камышовой циновки. Пещера была маленькая, заурядная. Сделав шаг, я боднул головой какой-то предмет, подвешенный к потолку на веревочке. В луче фонарика я рассмотрел недавно изготовленную, светлую каменную птицу, на спине которой торчало изображение человеческого черепа. Даже плетеная веревочка была совсем новая.

Весьма разочарованный, я проверил остальное содержимое пещеры. Никаких останков; пол не выстлан сеном; прямо на земле у стен и в дальнем конце пещеры лежали три свежие циновки, на них аккуратно расставлены одинаковые по форме и размерам прямоугольные каменные плиты со срезанными углами. Светлая поверхность со следами свежей обработки, серийная продукция без малейшей претензии на разнообразие — словом, коллекция резко отличалась от того, что я уже видел, включая пещеру младшего брата Педро, Атана Атана. На выпуклой поверхности каждой плиты — нехитрое рельефное изображение. Присмотревшись, я узнал увеличенные идеограммы письменности ронго-ронго. Однообразие нарушали только три мало примечательных бородатых головы, каменная миска с недавно отрезанными локонами человеческих волос, которые были перевязаны новой веревочкой, и несколько более интересное трехмачтовое каменное судно — однако и оно было изготовлено недавно и, скорее всего, представляло собой копию образца, принесенного перед тем в лагерь самим Педро. Не успели Меллой и фотограф спуститься в пещеру, как я уже полез обратно и предложил им последовать моему примеру.

Педро Атан и его родич с удрученным видом выбрались на поверхность и молча сели на камнях. По пути к пещере Педро несколько раз повторял, что мы непременно должны сегодня же ночью забрать из нее все содержимое. Теперь мне стало понятно, откуда такая спешка: пещера отнюдь не была секретной, ее оборудовали специально для этого случая, и Педро опасался воров. Чтобы проверить реакцию этих обескураженных артистов, я предложил отвезти изделия в лачугу Таху-таху и оставить там до утра. Они дружно стали возражать — дескать, она огорчится до слез при виде старых родовых реликвий. Судя по тому, как они боялись показать старухе Таху-таху свои подделки, она не знала об обмане.

Услышав от нас, что его раскусили, Педро Атан разрыдался. Меллой предложил ему сейчас же показать настоящий тайник, пока он не успел подготовить новое представление. Около половины пятого Педро наконец согласился, но мы с Меллоем настолько устали и так на него рассердились, что нам уже не хотелось никуда ехать, тем более что Педро хотел показать не большую родовую пещеру, а маленький тайник в приморских скалах.

На следующий день, 30 марта, Педро занемог. Он лежал в постели и отказывался пить и есть. Решили, что Меллой (он в это время жил в деревне Хангароа) ночью все же проверит его тайник. Сам Педро не хотел вставать с постели, но он набросал план для своего сына Хуана, добавил устные объяснения, и около полуночи Хуан вместе с Меллоем отправились верхом к обрывистому берегу Ханга-тепеу в северо-западной части острова. По словам патера Энглерта, он не раз слышал от стариков, что в этом районе должны быть пещерные тайники; кстати, там же Лавашери и Метро совершили неудачную попытку проникнуть в тайник (с. 51).

На другое утро я получил записку от Меллоя. Он сообщал, что тайник оправдал его ожидания, и просил немедленно прибыть в деревню, чтобы посмотреть взятый им образец. Приехав к нему, я услышал, что спуск оказался очень трудным, без веревки в пещеру вообще не попасть. Высота обрыва над морем около ста метров; вход в тайник — метрах в двадцати ниже края плато. Место это — сразу за оградой к северу от Аху Тепеу, но, как и можно было ожидать, план Педро оказался недостаточно точным. Хуан спускался снова и снова, пока, совершенно измотанный, не сообщил наконец, что обнаружил вход. Слыша во тьме рокот прибоя внизу, Меллой спустился по веревке на полку; конец веревки болтался в воздухе. Ниже полки в скале зияла горизонтальная трещина, слишком узкая, чтобы кто-нибудь из них мог протиснуться внутрь, но при свете фонарика Меллой и Хуан Атан поочередно рассмотрели, что маленькая полость набита фигурками, на которых лежал толстый слой пыли. Хуан ухитрился просунуть ноги в щель и ступней извлек одну скульптуру. Это была великолепно исполненная каменная маска бородача с орлиным носом (К-Т 2098; фото 188). Не в пример тому, что нам показывал Педро предыдущей ночью, эта вещь была очень своеобразная, явно старинная и подлинная. Трудный спуск настолько утомил Меллоя и Хуана, что они ограничились одним образцом. Больше лазать не было сил.

Мы вызвали из экспедиционного лагеря двух наших лучших скалолазов, и в тот же день маленький отряд во главе с Меллоем и Хуаном Атаном отправился верхом в Аху Тепеу. По словам Меллоя, когда они ночью спускались в тайник, этому не предшествовали никакие ритуалы. Не было их и теперь, однако, когда на открытом плато, метрах в двухстах к северу от ограды в районе Лху Тенеу, где мы остановились и закрепили за камень длинную веревку, легкий ветерок откуда-то изнутри острова донес характерный запах курицы, зажаренной в уму, хотя мы не заметили ни дыма, ни людей. Ни один пасхалец не стал бы просто так жарить курицу в этом районе, куда островитянам вход обычно запрещен, так как правительство боится за своих овец. Так что, скорее всего, запах исходил от уму такапу, устроенной по секрету то ли Таху-таху, то ли еще кем-то, кто хотел нам помочь. А может быть, кто-то собирался посетить совсем другую пещеру по соседству.

Когда мы увидели, где Меллой лазил ночью, нам стало страшно, да он и сам слегка побледнел. Дальнейшая работа была поручена скалолазам, Берге Бьерку и Юну Ханкену. Захватив сачок с длинной ручкой и мешок, они спустились к узкой, глубокой щели. Их рассказ об увиденном там подтвердил описание Меллоя: скульптуры лежали сплошной грудой в полости, за щелью, покрытые толстым слоем эолической пыли и паутины. Когда скульптуры подняли наверх, мельчайшая пыль по-прежнему заполняла все углубления. Самый характер тайника исключал всякую возможность каких-нибудь уловок со стороны Педро Атана и его сообщников.

Если завернутые в истлевший камыш скульптуры в пещере Сантьяго Пакарати отличались грубым, примитивным исполнением, то вещи из тайника Педро Атана были необычны по замыслу и великолепно исполнены. К числу наиболее примечательных скульптур относилась композиция, изображающая нечто вроде зооморфного судна (К-Т 2101; фото 288–289). Сопоставляя ее с образцами из других пещер, можно предположить, что речь идет о камышовом судно из связок неравной длины, которое с одной стороны заканчивается головой зубатого кита или еще какой-нибудь морской твари, а с другой — человеческим черепом. Под «брюхом», или «корпусом», — шесть шаров; на «спине», или «палубе», — характерная для Пасхи овальная камышовая хижина с квадратным входным отверстием в стене, а рядом — пятиугольный очаг. Явно какая-то мифологическая композиция, однако ни Хуан, ни сам Педро не могли объяснить ее смысл. И еще одна интересная композиция — камень с изящным орнаментом в виде ямок и крохотных антропоморфных масок, заканчивающийся реалистичным изображением фаллоса (К-Т 2100; фото 204, 205 а). Два каменных сосуда, один побольше, другой поменьше, с вертикальными ручками явно имитировали какие-то керамические прототипы (К-Т 2102, 2240; фото 276 b, с, 277). Материал — пористая лава — воду удержать не мог, вот почему присутствие в пещере этих предметов говорит в пользу того, что керамические сосуды играли не только утилитарную роль для тех поколений, которые создавали пещерные тайники на Пасхе.

Хуан Атан не мог ничего добавить к тому, что мы увидели сами. По его словам, в пятнадцать лет он услышал от отца, что у того есть большая пещера, полная спрятанных вещей, но ему никогда ничего не показывали, и в предыдущую ночь он был убежден, что отец привел нас в настоящий тайник, пока странное поведение участников вылазки не заставило его заподозрить неладное. Сам Педро Атан мог лишь сказать, что приморский тайник принадлежал какому-то далекому родственнику, это не его собственная родовая пещера. Сколько мы потом ни уговаривали его показать свою главную пещеру нам или патеру Энглерту, из этого ничего не вышло; единственным результатом была смехотворная выставка, которую он устроил у себя дома на полу накануне нашего отплытия. Тут были собраны все свежие подделки, изготовленные деревенской молодежью под влиянием знакомства с фигурками из тайников. Я сразу опознал несколько вещей, ранее предложенных мне самими резчиками. Стало очевидно, что придется довольствоваться тем, что нам досталось из тайника в скале над морем; понятно, отец и сын получили надлежащее вознаграждение. Некоторые из двадцати пяти скульптур из этой пещеры (К-Т 2093–2117) показаны на фото 187 а, 188, 189, 204, 205 а, 232 b, 257 b, 261 а, 264 f, 276 b, с, 277, 288, 289 и 291.

Смятение, вызванное раскрытием секрета подземных тайников

Ткани и другие товары, которые пасхальцы получали в уплату за работу, как правило, при первой возможности открыто демонстрировались друзьям и родичам: пусть позавидуют! Но такие же товары, полученные в обмен на скульптуры из тайников, исчезали не менее быстро, чем шляпы или часы, украденные у первых европейцев, посещавших остров. После гнева оскорбленного аку-аку владельцы пещер больше всего боялись реакции односельчан, если те узнают, что кто-то нарушил древнее родовое тапу. Мы сами видели, как Ласаро спрятал полученные для сестер ткани в своей пещере в Ханга-о-тео до той поры, когда мы покинем остров. Очевидно, в этом духе поступили и другие, так как при нас никто не надевал и не держал у себя дома то, что было получено за фигурки из тайников.

Тем не менее наши ночные поездки в деревню, неприкрытые усилия Атана и Ласаро убедить близких друзей и родственников показать нам пещеры, наконец толки, вызванные недоброжелательством, меркантильными интересами или суеверием, не могли не породить возрастающего возбуждения в деревне Хангароа. Один за другим наши местные друзья сообщали, что не могут ночью куда-нибудь пойти без того, чтобы за ними не следили. Даже Меллою, когда он собрался в ночную вылазку в Ханга-тепеу, пришлось сперва избавиться от слежки. А Ласаро, рассказывая про тайник в береговых скалах у Винапу, откуда он принес нам несколько вещей, утверждал, что не решается больше пойти туда: либо за ним следят, либо он поблизости обнаруживает спрятавшихся людей. Фердон, Меллой и Фигероа в это время жили в районе Матавери-Хангароа, на западе острова, все трое тесно общались с деревенскими жителями, и когда началось изготовление имитаций пещерной скульптуры, тотчас узнали об этом. Как уже говорилось, Эстеван Пакарати, чьи подарки собственно и позволили установить, что пасхальцы по-прежнему пользуются подземными тайниками, одним из первых принялся вырезывать имитации, когда кончился его запас подлинных изделий. Однообразие, бедность замысла, скверное исполнение и отсутствие патины сразу позволили отличить новые вещи от того, что он приносил " мою палатку, когда работал в Анакене. Не успел он вместе с двумя-тремя молодыми приятелями сам заняться резьбой по камню, как Фигероа донесли об этом. Зайдя во двор к Эстевану, он увидел груду заготовок, подобранных по величине и форме так, чтобы удобно было вытесывать стереотипные грубые головы того самого вида, какие нам теперь предлагал Эстеван. Хозяин заверял нас, будто камни предназначены для строительства, однако это объяснение звучало не очень убедительно.

Проводя свое расследование, Фигероа выяснил, что одного из его пасхальских рабочих и друзей, Левианте Араки, сводили в подземный тайник в то самое время, когда и мы посещали пещеры. Поскольку информация, записанная Фигероа (докладная записка начальнику экспедиции от 11 апреля 1956 года), содержит этнографические наблюдения, подтверждающие паши собственные, уместно привести здесь краткое изложение.

Незадолго до неудачных попыток Ана Теаве попасть в тайник по соседству с источником в Ван-тара-каи-уа она побывала в принадлежащих ее роду двух пещерах на южном берегу. В одной из них и была взята каменная курица, и я смог воспользоваться знанием этого факта, чтобы получить информацию от Аналолы в Ваитеа. Но подробности стали мне известны лишь после того, как я получил отчет Фигероа; суть его сводится к следующему.

Ана Теаве происходила из племени Хау-моана, которое в далеком прошлом владело южной частью острова; здесь она и унаследовала две родовые пещеры. А ее муж, Туко Туки, происходил из племени Ханга-о-тео, главного врага Хау-моана. Из-за вражды предков для потомков Ханга-о-тео еще и в 1956 году считалось опасным купаться в море у южного берега. Поэтому Ана Теаве не разрешила своему супругу приблизиться к ее пещерам, хотя он сопровождал ее часть пути вместе с лучшим другом их сына, Левианте Араки. Первая из двух пещер, по словам Левианте, находилась примерно в пяти метрах над морем, в скалах западнее открытой бухты у Ханга Хему. На плато выше скал Ана Теаве остановилась перед небольшой грудой камня в ста шагах от обрыва и заговорила на старом рапануйском наречии. Левианте почти ничего не разобрал, понял только, что она просит предков не причинять ему вреда, так как он тоже Хау-моана и пришел с ней по ее просьбе. Произнеся заклинание, она устроила уму, и когда все было готово, попросила Левианте, прежде чем есть, вдохнуть пар из земляной печи. Туко Туки ждал в отдалении, а Левианте и Ана, потомки Хау-моана, спустились к входу в пещеру. Здесь женщина предложила Левианте забраться в тайник, но сперва он должен был раздеться до трусов. Внутри он справа от входа увидел два человеческих черепа, а дальше, в просторной камере, как раз там, куда падал свет из небольшого отверстия в стене, лежала каменная курица. Ана Теаве просила его поискать дощечки ронго-ронго в боковом туннеле, по тот был частично засыпан обвалившимися камнями. Покопавшись под ними, Левианте нашел куски сгнившего камыша и истлевшего дерева. Он вынес каменную курицу. Затем все трое направились в Ханга Парера; здесь, по слонам Аны Теаве, ей одной был известен вход в пещеру, которая принадлежала ее младшему брату, Хуану Теаве. Тайник находился совсем близко от конца ограды, которая спускается к морю от ветряной мельницы в Винапу. Вход был закрыт аккуратно обтесанным, пригнанным к отверстию камнем, который заклинили каменным топором; сверху пещеру не было видно. Левианте пришлось войти в воду и показать стоящей на краю скалы Ане, где спускаться. Вместе они отодвинули камень и заглянули в тайник. С одной стороны стояла каменная фигурка, дальше, в глубине, лежали свертки из плетеной тоторы. Поскольку клад не принадлежал Ане, они ничего не тронули.

Фигероа решил проверить рассказ Левианте и уговорил сводить его к пещере Ханга Хему. Все в точности соответствовало описанию. Левианте и на этот раз, прежде чем входить в пещеру, разулся и разделся до трусов. Сперва он не хотел говорить, зачем это нужно, но Фигероа настаивал, и Левианте сказал, что, по словам Аны, таков обычай, которому непременно нужно следовать. Правда, Фигероа было разрешено забраться в тайник одетым. Он протиснулся в узкую щель над обвалившейся частью и увидел под собой отверстие, ведущее в туннель. Свесившись вниз головой, он подобрал на земле кусок сгнившего камыша тотора. А ведь камыш мог туда попасть только при участии человека.

Левианте отказался показывать, где находится вторая пещера, по от брата Аны, Хуана Теаве, Фигероа узнал, что тому принадлежит пещера где-то в Ханга Парера. Когда Хуан был двенадцатилетним мальчишкой, мать однажды попросила его пойти с ней к пещере в том районе, но тогда он не пошел, зато теперь ему очень хотелось выведать секрет у старшей сестры, которой мать показала тайник.

Меллой в это время жил в Хангароа, в доме руководителя своей пасхальской бригады Мартина Рану — единственного островитянина, кому потом губернатор в награду за хорошую работу позволил сопровождать нашу экспедицию в центральную область Восточной Полинезии. Меллой дружил с семейством Рапу, и это облегчало ему расспросы, однако его просили, во имя дружбы, довольствоваться заверением, что на острове и впрямь есть пещерные тайники с каменными скульптурами того типа, какие нам приносили. Правда, он еще выяснил, что у отца Мартина, Алехо Рану, был такой тайник, а вход ему показала старая тетка, которая надеялась встретить свою кончину в пещере, однако умерла в деревне.

Левианте Араки, вместе с Фигероа ходивший в пещеру Аны Теаве в Ханга Хему, был усыновлен Алехо Рапу и приходился Мартину сводным братом. 28 марта Левианте, придя в пашу палатку, преподнес мне локон высохших человеческих волос рыжеватого цвета. По его словам, он отрезал этот локон с головы хорошо сохранившегося покойника, который лежал, завернутый в камыш тотора, в пещерном тайнике, а рядом с останками стояла каменная скульптура. Левианте хотел в ту же ночь показать мне эту пещеру и, если «все сойдет благополучно», потом сводить меня в большой тайник своего отчима. Поскольку на это же время была назначена вылазка в пещеру Сантьяго Пакарати, я предложил, чтобы вместо меня пошел Фердон; так и договорились. А вечером в лагерь приехал Меллой с группой пасхальцев — мы хотели записать их пение — и, поскольку Меллой был близким другом семейства Рапу, мы условились, что он заменит Фердона. Однако, поразмыслив, Меллой заколебался. Он подозревал, что Левианте не получил разрешение отчима, Алехо Рапу, открыть секрет тайника; как бы тут не оказаться замешанным в семейном конфликте. В итоге мы все-таки остановились на Фердоне. Все эти замены привели к недоразумению, и через день Левианте поздно вечером пришел в лагерь очень недовольный: дескать, Фердон так и не пришел, и отчим сердится, ведь уму с курицей «дело очень серьезное», а теперь уму остыла. Пришлось старику одному забираться в пещеру. Он вынес оттуда несколько изделий, мы должны незаметно забрать их в его доме около двух часов ночи и тогда же узнаем, согласится ли старик второй раз отвести нас в пещеру.

День между двумя встречами с Левианте по делам «пещеры с мумиями», то есть 29 марта, был у нас отведен для посещения первого тайника Педро Атана, и я был слишком занят, чтобы принять приглашение, когда в лагерь пришел какой-то незнакомый старик и предложил показать пещеру с «светловолосой мумией». Поэтому я послал с ним старшего помощника капитана, Юна Санне. Визит состоялся в ту же ночь, и на следующий день Санне рассказал о своей вылазке. По указаниям старика, он вплавь добрался до низкого вулканического островка Моту-таутара, у западного берега Пасхи, к югу от Ханга-тепеу; воспользоваться лодкой ему не было разрешено. На островке старик показал, где находится пещера, и в ней Санне увидел останки нескольких покойников; у одного из них на голове сохранилась густая шевелюра из сухих рыжеватых волос. Санне сумел доставить скальп на берег Пасхи, держа его в бумажном мешке над водой. Изучив скальп, мы предположили, что это от него был отрезан сухой, ломкий локон, принесенный Левианте двумя днями раньше. И хотя нам так и не удалось установить личность старика, похоже, что он и Левианте побывали в одной и той же пещере, то ли вместе, то ли с небольшим промежутком. Ни Санне, ни я не знали в лицо Алехо Рапу — отчима Левианте и хозяина пещеры, откуда тот принес волосы; возможно, это он проводил Сапне в тайник. Больше останки, у которых сохранились бы волосы, членам экспедиции не встречались, а два описанных случая совпадали во времени. Правда, каменной фигурки в пещере на Моту-таутара Санне не видел; возможно, она была там раньше, но ее уже вынес Левианте или старик-островитянин.

Согласно уговору с Левианте Араки, я вместе с Фердоном навестил его в деревне, чтобы взять приготовленные для нас изделия. Когда мы вошли в дом, было темно, только в соседней комнате горел масляный светильник. При свете фонариков мы рассмотрели в углу завернутые в бумагу предметы. К нашему удивлению и огорчению, в свертках содержались вещи довольно сомнительного качества. Мы сразу убедились, что среди них есть несомненные подделки. Поскольку речь шла о подарке, мы не стали ничего говорить, а когда Левианте попросил оставить ему какую-нибудь из фигурок «как сувенир», мы отобрали для него одну из свежих имитаций. Левианте сообщил, что до отчима дошло, будто нам «не повезло» (речь явно шла о визите в мнимый тайник Педро Атана), и старик решил в награду за все доброе, что мы сделали для острова, сводить нас в свою пещеру. Встреча была назначена на раннее утро, место — равнина около вулкана Рано Рараку, число мы предложили сами — 2 апреля.

А уже на следующий день Левианте прискакал на лошади в наш лагерь, отвел меня в сторонку и, пытливо глядя мне в глаза, спросил, что я думаю о полученных ночью камнях. Я сказал ему всю правду, и он нисколько не обиделся, напротив, с довольным видом объявил, что все скульптуры, кроме одной, изготовил сам — решил проверить меня. Указав на двуглавую скульптуру, он заявил, что одна она была взята отчимом из пещеры. Возможно, это изделие, с заметной патиной, без типичных для новых изделий свежих следов шлифовки и впрямь было тем, которое вынесли из пещеры на островке Моту-таутара до того, как там побывал Санне. Дата посещения пещеры около Рано Рараку была подтверждена, и Левианте уехал заметно повеселевший.

Вечером, накануне нашей вылазки, Левианте наведался к нам в лагерь вместе с отчимом, Алехо Рапу, который лично хотел услышать, что наша встреча завтра утром возле Рано Рараку состоится. Мне объяснили, что успех дела зависит от моря: если у южного берега будет сильное волнение, мы не сможем подойти к входу в тайник. Я воспользовался случаем расспросить обоих. Услышанное полностью совпадало с тем, что записал Фигероа о посещенни тайников Ханга Хему и Ханга Парера. Выяснилось также, что старик Алехо Рапу не знает, где вход в пещеру Ханга Парера, этот тайник известен только Ане Теаве и помогавшему ей потомку Хау-моана — Левианте. Однако несколько восточнее, в сторону Рано Рараку, на берегу ниже конусовидной вершины Тоа-Тоа находится тайник самого Алехо. При сильном волнении прибой и камни не позволяют пройти к пещере. В ней хранится много каменных скульптур, есть также плита ронго-ронго, которую Алехо заранее обещал отдать Левианте в награду за помощь.

На другое утро выяснилось, что Левианте ночевал по соседству с лагерем, и мы доехали вместе на «джипе» до Рано Рараку. А старик Алехо Рапу ушел пешком еще с ночи, вероятно, чтобы устроить уму такапу. Около Хоту-ити мы, следуя указаниям Левианте, свернули с наезженной колеи и покатили по бугристой равнине восточнее конуса Тоа-Тоа. Дул сильный ветер, над низким берегом взлетали брызги от разбивающихся волн, и мы, естественно, спросили, позволит ли волнение нам добраться до пещеры. Левианте ответил, что это исключено, и простился здесь с нами, а мы поехали дальше, искать другого пасхальца, Педро Пате, который еще раньше предложил показать нам днем тайник на южном берегу. Левианте мы сказали, чтобы он передал старику Алехо Рапу, что нам, к сожалению, так и не придется посетить его пещеру: до отплытия судна оставалось всего три дня, и у нас было множество дел.

К этому времени Меллой уже сводил нас к описанному выше тайнику Педро Атана, в скалах у Аху Тепеу; взятые из тайника изделия мы удобства ради временно оставили в деревне, в доме Алехо Рапу, где квартировал Меллой. В связи с предстоящим отплытием экспедиционное судно должно было 4 апреля из бухты Анакена подойти к Хангароа, и мы хотели прямо из деревни доставить скульптуры на борт. Меллоя слегка беспокоило, как будет реагировать его хозяин, старик Алехо Рапу, если увидит в своем доме эти изделия. И, скорее всего, содержимое наших незапертых ящиков уже не было тайной для семейства Рапу, когда пришла машина, чтобы отвезти их к причалу.

