Иешуа, сын человеческий (fb2)

- Иешуа, сын человеческий (и.с. Всемирная история в романах) 1.72 Мб, 512с. (скачать fb2) - Геннадий Андреевич Ананьев

Настройки текста:



Геннадий Ананьев ИЕШУА, СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Исповедь автора

Тысяча девятьсот сорок шестой год. Едва миновали лихие годы войны, унесшей миллионы и миллионы людских жизней, и наступили трудные полуголодные годы залечивания ран, нанесенных войной. Мне тогда шел восемнадцатый год. Для меня лично он был особенно трудным. Дело в том, что довольно долго меня изнуряла малярия, а затем к ней прилепился еще осумкованный плеврит, который в те времена практически не излечивался. Исхода два: либо организм побеждал его, и тогда плеврит исчезал, либо побеждал он, и тогда — туберкулез. Со всеми страшными последствиями. Вот врачи, чтобы подбодрить организм в борьбе с недугом, настоятельно рекомендовали сменить климат. Почти невыполнимая в те годы проблема, но как только такая возможность появилась, меня вывезли поначалу в предгорья Алатау, а затем, на короткое время, на берег степного озера. Вот там, в небольшом, но довольно богатом староверческом селе, произошло то событие, которое весьма удивило меня, вызвав не то чтобы недоумение, но скорее сомнение, и более пятидесяти лет я исподволь распутывал тот узел сомнений, пока не пришел, как мне кажется, к совершенно неожиданному для самого себя выводу.

Семья, у которой я оказался на постое, не отличалась (как я понял позже) твердой приверженностью к строгим бытовым правилам старообрядчества: мне не была выделена отдельная посуда, читался я с хозяевами за одним столом, как член семьи, к тому же в доме имелась хотя и крошечная, но все же библиотека, где наряду с богословскими книгами стояли на этажерке и светские; и только столетний дед, белый, как полярная сова, считал своим долгом вести со мной душеспасительные, угодные Господу Богу беседы — долгие, утомительные, особенно для меня, хворого.

Не могу сказать, что те беседы были для меня в новинку. Хотя семья наша, как большинство советских семей, не считалась верующей, однако Рождество, Крещение, Пасху и Троицу у нас отмечали обязательно, а у матери даже хранилась (не на видном, конечно, месте) пара иконок не лубочного письма и в дорогих окладах. Она, да и отец, не только не стеснялись рассказывать нам о сути религиозных праздников, соотнося их с языческими, но и знакомили нас, в пределах, разумеется, своих знаний, с содержанием Ветхого и Нового Заветов, с причинами раскола в православной церкви и с последствиями этого раскола. Здесь, однако, родители говорили не столько о религиозных разногласиях, какие, похоже, не были уж столь заметными, чтобы разразилась буря, сколько о протесте народном против насильственного насаждения западноевропейских манер в российский быт, как о протесте против крепостничества, основу которого заложил невесть откуда взявшийся и вылезший на престол Борис Годунов, а окончательно «довели до ума» Петр Первый и Екатерина Вторая. А дед-лунь просвещал меня именно с позиций чисто канонических.

Однажды за такой беседой застала нас молодая хозяйка, вернувшаяся с работы. Послушала, послушала и говорит:

— Не засоряй юнцу голову глупостями. Никто уже не помнит, а многие вообще не знают, отчего сыр-бор разгорелся, но я уверена, не из-за того, двуперстием или щепоткой креститься.

Вот тебе раз. Вполне схоже с оценками раскола моим отцом. Глубоки его причины, не по церковным обрядам. Обряды — только внешняя оболочка.

Хозяйка же, подойдя к этажерке и взяв весьма потрепанный и пожелтевший от времени журнал «Вокруг света», подала его мне.

— Почитай воспоминания сына Льва Толстого. Многое поймешь. Времени у тебя вдосталь и читать, и думать над прочитанным.