Я сам приехал на этой машине, и родной сын Алехо, Эриа, пригласил меня в дом. Только разобравшись в сложной системе родства, я понял, что Эриа, пожалуй, уже приносил мне фигурку из настоящей родовой пещеры. Однажды он явился к нам в лагерь с обросшей лишайником интереснейшей скульптурой из твердой вулканической породы. Она изображала три головы, совмещенных так, что усы одной служили бровями, а козлиная бородка — носом другой (К-Т 1206; фото 215 а, рис. 29). Эриа тогда заявил, будто «случайно» обнаружил это несомненно старинное изделие в пещере Ана Окахи. По его словам, пещера находилась в береговых скалах около Винапу, причем вход в нее был закрыт камнями. Эриа приходился сводным братом Левианте, которому, как видно из записки Фигероа, старуха Ана Теаве показала две пещеры в этом самом районе, и одна из них находилась как раз в береговых скалах, в которые упирается изгородь, идущая от мельницы в Винапу. Левианте тоже рассказывал про закрытый камнями вход, видимый только с моря; по его словам, внутри, у входа, стояла каменная фигурка, а дальше лежало что-то завернутое в камыш тотора. Левианте легко поддался уговорам Фпгероа показать ему первую пещеру, откуда хозяйка тайника, Ана Теаве, уже забрала каменную курицу, но он отказался вести его во второй тайник, где оставил нетронутой фигурку у входа. Может быть, отказ объяснялся тем, что Левианте все-таки забрал эту скульптуру и передал мне через своего сводного брата Эриа? Это представляется более вероятным, чем возможность того, что Эриа совершенно случайно сам обнаружил в том же районе такую точно пещеру, а в ней старинную скульптуру.

Итак, Эриа пригласил меня в дом. И предложил мне каменную плиту с письменами ронго-ронго, которую он будто сам вырезал четыре года назад, а потому считал «более или менее старинной». Странное заявление: во-первых, Эриа отнюдь не слыл искусным резчиком, во-вторых, любую вещь, изготовленную четыре года назад, было легче легкого продать пассажирам первого же судна, не говоря уже о членах нашего отряда, скупавших все наличные сувениры и кустарные изделия. Каменные плиты ронго-ронго ранее не были известны далее среди пасхальских имитаций, поэтому я заподозрил, что эту вещь изготовил (скажем, по образцу плиты ронго-ронго, будто бы спрятанной в тайнике Алехо и обещанной в дар Левианте) либо отец Эриа, либо его сводный брат Левианте.

Попросив меня немного подождать, Эриа вышел, видимо, в соседний дом. Вернулся он с тяжелым мешком, в котором лежали аккуратно перевязанные самодельными лубяными веревочками бумажные свертки. По мере того как он их развертывал, большой стол, единственный в комнате предмет обстановки, оказался заполненным разнородными каменными изделиями. Их было двенадцать штук, все очень интересные, прекрасно исполненные, с заметной патиной. Одна из фигурок, вырезанный из пузырчатой лавы птицечеловек типа тангата-ману, была так сильно повреждена, что край одной глазницы почти совсем стерся — несомненное последствие долгой эрозии, потому что резец скульптора сразу сокрушил бы тонкую перегородку. Остальные предметы тоже производили впечатление подлинных и старинных, по всем признакам отличаясь от современных подделок. Плита ронго-ронго выглядела поновее, но и то она вполне могла быть сверстницей полученных нами тетрадей.

Так или иначе, Эриа явно кривил душой. Эти изделия были вырезаны не им. Все более замысловатая тема пещер пополнилась еще одним, совсем новым штрихом. Всего несколько дней назад сводный брат Эриа, Левианте, пытался «проверить» меня, выдав новые скульптуры за старые, и был только доволен, что я не поддался на обман. Теперь Эриа выдает старые скульптуры за новые и утверждает, что сам их изготовил. Настала пора мне устроить проверку дарителю, и я стал задавать вопросы.

— Ты сделал все эти фигурки, Эриа?

— Да, я скажу правду, я сделал их все.

— Когда?

— Года три назад.

— Откуда ты взял идею, мотивы?

— Из книг!

Было совершенно очевидно, что он уклоняется от истины. Ведь кроме тангата-ману ничего похожего на разложенные на столе скульптуры никогда и нигде не публиковалось. Продолжая проверку, я показал на плиту с уникальной резьбой и нарочито серьезно заметил:

— Помнится, я видел такую же обезьянку в книге Метро о древностях острова Пасхи.

— Да-да, — подхватил Эриа, — я взял ее как раз оттуда.

Я показал на другое уникальное изделие и повторил трюк. Эриа снова клюнул на удочку. Тогда я показал на каменную фигурку человека, который сидел, положив руки на колени, и сказал, что ничего похожего в книгах не видел. Эриа поспешил объяснить, что скопировал большую коленопреклоненную статую из Хоту-ити. И хотя на самом деле здесь не было ни малейшего сходства, я согласился:

— Ну, конечно, это та статут, которую мы раскопали.

Эриа еще раз с явным облегчением повторил, что это так и есть. Однако тут же сообразил, что не мог он тремя годами раньше скопировать статую, раскопанную нами всего два месяца назад, и смешался. Когда я, показав на странную зооморфную голову с хохолком на носу, сказал, что никогда не видел такого, Эриа тотчас объявил, что это его собственная выдумка. В эту минуту вошел его отец, Алехо Рапу. Заметив, какую фигурку я держу в руках, он, не дожидаясь моего вопроса, объяснил, что она изображает мифическое животное, которое было известно древним пасхальцам. Тут Эриа окончательно растерялся, и я решил переменить тему, — похвалил его за мастерство и спросил, почему он три года назад перестал заниматься резьбой. Он ответил, что с камнями слишком много работы. Сколько же времени уходило у него на одно изделие? Месяц-два… Отец и сын облегченно вздохнули, когда я перестал их расспрашивать и попросил доставить всю коллекцию на судно.

В день отплытия старик Алехо Рапу прибыл на судно, чтобы проводить другого своего сына, Мартина, которого они не посвятили в нашу сделку, считая его настроенным «слишком современно». Эриа и Алехо уже получили ответные дары, и когда я отвел старика в сторонку, чтобы попытаться выяснить истину, он спокойно, с достоинством ответил, что ему не хочется, чтобы изделия, полученные мною от Эриа, оказались в числе копий, так как на самом деле, сказал он, «мои камни старинные».

В эти последние, насыщенные событиями дни еще три пасхальца принесли мне для обмена старые каменные фигурки, уверяя, что вырезали их сами. Так, 31 марта, после того как мы побывали в обеих — мнимой и настоящей — пещерах Педро Атана, под вечер явился еще один молодой представитель рода Атанов, Хуан Пакарати II Атан (сын Вероники Атан), и вручил мне дюжину необычных каменных скульптур с патиной (К-Т 2027–2038), объяснив, что это лишь часть принадлежащей ему коллекции. Будто бы он в 1950 году вырезал скульптуры для пассажиров одного голландского корабля, но корабль ушел так быстро, что он не успел доставить фигурки на борт. А потом, работая на строительстве аэропорта, он-де был слишком занят, чтобы сбывать свою продукцию другим гостям. Правда, Хуан не объяснил, почему не предлагал нам свои камни прежде, хотя много раз приносил обычные деревянные изделия. Заметная патина, своеобразные мотивы и тот факт, что Хуан вовсе не слыл хорошим резчиком, — все это побудило меня подвергнуть его допросу, и он запутался в противоречиях. Заявил, что на одну фигурку у него уходила неделя и в 1950 году он вырезал семьдесят штук. Однако Хуан не мог объяснить, с каких пор в году стало семьдесят педель, и ведь голландский пароход стоял у острова всего два-три дня, как же он успел изготовить такую огромную коллекцию. Он предложил забрать у него дома остальные фигурки, и мы получили еще пятьдесят четыре разнообразных изделия (К-Т 2133–2186), не менее интересных, чем первая партия. В присутствии патера Энглерта и губернатора Хуан Пакарати продолжал настаивать, что сам изготовил все скульптуры, а мотивы заимствовал отчасти из «книг о древностях острова Пасхи», отчасти из «развлекательных журналов с материка». Я снова устроил проверку, называя ту или иную публикацию. Хуан Пакарати охотно подтверждал: совершенно верно, такая-то скульптура сделана по фотографии в такой-то книге. Мы подали ему рельефное изображение кисти с растопыренными пальцами (К-Т 2134; фото 202 а), нарочно повернув камень вверх ногами, и попросили объяснить, что он хотел изобразить. Хуан смешался, но тут же объявил, что это четвероногое животное с длинной шеей. Было ясно, что Хуан Пакарати II Атан законным или незаконным путем добыл скульптуры, смысла которых не понимал. Его коллекция включала образцы, показанные на фото 190 с, 191а, 194 а, 209, 210 Ъ, 238, 241с, 242 b, 245 d, 246 b, 251 а, 253 а-с, 260 b, 262 а, 266 d, 268 h, 269 d, 270 b, 271 d, 272 a, b, 273 a, 294 a, b, d, 297 с и 298 c.

Через два дня, 2 апреля, ко мне в палатку пришел добродушный седой пасхалец Эдуардо Туки. Как-то робко, неуверенно он сообщил, что на днях решил вырезать три камня для прощального подарка мне и вот только что закончил работу. С этими словами он достал из мешка удивительную бородатую голову, напоминающую скорее лучшие образцы европейской средневековой скульптуры, чем пасхальские изделия. Дальше последовали две плиты; на одной были вырезаны рельефом знаки ронго-ронго, на другой — необычная человеческая голова, а по бокам головы два неровных по толщине символических знака, что-то вроде изогнувшихся червей (К-Т 2235–2237). Я показал на одного «червя» и спросил, что это такое. Ответ был совсем неожиданным: это латинская U.. И второй знак тоже U. Почему он их вырезал? Так, захотелось… Откуда он заимствовал стиль и мотив, вырезая голову между этими буквами и знаки ронго-ронго? Из книг. Из каких книг? Мне ничего похожего не встречалось. Из одной самодельной книги, принадлежащей родственнику. Можно нам посмотреть эту книгу? Нет, она пропала девять лет назад. (А изделия якобы вырезаны только что.) Сколько времени работал он над бородатой головой? Час. Может он сейчас, при нас вырезать такую же? Нет, инструменты дома, он может работать только дома. Можно нам прийти к нему в дом и посмотреть, как он вырезает? Нет, он занят на службе у губернатора, ему сейчас некогда.

Старик заметно нервничал и, чтобы отвлечь внимание от своей особы, предложил показать, как его брат работает но камню, но у брата другая манера, и он уже продал свой камень одному из членов команды нашего парохода. Эдуардо Туки ненадолго отлучился и принес эту вещь — новенький туристский сувенир, уменьшенное подобие известных нас-хальских статуй. Трудно было лучше иллюстрировать разницу в идее, исполнении, патине. Истинное происхождение и значение трех скульптур Эдуардо Туки так и остались невыясненными.

В самый день нашего отплытия ко мне в деревне подошел другой старик, Орасио Теао Хуки, и преподнес двуглавую скульптуру необычного типа (К-Т 2075; фото 214 b). На всех поверхностях была явная патина, если не считать одну свежую царапину. Орасио тоже уверял, будто только что «сделал» эту скульптуру для прощального подарка, а царапина-де была на камне еще до того, как он приступил к работе. Между тем для всех нас было совершенно ясно, что царапина — недавнее повреждение на поверхности старого изделия. Далее, старик Орасио всячески пытался убедить нас, что все полученные нами на острове скульптуры — свежие копии с иллюстраций в книгах Каталины (подразумевая Кэтрин Раутледж) и других. Я тут же возразил ему, что ничего подобного его фигурке в книгах нет. Он согласился и заявил, что эта вещь — двуглавая копия имеющейся у меня старинной трехглавой скульптуры, которая была найдена одним пасхальцем (фото 215 с) в древней погребальной платформе (Heyerdahl, 1961, р. 476, pl. 92).

Сходство было не так уж велико, и когда я затем показал это изделие случайно проходившему мимо патеру Энглерту, старик забыл прежнюю версию и объяснил, что скульптура изображает Нгарау Хива Аринга Эруа — двуглавого сына легендарного короля Каинга. Так мы еще раз получили изделие, происхождение которого намеренно сохранялось в секрете.

Почему некоторые пасхальцы выдавали старые изделия за новые, труднее понять, чем почему новые выдавались за старые. Если исходить из того, что мы имели дело с законными владельцами, можно представить себе только одну причину: они стыдились или боялись признаться, что до наших дней сохранили тайники с такими вещами.

Перемена в поведении островитян в последние дни нашего пребывания на острове проявилась и в других эпизодах. 23 и 27 марта Мария Пакомио, добрая, тихая женщина, племянница нашего сторожа Николаса Пакомио, принесла нам в подарок чрезвычайно интересные каменные фигурки, одна из которых изображала птицечеловека, поднимающего наклоненную статую (К-Т 1851; фото 219 с). Она сообщила, что ей или ее мужу, Бенедикто Риророко, принадлежит сухая пещера Пуха в области Пуха, неподалеку от дома Раимунди Туки, на дороге, соединяющей Хангароа с Ваитеа. В тайнике лежат на камышовых циновках еще два десятка камней, два человеческих черепа и одно деревянное изделие — большое весло. Стражом тайника является тяжелая статуя высотой около метра, с обращенным вверх лицом. Чтобы войти в пещеру, они должны были устроить уму такапу и съели гузку курицы, а все остальное отдали аку-аку.

Меня особенно заинтересовало деревянное весло, и в следующую ночь Мария пришла с мужем и принесла еще скульптуры, а также большое двойное плясовое весло, хотя не старинное, но и далеко не новое. Сопоставление с известными музейными образцами позволило обнаружить явное сходство этого весла с деревянной резьбой, собранной на Пасхе в конце прошлого столетия. Супруг Марии на наш вопрос ответил, что весло изготовил его дядя, Симеон Риророко, умерший около восьмидесяти лет назад. Хотя возможность преувеличения не исключена, весло, скорее всего, было изготовлено до прибытия на Пасху какой-либо из научных экспедиций двадцатого века, но по неизвестным причинам хранилось в тайнике, так же как и полученные нами тетради и каменные фигурки. Изделия, полученные нами от Марии и ее супруга, по их словам, тоже были изготовлены Симеоном Риророко; патина мало что говорила, но по стилю и мотивам их вполне можно было отнести к тому же времени, что и весло.

После Педро Атана такой же трюк с мнимым тайником попытался проделать Альберто Тепихи Тори вместе со своим младшим братом и Хуаном На-хоэ. Сперва Альберто принес несколько изделий, которые показались мне свежими копиями еще неизвестных нам образцов. И мы с Фердоном отправились вместе с ним и двумя его товарищами в ночную вылазку. Замаскированный камнями небольшой тайник находился на каменистой равнине около лепрозория. Отведав принесенной в бумажном пакете холодной жесткой курицы, мы спустились в пещеру. На свежей циновке из камыша тоторы лежало шесть каменных фигурок разного качества. Две вещи заметно выделялись; одна из них опять-таки изображала человеческую руку (К-Т 2055, 2067). В новой камышовой сумке к потолку была подвешена дощечка ронго-ронго — недавно вырезанная из привозной древесины и даже покрытая лаком. На камнях на полу лежали два выцветших человеческих черепа. Мы с Фердоном сразу же вылезли обратно из пещеры, однако успели рассмотреть около дальней стены широкую старую полку из грубого камня. Она явно предназначалась для каких-то предметов и очень напоминала виденные нами полки в настоящих тайниках. Сидеть на ней не позволял низкий свод, скорее всего, она служила для хранения какого-то имущества. В земляной пол были втоптаны клочья старого сена. Естественно предположить, что речь шла о заброшенном тайнике, который обставили заново для этого случая. Мы не стали скрывать от наших проводников, что их обман разоблачен.

Интересно было наблюдать разницу в их поведении. Два брата Тепихи держались спокойно, они были только озабочены тем, как убедить нас купить камни, а Хуан Нахоэ вдруг повел себя враждебно и вызывающе. Похоже было, что пещера принадлежала ему, а скульптуры братьям. Вскоре Хуан Нахоэ явился снова и принес три черепка от трех разных ленных сосудов: один — черный, лощеный, другой — красный, но с насечкой, как на горшке в пещере братьев Хаоа, третий — тоже красный, но от более тонкого обожженного сосуда. Показав мне таинственные черепки, владелец тут же с торжествующим видом убрал их в свою сумку и ушел.

Как только экспедиционное судно в последний раз бросило якорь около деревни Хангароа, на борт прибыли со своими скульптурами Моисей Туки и его жена Роза Паоа — та самая скромная молодая пара, которая приходила с уникальной коллекцией в лагерь сразу после того, как Хуап Хаоа предупредил меня, чтобы я не брал больше скульптур. Последующие события показали, что его предупреждение было вызвано секретными приготовлениями Педро Атана, обставлявшего для нас мнимый тайник, он вовсе не подразумевал Розу и Моисея. В число прекрасно выполненных, чрезвычайно интересных вещей, которые они принесли во второй раз, входили, как уже говорилось, самые замечательные из всех каменных изделий, приобретенных нами на Пасхе (К-Т 2191–2210; фото 193 с, d, 194 с, i, 195 b, 219 b, 224, 225, 233 е, 237, 243 а, b, 245 а, 246 с, 274 а).

Передавая мне скульптуры, Роза рассказала следующее.

Она была Ханау-момоко, то есть Короткоухая, из племени Нгарути. Скульптуры представляли собой родовое имущество, она получила их от отца, Симона Паоа. Они хранились в пещере среди высоких береговых скал, вблизи Оронго; местность и пещера называются Мата-те-паина. В тайнике лежат вещи, принадлежащие другому роду, все члены которого умерли; ого последней представительницей была Марта Хаоа. Вход в пещеру закрывается. Отец Розы примерно раз в два месяца отправляется в тайник, чтобы «чистить» скульптуры. Всегда идет один, не берет с собой никого из членов семьи. Эти изделия он вынес в ночь на 15 марта, потом две педели держал у себя дома. В пещере он пользовался свечой, ведь ему, как владельцу, нечего опасаться; каждый раз, прежде чем входить, он устраивает уму с курицей и бататом. Курица очищена от потрохов, он оставляет ее для аку-аку. После того, как Роза кончила рассказ, я спросил, говорит ли отец что-нибудь, обращаясь к аку-аку. Она ответила, что он произносит «старинные слова».

Открытый приморский тайник Педро Пате

Смятение, охватившее деревню в последние дни нашего пребывания на Пасхе, помогло нам посетить еще один подлинный тайник. Непосредственной причиной явились интриги среди островитян, вызванные попытками подсунуть нам имитации. Инициатором этой интересной вылазки был Педро Пате, высокопочитаемый пожилой пасхалец, долго входивший в тройку официальных представителей местного населения. Впервые Педро Пате пришел к нам еще в то время, когда Длинноухие занимались подъемом статуи в Анакене. Он вел себя весьма таинственно. Вызвавшись безвозмездно помогать в работе, два дня всюду ходил за мной, а ночевал с другими пасхальцами в пещере поблизости. 9 марта ночью Ласаро пришел и попросил меня привести врача, дескать, Педро Пате очень болен. У Педро и впрямь была высокая температура, рвота, он не мог даже говорить, но Ласаро слышал от него, что позапрошлой ночью он ходил в пещеру и принес целый мешок «вещей», которые временно спрятал среди холмов за нашим лагерем. Утром после ночной вылазки он заболел и в конце концов почувствовал себя так скверно, что поделился своим секретом с Ласаро, чтобы тот забрал мешок, если сам Педро уже не сможет этого сделать. Врач дал больному антибиотики, лекарство помогло, и на другое утро Педро Пате покинул пещеру в Анакене. Внезапная болезнь так его напугала, что он вернул на место все содержимое мешка.

Только 20 марта, на другой день после нашего визита в пещеру Атана Атана, Педро решился снова прийти к нам в лагерь, сопровождаемый Ласаро и своей женой. В моей палатке он извлек из мешка восемь интересных каменных скульптур (К-Т 1578–1585), в том числе два огромных черепа с углублениями, словно после трепанации (фото 198 а, b), и двухмачтовый камышовый корабль с толстыми каменными парусами на вставленных в корпус мачтах. Патина была но ярко выражена, однако изделия не выглядели свежими. По словам Педро Пате, он вынес фигурки из пещеры, унаследованной от отца, а вырезал их дед, знаменитый пасхальский ронго-ронго Томеника. Имя Томеники было написано на первой странице тетради ронго-ронго, которую я перефотографировал в доме Эстевана Пакарати (Heyerdahl, 1965, fig. 96). На вопрос, почему тайник унаследовал Педро, а не его старший брат Иосиф, который помогал патеру Энглерту с церковными службами, Педро ответил, что отец разделил свое имущество, Иосиф получил другую пещеру. И Педро не единоличный хозяин своей пещеры, часть принадлежит «сильной» младшей сестре, причем в ее долю входит тетрадь ронго-ронго из 30–40 страниц, будто бы подписанная Томеникой. Этой второй тетради Томеники нам так и не пришлось увидеть. Педро считал, что в его пещере хранится около ста каменных фигурок; некоторые из них изображают лошадей с длинной шеей, другие — бутылки или кувшины. Он обещал постараться убедить сестру, чтобы она разрешила мне побывать в пещере. Если же она не согласится, он вынесет еще кое-что из своей доли, в том числе лошадей с длинной шеей, о чем я его особенно просил.

Через три дня он пришел снова, явно огорченный, и сообщил, что сестру невозможно уговорить. Ни за что не соглашается на то, чтобы посторонний узнал расположение пещеры, а Педро пусть забирает свою долю, если хочет. На этот раз он принес еще несколько фигурок (К-Т 1843–1847), в том числе два искусно выполненных каменных животных, смахивающих на лам. Я почему-то решил, что он сам вырезал этих лам, и сказал ему об этом. Он реагировал очень резко и ушел обиженный.

Прошла неделя, и 31 марта Педро Пате явился верхом в Анакену вместе с братом, помощником патера Энглерта, Иосифом Пате. Мне удалось отвести Иосифа в сторонку и переговорить с ним с глазу на глаз. Иосиф считался очень серьезным и честным человеком. Поговорив о том о сем, мы перешли на пещеры, и он признался, что унаследовал от отца тайник, но потом забыл, где вход, и теперь никак не может его найти. В пещере хранится много предметов, есть и большая моаи (статуя). На мой вопрос он ответил, что и Педро, его брат, не знает входа в свой тайник; вообще, насколько ему известно, сейчас на острове не найдется никого, кто помнил бы вход в собственную пещеру, даже если она у него есть. В то же время он решительно утверждал, что его брат Педро никогда не лжет.

В тот день несколько пасхальцев пришли в гости к нам в лагерь и бродили среди палаток, не помышляя о том, чтобы покушаться на нашу собственность. Один Педро Пате остался за веревочной оградой и поглядывал на нас издали. Удивленный его поведением, я попросил Фердона выяснить, в чем дело, ведь Педро работал у него на раскопках в Оронго и произвел самое благоприятное впечатление. Фердон подошел к Педро, приветливо поздоровался. Тот явно обрадовался и, помявшись, выразил свое возмущение неприятными событиями последних дней. Дескать, Педро Атан и еще кое-кто пытались обмануть нас, подсовывая новые каменные изделия, а теперь «сеньор Кон-Тики» и его скульптуры посчитал новыми, намекая, что Педро Пате — рео-рео (лжец). на вопрос Фердона он снова сказал, что знает вход в свой пещерный тайник, однако показать его нам не мог, потому что часть тайника принадлежит сестре. Но его все больше возмущает изготовление имитаций в деревне, и он решил показать нам пещеру против воли сестры. Узнав об этом, она на другой день ушла из деревни, а когда вернулась, сказала ему, что теперь у нее есть отдельный тайник, она уже начала переносить туда свое имущество, и он волен поступать со своей долей, как хочет.

К удивлению Фердона, Педро Пате предложил в любое время проводить его и меня в свою пещеру, не прося ничего взамен, с одним только условием: чтобы о ее местонахождении не узнал никто из пасхальцев. Педро Пате был готов отправиться туда хоть сейчас, средь бела дня, и заметно расстроился, когда я попытался втолковать ему, что у нас нет времени, мы уже свертываем лагерь. однако Фердон полностью доверял Педро Пате и посоветовал осмотреть его тайник. Все же сразу отправиться с ним мы не могли и попросили его прийти снова через два дня, 2 апреля. В назначенный день Педро явился утром, и под вечер, после описанной выше неудачной попытки проникнуть в тайник Алехо Рапу, которая сорвалась из-за сильного волнения на море, я вместе с археологами Фердоном и Санчесом направился вдоль южного берега на запад; Педро Пате указывал дорогу. Это был последний день пребывания экспедиции в Анакене. Мы уже начали снимать палатки и перевозить имущество на судно.

Не доезжая Ханга-тетенго, мы остановили машину за поваленной статуей, рядом с колеей, и, как только Педро удостоверился, что кругом больше никого нет, пошли к скалистому берегу. Фердон еще раньше выяснил, что наш проводник происходит из племени Тупахоту; по его наблюдениям, мы теперь находились на исконной территории этого племени. Между зазубренными утесами, образованными застывшей лавой, мы спустились к берегу, защищенному от прибоя отмелью и чередой сорвавшихся сверху огромных глыб. Мы карабкались через камни, протискивались между скалами, а Педро Пате аккуратно заметал пучком травы каждый след, оставленный нами на песке. Мы нарочно обронили бумажки от конфет — наш проводник тотчас вернулся и собрал их. Около огромных камней он остановился и снова повторил все то, что уже говорил Фердону. Дескать, он не собирается нам ничего продавать, но Ласаро рассказал ему о скверном поступке Педро Атана и других, и теперь он хочет снять с себя все подозрения в обмане, показав нам «настоящую» пещеру. Он может поручиться за то, что тайник вместе со всем содержимым ему и сестре передал отец, Тимотео Патеа а Вака Туку Онге, и сестрина доля уже вынесена. Затем Педро предложил нам влезть на окруженный пенящимися волнами большой прямоугольный камень и оттуда показал на узкую полку на скале, как раз над нами. На полку выходила горизонтальная щель, такая неприметная, что сами мы ни за что ее не заметили бы, да если бы и заметили, нам не пришло бы в голову, что кто-то мог здесь устроить тайник.

Никакого ритуала не было, если не считать короткой речи Педро Пате, после которой он предложил мне войти в пещеру. Я подпрыгнул, ухватился за край полочки, подтянулся и боком всунул голову в щель. Однако грудь не проходила, пока я не сдвинулся вправо; здесь щель была пошире, и мне с трудом удалось протиснуться внутрь. В глубине лаз расширялся, и когда я подтянул ноги, голова моя очутилась в небольшой полости, где можно было даже стать на четвереньки. При свете фонарика я рассмотрел круглую камеру, не шире пяти метров; посреди пола лежал истлевший скелет. В противоположной стене была еще одна узкая щель. По бокам свод был совсем низкий и, чтобы добраться до второго лаза, пришлось карабкаться через скелет. Кто-то незадолго до меня совершал этот маневр и сдвинул с места несколько костей. Я протиснулся во вторую камеру, поменьше первой, и с таким же низким сводом. Прямо на шершавом лавовом полу лежало внушительное собрание каменных скульптур. В первом отсеке пол был покрыт тонким слоем черной земли, здесь же все, включая каменные изделия, покрывала мельчайшая серая эолическая пыль. Первым делом мне бросилось в глаза изображение ламоподобного животного, и я снова заподозрил неладное, но, коснувшись скульптуры, убедился, что она тоже покрыта толстым слоем пыли. Всего интереснее показались мне каменные модели трех камышовых судов с вставными мачтами, вроде тех, которые мы уже встречали раньше.

Прежде чем трогать что-либо, я внимательно осмотрел каждый предмет, проверяя, нет ли царапин или пятен — следов недавней переноски, но ничего такого не обнаружил. Почти на всех скульптурах, которые Педро Пате перед том приносил в лагерь (как и на многих других полученных нами изделиях из хрупкого туфа или лавы), были светлые царапины или метины, особенно бросавшиеся в глаза на плот-пом, непузырчатом материале, использованном творцом этих фигурок. Держа в одной руке фонарик, в другой — скульптуру и отталкиваясь от пола локтями, я осторожно протиснулся через оба лаза назад, чтобы показать моим товарищам каменные парусники (фото 282, 283), однако, как ни старался, не смог уберечь камень от царапин. Более того, карабкаясь через скелет в первой камере, я должен был на несколько секунд положить скульптуру на пол, и к ней прилипла черная земля; на фигурках во внутренней камере никаких следов земли не было. Когда я подал Фердону модель парусника, на палубе лежал сантиметровый слой мелкой пыли. Он заметил, что нужно немало лет, чтобы в пещере на берегу моря могло отложиться столько пыли; тотчас Педро Пате попросил Фердона принять каменный парусник в подарок — дескать, он был хорошим начальником и это его заслуга, что состоялась вылазка в пещеру. Щуплый Педро Пате и такой же худой археолог Санчес без труда влезли в пещеру, зато более плотному Фердону пришлось, к немалому его огорчению, довольствоваться осмотром изделий, которые они выносили наружу. он убедился, что все скульптуры покрыты одинаково толстым слоем пыли.

Для всех нас было очевидно, что Педро Пате не мог устроить здесь инсценировку и внести эти вещи в тайник. Я был готов приобрести всю коллекцию, но Педро не поддавался ни на какие уговоры. Правда, Фердон получил от него вака охо — «судно для путешествий» (охо означает также «волосы»), да и мне в конце концов было разрешено в знак восстановленной дружбы выбрать три предмета. Я выбрал ламоподобное животное и два оставшихся каменных парусника. Пришлось Санчесу и Педро снова лезть в пещеру за ними. Вместе с тем, что Педро Пате приносил раньше, я получил из его коллекции сорок семь скульптур (некоторые образцы — на фото 190 b, 211с, 219 d, 221b, 222, 236 а, b, е, 239 b, 241 а, 243 d, 247 b, 248 а, 249 а, b, 259 b, 262 b, 264 b, 265 g, 266 е, 273 j, к, 276 а, 282, 283). Остальные изделия продолжали храниться во внутреннем отсеке пещеры. Стоит отметить, что на всех предметах, которые были вынесены для ознакомления и потом возвращены на место, остались царапины или черные пятна от земли, чаще всего то и другое.

Педро очень беспокоило, как бы мы не оставили следы на скале под щелью, и когда мы через два часа двинулись в обратный путь, он снова шел сзади, стирая все отпечатки пучком травы.

Поднявшись на приморское плато, мы направились туда, где была спрятана машина. Вдруг Педро бросился плашмя на землю и попросил нас тоже лечь. Он заметил другой «джин», который свернул с дороги по нашей колее и теперь стоял около другой поваленной статуи. Это был губернаторский «джип»; в нем сидело трое. Нелепая ситуация — мы не могли незаметно подойти к нашей машине, и неловко прятаться от губернатора, если он в числе троих. Педро понимал, что членам экспедиции надо выйти, но сам не хотел вставать. Если в «джипе» приехали только люди «с материка», сказал он, ему нечего опасаться, но если среди них есть рапануец (пасхалец;), он не выйдет. Фердон остался вместе с Педро Пате, а мы с Санчесом подошли к второй машине. Здесь мы застали губернатора, его водителя-пасхальца и нашего бывшего сторожа, старика Касимиро. Я отвел губернатора в сторонку, открыл ему наш секрет и предложил пройти вместе с Санчесом к Фердону и Педро, а я тем временем отвлеку обоих пасхальцев. Только губернатор ушел, как Касимиро сердито воскликнул, что «пещера, которую ищет этот прячущийся человек», принадлежит роду Касимиро, и хранящиеся в пещере ронго-ронго тоже, пусть только посмеет украсть.

Вид каменного судна, полученного Фердоном, поразил губернатора. Он никогда не видел на острове ничего подобного.

Фердон впервые побывал в нетронутом тайнике, служащем кладовой, и он записал (1966, с. 121): «Наконец передо мной была настоящая тайная пещера, и, перебирая в памяти все, что происходило, я не видел ничего, что давало бы повод усомниться в ее подлинности».

Современные имитации

Каменный парусник Педро Пате привел губернатора в такой восторг, что он посулил пасхальцу велосипед, о котором тот давно мечтал, в обмен на такую же модель. После нашего визита в пещеру запас парусников у Педро был исчерпан, и губернатору так и не довелось получить желанной скульптуры.

Но хотя Педро Пате не мог выполнить просьбу губернатора, Фердон уговорил его лучшего друга, Хорхе Тепано, вырезать судно из камня. Это был очень интересный эксперимент. Хорхе, возглавлявший бригаду пасхальцев на раскопках в Оронго, признался, что каменные изделия и другое языческое наследие были спрятаны в секретных родовых пещерах. Он рассказал также, что некоторые изделия обертывались камышом тотора и что их приходилось часто выносить для чистки и сушки, если в хранилище было влажно. Однако он был убежден, что входы в пещерные тайники забыты. Когда же Фердон потом сообщил ему, что видел искусные каменные модели камышовых судов с парусами, вынесенные из пещер во время нашего пребывания на острове, Хорхе Тепано возразил, что это все новые изделия, любой мало-мальски опытный пасхальский скульптор может изготовить такое. И Хорхе, слывший одним из лучших резчиков на острове, тотчас приступил к работе, чтобы доказать свою правоту. Однако результат его похвальной инициативы был прямо противоположным желаемому. Как пишет сам Фердон (1966, с. 118), каменная модель Хорхе Тепано была совсем непохожа на выполненные со всеми деталями, широкие, тупоносые, пузатые камышовые суда с вставными мачтами, которые встречались нам в пещерах. Из рук Хорхе вышла небольшая каменная лодка с острым, как у современной яхты, носом, и на ее обтекаемой поверхности не было никаких намеков на перевязанные веревкой пучки камыша. Парус он вырезал заодно с корпусом, по его продольной оси, как на современном паруснике, а не поперек, как их устанавливали на древних судах типа плотов (фото 300 b). Было очевидно, что Хорхе Тепано не видел каменных моделей своего друга Педро Пате, как и других изделий того же рода, извлеченных из пещер во время нашего пребывания на острове. Кроме того, эксперимент этот позволяет заключить, что Хорхе, скорее всего, был вполне искренен, утверждая, что входы в пещерные тайники теперь забыты. По его словам, он потратил на свою модель полчаса, но даже если бы он просидел несколько дней, у него не получилось бы ничего подобного подлинным моделям камышовых судов, подчас украшенных человеческими головами, струящиеся волосы которых переплетались с камышом на носу и на корме.

Впоследствии (1958, с. 147, 148) Фердон писал:

«Тот факт, что и по сей день принято прятать предметы, был отчетливо выявлен, когда Хейердал пришел осмотреть мои раскопки. Он предупредил, что заинтересован в приобретении местных изделий, и мои рабочие принесли разные вещи. Особенный интерес представлял великолепно сделанный рыболовный крючок из камня, который один из рабочих, Хуан Атан, достал из своей сумки. К моему удивлению, вид этого крючка поразил трех других рабочих, состоявших в разной степени родства с Атаном, ничуть не меньше, чем меня. Ясно было, что они видят его впервые. Из расспросов выяснилось, что крючок был одним из шести образцов, найденных на песчаном берегу около Хапга-пико несколько лет назад, но мало кто успел их увидеть, так как они тут же куда-то исчезли. Выяснилось также, что все трое знали о том, что Хуан хранит по меньшей мере один крючок. Но почему же они, родственники Хуана, прежде не видели эту вещь? Тут они вместе с Хуаном Атаном признались, что такие ценные предметы люди держат в тайниках, чтобы родичи не забрали.

Позже, в разговоре о тайниках, те же информаторы сообщили, что в прежние времена кое-кто владел пещерными тайниками, которые были закрыты камнями и надежно замаскированы. Если человек, не владеющий такой пещерой, хотел сохранить какие-то ценные предметы, он оборачивал их камышовой плетенкой и отдавал на хранение владельцу пещеры. За пользование тайником хозяину раз в месяц причиталась уму — приготовленная в земляной печи курица и батат или другие овощи. Владелец отданных на хранение вещей не знал расположения тайника, и если хозяин пещеры умирал, не успев открыть секрет одному из своих сыновей, без обязательного учета первородства, пещера и ее содержимое оказывались утраченными.

Поскольку мои информаторы все время говорили о «прежних временах», я не могу сказать, действует ли описанная процедура поныне. Но поскольку речь шла о щекотливых вещах, вполне возможно, что на самом деле они описывали современные обычаи, относя их в прошлое. Как бы то ни было, две вещи несомненны: тайники существуют, то ли в виде пещеры, то ли в виде клада, и дух, охраняющий такой тайник, в глазах пасхальцев и поныне остается падежным защитным приспособлением».

Современные пасхальцы — мастера изготовлять имитации. Есть, однако, существенная разница между их умением имитировать и способностью творить самостоятельно. Склонность к имитации существовала и до прибытия на остров европейцев, об этом говорят сотни исполинских монументов Среднего периода, повторяющие один из образцов Раннего периода. После появления на Пасхе европейцев по тому же образцу стали изготовляться на продажу миниатюрные копии; благодаря имитации этот образец проходит через все три периода местной истории. По мере того как аутентичные деревянные изделия, вывезенные с острова до коммерсиализации искусства, становились известны нынешним пасхальцам по музейным публикациям, возрождалось производство деревянных фигурок. Имитация стала профессией, и не было ни стремления, ни нужды отклоняться от привычных образцов — мужская фигурка с выступающими ребрами и плоская женская фигурка, — пока спрос превышал предложение. Попытки копировать хранящиеся в пещерных тайниках разнородные неопубликованные изделия из камня могли вызвать недовольство соплеменников; к тому же туристов интересовали только хорошо известные образцы пасхальского искусства.

Как мы видели, стоило во время нашего пребывания на острове тайному стать явным, тотчас имитаторы включили в свой репертуар новые мотивы. На изготовление примитивной каменной головы требуется меньше сил и искусства, чем на то, чтобы вырезать обычную деревянную фигурку, да и материала для каменных скульптур сколько угодно под рукой, тогда как древесина приобреталась на приходящих судах. Эстеван Пакарати и его молодые друзья не устояли против соблазна сделать промысел из нового для них вида искусства. Педро Атан поступил иначе, да у него и мотивы были другие. Он пошел на обман, чтобы мы перестали убеждать его показать нам подлинную пещеру. Скудость идей и однообразие форм, отличавшие его фальшивую выставку, вероятно, были следствием недостатка времени; каменные плитки, украшенные нехитрым рельефным символом, он мог изготовить в нужном количестве вместо со своим родичем за те немногие дни, которыми они располагали, а мотивы им подсказала письменность ронго-ронго. Возможно, для начала он вырезал несколько хороших вещей: судно, три бородатых головы, подвешенную к своду птицу, — но, видя, сколько времени требует такая работа, перешел вместе со своим помощником на серийное производство письмен ронго-ронго. Кстати, обычные плитки со знаками ронго-ронго были представлены и среди подлинных пасхальских изделий (фото 264–269), так что и тут речь шла об имитации уже известных образцов. Судно и головы были попросту копиями вещей, которые Педро Атан перед тем принес нам в подарок. Единственная вырезанная им скульптура без явного прототипа — птица с человеческим черепом на спине. Правда, сходные композиции в нашей пасхальской коллекции есть, и не исключено, что в этом случае Педро Атан равнялся на образец, который хранится вместе с другими фигурками в его собственной пещере. Во всяком случае, примечательно, что в мнимом тайнике не был повторен ни один из мотивов, которые Меллой на следующую ночь видел среди покрытых пылью действительно интересных изделий в пещере того же Педро Атана среди береговых скал. Ведь должен был владелец знать хотя бы самые приметные из вещей, лежавших в первом ряду в тайнике Хапга-тепеу. И если он все же не имитировал их, причина, вероятно, та, что ему хотелось сохранить в тайне мотивы, которые еще не были нам известны.

Пятого апреля, накануне нашего отплытия, у Фердона состоялась интересная беседа с Хуаном Нахоэ (Туму) и его друзьями, которые в последние дни принесли нам несколько интересных фигурок вперемешку с новыми. Под предлогом, что он не прочь открыть на острове художественную мастерскую, Фердон извлек у своих собеседников признание, что новые скульптуры вырезаны ими по образцу подлинных вещей — либо таких, которые мы уже получили, либо еще хранящихся в тайниках. Перед тем как вырезать фигурку, они забираются в свою пещеру и срисовывают образец; потом работают по этому рисунку. Для примера Туму тут же нарисовал причудливую личину с большими глазами и узким носом, тонкие крылья которого изгибались вверх, словно лапы якоря; эту личину он назвал Мата варавара. Рядом он изобразил чудовище с птичьим туловищем, свисающими крыльями и пучеглазой кошачьей головой с длинными усиками и свирепо оскаленной пастью — Хива карарере. Мы ни разу не видели в пещерах, чтобы как-то были записаны названия скульптур, но, может быть, хотя бы в некоторых случаях вместе с изделиями до наших дней дошли какие-то обозначения.

Судя по всему, у многих, а то и у большинства пасхальских имитаторов не было собственных тайников, и они даже не были знакомы с произведениями искусства, которые хранились в пещерах. Сын Алехо Рапу — Мартин, сын Педро Атана — Хуан, дочь Аны Теаве — Аналола прежде не подозревали, что у их родителей есть такие изделия. Иосиф Пате не знал, что его брат Педро занимается такими фигурками, не знал, что тот владеет тайником. Хорхе Тепано и многим другим искусным резчикам не удавалось имитировать скульптуры из пещерных тайников, потому что они никогда их не видели.

Левианте Араки, очевидно, не бывал в пещерных тайниках и не держал в руках хранимых там скульптур, пока Ана Теаве во время нашего пребывания на острове не сводила его к своим пещерам. Помогая ей, он увидел каменную курицу, которая затем была передана нам. После этого он стал прилежно изготовлять имитации. Единственная попытка разнообразить свою продукцию сводилась к тому, что он поворачивал голову курицы под разными углами (у оригинала голова повернута вбок).

Потуги Левианте выдать свои копии за подлинники провалились, и в конце концов Фигероа уговорил его вырезать из камня курицу перед объективом нашей кинокамеры (фото 300 а — g). Взяв подходящий по форме обломок застывшей лавы наиболее легкого, мелкозернистого вида, известного на острове под названием хани-хани, Левианте сперва наметил контуры топором. Затем сточил все ненужные выступы грубым напильником, которым по такому материалу работать даже лучше, чем по древесине. Наконец резцом он обозначил тонкие линии — крылья, хвостовые перья, клюв, глаза. Чтобы удалить следы напильника, он потер скульптуру песком и другим обломком той же породы. Светлая поверхность свежеобработанного камня резко отличалась от темной поверхности старых изделий. Левианте пробовал разными способами возместить явное отсутствие патины, но без особого успеха (фото 300 g).

Чтобы поверхность была темнее, некоторые имитаторы покрывали свои изделия лаком, даже натирали их кофе. Запах сразу выдавал этот прием. Тогда один хитроумный пасхалец, Даниель Хуки, изобрел способ, высоко оцененный Левианте и другими имитаторами: он хлестал готовую скульптуру сочными банановыми листьями. В порах пузырчатого камня оставались обрывки волокон; их не снимали, так как они должны были изображать остатки истлевшей камышовой обертки, без чего имитаторы, очевидно, не представляли себе старинных изделий, хранившихся в пещерах. На самом деле волокна бананового листа легко отличить от волокон тоторы, и мы сразу узнавали по ним искусственно обработанные новые изделия.

Эксперименты, проведенные Меллоем, показали, что более убедительный результат получается, если на несколько часов положить скульптуру в горячую золу, потом натереть землей и вымыть. Особенно когда речь идет о шершавой, пористой лаве красноватого или темно-серого оттенка. Правда, такой пузырчатый материал не позволял наносить тонкие линии и вырезать важные детали, поэтому он не пользовался успехом у имитаторов.

Как бы то ни было, Левианте, подобно Педро Атану и другим, не удавалось снабдить свои каменные изделия желанной патиной. Даже самые изобретательные имитаторы то ли не додумались до способа, найденного Меллоем, то ли забраковали его. Эстеван Пакарати чистил первые изделия, которые принес в лагерь, но ведь он как раз хотел, чтобы они выглядели новыми. Потом мы получили от него немало прекрасных скульптур с патиной. Зато у подделок того же Эстевана и его помощников поверхность была такой же чистой и светлой, как у куриц Левианте или у плиток ронго-ронго, изготовленных Педро Атаном.

Большинство подделок, которые нам предлагали тайно в лагере или — под конец нашего пребывания на острове — открыто в деревне Хангароа, настолько отличались цветом и исполнением от подлинных изделий, что их можно было опознать с первого взгляда. Но так было не всегда. Принеси нам Эстеван Пакарати в последние дни чищеные подлинные скульптуры попроще вместе с его собственной коммерческой продукцией, мы вряд ли сумели бы их различить. Так что наряду с несомненно подлинными образцами, определяемыми по патине и эрозии, по обрастанию мхом и лишайником, по остаткам камышовой обертки, по слою пыли, особенно же но мотивам и по обстоятельствам, при которых мы их обнаружили, — наряду с такими вещами мы приобрели сомнительные образцы резьбы по камню, включая недавно чищенные, но, возможно, старые скульптуры, подлинники двадцатого века и сделанные во время нашего визита интересные копии. Большую часть изделий явно коммерческого характера, предложенных нам в последние дни, мы оставили на острове, они не привлекали нас даже как сувениры.

В функциональных, по словам владельцев, пещерах Атана Атана, Энрике Теао и братьев Хаоа среди подлинных изделий могли оказаться недавно выполненные копии. Во всяком случае, скульптуры в этих тайниках больше различались по степени эрозии и патине, чем в служивших только хранилищами пещерах Ласаро Хоту, Педро Атана, Педро Пате и Сантьяго Пакарати. В каждом из этих четырех нетронутых тайников на всех предметах патина была почти или совсем одинаковая. Разницу можно объяснить тем, что в функциональных пещерах следили за порядком, в частности очищали фигурки от плесени, или же тем, что коллекцию дополняли разные поколения. Так что вариации в патипе не обязательно означают, что эти собрания были пополнены для нас, хотя это и не исключено.

Судя по обстоятельствам открытия пещерных тайников на острове Пасхи, мало вероятно, чтобы резчики временно помещали в них свои изделия, намереваясь продать их впоследствии. Никто еще не слышал, чтобы пасхальцы припрятывали изделия из камня или древесины, рассчитывая на образование патины. И, как уже говорилось, спрос на резные поделки всегда был так велик, что все скульптуры, и новые и старые, раскупались командами и пассажирами заходящих судов.

Как подчеркивает в своем предисловии Лавашери, коллекция из примерно тысячи каменных скульптур, приобретенных нашей экспедицией в последние недели пребывания на Пасхе, включает разные группы фигурок, представляющих собой более или менее точную копию общего прототипа, будь то черепаха или птица с человеческой головой на спине, человеческий череп с ямками во лбу, камышовое судно со вставными каменными мачтами и парусами, женщина с младенцем, каменная чаша с рельефными лицами по краю, омар или еще какой-нибудь мотив. В некоторых случаях, скажем, если взять человеческую голову на спине черепахи (фото 292–293), можно проследить хронологическую цепочку, начиная с явно старинного, сильно эродированного образца и тоже старых, но менее пострадавших от времени копий, и кончая недавними имитациями. Некоторые наиболее свежие вещи этой серии заметно отличаются от старейшего прототипа; можно подумать, что они выполнены не с натуры, а по словесным описаниям. Выходит, обычай дублировать или размножать то или иное изделие возник до того, как началась коммерсиализация; массовая продукция каменных фигурок для продажи развилась уже во время нашего визита. А чтобы понять, для чего делали копии в прошлом, достаточно представить себе, что какой-то владелец тайника хотел передать свое имущество двум или более наследникам.

Происхождение пещерных тайников

Происхождение пещерных тайников и обычая прятать изделия языческого искусства может быть связано с периодом гражданских войн и прибытием на Пасху миссионеров. Во время междоусобиц Позднего периода, примерно с 1680 по 1868 год, пещерные тайники служили единственным надежным укрытием для людей и имущества на этом безлесном острове, тем более что бежать было некуда. Большие каменные статуи приходилось оставлять, и противник их сбрасывал и уродовал, а вот мобильную скульптуру и домашнюю утварь, вероятно, прятали в небольших тайниках или уносили с собой в пещеры, где укрывались семьи.