И в самом деле, как оказалось, задуматься было над чем: глубоко верующий граф вдруг разуверился, и причиной тому стало прочтение им канонических книг всех так называемых мировых религий. Почему? Сын графа не объяснял этого в своих воспоминаниях, и, чтобы понять великого мыслителя, нужно было пройти его путь познания, то есть прочитать все то, что прочитал он.

Когда я сказал об этом хозяйке, она согласилась со мной со вздохом.

— Мне тоже этого хочется, только где я возьму все нужные книги? Не графиня я. Да и время нынче иное. А ты вот что, пока у нас, копайся на этажерке. Глядишь, что-то выудишь для себя.

Что выудишь из убогой этажерки? И все же я последовал совету хозяйки. Права она оказалась. Две вещи очень впечатлили меня; основательно, можно сказать, взволновали. Это — исповедь Аввакума, которую потом мне удалось перечитать лишь в годы оттепели, когда при Маленкове малый простор получило наше книгоиздательство; но, главное, что особенно захватило, — это маленькая книжонка на серой и ломкой от времени бумаге без обложки и титульного листа. Правда, в предисловии, начало которого тоже отсутствовало, говорилось, что это Тибетское сказание о жизни Иисуса Христа в Индии, что найдено это сказание в библиотеке буддийского монастыря в горах Кашмира недалеко от города Лех, что было оно первоначально издано на французском языке и что перевел его с французского архимандрит, не пожелавший сообщить свое полное имя.

Как утверждал издатель, книга предназначена не для православных в смысле правоверия, а для тех, кому интересна история религии, история человечества.

Позднее, когда я разыскал (с величайшими трудностями) это документальное, такое определение было верно, произведение, вполне могу сказать: заявление издателя было более чем выспренно: опросите хоть миллион человек, и вряд ли найдется среди них сотня, которая не то чтобы прочитала книгу, но даже знала о ее существовании. В этом я убедился, когда пытался найти ее в наших довольно крупных библиотеках.

И вообще человечество, по большому счету, не интересует истинная история религии; людям привычней и проще верить тому, что им вещают в церквах, в мечетях, в синагогах, в пагодах. Проведи сейчас массовый опрос во всех цивилизованных странах, к примеру, о Курманских свитках, которые многие годы Ватикан держал за семью печатями, и мало кто скажет, даже со ссылками на слухи, что расшифровка этих свитков наконец-то началась и что первые результаты дают основание предположить о возможной великой сенсации, раскрывающей происхождение человечества и религии.

Конечно, основа подобных суждений об инфантильности большинства людей — позднейшие жизненные наблюдения, а тогда, в юношеские годы, меня взбудоражила оценка книги как важной для будущего человечества. И еще признание издателя, что кто-то отшвырнет в гневе книгу, но кто-то проникнется убежденностью, что нужно не гневаться, а серьезно изучать приведенные в Тибетском евангелии фактические данные о неизвестном периоде жизни Иисуса Христа.

Будь я истинно верующим, возможно, отбросил бы книжку, но я пошел по пути поиска истины. Более пятидесяти лет мне понадобилось, чтобы я счел возможным поделиться с людьми тем, в чем вполне убедился сам.

И дело в том, что теологи, биографы Иисуса, так называемые христологи, в произведениях своих вращаются в основном по одному кругу: историчен ли Иисус, человеческая ли его суть или божественная, да ведут еще жаркие споры об авторстве четырех Евангелий, о соответствии или не соответствии их исторической правде. Все это, как мне думается, имеет определенный смысл, однако здесь возникает вопрос: сопоставимы ли идеология и история? И вообще, какой может быть разговор об историчности, когда жизнь Иисуса освещена лишь в мизерной ее части.

Не вступая в полемику ни с одной из противостоящих сторон, я постарался создать правдивое целое из деталей, которые сами по себе правдивы лишь отчасти. Но в истории, признаемся самим себе, не бывает совершенно достоверных подробностей, хотя именно подробности имеют в понимании истории огромное значение.

Не бывает в истории и безупречных героев, ибо безупречен только созерцатель, не пытающийся хоть что-то изменить. Кто мечтает лишь найти истину, не заботясь вовсе о ее торжестве, о ее влиянии на жизнь, на ее практическую ценность. Кто же борется за свои идеи, тот непременно упречен.

Вот этого многие не хотят признавать. Одни видят в Иисусе только мудреца, другие — лишь философа, третьи — моралиста, четвертые — святого; в нем, однако, было всего в достатке. Он могуч творчеством, однако у него имелось не только великое, а и, как у каждого из нас, мелкое, достойное упреков и даже осуждения. Он был не реформатор, а создатель новой религии. И то, что не все, о чем он проповедовал, о чем мечтал и за что боролся, исполнилось — вина не его.

Вина времени и, главное, амбиций людских. Об этом мое слово. Итак…

Книга первая ПУТЬ К БЕССМЕРТИЮ

Второй Собор Великих Посвященных

Миновало уже несколько месяцев после Первого Собора Великих Посвященных, которые съехались на него сюда, в Эдесу, из Египта, Индии, Израиля и со всей Месопотамии. Своим первым решением они разослали во все страны волхвов и жрецов, чтобы те выяснили, где может родиться младенец царских кровей в тот самый день, когда Солнце и звезды на небе расположатся так, как располагались они в день рождения Гора. Посланцы возвращались, не принося нужных сведений. Из Ассирии. Из земли Мушки. Из земли Куттухи. Из земли Шереше. Из Армении… Осталась одна надежда — Израиль.

Великие Посвященные молились Творцу Всего Сущего, дабы свершил он чудо ради спасения рода человеческого. Каждый, конечно же, на свой манер, по своим канонам, но все просили Всевышнего об одном и том же. А подкреплялось это единодушие совместным омовением в реке Дайсан, если она вдруг не пересыхала, что бывало довольно часто. Но чаще всего омовения совершались в неиссякаемых источниках в пещере под горой, у подножия которой и стоял с незапамятных времен Храм бога Сина — бога Луны.

Трапезы Великих Посвященных тоже были общими.

Много времени они проводили на берегу то озерца Авраама, то озерца Зульхи в долгих беседах, подкармливая одновременно божественных карпов, неповоротливых от ожирения и непомерной величины: карпов здесь почитали священными и неприкосновенными.

Вот, наконец, прибыли Посвященные из Израиля. Точнее — из Галилеи. Глава Сарманского братства, по праву хозяина встретив их, уединился с ними в своих апартаментах. Выслушав, объявил:

— Поведаете Собору Великих Мудрых после двухдневного отдыха. Подготовьтесь доложить коротко и полно.

А на очередной совместной трапезе он сказал собратьям лишь о том, что вернулись посланные в Израиль с доброй вестью.

— Собираемся в пещере Авраама через два дня.

В назначенный день и час Великие Посвященные сошлись в той же пещере, где проходил их Первый Собор. По преданию, в этой глухой пещере родился Авраам. Никто не мог толком объяснить, почему именно здесь прошли роды впоследствии отмеченного Богом, в предание просто верили, не вдаваясь в детали, и пещеру называли Авраамовой. Входили Великие Посвященные в нее поодиночке после наступления темноты, и никто не освещал им путь. Когда же собрались все, у входа осталась сторожить тайну Собора тройка Посвященных, коей было велено никого не подпускать даже близко к пещере.

В самой же пещере, довольно тесной, царил уютный полумрак (горело всего несколько восковых свечей). Родник, выбивающийся из скалы, убаюкивающе шелестит. На каменных сиденьях — ватные полавочники. Толстые, мягкие, как подушки. Можно было даже возлежать на них.

Глава Сарманского братства заговорил первым.

— Великие Мудрые, как я уже известил вас, вернулись посланцы из Израильской Галилеи с хорошей вестью. Предлагаю выслушать их рассказ и посоветоваться, как поступать в дальнейшем.

Поднялись все трое, сидевшие до этого чинно на отдельной деревянной скамейке, сработанной специально по этому случаю, но заговорил один из них. Самый старший по возрасту.