При нормальных условиях все спрятанные предметы, очевидно, вернулись бы в хижины пасхальцев, как только кончились войны и сопутствующие им грабежи. И если этого не произошло, то прежде всего из-за последовавшего в это время введения христианства, когда, как нам известно по источникам, деревянные фигурки и дощечки ронго-ронго предавались огню. Вряд ли будет реалистичным предполагать, что предки и поныне весьма суеверных пасхальцев полностью восприняли новую культуру и стали истинными христианами во время первого, непродолжительного и следующего, насильственно прерванного визитов миссионеров между 1864 и 1871 годами. В самом деле, как показано в историческом обзоре, за этот короткий срок миссионеры дважды изгонялись с острова. Причем во второй раз им пришлось даже бросить только что основанную миссию, и следующие гости острова обнаружили, что пасхальцы вернулись к язычеству и открыто выставляли деревянные и каменные скульптуры в жилищах во время празднеств в качестве стражей у входа в дом.

История свидетельствует также, что немало дощечек ронго-ронго и фигурок из камня и древесины было извлечено из тайников и в конце концов осело в музейных коллекциях по всему миру. Из этого достаточно ясно следует, что в последние десятилетия девятнадцатого века хранились в пещерных тайниках предметы, по-прежнему рассматриваемые владельцами как священные. Если учесть поразительную силу суеверий, владевших пасхальцами, которые продолжали бояться духов, и добавить к этому влияние христианства на повседневную жизнь общины, неудивительно, что спрятанные предметы, с одной стороны, достаточно почитались, чтобы их не уничтожать, и в то же время не демонстрировались открыто, поскольку их считали языческими и греховными. Наверно, пасхальцы не менее добрые христиане, чем большинство жителей материка, но это не мешало им видеть в тайном наследии официально запрещенное звено, соединяющее их с почитаемыми предками, которые всего несколько десятилетий назад были язычниками, пусть даже пришельцы из-за моря формально обратили их в новую веру.

Религиозная сумятица в умах приобщающихся к новой культуре художников хорошо видна на примере грубо выполненной фигурки мадонны с младенцем, которая находилась среди поросших мхом скульптур Арона Пакарати и, вероятно, была изготовлена его дедом, проповедником Николасом Пакарати Уре Потахи, который по-своему выполнял функции пастыря на острове после того, как с треском выставили миссионеров.

Всякому пасхальцу известно, что лошади, изображенные на некоторых рельефах из тайников, были вместе с другими животными сравнительно недавно ввезены европейцами, а головы кроликов можно датировать периодом между 1866 годом и концом прошлого столетия. Деревянное весло вырезано еще позднее; рукописные тетради ронго-ронго появились после контакта с миссионерами, причем их тайно пополняли и переписывали вплоть до нашего приезда на Пасху. Естественно предположить, что другие скульптуры и мотивы тоже появились на свет после прибытия первых миссионеров. Однако такое заключение может оказаться скороспелым.

Ведь предметы, очутившиеся в тайниках после приезда миссионеров, были изготовлены до этого события — уже это показывает, что еще до начала аккультурации владельцам пещер были известны идеи и мотивы, а также готовые образцы. Вот почему мы вправе предположить, что приобретенные нами при разных обстоятельствах в 1956 году подлинные изделия теоретически можно разделить на три категории: скульптуры дохристианской поры, спрятанные в пещерах во время гражданских войн Позднего периода или при введении христианства; последующие копии этих ранних изделий, изготовленные для раздела между наследниками; наконец, новые типы фигурок, вдохновленные мотивами, которые после введения христианства по той или иной причине побудили владельцев пещер расширить свой репертуар.

Вполне вероятно, что многие из наиболее старинных, искусно выполненных и интересных по теме скульптур относятся к первой категории, а большинство остальных — более поздний плод дожившей до первых десятилетий нашего века исконной традиции. Когда анализируешь лучшие из великолепно изготовленных со всеми деталями модели камышовых судов, поневоле напрашивается вывод, что они представляют художественную традицию, корни которой уходят не только в непосредственно дохристианскую пору, но и, вероятно, в Средний период. Правда, с одним из судов связаны предания о каннибальских ритуалах, и все же трудно представить себе, чтобы в беспокойном Позднем периоде какому-либо из племен было под силу организовать достаточное количество рабочей силы для строительства судна, значительно превосходящего размерами небольшие рыбачьи лодки и одноместные камышовые поплавки, еще виденные здесь первыми европейскими исследователями. Конечно, как говорили братья Пакарати, когда вязали для нас способную плавать в открытом море четырехместную лодку, можно построить камышовый корабль любой величины, только потрудись собрать достаточно тоторы на заболоченном кратерном озере Рано Као. Но если раздираемое смутами население Позднего периода не могло вытесывать и воздвигать статуи или хотя бы поднять поверженные монолиты, весьма сомнительно, чтобы оно было в состоянии наладить строительство морских судов на триста-четыреста человек, о которых говорят предания, записанные во времена первых миссионеров (Roussel, 1869, р. 356–357; Gana, 1870, р. 31). Так что искусно выполненные модели камышовых судов с антропоморфными и зооморфными украшениями, напоминающие запечатленные на керамике камышовые суда древнего Перу, явно представляют художественную традицию времен высокой культурной активности на острове Пасхи.

И, пожалуй, не совсем справедливо объяснять стремление пасхальцев сохранять в тайне свои пещерные клады только боязнью вызвать недовольство церкви. Несомненно, другим немаловажным фактором была уже упомянутая давняя склонность и терпимое отношение островитян к кражам. В уже цитированной статье «Системы обмена на острове Пасхи» Фердон (1958, с. 144–149) рассматривает то, что он называет «стил-трейдинг», и влияние этого феномена на островную культуру. он подчеркивает, что даже в наши времена на Пасхе есть практическая нужда в пещерных тайниках:

«Это, по сути дела, единственный сдерживающий фактор, потому что, как уже говорилось, владелец не может быть уверен в сохранности ни одной принадлежащей ему вещи. Но даже тайные пещеры или клады могут быть случайно найдены другим человеком, поэтому их призваны охранять грозные духи, именуемые акуаку, способные искалечить или убить постороннего.

О том, что пасхальцы по-настоящему верят в существование и могущество таких стражей, говорит случай, происшедший на моих раскопках. До нас дошло, что один пасхалец случайно обнаружил пещеру, где хранилась деревянная дощечка ронгоронго… Я заговорил об этом со своими рабочими, и завязалась длинная, серьезная дискуссия о сопряженных с такими вещами опасностях. Пасхальцы подчеркивали, что охраняющий пещеру акуаку сильнее любого иноземца, ему и ружье не страшно. А в завершение дискуссии мой главный информатор и близкий друг объявил, что, поскольку у меня есть жена и дети, которых я, наверно, желаю еще увидеть, они, если весть о находке пещеры ронгоронго подтвердится, все равно не скажут мне об этом, потому что, если я войду в такой тайник, мне не вернуться домой живым…

Как видно, нужда в тайном, охраняемом духами «складе» вызвана практической потребностью уберечь фамильное наследство и цепную собственность, и приумножение ценной собственности, обычно в виде товаров, составляет часть культурного комплекса. Требуется очень сильный нажим или высокая степень аккультурации и утверждение денежного хозяйства, чтобы такие пещеры перестали быть тайной, и это вполне логично. В пасхальской культуре пещерный тайник — единственное надежное место, где островитянин может хранить то или иное имущество, так что если местоположение тайника станет известным и бесплотные стражи не покарают незваного гостя, может рухнуть единственная неприкосновенная охранительная система. С ее гибелью, при том, что продолжается стил-трейдинг, окажется невозможным накопление какого-либо имущества, независимо от его ценности».

Вряд ли будет преувеличением сказать, что обладание пещерными тайниками для сокрытия людей и имущества составляет одну из наиболее характерных черт пасхальской культуры. В бедственном Позднем периоде пещерные тайники играли для островитян не меньшую роль, чем знаменитые статуи в Среднем периоде. И если это явление прежде не было известно, то причина ясна: пещеры скрыты под землей, тогда как каменные исполины сразу бросаются в глаза на безлесном острове.


Часть II Предметы пасхальского искусства

До недавнего времени полинезианисты и торговцы предметами искусства полагали, что пасхальские скульптуры легко подразделяются на немногие типологические группы стандартизованных форм, обозначаемых рапануйскими названиями. Последние археологические находки, появление предметов искусства из пещерных тайников, а также изучение неопубликованных или малоизвестных резных изделий, которые попали в музейные витрины и запасники до коммерциализации пасхальской скульптуры, — вместе все это показывает, что художественный регистр Пасхи сложнее, чем думали до сих пор.

Монолитическое искусство Раннего периода

Наши раскопки на острове в 1955–1956 годах, сочетавшиеся с изучением архитектурной стратиграфии, показывают, что известные по прежним исследованиям сотни огромных однородных торсов из карьеров Рано Рараку не типичны для пасхальского искусства Раннего периода. Все они относятся ко второму, Среднему периоду истории острова. Для ваяния Раннего периода, как мы уже видели, характерна большая творческая свобода, производились разнородные скульптуры, и некоторые типы прежде не были нам известны.

Обнаруженные Фердоном, Меллоем, Шёльсволдом и Смитом каменные статуи, совершенно отличные от обычного пасхальского типа и в большинстве случаев связанные с постройками Раннего периода или погребенные в отвалах той же поры, подробно описаны в другом месте (Heyerdahl and Ferdon, 1961, Reports 1–3, 14, 18). Там же есть описание еще нескольких, целых или разбитых, необычного типа статуй Раннего периода, которые были увезены, либо не закончены, либо спрятаны внутри кладки, либо использованы как простой строительный материал в светских или культовых каменных сооружениях следующего, Среднего периода (р. 133–135, 209, 231, 240, 248, 252, 360–362, 462–469).

Здесь достаточно напомнить, что статуи Раннего периода, в отличие от скульптур Среднего периода, не все вытесаны из туфа Рано Рараку (маэа ма-тарики). Материалом служил также твердый черный базальт, шероховатый красный вулканический шлак и другие вулканические породы из разных карьеров, включая юго-восточные склоны кратера Рано Рараку. Статуи необычного типа можно разделить на четыре главные группы:


Тип 1

К монументам типа 1 относятся четырехгранные, иногда сплюснутые каменные головы прямоугольного сечения, с округленными углами. Лицо выполнено барельефом на одной из граней, иногда на двух гранях, тогда нос — на ребре. Уши обозначены не всегда, рот маленький. Большие глаза вырезаны под изогнутыми бровями, которые вилкой переходят в нос. Обычный материал — желтовато-серый туф Рано Рараку (фото 2 а — с).

Тип 2

К монументам типа 2 относятся длинные столбы также прямоугольного сечения с округленными углами, но в полный рост; малореалистичная фигура изваяна с непропорционально короткими ногами. Руки согнуты под прямым углом, пальцы почти встречаются на животе. Найден только один завершенный образец, первоначально двуглавый; материал — красный вулканический шлак. Два других, незаконченных образца, без ног, материал тот же, обнаружены в карьерах Туу-тапу (фото 2d).

Тип 3

Тип 3 представлен замечательно реалистичной фигурой обнаженного человека, ноги подогнуты, толстые ягодицы покоятся на пятках. Колени обращены вперед под прямым углом к туловищу, кисти лежат на бедрах выше колен. Лицо смотрит вперед, чуть вверх, овальные глаза слегка выпуклы, скулы выступают. Маленький рот с поджатыми губами, подбородок украшен козлиной бородкой. Обнаружен только один экземпляр, высеченный из туфа Рано Рараку и погребенный под делювием и отвалами ниже древнейшей части мастерских (фото 3, цв. фото VI).

Тип 4

Тип 4 представлен большим количеством торсов либо из твердого, плотного черного или серого базальта, либо из красноватого шлака, но чаще всего из туфа Рано Рараку. Это явный прототип однородных статуй Среднего периода, предназначенных для аху. Статуя представляет собой стилизованный угловатый торс, обрубленный ниже чресел. Локти согнуты под прямым углом, так что кисти покоятся на животе в той же напряженной позе, как у монументов типа 2, но туловище грузное, круглое, отчетливо обозначены плечи. Иногда показаны соски, пуп и мужские гениталии. Голова округлая, с глубокими овальными ямами глазниц. Учитывая реалистичные в целом черты этой скульптуры, широкие пустые глазницы кажутся подчас неестественно глубокими, и поневоле спрашиваешь себя, в чем их смысл. На других пасхальских изображениях человеческого лица, будь то статуи или деревянные фигурки, мы не увидим просто глубоких глазниц; очевидно, речь идет о черте, присущей только монументам типа 4. Правда, у некоторых деревянных фигурок глазницы такой же формы, ширина и глубина их пропорционально тоже такая, но они во всех случаях ранее содержали инкрустацию; глазницы мелких деревянных скульптур инкрустировались белой раковиной или костью, с черными обсидиановыми зрачками. Инкрустированы глаза и у большой каменной головы Раннего периода, приобретенной Томсоном в 1886 году (фото 156 i, с. 513), а также по меньшей мере у одной очень старинной каменной фигурки с бородой (фото 160–161), которая попала в старый Бостонский музей, а оттуда в 1899 году была передана в музей Пибоди при Гарвардском университете. Каменные статуи с инкрустированными глазами известны и в других областях. Точно такой способ инкрустации — белая раковина с черным обсидиановым зрачком — применялся в древней Мексике, как для больших ста туй, так и для мелкой каменной и деревянной скульптуры; и этот же прием типичен для мелкой и крупной скульптуры хеттов. Больше того, у монументальных статуй Старого и Нового света с утраченной инкрустацией глаз те же глубокие овальные глазницы, что у пасхальских монументов типа 4. Даже если считать пасхальские статуи плодом независимой эволюции, вполне допустимо, что мастера, применявшие инкрустацию глаз в мелкой скульптуре, использовали этот прием и для статуй. И если материалом служили кружочки, вырезанные из человеческих черепов, как это делали для больших кукол паина Позднего периода (с. 112), такая инкрустация на статуях Раннего и Среднего периодов должна была давно истлеть.

У статуй Раннего периода, в отличие от однотипных образцов Среднего периода, основание часто выпуклое, даже заостренное; вероятно, их не устанавливали на ровных каменных платформах аху, а вкапывали в землю. И в отличие от статуй Среднего периода ни эту, ни другие скульптуры Раннего периода не венчал отдельно вытесанный каменный «пучок волос»; не было у них и удлиненных ушей. Три прекрасных образца монументов типа 4 были вывезены с острова, их можно видеть в Британском музее в Лондоне, в Музее Отаго в Данидине и в брюссельском Музее пятидесятилетия; все три изваяны из твердого базальта (фото 4–5).

Монолитическое искусство Среднего периода

Тип 4

Более шестисот статуй Среднего периода было осмотрено и пронумеровано Энглертом до прибытия на остров нашей экспедиции; эта цифра заметно возросла после раскопок на Рано Рараку и за счет открытия ненумерованных обломков в разных концах острова. Монументы Среднего периода все без исключения вытесаны из туфа Рано Рараку и в основном отвечают нормам монументов типа 4 предшествующего периода, с некоторыми изменениями. Главная отличительная черта всех статуй Среднего периода — вытянутые мочки ушей. Иногда они украшены насечкой. Туловище и лицо обычно более продолговатые, мы видим стройную фигуру с узкими плечами. Подбородок преувеличенно длинный, очень широкий, с острым краем; в профиль он не округлый, а клиновидный. Можно подумать, что ваятели хотели изобразить бороду, причем на некоторых статуях впечатление это усиливается тем, что от середины нижней губы вниз идет гребень. Изображение бороды не должно удивлять, если вспомнить, что в записках ранних путешественников можно прочесть о бородатых пасхальцах и увидеть иллюстрации. У всех мужских деревянных фигурок с торчащими ребрами есть козлиная бородка. Если у немногочисленных и заметно меньших по размерам каменных статуй на других островах Полинезии (Маркизы и Раиваваэ) совершенно плоский пос с очень широкими ноздрями и толстые губы, то у пасхальских скульптур для аху спинка носа длинная и узкая, а кончик большой, заметно выступающий. Вместе с узким лицом и тонкими губами это придает каменным личинам Пасхи явное сходство с европейским типом лица. Что опять-таки неудивительно, поскольку ранние путешественники подчеркивали, как похожи многие пасхальцы на европейцев.

Вопреки догадкам некоторых авторов, ни один из этих каменных исполинов не был снабжен основанием в форме кольев, позволяющим вбить скульптуру в землю. Все они плоско срезаны ниже чресел, чтобы монументы могли выполнять предназначенную им функцию: возвышаться на верхней платформе ступенчатой аху Среднего периода. Этот факт был осознан уже в прошлом веке. Гейзелер (1883, с. 13) подчеркнул, что спина истукана не подвергалась отделке, пока его не устанавливали прямо в заранее приготовленной яме у подножия карьеров. И последующие гости острова справедливо предполагали, что беспорядочно стоящие в отвалах ниже карьеров статуи просто ожидали своей очереди отправиться на аху. Однако Раутледж (1919, с. 186–187), расчистив некоторые из врытых в землю статуй на склонах Рано Рараку, обнаружила один-единственный экземпляр, чья нижняя часть заострялась наподобие кола. Эта, как стало потом очевидно, дефектная статуя явилась причиной целого ряда недоразумений, которые породили изрядную путаницу в представлениях о пасхальских истуканах. Да и сама Раутледж понимала, что речь идет об уникуме, она недвусмысленно заявляет, что единственное отличие между скульптурами на склонах Рано Рараку и теми, которые были установлены на аху, — отсутствие глазниц у первых. однако Бак (1938, с. 234), а за ним и Метро (1940, с. 293), неверно истолковав наблюдение Раутледж, заключили, что есть два принципиально различных вида статуй Рано Рараку: один — с заостренным основанием, для установки вблизи карьеров и вдоль дорог, второй — с широким плоским основанием, предназначенный для платформ аху. Правда, Бак никогда не бывал на Пасхе, а Метро не производил раскопок на острове. Наши раскопки 1955–1956 годов (Skjolsvold, 1961, р. 339–379), а также изучение всех незаконченных статуй в карьерах и поверженных истуканов в разных концах острова подтвердили правоту предположений, сделанных в прошлом веке. Между исполинами у подножия карьеров и теми, которые были установлены на аху, нет никакой разницы, кроме того, что первые являются незаконченным вариантом вторых (фото 6, цв. фото IV, V).

Один из отличительных признаков большинства статуй Среднего периода — макушка стесана так, чтобы можно было увенчать голову пукао, то есть «пучком волос». Идея эта родилась в Среднем периоде не сразу, судя по тому, что, когда прекратилось ваяние, многие пукао были брошены на пути к тем статуям на аху, которые воздвигли без такого украшения.

Глазницы вытесывали в последний момент, когда истукан уже стоял на своем постаменте.

Отсутствие глаз у частично погребенных делювием торсов на склонах Рано Рараку сбило с толку не одного наблюдателя, и вместе с ошибочным предположением, что у всех этих слепцов заостренное основание, оно привело Бака, Метро и других к выводу, что речь идет об особом виде монументов.

Статуя Раннего периода, послужившая образцом для однородных монументов Среднего периода

Археологические исследования, исторические данные и основанные на пасхальских преданиях практические эксперименты позволяют сегодня разобраться в происхождении и функциях монументов Среднего периода.

Вдохновленные мастерски выполненным на том же острове образцом скульптуры Раннего периода, ваятели Среднего периода приступили к работе с готовым представлением о том, что им нужно. Несмотря на явно враждебное отношение к народу или к религии, прежде царившей на острове (ведь они разбивали старые скульптуры и перестраивали ориентированные по солнцу культовые сооружения), они сохранили и продолжали чтить одну базальтовую статую Раннего периода, воздвигнутую на вершине вулкана Рано Као. Первоначально врытая в землю под открытым небом, статуя эта была перенесена людьми Среднего периода в одну из их собственных каменных построек в культовом центре Оронго (Ferdon, 1961, р. 250). Здесь этот истукан Раннего периода продолжал служить религиозным целям Среднего периода. И он не подвергся надруганию во время гражданских войн, оставаясь единственной общей для всех племен святыней на протяжении Позднего периода, когда многочисленные монументы на родовых аху были сброшены на землю. Причину особого отношения к статуе из Оронго, которая теперь стоит в Британском музее (Хоа-хака-нана-иа, фото 5), можно понять, если вспомнить, что она олицетворяла бога солнца или бога-творца, ей оказывали почести во время ритуалов плодородия. Все остальные статуи представляли всего лишь умерших предков, даже носили их имена, они считались частной собственностью отдельных родов, которую враждебные племена не почитали, а стремились уничтожить.

Поскольку общепасхальский культовый центр в Оронго и ого базальтовая статуя составляли ядро всей межплеменной религиозной активности на острове, естественно, что именно это изображение верховного божества стало образцом для ваятелей Среднего периода, когда они изображали королей и других знатных лиц. Недаром королевская династия вела свое происхождение от этого верховного божества и стремилась походить на него. Предполагалось, что правители в загробной жизни сами становятся богами и возвращаются к своему общему прародителю.

Техника работы в карьерах

Поскольку ваятели Среднего периода явно были имитаторами в замысле и стиле, техника их работы вряд ли существенно отличалась от техники предшественников, высекавших статуи в карьерах Рано Рараку, тем более что в обоих периодах, видимо, пользовались одинаковыми каменными орудиями. Речь идет о неровно обколотых, остроконечных ручных рубилах (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 23 b, с, 63 а — с). Эти рубила, не известные более нигде в Полинезии, однако широко применявшиеся ваятелями древней Америки, можно было найти тысячами в отвалах у карьеров Рано Рараку даже в 1956 году. Материалом служила твердая вулканическая порода, которая вкраплена в виде лапилли в туф Рано Рараку. Длиной от 12 до 17 см, грубо заостренное с одного или обоих концов, без черепка, орудие это позволяло, было бы время и терпение, врубаться в несколько более мягкий туф, смачиваемый водой из бутылочных тыкв (фото 9 а). Расчеты, основанные на практических экспериментах, показали: хотя выветренная поверхность древних истуканов и горной породы в карьерах Рано Рараку рыхлая и даже крошится под резцом, дальше камень настолько твердый, что на изготовление пяти-шестиметровой статуи, наверно, уходило не меньше года.

Ваятели Среднего периода сначала наносили на какой-либо ровной поверхности на склонах Рано Рараку контуры будущей статуи. Обычно скульптуру высекали лицом вверх — анфас, если поверхность была расположена горизонтально, или в профиль, если плоскость была вертикальной. В первом случае ваятели размещались по обе стороны будущей статуи, с промежутком в полметра; во втором — они составляли одну шеренгу, высекали нишу над лицом и туловищем, затем, углубившись в породу, отделяли второй бок (фото 9а, 11 а, b). В обоих случаях лицевую и боковые стороны завершали до последних мелочей, исключая глаза, прежде чем отделять спину. Обозначали рельефом плавные бугры грудных мышц с сосками, большой живот с пупком, очень длинные пальцы с кривыми заостренными ногтями но обе стороны стилизованного лобка прямоугольной формы, после чего поверхности шлифовали абразивами. Точно так же формовалось лицо с выпуклым лбом, длинным тонким носом, поджатыми губами и широким, сильно выступающим, заостренным подбородком; не было только глазниц, их высекали уже после того, как скульптура водружалась на предназначенном для нее постаменте. Уши с тонкой декоративной насечкой делали очень длинными и узкими — намек на обычай искусственно удлинять мочки, существовавший на острове среди одной группы населения в предысторические и ранние исторические времена.

Лишь после этого скульпторы начинали отделять спину, врубаясь с обеих сторон под каменного исполина, так что под конец он был подобен стоящему на киле судну, и только гребень вдоль позвоночника соединял его со скалой (фото 11с). Прежде чем рубить этот гребень, статую подпирали камнями, чтобы она не опрокинулась на отшлифованный бок и не покатилась вниз по крутому склону (фото 11d).

Исполина с остатками длинного гребня вдоль но отделанной еще спины надо было, применяя веревки и салазки, через разные выступы спустить вниз по стене кратера, которой поколения ваятелей придали форму чередующихся вертикалей, террас и ниш (цв. фото II). В делювии у подножия горы торс временно ставили основанием на небольшую мощенную плитами площадку. Он стоял спиной к склону, и теперь ее можно было обрабатывать (фото 11 f, g). Ваятели срубали всю выпуклость, идя снизу вверх, намечали плавные продольные и поперечные изгибы и шлифовали всю поверхность. Иногда в нижней части спины рельефом изображали широкую дугу, разделенную гравированными линиями на три параллельных полосы (фото 13 а). По мнению членов рода Атан, этот узор предcтавлял многоцветную радугу. Посередине к дуге подвешен символ, напоминающий букву М. Те же информаторы считали, что это символ дождя; кстати, таким знаком обозначали дождь в древней Мексике. Круг над радугой они называли солнцем. На некоторых статуях высечены рядом два круга. Наши информаторы расходились в мнениях: то ли это «два солнца», то ли один круг — луна.

Временно установленные статуи, засыпанные делювием

Как мы уже видели, работы в карьерах были внезапно прерваны, когда около 1680 года разразилась опустошительная гражданская война. Горы обломочного материала и использованных рубил, выросшие на склонах вокруг карьеров, с первыми же сильными дождями поползли вниз, постепенно засыпая незаконченные статуи, временно установленные у подножия вулкана. Некоторые фигуры были целиком погребены оползнями, другие до носа, до подбородка, по грудь. Отсюда распространенное в наше время неверное представление, будто пасхальские монументы — это «головы» без торсов, без конечностей. Но те же оползни, закрепив незавершенные скульптуры в грунте, помешали пасхальцам во время гражданских войн Позднего периода опрокинуть их, тогда как все до единого истуканы, воздвигнутые на ста двадцати четырех пасхальских аху, были повержены ничком на землю. Вот почему на острове при всем желании нельзя было сфотографировать стоящую статую с готовыми глазницами, пока пасхальцы в 1956 году не подняли для нашей экспедиции один из сброшенных монументов (фото 9 f). Потом Меллой и Фигероа продолжили этот эксперимент (фото 10 b).

О том, что статуи у подножия вулкана были засыпаны делювием уже во время усобиц Позднего периода, говорит глубокая борозда на шее одной из них — след неудачной попытки обезглавить ее каменным топором. Само расположение борозды свидетельствует, что уровень грунта здесь был тогда примерно таким же, как теперь. Неудивительно, что отряд Кука, придя к подножию Рано Рараку в 1774 году, примерно через сто лет после конца Среднего периода, уже увидел статуи погруженными в грунт. И, как говорилось выше, если сравнить фотографию, снятую нами в 1956 году, и сделанный в 1872 году Жюльеном Вио (Пьером Лоти) в том же месте рисунок, видно, что уровень грунта не менялся за последние сто лет (рис. 12, фото 12 а).

Эти данные важны для датировки петроглифов, высеченных до оползней наподобие татуировки на торсах некоторых скульптур. Особенно интересен серповидный трехмачтовый парусник с многочисленной командой, выгравированный на статуе № 263, которую расчистил Шёльсволд (1961, Отчет 14; наст, том, фото 14 с, рис. 26). Длинная леска тянется к черепахе в нижней части живота; эта деталь несомненно была засыпана до того, как в XVIII веке остров впервые посетили европейцы. И вообще маловероятно, чтобы пасхальский художник на монументе, олицетворяющем одного из его предков, стал изображать европейское судно, занятое ловом черепах. Кстати, пасхальцы достаточно четко представляли себе европейские суда, это видно по рисунку на стене одной пещеры вблизи Ваиху, изображающему деревянное судно с горизонтальной палубой, бушпритом и европейскими парусами, тогда как для камышовых судов характерна серповидная форма корпуса (рис. 28). Датировка петроглифов на статуях Среднего периода подтверждается данными, полученными на раскопках остальными археологами нашей экспедиции.

Транспортировка и установка статуй

Выше было отмечено, что радиокарбонная датировка мощного слоя древесного угля от костра в оборонительном рве Поике совпадает с генеалогической датировкой Энглерта, по которой опустошительная гражданская война, погубившая культуру Среднего периода, разразилась около 1680 года. Археология показывает, что всякая работа со статуями в карьерах и вдоль дорог была прервана внезапно, и в Позднем периоде она уже не возобновлялась. Когда прекратилось ваяние монументов, на полках и нишах Рано Рараку осталось много незавершенных статуй. Правда, некоторые были заброшены еще раньше, потому что ваятели натолкнулись на дефект или лапилии в каком-нибудь важном месте. Возле каждой статуи одновременно могло разместиться ограниченное число мастеров, поэтому общее число людей, работавших в карьерах, не обязательно было так уж велико, но и не меньше нескольких сот, притом искус-пых каменотесов. Весьма трудоемкой операцией была транспортировка каменных исполинов, многие из которых достигали в высоту шести-семи метров, а некоторые куда больше того. Наиболее тяжелые монументы весили шестьдесят, даже восемьдесят тонн. Надо было соблюдать величайшую осторожность, чтобы продолговатые монолиты не разломались во время транспортировки по неровной, каменистой местности, и дело чрезвычайно осложнялось тем, что огромные скульптуры были полностью отделаны, даже отшлифованы до того, как покидали площадки у подножия Рано Рараку. Соприкосновение с породой, превосходящей твердостью туф или равной ему, тотчас испортило бы тщательно обработанную поверхность. Очевидно, во время долгого путешествия статуй от вулкана в разные концы острова, их защищали камышовые циновки и какие-то деревянные рамы. Больше трехсот истуканов проделали от карьеров путь, подчас превышающий десять километров.

Практический показ, устроенный в Анакене Педро Атаном, говорит о том, что ста восьмидесяти мужчин и женщин было достаточно, чтобы с помощью двух веревок тащить по равнине двенадцатитонную статую на деревянных салазках.

Раутледж (1919, с. 194–195) открыла на острове Пасхи почти стертые ныне следы древних дорог. Вероятно, они прежде всего предназначались для транспортировки тяжелых монументов. Во всяком случае, проложенные по всем правилам, с выемками и насыпями, местами даже тщательно вымощенные гладкими плитами дороги, конечно же, сильно облегчали доставку монолитов. Однако некоторые статуи и пукао, видимо, часть пути проделывали по морю.

Об этом как будто говорят образцы, очутившиеся из-за какого-то несчастного случая в воде у самого берега — там, где мощеная дорога поднимается от моря к расположенной неподалеку платформе аху (фото 6 d, цв. фото XIII).

Правда, хотя Педро Атан показал, что двум сотням рабочих вполне по силам тащить статую средних размеров по ровному месту, он и другие пасхальцы утверждали, что на самом деле монументы транспортировали не таким способом. Большие, грубые камни, из каких сложены стены аху, по словам Педро Атана, перетаскивали на деревянных салазках миро манга эруа. Они представляли собой обыкновенное бревно с развилкой, на которое поперек привязывали брус, чтобы груз лучше лежал. Что же до статуй, то пасхальцы были твердо убеждены, что они сами передвигались стоймя, что они сами «шли». Еще Раутледж обратила внимание, что многие истуканы, брошенные у дорог, сломаны поперек, словно они упали со всего роста. Такое же наблюдение сделал Меллой, а еще он заметил у нескольких изваяний, в частности у тех, что лежат ничком на описанной Раутледж «южной дороге статуй», широкий наплыв по задней кромке основания, тогда как впереди скульптура скошена внутрь, ниже выпуклого живота (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 70 d, e). А это значит, что достаточно было чем-нибудь подпереть подбородок, чтобы статуя балансировала в слегка наклонном положении, опираясь на низ живота. Как подчеркивает Меллой, наплыв по задней кромке основания трудно истолковать иначе, как функциональную деталь. он вполне позволял передвигать статую враскачку с помощью двуногого подъемного устройства, хорошо известного в древней Полинезии и Америке, где его применяли для установки высоких и тяжелых деревянных столбов (Heyerdahl, 1952, fig. p. 115). Веревка, соединяющая подбородок истукана с верхушкой козел, позволяла тянуть его рывками, наклоняя козлы то назад, то вперед, по ходу движения, и каждый раз перенося их дальше — как ходит человек на костылях. Если будущие открытия подтвердят гипотетическое решение Меллоя, получат логическое объяснение сломанные статуи вдоль дорог, подтвердятся данные, закрепленные народной памятью в известном предании, и станет очевидно, что не так уж много рабочих и не такие же большие салазки или катки требовались для транспортировки очередного истукана. Но пока что это предположение остается всего лишь интересной рабочей гипотезой.

Так или иначе, вопрос, как древние пасхальцы транспортировали статуи, не является непостижимой загадкой: в любом случае несколько сот рабочих могли протащить даже самые большие монументы по расчищенным пасхальским дорогам.

Как уже говорилось, для окончательной отделки спины статуи временно воздвигали на небольших мощеных площадках, расчищенных среди отвалов у подножия мастерских. Здесь установка монумента не представляла особой сложности, ведь его спускали вниз по крутому склону. С помощью оттяжек, постепенно подкладывая камни под затылок, нетрудно было опустить основание в заранее подготовленную яму или на площадку. И если дальше монумент передвигали стоймя, было проще установить его на месте назначения. Если же, как это было в поставленном нами эксперименте, статуи волокли по земле, на месте назначения приходилось решать двойную задачу. Во-первых, поднимать статую основанием вровень с предназначенной для нее верхней ступенью аху, во-вторых, ставить ее прямо.

Педро Атан утверждал, что знает секрет, как это делалось, еще мальчишкой слышал объяснение от своего деда Тупутахи (христианское имя — Атаму) и его зятя Пороту. Как говорилось выше, с разрешения губернатора Педро Атан временно обосновался в пещере в Анакене вместе с одиннадцатью родичами и друзьями, которые считали себя потомками Длинноухих. Для эксперимента выбрали коренастого истукана шириной (в плечах) около трех метров, весом около 25 тонн. Этот каменный великан, как и все монументы, воздвигнутые на аху, был сброшен во время гражданских войн Позднего периода и лежал ничком у подножия Аху Атуре-хуки, головой под уклон. Около трех с половиной метров отделяло его основание от платформы; голова лежала на три метра ниже пьедестала. Педро Атан и его товарищи подняли статую на аху за восемнадцать рабочих дней; единственными вспомогательными средствами были два крепких бревна и большое количество валявшихся здесь же камней.

Техника подъема была на диво проста и остроумна. Подсунув бревна сбоку, статую чуть наклоняли на другой бок. Десять-одиннадцать человек наваливались всем своим весом на концы длинных ваг и приподнимали статую на какой-нибудь миллиметр, а один-два человека тем временем все глубже засовывали под бока истукана каменные клинья, заменяли мелкие камни более крупными, добавляли новые. Мало-помалу великан, по-прежнему лежа ничком, поднимался все выше на неуклонно растущей каменной платформе. Через десять дней статуя вместе с платформой поднялась на три метра над землей, и ее основание оказалось вровень с древней аху.

Остальные восемь дней ушли, собственно, на установку монумента. Теперь подваживали не бока, а только голову. Подсунув под лицо с каждой стороны по ваге, их одновременно раскачивали и подсовывали камни под голову и грудь. Концы ваг были обмотаны тряпками, и камни клали осторожно, чтобы не поцарапать скульптуру. Через несколько дней истукан поднялся под утлом чуть больше 45 градусов. Ваги передвинули вперед, под лоб, кроме того, голову и шею зафиксировали четырьмя оттяжками, чтобы великан не опрокинулся в последние дни, когда ему постепенно придали вертикальное положение (фото 9). Все пасхальцы не меньше нашего были поражены и восхищены тем, что свершили Длинноухие.

Пучок волос

Когда статуя в Анакене встала прямо на верхней платформе своей бывшей аху, впереди нее, доставая почти до подбородка, высилась груда мелких и крупных камней. По ним было легко подняться до макушки статуи. Таким образом, для древних скульпторов и строителей, которыми руководило стремление создать возможно более высокие и внушительные памятники, сам собой открывался путь, чтобы увенчать голову статуи еще одной секцией.

И неудивительно, что в Среднем периоде, когда развернулось подлинное состязание, кто воздвигнет самого рослого истукана, родился обычай увенчивать монументы «пучком волос» — пукао. Случилось это не сразу, но зато с той поры макушки изваяний стесывали и сужали так, чтобы они входили в углубление в каменном цилиндре. Такие цилиндры изготавливали и для уже воздвигнутых монументов, не имевших пукао, вроде нашего великана в Анакене, который по грубости черт и массивности коренастого торса несомненно может быть отнесен к началу Среднего периода.

Примечательно, что пукао вытесывали не из желтовато-серого туфа Рано Рараку, служившего материалом для торсов Среднего периода. Все без исключения цилиндры были изготовлены из красноватого вулканического шлака внутри небольшого кратера Пуна Пау, к северо-востоку от деревни Хангароа, в 12 километрах от карьеров Рано Рараку. Не считая немногих обнажений, карьеры Пуна Пау ныне целиком засыпаны отвалами и песком с покровом из дерна и травы (цв. фото VIII, внизу).

Грубый шлак из Пуна Пау намного уступал как материал для ваяния мелкозернистому туфу Рано Рараку; очевидно, он мог привлечь только цветом. Светлый, желтовато-серый туф подходил для обнаженных торсов; для волос предпочли другой цвет. Часто употребляемый европейцами при описании каменных цилиндров термин «шляпа» — явная ошибка. Уже первые миссионеры услышали, и Жоссан (1894, с. 245) записал, что сами островитяне называли эти красные цилиндры пукао, что означает «пучок волос». Метро (1940, с. 301) об этом знал и предположил, что обозначенная в верхней части цилиндров шишка, «возможно, представляет собой попытку изобразить собранные в большой пучок (пукао) длинные волосы — обычай, широко распространенный на острове Пасхи». Метро подчеркивает, что на Пасхе не было принято красить волосы. Тем не менее выбор красного шлака для пукао неудивителен, если вспомнить, что рыжие и золотисто-каштановые волосы у пасхальцев как отличительный признак некоторых родов отмечались со времен первых европейских исследователей и миссионеров. Да и теперь рыжие волосы чаще всего встречаются у тех островитян, которые — как Атаны — ведут свое происхождение от Длинноухих. Обладатели светлой кожи и волос необычного цвета вполне осознавали незаурядность своего облика; до недавнего времени пасхальцы, говоря о генеалогиях, называли цвет кожи и волос даже отдаленных родственников (Routledge, 1919, р. 221).

На дне кратера Пупа Пау и сейчас лежит с полдюжины цилиндров; около двадцати крупных образцов громоздятся на гребне снаружи, словно ожидая отправки в разные концы острова (фото 1 с, d, 6Ь, с, цв. фото VIII). Диаметр самого крупного — больше трех, высота — около двух с половиной метров, вес — около 30 тонн. Два изолированных образца можно видеть в широкой долине, простирающейся от карьеров к востоку; их бросили на пути к Анакене. Огромный цилиндр всего несколько сот метров не дошел до поднятой при нас «безволосой» статуи старейшего типа.

У красных цилиндров внутри или около Пуна Пау, как и у тех, которые были брошены по пути к аху, нет вверху характерной шишки, или узла, присущего большинству образцов, венчавших поваленные статуи, нет у них и выемки внизу. Видимо, детали эти могли пострадать при транспортировке; ведь цилиндры, скорее всего, попросту катили по земле. Так или иначе, шишку наверху высекали после доставки пукао к аху, то же можно сказать о выемке в основании, в которую входила макушка истукана. Центр выемки не совпадал с вертикальной осью цилиндра, так что один край пукао нависал над бровями статуи. Средние размеры цилиндров — два — два с половиной метра в поперечнике и 120–180 см в высоту, но встречаются, как уже говорилось, и гораздо более крупные экземпляры (фото 6Ь, с).

Немалый инженерный подвиг — поднять 10–30 тонн на высоту шести-девяти метров и водрузить на узкую макушку монумента. Само собой напрашивалось использовать для этого готовый каменный скат. Цилиндр можно было подать вверх, действуя вагами примерно так же, как при подъеме статуи, а потом уже разбирать камни, чтобы не заслоняли монумент.

Именно тут, либо до установки цилиндра, либо сразу после этого, приходило время открывать глаза истукану. На гладкой поверхности под нависающими бровями ваятели вытесывали глубокие овальные глазницы и, вероятно, как говорилось выше, инкрустировали глаза. Камни из ската шли на боковые крылья или внутреннюю ограду вокруг центрального дворика аху, после чего монументальные статуи Среднего периода были готовы служить для ритуалов.

Перестройка аху

Если у статуй Раннего периода основание обычно было заостренное или вовсе необработанное, так что они могли стоять на земле культовой площадки, то у монументов Среднего периода, как мы видели, основание стесано, чтобы их можно было устанавливать на видоизмененных для большей прочности каменных террасах Раннего периода, так называемых аху.

Святилища Раннего периода на острове Пасхи заметно отличались от последующих аху по архитектуре, по оформлению и по функциям. На примере одной из последних видоизмененных конструкций Аху Ханга Поукура (фото 7 а) видно, что в Раннем периоде здесь высилась ступенчатая пирамида с прямоугольным основанием, тогда как в Среднем периоде ступени были обращены только внутрь острова, образуя полупирамиды, хорошо известные и в Перу, и в Полинезии. Культовые сооружения Раннего периода тщательно ориентировались согласно годичному движению солнца и принадлежали той же культуре, что и солнечная обсерватория на вершине вулкана, рядом с возникшим потом культовым поселением Оронго. Далее, они были задуманы и построены с учетом эстетических запросов, зато лишены прочности, необходимой для стены, призванной держать циклопические монументы. Особое внимание уделялось высокой передней стене, которую строили с учетом движения солнца. Ровная и гладкая, она складывалась из огромных камней неодинаковой формы и величины. Их тщательно обтесывали, подгоняли друг к другу и шлифовали так, что между ними не оставалось ни малейших щелей. Если на стыке двух или трех камней оказывался просвет, его заделывали мелкими камнями — треугольными, полукруглыми, любой требуемой формы. Чтобы кладка радовала глаз, каменщик вытесывал облицовочные плиты и ставил их самой красивой стороной наружу. Эти плиты не заходили далеко в глубь стены, кроме тех, которыми выкладывали слегка закругленные углы. Нередко поверхность облицовочных плит делали чуть выпуклой перед окончательной шлифовкой. Промежуток между плитами заполняли необработанным камнем и песком.

Судя по Аху Ханга Поукура и некоторым другим маловидоизмененным святилищам Раннего периода на южном берегу, фасад не всегда был перпендикулярным, подчас его оформляли в виде трех террас из тщательно подогнанных друг к другу блоков. Задняя стена большинства, если не всех сооружений такого рода, представляла собой облицованные тесаными плитами ступени, которые впоследствии закладывали камнями так, что получался неровный скат. Ориентация стен по солнцу, наличие в Раннем периоде обсерватории и центра солнечного культа на вершине Рано Као — все это позволяет предполагать функциональное родство с культовыми платформами древнего Перу. Перуанские святилища сооружались по тому же плану, часто с такими же асимметрично ступенчатыми фасадом и задней стеной, с применением удивительно сходной, специализированной техники мегалитической кладки (фото 306–307, рис. 30).

Как в Перу, так и на Пасхе, к высокой каменной платформе примыкала слегка углубленная в землю площадка или храмовый дворик. Совпадение тем более примечательное, если учесть географическое соседство и тот факт, что во всей Тихоокеанской области нигде больше не обнаружено культовых сооружений с такой же ориентировкой по солнцу и техникой кладки.

Хотя еще Раутледж (1919, с. 166–172), а затем и Энглерт (1948, с. 515) заподозрили, что исторически известные пасхальские аху представляют собой видоизмененный вариант сооружений более ранней культуры, их наблюдение и лежащие в его основе данные не принимались во внимание, пока Меллой, Смит и Фердон в 1955–1956 годах не завершили первое стратиграфическое исследование этих археологических объектов (Heyerdahl and Ferdon, 1961, p. 93—225). Оказалось, что предназначенные для истуканов аху — характерная черта Среднего периода. Все изученные нами культовые сооружения Раннего периода в свое время были заброшены, они подвергались эрозии, их заносило песком и гравием, пока около 1100 года за дело не взялись новые строители, со своими религиозными идеями и архитектурными планами. Старые святилища частично ломали, и тонкие облицовочные плиты клали плашмя друг на друга вперемежку с камнями из фундаментов и необработанным булыжником, сооружая грубые, но прочные стены типа аху. Во время этой реконструкции строители явно не думали ни об астрономической ориентации, ни о красоте кладки. Ступенчатые задние стены подчас засыпали так, что получался грубый каменный скат; строители думали только о том, чтобы подготовить достаточно прочные основания для возможно более высоких истуканов. На некоторых аху поменьше уместилось всего от одной до трех статуй, чаще их было четыре, пять, шесть, а на самых больших аху стояло до пятнадцати-шестнадцати огромных монументов.

Назначение истуканов на аху

Немало нелепостей написано о том, куда смотрели истуканы и какое это могло иметь значение для раскрытия тайны острова Пасхи. Широко распространилось заблуждение, будто статуи на пасхальских аху были обращены лицом к морю. Но это неверно — неверно и для незаконченных скульптур, временно установленных на склонах Рано Рараку, которые ставили так, чтобы удобно было работать, а значит, чаще всего спиной к крутому откосу. На аху монументы устанавливали навсегда, и все без исключения они смотрели внутрь острова, на дворик святилища, то есть, как правило, стояли к морю спиной. Истуканам надлежало взирать на людей, а люди и в Среднем периоде собирались для ритуалов на площадке за алтареподобной платформой. Однако то, что в замечательных святилищах Раннего периода было прекрасно облицованным фасадом, обращенным к солнцу, в Среднем периоде превратилось в заднюю стену культового сооружения, служившего опорой для истуканов.

Видимо, солнцепоклонничество Раннего периода уступило в Среднем периоде место новой вере, в центре которой были исполинские статуи и птичий культ.


Общепасхальские ритуалы птичьего культа происходили в святилище Оронго на вершине вулкана Рано Као, и в них участвовали все племена. А вот аху с истуканами принадлежали отдельным семьям, родам или племенам. И если ритуалы в Оронго были связаны с небесными телами и сверхъестественными существами, то аху служили только религиозным целям рода. Много догадок было высказано по поводу так называемых «истуканов Рано Рараку» и «придорожных» статуй, пока не стало ясно, что речь идет всего-навсего о незаконченных монументах для аху. Что до назначения статуй на аху, тут никогда не было споров, все соглашались с данными, которые ранние путешественники записали со слов островитян, а именно, что изваяния были не идолами, а памятниками. Еще экспедиция капитана Кука установила, что статуи на пасхальских аху — памятники умершим королям, вождям и другим знатным лицам. Эти сведения Кук (1777, с. 296) и Форстер (1777, с. 575) получили, расспрашивая пасхальцев Позднего периода через переводчика-таитянина; они даже записали, что многие изваяния были известны под именами, к которым местные жители иногда добавляли полинезийский титул арики, то есть «король» или «вождь». До наших дней дошли предания о том. что представители пасхальской знати заранее заказывали профессиональным ваятелям монумент, да чтобы он был возможно больше. Ваятелям помогали в работе организованные группы пасхальцев, основным занятием которых была либо рыбная ловля, либо земледелие.


Несомненно, по мере того, как из поколения в поколение, из века в век росло мастерство и совершенствовалась организация, стало вопросом престижа обладать возможно более высоким и внушительным монументом.

Если истуканы, созданные в Ранний период, редко превосходили в высоту два-три метра (правда, высота коленопреклоненной статуи — 3,67 м), то в Среднем периоде скульптуры становились все выше, достигая чудовищных размеров. Самая большая из установленных на аху статуй проделала путь в семь километров до Аху Те-пито-те-кура. Этот монолит весил около 82 т, высота его 9,8 м. К тому же голову его венчал цилиндр весом 11,5 т и высотой 2,4 м. Самое большое раскопанное изваяние из числа временно установленных у подножия Рано Рараку — статуя № 295 — достигало в высоту 11,4 м; среди незаконченных истуканов, лежащих на спине в мастерской, самый длинный — 20,9 м (рис. 31).

Понятно, стремление воздвигать возможно более высокие памятники обернулось против их владельцев, когда начались гражданские войны. Стараясь досадить и отомстить друг другу, враждующие стороны разрушали пьедесталы некоторых статуй, другие валили с помощью веревок, пока последний каменный великан не упал ничком на землю. Часто пукао откатывались довольно далеко от аху.

Выше мы видели, что Роггевен и его спутники получили некоторое представление о жизни пасхальцев в 1722 году, до того как между 1770 и 1774 годами произошли последние кровопролитные межплеменные побоища. Голландцы видели, как островитяне разжигали костры перед истуканами и простирались ничком на земле, головой к восходящему солнцу. Видимо, даже в Позднем периоде сохранялся некий религиозный мостик между солнцепоклонничеством Раннего периода и культом предков Среднего периода; вероятно, это потому, что пасхальцы считали своих предков потомками солнца. Кук и его спутники, прибывшие на Пасху в 1774 году, после всех побоищ, но до того, как была свергнута последняя статуя, уже не застали преклонения перед истуканами на аху. Однако уцелевшие статуи еще пользовались известным почетом, некоторые даже сохранили свои имена, и пасхальцы были против того, чтобы иноземцы подходили слишком близко к монументам. Англичане заметили следы погребений вокруг аху, на обращенных внутрь острова скатах и даже наверху цилиндров на головах изваяний. Черепа и кости конечностей можно найти среди камней некоторых аху и в наши дни; отсюда распространенное мнение, что пасхальские аху служили погребальными платформами. На самом деле первоначально эти сооружения не предназначались для останков.

Наши археологические исследования показали, что в каменных платформах Раннего периода не было погребальных камер; похоже, что склепы стали появляться лишь под конец Среднего периода. А вот в декадентном Позднем периоде стало обычным погребение останков в аху. Единичные и коллективные погребения помещались в склепах под поверженными истуканами, в узких щелях, а то и просто под камнями насыпанного поверх ступеней ската. Единственные поддающиеся определению останки, относящиеся к ранним фазам пасхальской культуры, были найдены в раскопанных перед некоторыми аху каменных крематориях. Кроме большого количества обугленных человеческих костей, датируемых концом Раннего или началом Среднего периода, в этих крематориях обнаружены такие неполинезийские предметы, как обожженные рыболовные крючки уникального типа и другой могильный инвентарь (Mulloy, 1961, р. 100–166; Heyerdahl, 1965, р. 325–327). Попытки мумифицировать умерших королей хорошо известны и к востоку и к западу от Пасхи; есть сообщения о мумификации и на самом острове (Dixon, 1928, р. 252). К востоку от Пасхи обычай этот был широко распространен в древнем Перу; западнее Пасхи пробовали применять мумификацию в разных частях собственно Полинезии, но без особого успеха из-за влажного климата. Учитывая, что истуканы Среднего периода изображали умерших вождей или королей, интересно отметить, что у некоторых монументов губы исчерчены короткой вертикальной насечкой, напоминающей швы на губах мумий. Говоря об оттопыренных тонких губах этого типа статуй, Шёльсволд (1961, с. 357–358, фото 49 с) подчеркивает, что сшитые поперечными стежками губы южноамериканских мумий выпячены так же, как губы истуканов с пасхальских аху. Далее он отмечает, что выпяченные губы присущи всем статуям, но на многих поперечная насечка полустерта эрозией, и возможно, эта деталь была гораздо более обычной, чем принято считать.

Возможное происхождение

Теперь мы знаем, что великолепные статуи Среднего периода, которым остров Пасхи обязан своей известностью, здесь же и родились. Они представляют собой стилистическое продолжение монолитического ваяния, высоко развитого на том же острове в предыдущем культурном периоде. Ваятели Среднего периода имитировали один из уже существовавших четырех типов. Это приближает нас к ответу на давно обсуждаемую проблему. У классических пасхальских статуй были местные прототипы. Остается выяснить, были ли, в свою очередь, эти прототипы плодом местного развития или влияния извне.

Пока были известны одни лишь огромные однородные истуканы Среднего периода, их наличие на острове Пасхи оставалось загадкой для исследователей Полинезии. Они могли только предположить, что среди полинезийских мастеров резьбы по дереву, когда они очутились на острове, где не хватало древесины, стремительно достигло высшего совершенства камнерезное искусство. Широко распространилась гипотеза, по которой полинезийцы, постоянно продвигаясь на восток, в конце концов достигли крайнего аванпоста Океании — острова Пасхи. А последним мостиком на этом пути считали лежащие в двух тысячах миль к северо-западу от Пасхи Маркизские острова. По этой гипотезе, именно оттуда была привезена идея вырезывания из дерева и камня человеческих фигур, а так как на Пасхе не оказалось леса, резьба по камню быстро приобрела огромный размах, превзойдя все, что можно видеть на лесистых островах Тихого океана (Buck, 1938, р. 232; Metraux, 1940, p. 308).

Как показано в другом месте (Heyerdahl and Ferdon, 1961, p. 12–13, 519; Heyerdahl, 1968, p. 159–160), эти чисто гипотетические предположения опирались на недостаточную информацию. На Пасхе было вполне достаточно леса, чтобы пришельцы из других частей Полинезии могли продолжать заниматься резьбой по дереву. Но все дело в том, что первые обитатели острова были больше озабочены добычей камня, чем сохранением местных лесов. Палинологические пробы, взятые нами на трясинах кратерных озер Рано Рараку и Рано Као, показали, что остров Пасхи, когда на его берег впервые ступили люди, был ничуть не беднее растительностью, чем Манга-рева, Рапаити, острова Чатем и многие другие полинезийские очаги. Склоны кратера Рано Рараку были покрыты густыми зарослями исчезнувших впоследствии пальм, различных деревьев и кустарников, в том числе одного из хвойных (Ephedra). Все эти виды обнаружил, изучив палинологические образцы, шведский палеоботаник Улуф Селлинг (цит. соч.). он установил также, что, когда кратерные озера Пасхи еще были окружены исконной растительностью, к падающей на воду пыльце добавилась пыльца первого растения, привезенного человеком, — Polygonum acuminatum. Речь идет о сугубо американском, неизвестном в других районах мира пресноводном растении, которое могло быть доставлено через океан только человеком. Оно использовалось как лекарственное и в Перу и на Пасхе. Вместе с ним на остров был завезен другой, еще более важный пресноводный вид — Scirpus tatora, южноамериканский камыш тотора, главный материал для кровель, циновок и судов как в Перу, так и на Пасхе. Ни одно из этих американских растений не достигло бы пресноводных пасхальских кратерных озер без помощи человека, ведь они размножаются не семенами, а корневыми отростками. Палинологическое исследование показало далее, что выше слоев с пыльцой первых привозных видов появляются частицы золы и одновременно быстро скудеет исконная пасхальская флора. По мнению Селлинга, зола — признак лесных пожаров, дым от которых стелился над озерами. Поскольку всякая вулканическая деятельность давно прекратилась, более того, на остров, как об этом говорит появление Polygonum и тоторы, пришли люди, виновниками пожаров, очевидно, были пришельцы, расчищавшие участки для жилищ и возделывания. Лес сводили так основательно, что верхние слои палинологических образцов не содержат почти никаких следов первичной флоры. Островом постепенно завладели папоротник и травы. Огонь погубил большую часть наземных растений, но водные Polygonum и тотора утвердились на трех кратерных озерах; они и теперь остаются единственными на Пасхе пресноводными видами.

Итак, первоначально на острове Пасхи с лесом обстояло ничуть не хуже, чем на большинстве других островов прилегающих районов Полинезии. До прихода человека на Пасхе росли различные деревья и кустарники, а человек, доставив из Южной Америки водные растения, спалил лес, потому что строил жилища из камня и намыта, из камня же сооружал святилища и высекал монументы.

Слабо обоснована и часто цитируемая гипотеза, будто пасхальские монументы родственны маркизским (Buck, 1938, р. 232). Это не согласуется с хронологией. Радиокарбонный анализ материалов нашей экспедиции показывает, что единственные настоящие центры крупного ваяния на Маркизах — Пуамау на востоке острова Хиваоа и Тайпи на востоке Нукухивы — датируются приблизительно 1316 и 1516 годами (Heyerdahl and Ferdon, 1965, p. 117–151). А значит, маркизские статуи появились куда позднее скульптур пасхальского Раннего периода, позже первых истуканов Среднего периода, изготовленных около 1100 года. Следовательно, маркизские статуи никак не могли служить источником вдохновения для пасхальских ваятелей. И так как немногие числом и небольшие по размерам каменные изваяния, обнаруженные на Питкерне и Раиваваэ, явно еще моложе и никому не приходило в голову называть их прародителями пасхальских монументов, мы не видим во всей Океании хронологических предшественников каменных исполинов острова Пасхи. Антропоморфные монолитические монументы известны только в четырех островных районах — Пасха, Маркизский архипелаг, Питкерн и Раиваваэ, которые находятся на крайнем восточном рубеже Полинезии, обращенном к Южной Америке, — но их совсем нет в центральной и западной Полинезии, в Австрало-Меланезии и Микронезии (Heyerdahl, 1965. р. 137–150).

Если обратиться к стилевым особенностям, поиски источников вдохновения на островах Полинезии опять же ничего нам не дадут.

Монументы типа 1 пасхальского Раннего периода — прямоугольные головы. В других районах Полинезии этот тип не встречается. Вообще отдельно изваянные головы в какой-либо форме на других островах не найдены, если не считать нескольких образцов на Маркизах, но они шаровидные, совсем непохожие на пасхальский тип 1.

Монументы типа 2 на Пасхе — четырехгранные столбовидные фигуры. Опять же ничего подобного никогда не находили на других островах Тихого океана.

Пасхальский монумент типа 3 — сидящая на пятках коленопреклоненная фигура с козлиной бородкой, руки лежат на бедрах, кисти почти достают до колен. Во всей Океании нет ни одной подобной статуи.

Монументы типа 4 — торсы, позднее ставшие прототипом истуканов Среднего периода. Ни на Маркизских островах, ни на Раиваваэ нет монументальных торсов; статуи изваяны с руками и ногами, и чаще всего ноги продолжаются врытым в землю пьедесталом (Heyerdahl and Ferdon, p. 97—151, pis. 27 a. b, 29–31, 38 d, 39 b, 41, 45 f). Следовательно, их нельзя отнести к категории монументов типа 4. В Полинезии кроме острова Пасхи монументальные торсы, да и то гораздо меньших размеров, были обнаружены в небольшом числе только на ближайшем к Пасхе необитаемом островке Питкерн мятежниками с «Баунти» (Heyerdahl and Skjolsvold, 1965, p. 3–7, pl. lc). Мятежники, согласно источникам, разбили или сбросили в море четыре статуи; сохранился только один безголовый торс высотой 76 см, который находится теперь в музее Отаго, Новая Зеландия. Скудость археологического материала и отсутствие обитателей на Питкерне ко времени прибытия туда европейцев позволяют предположить, что он недолго был населен. Вероятнее всего, маленькие торсы на Питкерне принадлежали посетителям с Пасхи; вряд ли можно считать их предтечей могучих сооружений важного культурного центра с наветренной стороны Питкерна.

Поскольку на немногих тихоокеанских островах, где обнаружены статуи, мы не видим ни хронологических, ни типологических предшественников какого-либо типа пасхальских монументов, остается либо предположить местное развитие, либо искать источники вдохновения где-то еще. И если мы, прежде чем принять гипотезу о самостоятельной эволюции, склонны обратить свой взгляд на многочисленные монолитические монументы в странах к востоку от острова Пасхи, то для этого есть ряд очевидных причин.

Свидетельством доевропейских контактов между Южной Америкой и островом Пасхи служит уже то, что пасхальцы выращивали батат, бутылочную тыкву, чилийский перец, камыш тотора и другие сугубо южноамериканские растения, которые могли пересечь океанские просторы только на лодке (Heyerdahl, 1961, р. 27–31, 519–526; 1968, р. 61–64). Самым распространенным типом судов вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, начиная с доинкской поры и вплоть до испанской конкисты, была лодка, связанная из Scirpus tatora; этот вид камыша широко культивировался именно как строительный материал на орошаемых площадях засушливого побережья древнего Перу. Тем примечательнее, что именно это пресноводное растение первые обитатели Пасхи посадили в кратерных озерах, чтобы вязать из камыша такие же лодки, какие преобладали на побережье материка, расположенного с наветренной стороны острова.

Экспедиция «Кон-Тики» в 1947 году показала, что перуанский бальсовый плот был способен пройти в Тихом океане путь по меньшей мере вдвое более того, который отделяет Пасху от материка. Мореходные свойства перуанского камышового судна также проверены на деле. В 1969 году лодка из тоторы благополучно прошла от Перу до Панамы. Экспериментальное плавание под руководством Жене Савоя продолжалось два месяца (15 апреля —17 июня). Примерно в это же время папирусная лодка «Ра 1», связанная по африканским образцам, из Старого света дошла почти до Барбадоса; эксперимент был повторен на «Ра II», которую связали индейцы аймара из Южной Америки, и за 57 дней судно пересекло Атлантику, преодолев путь, почти на тысячу миль превосходящий расстояние от Перу до острова Пасхи. Следовательно, нет никакого сомнения, что перуанские бревенчатые плоты и камышовые лодки вполне могли достичь острова Пасхи.

Еще одна причина, почему не следует пренебрегать возможностью «интродукции по течению» из того же континентального источника, — стратиграфическая последовательность как в технике кладки, так и в архитектуре святилищ, тесно связанных и на Пасхе и на южноамериканском материке с каменными статуями. Культовые сооружения Пасхи уникальны для Океании, зато очень близки к тому, что известно по древнему Перу. Сходство пасхальских аху с археологическими объектами Перу поражало наблюдателей с тех самых нор, как ранние путешественники впервые познакомились с развалинами в названных районах. Вернувшись из путешествия на Пасху в 1868 году, Палмер (1870 а, с. 116–117) в своем труде процитировал выступление в Королевском географическом обществе в Лондоне видного знатока древнеандской истории Ч. Маркхэма:

«Когда испанцы покорили этот край, они застали в Тиауанако развалины платформ, сходных с пасхальскими, и на платформах стояли статуи, тоже до некоторой степени напоминающие истуканов острова Пасхи. они изображали великанов с огромными ушами, увенчанных коронами или коническими колпаками… Нельзя было не поражаться сходству этих памятников с пасхальскими».

Предположение Маркхэма о прямом контакте было тогда отвергнуто на основе лингвистики, но многие авторы потом возвращались к чертам поразительного сходства. Среди тех, кто снова поднял этот вопрос, был полинезианист К. и. Эмори (1933, с. 48). В своей монографии о полинезийских каменных памятниках он писал:

«Облицовка из прямоугольных плит неравной величины, вынуждавшая в некоторых случаях делать выступы или выемки, чтобы верхний край кладки получился ровным, — древняя техника в юго-восточной Полинезии; об этом говорит ее применение в предысторических платформах для статуй острова Пасхи, где она выражена еще ярче, чем на островах Общества — единственной наряду с Гавайскими островами области Полинезии, где еще отмечена такая же кладка. Развилась ли она на Таити или на острове Пасхи, ее ведущая роль в каменной облицовке сооружений древнего Перу позволяет допустить, что в Полинезию она пришла из Южной Америки, притом через Пасху, мегалитические сооружения которой перекликаются с инкской кладкой. Поскольку теперь общепризнано, что батат в юго-восточной Полинезии интродуцирован из Америки… вполне логично предположить американское происхождение столь специализированного культурного элемента, как эта каменная облицовка. Речь идет о весьма заметном элементе в той части Америки, которая ближе всего расположена к Полинезии, к тому же морские течения отсюда идут в сторону острова Пасхи и Туамоту».

Вскоре после этого Р. Б. Диксон (1934, с. 173) и Питер Бак (1945, с. 11) внесли в полинезианизм ошибочную догму, будто суда древних жителей Южной Америки не могли достичь Полинезии — пропитанные водой, они должны были затонуть по пути. На место идей о южноамериканском влиянии пришел общепринятый взгляд, что вызвавшая дискуссию специализированная облицовка представляла последний, вершинный этап местного развития на Пасхе, и питало эту эволюцию лишь «стремление облагородить плиты, в обилии заготовленные природой» (Metraux, 1940, р. 290). Однако все эти гипотезы исходили из того, что полинезийцы впервые добрались до крайнего восточного аванпоста своей области в XII–XV веках. И оставалось очень мало времени для существенной местной эволюции, которая достигла вершины и далее успела сойти на нет, прежде чем первые европейские исследователи прибыли на Пасху и описали каменные сооружения как древние и разрушающиеся. Как уже говорилось (с. 57–58), гипотезы эти были опровергнуты археологическими данными о том, что лучшая и наиболее похожая на перуанскую мегалитическая кладка на Пасхе принадлежит основателям культуры Раннего периода, что кладка Среднего периода намного хуже, а в Позднем периоде пасхальцы вообще не обтесывали камни для кладки. Всякий, кому довелось посетить недавно проведенные боливийскими археологами раскопки культовой платформы Каласасайя в Тиауанако с установленными на ней статуями, мог заметить, что в ранней доинкской части этого сооружения применена техника мегалитической кладки, поразительно схожая с кладкой пасхальского Раннего периода. Да и по общему архитектурному плану платформа эта, как и многие другие открытые ступенчатые святилища древнего Перу, аналогична культовым сооружениям Раннего периода на Пасхе. Перед нами еще одно основание сопоставлять монументы, связанные с однотипными сооружениями древнего Тиауанако и острова Пасхи.

В другом месте (Heyerdahl, 1965, р. 123–151) показано, что от Мексики через Центральную Америку и Андскую область на северо-западе Южной Америки до Тиауанако и прилегающих районов тянется почти сплошная полоса заброшенных святилищ с монолитическими антропоморфными статуями. На засушливом тихоокеанском берегу Перу с его рыхлыми скалами, где нет подходящего камня для строительства и ваяния и где для ступенчатых культовых платформ применяли сырцовый кирпич, естественно, нет монолитных статуй, хотя можно видеть антропоморфные стелы из больших каменных плит (долины Касма и Непенья). На севере бывшей Инкской и Тиауанакской империй, где ваятели располагали годным для обработки камнем, монолитные статуи высекали не только в горах, но и на приморских равнинах (Манаби, Азукар, Гуаякильский залив) и даже на одном из прибрежных тихоокеанских островов (Санта-Клара). Инкская империя, а до нее и Тиауанакская, простиралась от берегов озера Титикака до упомянутых приморских областей на севере. Мы вправе говорить о географическом и культурном звене, соединяющем монолиты двух важнейших древних центров судоходства в Южной Америке: обширного горного озера Титикака и Гуаякильской области на тихоокеанском побережье. Если обратиться к перуанским преданиям, то ведь именно из района Гуаякиля культурный герой Кон-Тики Виракоча, изваяв каменные статуи Тиауанако, вместе со своей светлокожей бородатой свитой вышел в Тихий океан. Уже по этому преданию можно судить, какие маршруты и расстояния инки считали вполне посильными не только для себя, но и для своих тиауанакских предшественников, которые стояли выше их по культуре, но не по транспортным средствам.

Как в пределах Восточной Полинезии, так и на северо-западе Южной Америки в искусстве разных центров наблюдается заметное стилевое различие. Больше того, подчас мы видим больше сходства между скульптурой некоторых андских и полинезийских районов, чем при сравнении между собой двух андских районов или двух полинезийских. Например, статуи Сан-Аугустина на севере Андской области очень похожи на маркизские, но сильно отличаются от тиауанакских на юге Анд.

Точно так же пасхальские статуи очень похожи на тиауанакские и непохожи на маркизские (там же, фото 26–31, 35–54).

Но если отвлечься от внешних, стилевых особенностей, основная идея в Андской области и Восточной Полинезии одна — упорное стремление воздвигать антропоморфные каменные статуи, подчас много выше человеческого роста, под открытым небом, иногда на ступенчатых каменных платформах (Тиауанако, Пасха, Маркизские острова). Для всех них типичны огромные головы, размеры которых настолько преувеличены, что обычно составляют от одной трети до одной четверти всей скульптуры, а то и больше. Ноги либо отсутствуют, как на тиауанакских и пасхальских монументах типа 4, либо совсем короткие и толстые, обычно не длиннее головы, часто короче, при этом они, как правило, переходят в погружаемый в грунт пьедестал. Еще одна общая для материковых и островных образцов черта: локти обычно прижаты к бокам и согнуты под прямым углом так, что кисти встречаются пальцами в неестественном, стилизованном положении на животе. Всюду в объединяемой сходными изваяниями Восточнополинезийско-Андской области, где до наших дней сохранились предания, статуи известны под собственными именами и считаются изображениями умерших вождей и племенных родоначальников (там же, с. 147–148). Как в Тиауанако, так и на острове Пасхи в преданиях утверждалось, что статуи были изваяны людьми, которых называли «Большеухими» или «Длинноухими», потому что они искусственно растягивали себе мочки ушей (Oliva, 1631, р. 37; Ваndelier, 1910, р. 304–305).

Попытки обратить внимание на сходство андских и полинезийских антропоморфных монолитов, особенно же наиболее совершенных и впечатляющих монументов Тиауанако и Пасхи, делались много раз. Из всех южноамериканских центров ваяния Тиауанако не только по художественным признакам, но и географически ближе всего к Пасхе. Правда, в стиле и орнаментации обычных монументов Тиауанако и пасхальских статуй для аху разница больше, чем между грубыми каменными чудовищами Северных Анд (север Перу, Колумбия, Эквадор) и Маркизских островов, Риававаэ и Питкерна. Лишь недавно открытые статуи Раннего периода на Пасхе устраняют это кажущееся несоответствие, которое вводило в заблуждение исследователей только потому, что сопоставление производили на неверном уровне. Для сравнения брали статуи пасхальского Среднего периода, но тут и не могло быть ярко выраженного сходства со скульптурой других областей, ведь эти статуи не вдохновлены образцами извне. Исполины Среднего периода — завершающая стадия местной эволюции, точно так же, как классические монументы Тиауанако — производная стилизация первоначальных андских образцов. Так что сравнивать следует исходные андские типы и первичные статуи Раннего периода Пасхи. Поскольку мы теперь располагаем образцами ранней скульптуры обеих областей, попытаемся их сопоставить.

Беннетт (1934, с. 460–475) в своем тиауанакском обзоре подчеркивает, что хорошо известные, украшенные орнаментом статуи этого центра представляют вершину местной эволюции, которой предшествовали другие, более простые типы. Он предварительно разделил статуи Тиауанако на три группы:

Группа I: Реалистичные каменные изображения.

Группа II: Условные классические фигуры и головы.

Группа III: Четырехгранные столбовидные статуи.

Если теперь обратиться к статуям пасхальского Раннего периода, бросаются в глаза следующие моменты:

Пасхальский монумент типа 7, плоская прямоугольная голова, не встречающаяся больше нигде в Океании, обычен и характерен для археологического материала Тиауанако (фото 2 а — с, 302 а — с). Беннетт включил плоские прямоугольные головы Тиауанако в свою обширную группу III: «Четырехгранные столбовидные статуи». Большие глаза, стилизованный рельеф носа, раздваивающегося вверху на изогнутые брови, мешки под глазами и слабо или вовсе не обозначенные уши — все эти характерные для Тиауанако черты мы видим и на прямоугольных каменных головах острова Пасхи.

Пасхальский монумент типа 2, столбовидная статуя, также не известная больше нигде в Океании, во всем аналогичен главному типу статуй, отнесенных Беннеттом к тиауанакской группе III: «Четырехгранные столбовидные статуи». Это наиболее обычная среди скульптур, избежавших уничтожения в Тиауанако и на прилегающих равнинах. До сих пор ее даже было принято считать указателем тиауанакоидного влияния, поскольку столбовидные статуи с квадратным или прямоугольным сечением получили весьма ограниченное географическое распространение и характерны для области Титикаки (фото 2 d, 302 d). У большинства четырехгранных столбовидных истуканов Тиауанако руки согнуты и кисти лежат на животе в той же стилизованной позе, что у подобных им пасхальских статуй. Один из основных тиауанакских образцов этого типа высечен, как и красная столбовидная статуя на Пасхе, из специально подобранной красной горной породы. Беннетт (1934, с. 441) раскопал его на углубленной в землю площадке, прилегающей к главной в Тиауанако мегалитической культовой платформе Каласасайя. Пасхальская красная столбовидная статуя тоже была раскопана на углубленном в землю культовом дворике за мегалитической платформой Винапу. Аналогия становится еще более явной, если учесть тесное структурное родство мегалитических культовых платформ в названных двух областях. Самые последние раскопки Каласасайи показывают, что первоначальное сооружение, непосредственно примыкающее к дворику, представляло собой приподнятую над землей прямоугольную площадку, облицованную великолепно обработанными плитами, причем для кладки характерна та нее техника и тот же архитектурный план, что и для культовых платформ Раннего периода Пасхи. Более того, на приподнятой площадке Каласасайи тоже были обнаружены огромные поваленные статуи. В обеих областях древнейшие культовые платформы были ориентированы согласно годовому движению солнца. Иначе говоря, у красной четырехгранной столбовидной статуи на Пасхе, найденной на углубленном в землю дворике около платформы, которая сооружена с применением особой кладки, есть только одна аналогия: другая красная четырехгранная столбовидная статуя, также лежавшая на углубленном дворике за такой же, ориентированной по солнцу каменной платформой в Тиауанако (фото 2d, 305а).

Пасхальский монумент типа 3, реалистичная коленопреклоненная статуя, тоже не известный больше нигде в Океании, вполне соответствует тиауанакским монументам, которые Беннетт включил в группу I: «Реалистичные каменные изображения». Он пишет (там же, с. 474): «Две коленопреклоненные статуи перед церковью и две объемные каменные головы несомненно составляют самую реалистичную по стилю группу каменных скульптур Тиауанако. Возможно, как полагает Познанский и другие, они древнее остального материала. По стилистическим причинам трудно представить себе, чтобы эти реалистические скульптуры происходили от весьма условных классических монолитов».

Коленопреклоненные статуи, видимо, относящиеся к доклассическому периоду Тиауанако, были сильно эродированы и повреждены до того, как их обнесли защитной оградой на площадке перед современной деревенской церковью. Однако затем при раскопках святилища Каласасайя найдены еще две коленопреклоненные фигуры. Обе они в отличном состоянии, и хотя изваяны более искусно, притом, по-видимому, позже первых двух, вполне позволяют произвести сравнение с пасхальской коленопреклоненной статуей (фото 3, 303 а — d). Своеобразная поза с изогнутыми ногами, покоящиеся на бедрах руки, обнаженная фигура с пупом, непропорционально большая голова, козлиная бородка, слегка поднятое лицо с выпуклыми овальными глазами, подглазные мешки, маленький рот с узкими выпуклыми губами — все это поразительно напоминает пасхальский монумент. Последний выполнен не так утонченно, тут он ближе к двум более простым фигурам перед тиауанакской церковью, но в этом нет ничего неожиданного. Единственные детали, отличающие тиауанакские образцы от пасхальских, — сложная прическа и торчащие ребра, но мы уже говорили о роли прически на пасхальских монументах типа 4 и дальше остановимся на том, как старательно изображались торчащие ребра на основных изделиях пасхальской деревянной резьбы, а также и на некоторых каменных фигурках (фото 24–27, 160).

Шёльсволд (1961, с. 362), который обнаружил пасхальскую коленопреклоненную статую, писал: «Сходство между тиауанакской статуей в Южной Америке и нашим экземпляром настолько велико, что его вряд ли можно считать случайным, скорее, речь идет о близком родстве, подразумевающем связь между этими двумя образцами древней каменной скульптуры в Андах и на острове Пасхи…»

Пасхальский монумент типа 4, безногий торс, достиг апогея своей эволюции на острове. Небольшие статуи и статуэтки часто делали безногими как в Андах, так и в Полинезии, однако у более крупных монументов ноги есть, хотя бы очень короткие или поджатые. Монументальные безногие торсы в других районах Полинезии не встречены. Иное дело область Тиауанако. Так, в тиауанакоидном культовом центре Тарако на северном берегу озера Титикака раскопана широкая, почти плоская статуя, обрубленная внизу. Хотя черты лица статуи, если не считать рельефные уши, стерты эрозией, размеры, пропорции, общее художественное решение этого тиауанакоидного образца соответствуют характеристикам пасхальских монументов типа 4 (см. фото 305 а и 304 b).

Подведем итог. Импозантные монументы пасхальского Среднего периода — усовершенствованный вариант не столь больших и менее совершенных скульптур, существовавших на том же острове в предыдущем культурном периоде. Но этот местный прототип — только один из четырех различных типов статуй Раннего периода, которые чрезвычайно похожи на четыре весьма специфичных типа монолитических статуй раннего Тиауанако. В обеих областях этих истуканов устанавливали либо наверху ориентированных по солнцу, террасированных мегалитических платформ, либо на прилегающих к этим платформам, углубленных в землю культовых двориках. В Тиауанако монументы, отвечающие пасхальским типам

1 и 2, обнаружены на углубленных двориках, отвечающие типу 3 — наверху платформ, а статуя типа 4 найдена в обломочном материале. На острове Пасхи монументы типа 1 и 2 тоже обнаружены на культовых двориках, типа 4 — наверху платформ, типа 3 — в обломочном материале.

Фигуры из тапы Позднего периода Большие паина

С началом гражданских войн, около 1680 года, на Пасхе прекратилось ваяние монументальных статуй. В декадентном Позднем периоде то ли не было опытных камнерезов, то ли организованной рабочей силы для столь трудоемких предприятий, а может быть, ни того ни другого. Куча булыжника, увенчанная белым камнем, или поставленные торчком на аху гладкие камни паенга из фундамента заброшенного дома заменяли былые изваяния, которые были все до единого повержены на землю. Возможно, легкие фигуры паина в какой-то мере призваны были играть ту же роль, что прежде играли каменные истуканы.

Очень мало известно об этих любопытных произведениях искусства, которые явно были важным элементом пасхальской культуры, во всяком случае, в Позднем периоде. Первое упоминание встречаем у Агуэры (1770, с. 95): «Есть еще у них фигура или идол, обтянутый материей, переносной, высотой около четырех ярдов; это нечто вроде чучела Иуды, начиненного соломой или сухой травой. У него есть руки и ноги, на голове грубо обозначены глаза, ноздри, рот; есть черная бахрома свисающих на спину волос из тростника. В определенные дни этого идола несут туда, где собираются все люди, и по движениям и жестам некоторых из них мы поняли, что идол этот служит для увеселения…»

Делангль, позже посетивший остров вместе с Лаперузом (1797, т. I, гл. 5, с. 331–332), писал: «За утро мы осмотрели семь различных платформ со статуями, стоящими и поваленными, и отличались они друг от друга только размерами да большей или меньшей степенью разрушения от пребывания на открытом воздухе. Возле одной из последних платформ мы нашли своего рода манекен из тростника, изображающий человеческую фигуру, высотой шесть футов, обтянутую белой материей местного производства. Голова в натуральную величину, тело тонкое, ноги относительно пропорциональные. На шее висела то ли сеть, то ли корзина, обтянутая белой материей и наполненная как будто травой. Рядом с этой корзиной висела фигура ребенка высотой два фута, со скрещенными руками и вытянутыми ногами. Манекен был не очень старый; возможно, он представлял собой модель статуй, воздвигнутых в честь здешних вождей».

По прибытии миссионеров эти чучела, видимо, исчезли, сохранилось только название и связанные с ними празднества. Так, Эйро (1864, с. 66) писал:

«Паина устраивают летом, в них участвует все население. Каждый участник запасает пищу на все время празднества, особенно для последнего дня, когда устраивают пиршество. Выложенные в ряд и накрытые ветками съестные припасы составляли важнейший элемент праздника. Он продолжается много дней, во время которых происходят всякие предусмотренные ритуалом действа, потом наступает финал. Они поедают весь батат, затем собирают в пучки ветви, которыми он был накрыт, и делают своего рода столб или мачту. Вот что подразумевается под словом паина)).

Раутледж (1919, с. 233) получила дополнительную информацию: «Паина, что означает попросту портрет или изображение, преподносилась семьей в знак почитания отцу или брату, покойному или живому. Церемония считалась весьма серьезной, и устраивали ее по указанию наделенного сверхъестественным даром лица, именуемого иви-атуа. Паина представляла собой большую фигуру из переплетенных толстых палок. Хозяин забирался внутрь и выглядывал наружу через глазные отверстия или через рот. Голову украшали венцом из крыльев морской птицы, макохе, делали также длинные уши. Иногда паину устанавливали на определенном месте, скажем, там, где кто-то был убит, но особенно интересно то, что обычно паину устанавливали перед аху, у обращенной внутрь острова стороны, и у большинства, если не у всех больших аху до сих пор в траве у конца мощеного ската можно видеть ямы, где стояла паина. Ее удерживали четыре длинные веревки, одна из которых была переброшена через аху. Празднество устраивали летом, и длилось оно от двух до четырех дней; на каждую аху приходилось за сезон от одной до пяти таких церемоний».

Наконец Метро (1940, с. 344, 345) добавляет следующие данные: «Праздник и церемония паина происходили на аху, где был погребен почитаемый родственник; руководил церемонией иви-атуа (жрец). Огромное человеческое изображение из камыша и палок, обтянутое тапой, ставили у обращенной внутрь острова (передней) стороны аху. Фигуры паина описывались по-разному. Нынешние островитяне рассказывают о них так: каркас из палок был достаточно прочным, чтобы выдержать вес человека. Вертикальные жерди схватывали 11–12 кольцами из камыша, причем ширина колец уменьшалась кверху. Конический каркас обшивали тапой, которую затем красили. Голову делали отдельно, она состояла из обтянутого тапой каркаса из прутьев и камыша. Рот оставляли открытым, чтобы человек, забравшийся внутрь фигуры, мог видеть и говорить. На голове лежал венец из перьев фрегата (макохе). Брови делали из черных перьев, глаза рисовали краской, причем роль зрачков играли черные раковины (пуре уриури), окаймленные белым кольцом, вырезанным из человеческого черепа (иви пуоко). Кусок тапы, набитый камышом, изображал нос. Туловище паины красили в желтый цвет краской из куркумы. Перпендикулярные линии на шее символизировали мужчину; пятна на лбу и черный треугольник на щеках (рету) обозначали женщину». Метро добавляет, что паины, по словам его информаторов, не уничтожали, а сохраняли для будущих церемоний. Особенно берегли головы.

К сожалению, ни одна паина не сохранилась до наших дней, все они либо уничтожены, либо истлели в пещерах. К счастью, сохранены небольшие фигурки из тапы. Изучая их, можно получить примерное представление о том, как выглядели большие образцы.

Маленькие куклы

Нам неизвестно, были ли прежде мелкие фигурки из тапы широко распространены на острове Пасхи. Если и были, то их явно прятали и они ускользнули от взора большинства гостей. Долгого храпения в пещерах они не выдерживали, и теперь существует лишь очень немного экземпляров. Однако сложная конструкция и мастерство изготовления этих экземпляров обличают профессиональную традицию. Без навыка человек, конечно, не сумел бы сделать фигурки на фото 16–21. Перед нами еще одна форма искусства, которую следует включить во внушительный перечень в предисловии доктора Лавашери к настоящему тому. Несомненно, куклы из тапы позволяют лучше предъявить себе не дошедшие до наших дней большие паина. Скорее всего, по принципу изготовления, а возможно, и по художественному оформлению маленькие куклы ненамного отличались от больших чучел.

Две куклы хранятся в Музее археологии и этнологии (музей Пибоди) при Гарвардском университете (Кембридж, штат Массачусетс); в том же музее есть два близких по конструкции фигурных головных убора (фото 16–20, 22, 23). Третий образец кукол — в Муниципальном музее Белфаста (фото 21, цв. фото IX); других экземпляров этой интересной формы пасхальского искусства не известно. Белфастский образец настолько похож на один из образцов музея Пибоди, что уже это дает нам право предположить общее происхождение, хотя первый из них экспонировался и публиковался как гавайское изделие (Belfast Museum illustrated catalogue, Publ. N 152, 1961).

Изучение этих малых музейных образцов показывает, что способ изготовления был достаточно сложным. Каркас из прутиков связан топкой крученой бечевкой хау (делается из луба гибискуса). Замысловатая система таких же бечевок подтягивает тапу к каркасу там, где должны быть углубления или складки. Пустоты заполнены пучками камыша тоторы; вместе с каркасом он создает общую форму. Наконец, кусочками тапы образованы такие детали, как губы или крылья носа. Вся поверхность представляет сплошную, плотно облегающую каркас «кожу», искусно сшитую тончайшими стежками из разных лоскутов тапы. Глаза, а иногда и маленькие уши, пришиты отдельно волокнами. Непомерно большие голова и рот создают намеренно гротескное впечатление; конечности более реалистичны. Пальцы рук разделены, каждый обмотан тонкой ниткой; торчащие наружу камышинки изображают длинные ногти на руках и ногах. Сложный многоцветный узор на кукле символизирует татуировку или нательную живопись.

Подробное описание каждого известного образца дано в Каталоге (с. 485–488).

Возможное происхождение

Нигде больше в Полинезии нет ничего подобного пасхальским куклам и фигурным головным уборам. Зато яркие параллели находим вне Полинезии, на территориях, окаймляющих тот же океан. Меланезийцы архипелага Бисмарка и Новых Гебридов, особенно на Новой Британии и островах Бенкса, изготовляли для церемоний огромные мобильные фигуры из тапы. Наверно, у этих фигур было много общего с большими ритуальными паина острова Пасхи; образцы, сохраненные, например, в Бремене и других немецких музеях, сделаны с применением каркаса, наполненного сеном или волокном и обтянутого тапой. Получались антропоморфные фигуры или чудовища подчас невероятных размеров. Как и на Пасхе, детали и орнаменты рисовали на тапе; у некоторых образцов из тапы на кончиках пальцев торчат деревянные ногти, совсем как у пасхальских кукол.

Аналогия настолько разительная, что предположение о независимом изобретении не выглядит самым убедительным. Диффузионист усмотрел бы тут один из самых веских аргументов в пользу контакта между Меланезией и далеким островом Пасхи. Однако осторожный практический подход говорит, как мала вероятность такого путешествия, если учесть, что ни на пути к Пасхе, ни на самом острове не осталось убедительных расовых и культурных следов контакта. Аборигены из тропических лесов архипелага Бисмарка или Новых Гебридов не выдержали бы плавание на открытой лодке в течении Западных ветров южнее «ревущих сороковых». Чтобы открыть остров Пасхи, самый уединенный клочок земли в океане, и научить тамошних жителей делать паины, им надо было пройти в полинезийской области 5 тысяч миль против преобладающих ветров и течений. На этом пути они неизбежно должны были натолкнуться на какой-нибудь из бесчисленных островов Западной или Центральной Полинезии и передать местным жителям свои идеи и умение, однако этого не произошло. Если тем не менее допускать какое-то влияние извне, нужно либо отправить пасхальцев в плавание с попутным ветром на Новые Гебриды, либо искать еще дальше общий источник, откуда неполинезийская идея могла распространиться на столь удаленные друг от друга острова в противоположных концах Тихого океана. Как Меланезия, так и остров Пасхи были вполне достижимы для поэтапных или независимых плаваний с попутными ветрами из Южной Америки. Это доказано тем, что, начиная с 1947 года, одиннадцать парусных плотов с людьми были доставлены течением из Перу в Полинезию, Меланезию, а в пяти случаях далее в Австралию (Heyerdahl, 1971, р. 120–121; 1975).

Со стороны Южной Америки и острова Пасхи к Меланезии постоянно устремлены ветры и течения. От Пасхи до Новых Гебридов и архипелага Бисмарка соответственно 2500 и 3100 миль; от Южной Америки до Пасхи лишь чуть больше тысячи миль, и на всем пути нет другой суши. В Южной Америке объемные маски и куклы были спорадически распространены, во всяком случае, от Риу-Негру в Бразилии до тихоокеанских берегов Перу. Большие, чрезвычайно гротескные образцы, привезенные Спиксом и Мартином из Бразилии и хранящиеся в Мюнхенском музее, обтянуты тапой, тогда как маленькие куклы, раскопанные Гретцером на тихоокеанском побережье Перу и хранящиеся в Берлине, покрывались скорее тканью, чем лубяной материей, и облик у них не такой гротескный. Хотя по стилю это изделие отвечает чисто местным канонам, нисколько не похожим на пасхальские, и хотя оболочку делали не из тапы, а из хлопчатобумажной ткани, перуанские фигурки, как и пасхальские, набивались камышом тотора, так что куклы в этих двух сопредельных областях родственны и по происхождению и по технике изготовления. Как уже говорилось, камыш тотора был привезен на Пасху с орошаемых полей засушливого приморья жителями древнего Перу.

В Перу, как и на Пасхе, в прошлом существовали большие чучела, участвовавшие в церемониальных процессиях, однако в обеих областях сохранились только маленькие модели пли фигурки типа личных фетишей. Пожалуй, лучшая коллекция таких кукол та, которая включает образцы, найденные В. Гретцером при раскопках погребений в засушливой долине Чанкай (центральное побережье Перу) и привезенные в Германию в 1899 году. Автор настоящего тома знакомился с ними в Музее народоведения, Берлин-Далем.


Размер изученных образцов — от 8 до 27 см. Большинство — безногие торсы, но, во всяком случае, у одного экземпляра сделаны ступни. Стиль оформления, как и следовало ожидать, типичен для культуры Чанкай, а значит, сильно отличается от стиля пасхальских кукол, однако принцип изготовления один и тот же. В перуанских куклах тоже применен каркас из прутиков, тростника, иногда стеблей; набивка из тоторы обеспечивает желанную форму. Для получения тонких деталей к пучкам камыша порой добавлен хлопок-сырец; вся конструкция обтянута хлопчатобумажной тканью, и мы видим гротескную фигуру с туловищем, головой и руками. У некоторых образцов глаза вытканы, у других нашиты нитками. Нос и уши, когда они есть, прикреплены бечевкой к готовой основе. У многих кукол странная, треугольная голова. У некоторых на голове человеческие волосы, у других вверху торчит изображающий волосы камыш тотора, что напоминает описанные испанцами пасхальские паина. Хотя половые признаки не обозначены, по одежде и орнаментам видно, что все чанкайские образцы изображают женщин. У одной из них (Berlin V. А. 24859) даже укреплен на спине ребенок. Большинство кукол намеренно уплощенные — черта, присущая множеству деревянных женских фигурок как в древнем Перу, так и на острове Пасхи.

Итак, несмотря на стилевые расхождения, у кукол побережья древнего Перу есть черты, роднящие их с единственными тремя сохранившимися антропоморфными образцами с острова Пасхи. Техника изготовления одна и та же: тонкий деревянный каркас, камышовая набивка, покров из сшитых вместе лоскутов, создающий гротескное антропоморфное изображение. Если в Перу каркас обшивали хлопчатобумажной тканью и в набивку к камышу добавляли хлопок-сырец, то пасхальские кукольники обтягивали каркас местной тапой и добавляли кусочки той же тапы в камышовую набивку. В обоих местах иногда каждый палец обматывали тонкой бечевкой; у многих перуанских образцов из кончиков пальцев торчат стебли, изображающие ногти, — совсем как у пасхальских кукол. У одной перуанской фигурки (Berlin V. А. 35042) так же оформлены пальцы ног, хотя ступни едва выглядывают из-под платья. Еще одна сходная черта: у некоторых чанкайских фигурок на лице нанесены узоры, изображающие нательную живопись или татуировку. Узоры геометрические; цвета — желто-коричневый, белый, бордовый, синий и черный. Ниже рта часто видим перпендикулярные черточки, изображающие скорее татуировку, чем зубы. Татуировка была очень развита и в древнем Перу, и на Пасхе. Ребенок на спине одной перуанской куклы и сеть на шее другой (Berlin V. А. 35043) напоминают детали описанных Деланглем (наст, том, с. 112) больших пасхальских фигур. Своеобразная треугольная голова, как будет показано дальше, обычна и в пасхальском искусстве.

Обратимся теперь к головам животных на двух бостонских образцах пасхальских головных уборов домиссионерской поры. Ничего подобного не найдено ни в какой-либо другой области Полинезии, ни в Меланезии. Нигде больше в Полинезии не делали фигурных головных уборов в виде головы животного, зато эта черта весьма характерна для церемониальных головных уборов древнего Перу. Больше того, набитые камышом пасхальские головные уборы из тапы изображают животных, которых нет в полинезийской фауне, зато они очень похожи на кошачьих, чаще всего представленных на головных уборах знатных лиц побережья древнего Перу (фото 22, 23, 313 i — m, рис. 32). В Перу голова в передней части шапки вождя почти всегда изображала пуму, ягуара или стилизованного фантастического зверя. Обычно над лбом человека выступала только голова кошачьего, как на пасхальской головной повязке, но иногда животное было представлено целиком, в распластанной позе, с подогнутыми ногами, как на пасхальской фигурной шапке. Церемониальные налобные повязки и шапки с головой кошачьего так обильно представлены на доинкских фигурных сосудах, что в одном только альбоме, посвященном основным типам древнеперуанской керамики (Wassermann-San Blas, 1938), иллюстрировано больше тридцати образцов. Сделанная из недолговечного материала, перуанская налобная повязка с кошачьей головой вполне могла послужить прототипом для пасхальского образца, набитого южноамериканским камышом.

Стандартные деревянные поделки Моаи кавакава («фигурка с ребрами», мужская); фото 24—27

Ни один образец полинезийской резьбы по дереву не получил такой широкой известности и такого распространения, как изображение изможденного человека с орлиным носом, длинными ушами и козлиной бородкой, столь характерное для острова Пасхи. С тех самых пор, как в 1774 году бедствующие островитяне предложили Куку первые образцы для продажи, эти фигурки нескончаемым потоком идут с острова, оставаясь неизменными по форме. В 1882 году на Пасхе все еще были образцы, вырезанные не для продажи, и пасхальцы не желали с ними расставаться (Gеiselег, 1883, р. 32), однако вскоре после этого, по совету Салмона и Брандера, резчики начали работать на рынок. Некоторые экземпляры этого ряда, естественно, не отличишь от подлинников, ведь они исполнены теми же художниками, с применением той же техники и того же исконного материала. Вот почему автор настоящего тома не видел смысла в том, чтобы попытаться составить перечень известных образцов подлинных моаи кавакава, огромное количество которых приобретено коллекционерами в разных концах света. Однако в подавляющем большинстве случаев коммерческие изделия легко отличить от подлинных по тому, что на них уменьшен или вовсе убран характерный для образцов домиссионерской поры пенис, поверхность отделана грубо, наспех, на выступающих частях нет следов износа, часто нет отверстий для подвески, наконец, в большинстве случаев применена привозная древесина взамен постепенно исчезавшего пасхальского Sophora toromiro.

Фигурки моаи кавакава, достигавшие во времена визита капитана Кука высоты 50–60 см, с на-началом коммерсиализации стали укорачиваться. Но как только появилась возможность приобретать материал на заходящих судах, начали появляться изделия самой различной величины — от шахматных фигурок, до деревянных скульптур ростом в метр и больше.

Для имитации красноватой древесины торомиро иногда применяли лак, и некоторые резчики снова стали изображать пенис, как только поняли, что его отсутствие выдает позднее происхождение поделки. На рубеже нашего столетия коммерческие имитации были отделаны хуже, чем образцы домиссионерской поры, однако позже некоторые пасхальцы, в частности Педро Атан, изготовили моаи кавакава, ничуть не уступающие первоначальным образцам по композиции, форме и шлифовке поверхностей. Правда, запасы торомиро, накопленные Педро Атаном и другими резчиками, давно исчерпаны; больше того, уже после нашего пребывания на острове в 1956 году последний представитель Sophora toromiro зачах внутри кратера Рано Као. К счастью, автору удалось собрать семена и профессор Карл Скоттсберг успешно высадил их в ботаническом саду в Гетеборге. Новое поколение семян от трех молодых гетеборгских деревьев высажено на Пасхе, чтобы попытаться возродить вид. Пройдет, однако, не один год, прежде чем толщина стволов позволит использовать их для резьбы.

Характерный облик моаи кавакава остается в местном искусстве неизменным, во всяком случае, двести лет, о чем говорит сравнение с приобретенными экспедицией Кука первыми образцами.

У выполненной в рост, слегка сутулой фигуры изможденного мужчины весьма примечательные стандартизованные черты лица. Особенно приметны длинный, сильно изогнутый узкий нос с крючковатым кончиком и реалистичными крыльями, очень длинные уши с круглыми затычками в мочках, свисающих до нижней скулы, четко обозначенная, загибающаяся козлиная борода. Голова непропорционально велика по отношению к туловищу, еще заметнее несоответствие с маленькими ногами. Вместо волос или головного убора узкая, продолговатая голова орнаментирована стилизованным символом или узором, который выполняют либо гравировкой, либо низким рельефом. Этот узор — единственная черта, которая варьируется: на подлинных образцах можно увидеть и антропоморфные и зооморфные изображения или же небесные символы. Наиболее обычные мотивы узоров на голове пасхальских фигурок — звезда, распластанное четвероногое с коротким хвостом, фантастическая птица или рыба, человек или несколько людей с длинными, струящимися бородами (фото 27 а — с, 35 а, b 36; рис. 33–36).

Брови широкие, выпуклые, двугранные, густо покрыты поперечными врезными линиями. Овальные глаза инкрустированы плоским кружочком из черного обсидиана в белом кольце из раковины или рыбьего позвонка. Ниже глаз, словно мешки, выступают скулы, подчеркивая впалость щек. Узкие губы большого рта изогнуты в характерной усмешке. Губы раздвинуты так, что в центре просвет поменьше, у скругленных уголков рта — побольше. По обе стороны бородки острой гранью выдаются нижние скулы. У отдельных образцов между зубами и в ноздрях видны следы красной краски.

Реалистично выполненная шея с выступающей гортанью согнута вперед. Самая выразительная черта на реалистичном туловище — торчащие ребра над глубоко запавшим животом. Число ребер — кавакава — различно, но они есть всегда, отсюда описательное название фигурки. Обычно два ряда ребер соединяются впереди без обозначения грудины, однако от грудной клетки вниз торчит преувеличенно длинный, загнутый внутрь мечевидный отросток. Ключицы представлены в виде крутых рельефных дуг, сопрягающихся в верхней части груди. Над самыми ребрами намечены маленькие соски. Всегда обозначен также пупок на нижней, выступающей половине живота. Глубокий желобок отделяет живот от безымянных костей. Обрезанный пенис приподнят, часто выделена головка, но яички не показаны. Спина тоже выполнена так, чтобы подчеркнуть изможденность. Торчат вырезанные рельефом лопатки, зубчатым гребнем тянется позвоночник. Обозначены отдельные позвонки, но длина их обычно преувеличена и, соответственно, сокращено количество. Один шейный позвонок под затылком увеличен и образует круглую шишку; в ней часто просверлено поперек отверстие для бечевки, на которой подвешивается фигурка. Внизу позвоночник обычно заканчивается рельефным кольцом выше тазового пояса, но иногда позвоночник продолжается вертикальным валиком ниже кольца. Безымянные кости подчас изображены довольно натуралистично, а подчас лишь обозначены изобразить сутулость как еще одно выражение изможденности человека, настолько ослабевшего, что он еле стоит на ногах.




Возможное происхождение: Моаи кавакава типичны для острова Пасхи; нигде больше в Полинезии нет подобных изделий. Торчащие ребра и запавший живот резко контрастируют с изображениями двумя узкими гребнями, которые расходятся дугами от нижней части хребта. В еще более упрощенной или стилизованной версии тазовая кость изгибается поперечным валиком ниже кольца; невольно вспоминается рельеф, встречающийся на спинах статуй Среднего периода, которые отнюдь не наделены признаками изможденности.

Округлые ягодицы выступают так же, как нижняя половина живота; короткие ноги выглядят неожиданно мощными рядом с длинными тонкими руками. Плечи сутулой фигурки покатые; руки опущены, и локти чуть согнуты, так что ладони прижаты к бедрам. Мыщелки обозначены на запястьях бугорком. Пальцы сжаты вместе, большой палец не выделен, ногти не изображены. Короткие толстые ноги тоже слегка согнуты; обычно на щиколотках с обеих сторон бугорками обозначена таранная кость. Стопы сильно укорочены, в профиль иногда напоминают копыто, пальцы только намечены вертикальной нарезкой. Пятка подчас непропорционально велика для такой стопы. Все поверхности на завершенных аутентичных экземплярах отшлифованы до блеска и не окрашены.

Метро (1940, с. 252) показал, что сутулость большинства моаи кавакава — следствие естественной кривизны сука или ствола торомиро, послужившего материалом для резчика. По его мнению, обусловленная особенностями древесины сутулая поза со временем стала обязательной для всех моаи кавакава. Нам представляется более вероятным, что художник намеренно выбирал слегка изогнутые суки, чтобы человека на других тихоокеанских островах, где в скульптуре преобладают тучные особы с мощным туловищем и большим животом. У одной уникальной деревянной фигурки с островов Чатем, хранящейся в музее Данидина, намечены ребра, и по этой причине ее сравнивали с пасхальскими изделиями, однако у грубо выполненного чатемского образна нет больше никаких черт, хотя бы отдаленно напоминающих моаи кавакава, а одно только наличие ребер на единственной фигурке — слабое основание для сравнений.

Если опять обратиться в другую сторону, к Южной Америке, мы и здесь не увидим прямых соответствий моаи кавакава, зато от Перу до Мексики спорадически обозначение ребер типично для многих идолов — и каменных и деревянных. Выше уже говорилось, что на двух из больших коленопреклоненных статуй Тиауанако изображены торчащие ребра, а их козлиные бородки, орлиные носы и некоторые другие черты лица, включая выпуклые брови и выступающие скулы, напоминают характерные черты моаи кавакава (фото 303 b, d, 305 b). Представлены в древнем Перу и вырезанные из дерева небольшие стоящие фигурки с торчащими ребрами; инкрустация глаз белой раковиной и обсидианом или другим темным материалом широко применялась в деревянной и каменной скульптуре от Мексики до Перу (фото 317 е — i, и).

Тем не менее общая композиция моаи кавакава известна только на Пасхе, поэтому идея столь важного в местном искусстве изготовляемого в таком количестве мотива, очевидно, родилась на самом острове. Однако черты физического облика — орлиный нос, тонкие губы, козлиная бородка, а также обычай удлинения мочек ушей и обрезания — прослеживаются и в доинкском искусстве на побережье Перу например, фото 312 i — m). Натуралистический облик моаи кавакава, включая растянутые мочки, свидетельствует, что речь идет не о каком-то вымышленном чудовище, что моделью послужил некий реально существовавший представитель известных по преданиям Длинноухих, которые в прошлом жили на острове вместе с предками преобладающих ныне Короткоухих.

Одно из пасхальских преданий специально объясняет, почему резчики из поколения в поколение изготовляют эту фигурку именно так, ничего не меняя. Любой резчик на острове знает это предание наизусть, отличаются только детали позднего происхождения. Раутледж (1919, с. 269–270), Брауп (1924, с. 139–140), Метро (1940, с. 260–261), Энглерт (1948, с. 79–83) и другие уделили много внимания этому яркому преданию, и здесь достаточно привести общие для всех версий основные моменты. Дело происходило во времена короля Туу-ко-иху, второго после Хоту Матуа по значению короля в пасхальских преданиях. Если Хоту Матуа, первооткрыватель острова, прибыл из большой, иссушенной солнцем страны на востоке и приступил к ваянию первых статуй, то Туу-ко-иху приплыл с далеких островов на западе на уже обитаемый остров (Heyerdahl, 1961, р. 33–43). Туу-ко-иху приписывают создание первого моаи кавакава, и о модели его все версии говорят одно и то же. Отправившись прогуляться к Пупа Пау, где добывался камень для пукао, он застал в кратере двух спящих людей. Они были совершенно измождены, кожа да кости, однако еще могли двигаться и говорить. Раутледж называет их аку-аку, духами, но информаторы Брауна добавили важную деталь, дескать, речь шла «об исконных жителях острова, которых вновь прибывшие вытеснили в горы, и они там совсем изнемогли от голода». Дальше предание сообщает, что Туу-ко-иху вернулся домой и разыскал подходящий кусок древесины: «он так боялся забыть какие-нибудь подробности, что тут же сел и вырезал первого моаи кавакава…»

Современные пасхальцы упорно подчеркивали, что у предков не было другого способа запомнить и описать для будущих поколений внешний облик людей и предметы, кроме как изобразить их в камне и дереве. Наши люди не умели фотографировать, сказал мне один пасхалец, зато они умели вырезать.

Раутледж (1919, с. 271) приходит к сходному заключению о стандартных деревянных фигурках: «Вполне вероятно, что перед нами портреты или мемориальные фигуры…» В самом деле, арабо-семитский профиль некоторых ныне живущих потомков Длинноухих из рода Атанов до того похож на неполинезийские лица моаи кавакава, что моделями для резчиков вполне могли служить предки этого рода. И не так уж невероятно, что причиной появления скульптур было желание победивших «Короткоухих» запечатлеть физический облик людей другого племени, который мог быть забыт со смертью его последних представителей. Как бы то ни было, традиция вырезывания моаи кавакава на острове Пасхи передавалась из поколения в поколение художниками, убежденными в том, что они изображают не бога и не одного из своих собственных предков, а представителя иного физического типа, виденного Туу-ко-иху на Пасхе.

Моаи папа, или па'а-па’а («плоская фигурка», женская); фото 28–31

Наряду с изможденным мужчиной всего обильнее в коллекциях пасхальских изделий домиссионерской поры представлена женская фигурка, которую называют то моаи па’а-па’а, то моаи папа. Очевидно, наименование это — производное от моаи папа-папа, ведь словом папа пасхальцы обозначают что-нибудь ровное и плоское, а отличительный признак этой женской фигурки — плоское туловище. И дело не в нехватке древесины. Немалая часть материала уходила в стружку, чтобы сделать фигурку плоской, а вот пропорции головы реалистичны, профиль лица выступает над уплощенным туловищем. Такую форму не следует толковать как желание изобразить изможденность, ибо ребра не показаны, и спина гладкая, без торчащих позвонков.

Нет сомнения, что фигурка призвана была изображать старую женщину, а не юную прелестницу. Реалистичные черты лица напоминают моаи кавакава; на многих образцах сходство подчеркнуто козлиной бородкой, придающей женскому изображению несколько гермафродитический вид. Голова, как у моаи кавакава, округлая, обычно без волос, иногда с рельефным орнаментом. Голова не столь продолговатая, как у мужской фигурки, и нос не так выступает, хотя в его узкой спинке есть что-то орлиное, изящное по европейским понятиям (фото 30). Глаза инкрустированы обсидиановыми дисками в кольце или овале из раковины или кости, как у моаи кавакава. И так же в мочках ушей изображены круглые вогнутые затычки, только сами мочки менее удлинены. Иногда уши отнесены назад и образуют незаметные с анфаса вертикальные валики у затылка. Губы тонкие, обычно решительно сжатые, а не раздвинутые в гротескной усмешке, как у изможденной мужской фигурки. Однако есть редкие экземпляры с обозначенными зубами. Шея обычно согнута вперед, причем вырезана достаточно натуралистично, но выпуклости грудной клетки и живота отсутствуют, все туловище, как уже говорилось, почти совершенно плоское и спереди и сзади.




Ключицы дугами пересекают верхнюю часть груди ниже плеч; большие, но совсем плоские женские груди выполнены низким рельефом в виде отвислых, почти треугольных мешков с соском внизу. Обычно показан пупок, всегда — вульва. Плечевая часть руки иногда отделена от туловища просветом, вырезанное рельефом предплечье прижато к туловищу. Длинные тонкие руки обычно согнуты в локтях так, что правая кисть лежит под левой грудью, которая часто спускается в промежуток между большим и остальными пальцами. Кончики пальцев левой руки лежат на лобке, иногда касаются вульвы, словно подчеркивая женские признаки. Вульва чаще всего передана местным символом комари. Край таза обозначен так же, как на моаи кавакава; бугорки на запястьях и щиколотках обозначают мыщелки и таранные кости. Чуть согнутые в коленях, короткие толстые ноги с усеченной стопой во всем подобны ногам мужских фигурок. На месте торчащих у изможденного мужчины позвонков у женских фигурок идет вертикальный желобок; в остальном спина плоская, иногда с орнаментом. Даже ягодицы сведены на нет, чтобы подчеркнуть неестественное уплощение. У желобка посреди спины обычно сходятся две поперечные складки, ниже которых, по линии, отвечающей верхнему краю тазовой кости сзади и переходу в бедренную кость впереди, поверхность фигурки чуть выступает над торсом. Все поверхности гладко отшлифованы, но не окрашены.

Образны домиссионерской поры обычно достигали в высоту 50–60 см. При ширине туловища в 15–16 см, толщина в груди и животе редко превышала 2,5–3 см. Более короткие образцы соответственно тоньше, однако не всегда.

Возможное происхождение: плоские женские фигурки ценились гостями острова Пасхи гораздо меньше, чем изящные мужские, поэтому начавшееся во времена Салмона массовое изготовление их для продажи вскоре свелось к минимуму и лишь недавно возобновлено резчиками, которые видели фотографии старых образцов. Так что эта разновидность, чрезвычайно важная в прошлом, не производилась затем в таком количество, как мужские фигурки. Возможно, поэтому с ней не связано никаких надежных преданий. Как отмечал Метро (1940, с. 255), остается неизвестным и роль и смысл, символический или какой-нибудь иной, этих фигурок, хотя исполнение слишком тщательное и тип слишком устоявшийся, чтобы считать его недавним изобретением. Как уже говорилось, уплощение здесь не признак изможденности, ведь не показаны ни ребра, ни позвонки, а щеки и живот полные, в отличие от щек и живота моаи кавакава.

Как и в случае с мужской фигуркой, тщетно было бы искать прототип плоской женской фигурки в собственно полинезийском искусстве с его тучными скульптурами. Метро (1940, с. 259) писал: «Подобно каменным статуям, моаи кавакава и паапаа остаются загадкой».

А вот если обратиться к Перу, мы увидим, что там плоские женские фигурки не только обычны — они характерны для древней деревянной резьбы. Ни одно антропоморфное изображение в дереве не повторяется на тихоокеанском побережье Перу так часто, как совершенно плоская женская фигурка. Хотя нехватка древесины здесь но располагала к расточительству, резчики старательно стесывали заготовку спереди и сзади, добиваясь предписанного традицией уплощения. О важной роли и большой древности этой необычной фигурки в обширных областях тихоокеанского побережья Южной Америки говорит то, что в Мексике и тропической части Центральной Америки соответствующие плоские женские статуэтки выполнялись в керамике, поэтому их находят в больших количествах даже там, где не сохранились деревянные изделия. Стиль исполнения в разных культурных областях приморья различен, он служит диагностическим признаком, помогающим археологу определить принадлежность изделия тому или иному району, но при всех вариациях художественного вкуса в основе всегда лежит идея плоской женской фигуры. Широкое распространение в тихоокеанских областях Южной Америки показывает, что она воплощала признаваемую на огромной территории важную богиню. Вряд ли подлежит сомнению, что перед нами вака, предназначенное для домашнего обихода изображение общеперуанской богини Пака-мама — Земли-матери. Отсюда и символический смысл плоской этой формы.

Изумительная коллекция плоских деревянных женских фигурок хранится в перуанском запаснике Музея народоведения, Берлин-Далем. Все они намеренно вырезаны плоскими (фото 316 а — f), все женского пола, обнаженные, с ясно обозначенной вульвой; обычно показаны низким рельефом и плоские груди. Руки, как правило, согнуты в локтях, выполненные низким рельефом кисти прижаты к телу у грудей или сложены навстречу друг другу на животе в стилизованной позе, как на сотнях пасхальских статуй Среднего периода. Голова несоразмерно велика в сравнении с туловищем, особенно же в сравнении с коротенькими ногами. Макушка не всегда реалистически округлая; порой она стесана так, что очертания головы напоминают скругленный треугольник — черта, присущая довольно многим каменным статуэткам из пасхальских пещер (например, фото 190, 194).

В отличие от плоских женских фигурок с Пасхи на материке у статуэток этого типа голова такая же плоская, как туловище, уплощенный подбородок лишь самую малость выступает рельефом над грудью. Зато нос рельефный, и в профиль он почти у всех образцов такой же орлиный, как у пасхальских моаи папа. Ноги короткие и толстые, обычно чуть согнутые в коленях, как у фигурок с Пасхи, и стопа такая же коническая, похожая на копыто, и пальцы ног, как правило, обозначены более или менее вертикальными бороздами. На одном образце (Berlin V. А. 35113) пятка выступает сильнее, чем пальцы, — довольно обычная черта для пасхальских образцов. Плечевая часть руки иногда отделена просветом от тела; то же мы часто видим на деревянных фигурках Пасхи.

Плоские материковые фигурки обнаженные, как и пасхальские; если на теле что-то и есть, это либо ожерелье, либо пояс, не закрывающий половых органов. Обычно фигурки некрашеные, но в редких случаях (например, Berlin V. А. 35113 и O.N.) поверхность вся или частично была покрыта красноватой или охристой краской, вроде той, какую можно видеть во рту и ноздрях отдельных пасхальских экземпляров.

Примечательная черта многих женских фигурок Перу — бечевка для подвески, как у моаи кавакава и большинства других деревянных фигурок Пасхи, исключая моаи папа. Л вот у перуанских женских фигурок очень часто, хотя и не всегда, можно увидеть маленькие парные отверстия в верхней части тела, обычно под мышками, реже в верхней части головы. На некоторых экземплярах, в частности Berlin V. А. 6425, V. А. 854 и О. N. (фото 316 а), сохранились даже кусочки старой бечевки. То ли фигурки служили нагрудными украшениями, то ли им полагалось танцевать наподобие марионеток, как это было заведено на Пасхе. У одного экземпляра (Berlin V. А. 854; фото 316 b) в голове по краям просверлено два отверстия, однако остатки бечевки пропущены под мышкой. Толщина бечевки и размеры отверстий такие же, как у пасхальских фигурок.

Высота перуанских плоских женских фигурок обычно от 30 до 40 см, но есть и более короткие. Самые большие измеренные автором экземпляры — Berlin V. А. 4299 (высота 43,5 см, ширина 12,5 см, толщина около 5 см) и Berlin V. А. 4307 (высота 42 см, ширина 13,5 см, толщина около 4,5 см). Самый маленький — Berlin V. А. 24245 (высота 7,8 см, ширина 2,6 см и толщина всего 8 мм).

Сходство этих древних панперуанских и пасхальских фигурок несомненно; еще одним указателем служит название. В древнем Перу главным женским божеством Инкской империи была Пака-мама, (Мать-земля); слово пака (на южном нагорье — пампа) обозначало всю землю или ровный участок земли. В любом полинезийском наречии, включая рапануйское, пампа будет произноситься папа. Соответственно пасхальские плоские женские фигурки назывались папа, или па’а-па’а', моаи означает попросту «статуя» или «статуэтка». По словам Раутледж (1919, р. 269–270), ее информаторы на Пасхе считали, что Туу-ко-иху, создатель мужской фигурки с торчащими ребрами, увидев во сне двух аку-аку женского пола по имени Папа, вырезал первые образцы, и они потом служили моделями для других резчиков. Раутледж видит в этой версии очевидную попытку объяснить феномен, истинное происхождение которого забыто, и добавляет следующее интересное наблюдение:

«Словом «папа» называют также всякий плоский, горизонтальный участок вулканической породы. Двойной смысл можно объяснить, если увязать его с тем фактом, что на Гавайских островах Папа — имя прародительницы народа (или, во всяком случае, линии вождей), а на Маркизских островах, как и на островах Херви, Папа — олицетворение земли, Великой Праматери».

Наличие плоской моаи папа, или моаи па’а-па’а, среди деревянных фигурок, приобретенных на острове экспедицией Кука в 1774 году, исключает вариант постмиссионерского импульса из перуанского приморья. Тем самым добавляется еще одно примечательное звено в художественные традиции, говорящие в пользу древних контактов между Пасхой и расположенным с наветренной стороны континентом Южной Америки.

Моаи тангата («человеческая фигурка», мужская); фото 32–37

До нашего времени сохранилось небольшое количество деревянных фигурок моаи тангата, подлинность которых не вызывает сомнения. По типажу они достаточно тождественны, чтобы их можно было отнести к стандартизованным изделиям, хотя эти фигурки играют далеко не такую роль, как мужская с торчащими ребрами или уплощенная женская. Вообще можно сказать, что им присущи все основные черты моаи кавакава, кроме признаков изможденности. Черты лица, как правило, такие же, может быть, чуть ближе к моаи папа, но туловище весьма дородное, и живот обычно большой. В целом фигурка вполне реалистичная, ее можно принять за изображение упитанного ребенка мужского пола. Относительно происхождения этой фигурки не сохранилось ни преданий, ни иных объяснений, но это произведение пасхальского искусства по стилистическому развитию явно родственно фигурке с ребрами. Судя по названию, моаи тангата олицетворяет человечество, в отличие от плоской Матери-земли и изможденного полубога аку-аку.

Моаи тангата-ману («фигурка птицечеловека», мужская); фото 38—41

Ни одна другая деревянная фигурка на Пасхе не равна по важности моаи кавакава, моаи папа и моаи тангата. Однако для полного представления о наборе изделий, играющих существенную роль для нынешних пасхальцев, необходимо остановиться и на демоне-боге или мифическом персонаже тангата-ману (буквально — «человеко-птица»). Докоммерческие изделия этого ряда не тождественны в деталях, поэтому описание сведется к общим признакам.

Для всех изделий этой категории характерна птичья голова на человеческом туловище; часто выполнены обе руки и крылья; стилизованная кисть изображает птичий хвост. Некоторые детали головы, туловища, нижних конечностей очень напоминают моаи кавакава, но не на всех экземплярах.

Более стандартизованный тип тангата-ману стал настолько обычным после коммерсиализации искусства, что большинство изучавших пасхальскую культуру ставят его в один ряд с моаи кавакава и моаи папа. Только тщательное изучение наличных музейных экземпляров показывает, что прототипом послужила переданная в 1826 году русским Адмиралтейским музеем в Кунсткамеру Академии паук скульптура, вероятно вывезенная с острова Пасхи Ю. Ф. Лисянским в 1804 году. Множество имитаций изготовлено на острове для продажи, особенно после того как на Пасху попала иллюстрация ленинградского экземпляра, опубликованная в 1934 году Стефеном-Шове. Но иллюстрация показывает фигурку в профиль, на ней не видно вырезанное на голове и клюве птицы человеческое лицо. Вот почему эта интереснейшая деталь ленинградского образца обычно передается резчиками как непонятный бугор в верхней части клюва. Между тем (смотри фото 38 и 39, а также описание в Каталоге) на ленинградском экземпляре клюв птицы, если смотреть сверху, одновременно является длинной, струящейся бородой. Края бороды обозначены зубцами вдоль приоткрытого клюва. Эти же зубцы часто воспроизведены на клювах других подобных фигур, у которых сверху нет человеческого лица.

У некоторых птицечеловеков туловище изможденное, торчат позвонки, ребра и мечевидный отросток, но другие образцы лишены признаков изможденности, а то, что кажется ребрами, изображает напоминающие перья длинные пальцы, которые берут начало в сложенных на спине крыльях. В нижнем конце позвоночника (или ложбины) вырезан кружок, от него на ягодицы веером спускается кисточка, представляющая птичий хвост. Размерами птицечеловеки мало отличаются от деревянных фигурок, описанных выше.

Метро (1940, с. 256–257) пишет: «Изображение птицечеловека, существа с птичьей головой и человеческим туловищем, одна из наиболее часто встречающихся фигур среди петроглифов. В Оропго, центре культа божества с птичьей головой, этот мотив высечен на скалах больше 150 раз. Многое говорит за то, что изображенный таким способом птицечеловек символизирует бога Макемаке. С другой стороны, деревянные изображения этого бога редки. Изображения птицечеловека — пример