— В Назарете зачала в чреве Мириам, дочь знатных родителей. Из потомственных ессеев, допущенная к мистериям, к тайным трапезам. Отец зачатого — потомок царя Давида. От Авраама до Давида — четырнадцать родов. От Давида до переселения в Вавилон — четырнадцать родов. От переселения в Вавилон до Иосифа — четырнадцать родов. Перечень их я записал, и вы, Великие Посвященные, сможете прочитать о них, поэтому я не стану занимать попусту ваше время. Добавлю одно: мы волей своей повлияли на Мириам, и она посвятила зачатого в назареи. Сделала это как бы по доброй воле, с полной охотой. По нашим расчетам, рождение младенца совпадает по расположению Солнца и звезд на небе именно с тем, какое просчитали вы, Великие Посвященные. Вот и — все.

— Можете покинуть Собор, — разрешил посланцам Глава Сарманского братства, когда же они вышагали из пещеры, попросил собратьев: — Давайте обменяемся мыслями и примем решение.

Привстал Великий Посвященный тайного Маорисского центра ессеев, давая этим понять, что говорить собирается он.

— Собратья, Яхве не оставляет без внимания избранный им народ! По его воле зачат в чреве Мессия. Мы с вами на Первом Соборе говорили, из какого состояния сил образовалась Римская империя: заговор жадной до власти олигархии ради подчинения себе всех грубой силой; подавление науки, искусства, ремесел, а стало быть, всего человеческого разума во имя полновластия правящего меньшинства — вот на чем вскормлено правительство Рима. Оно не признает той истины, на которую правящая сила должна опираться, подтверждая свое право стоять у власти: на высшее начало науки, справедливости и экономии. Хитрые и коварные олигархи, творя беззаконие, прячутся за спинами ими же самими придуманными отцов-конскриптов, которых будто бы выбирают обязательно из плебеев, но на самом деле их назначают, вернее, протаскивают через выборы сами олигархи. А что нужно плебею? Немного богатства и чуть-чуть славы. За это он сделает все ему веленное. Он без зазрения совести отбросит все — честь, справедливость, законы общежития. Если ему скажут поставить во главу угла меч, он его поставит без колебаний! Так вот, подталкиваемые олигархами, плебеи завоевали Италию, после чего объявили войну всему роду человеческому.

Великий Посвященный Маорисского центра Ессеев помолчал немного, размышляя, стоит ли еще говорить о Риме, о котором его собратьям известно не менее, чем ему самому, но вывод его был таков: чем сильнее он обвинит в грехопадении рода человеческого Рим, символ которого — злая волчица, тем убедительней прозвучит славословие израильскому народу, оставшемуся верным, несмотря на все страдания, законам Моисея, законам человеколюбия, законам справедливости, высшей духовной чистоты, идеалам свободы.

Он вновь привстал, давая на сей раз понять, что он продолжит спою речь, но заговорил не сразу, а еще несколько минут раздумывал или выказывал своим братьям, сколь важны его слова, не бросаемые походя, а взвешенные на весах Священного Разума.

— Великие Мудрые, — наконец заговорил, Глава тайного центра Ессеев на берегу Маорисского озера, что в Египте, — мы знаем, что вразумить римлян намеревался Нума, Посвященный из этрусков. Но мы знаем и то, что это было историческим вмешательством Священного Разума, не осилившим, однако, ненасытное честолюбие плебеев, допущенных к власти. К показной для них, марионеток, не реальной. Так вот, мудрый Нума, получивший духовное благословение Творца, принес в Рим книги Сивилл, заключающие в себе часть герметической науки; он создал клан судей, избираемых народом, и наделил их полновластным правом решать все споры на основе Законов; он раздал народу землю; он построил храм Януса, в честь главенства во всем Закона; он подчинил военное право священным герольдам; он попытался создать совершенно иной государственный строй в Риме, который следовал бы тем же началам, что и школы Мемфиса и Дельфов. А что из этого получилось? Римский сенат после Нумы сжигает книги Сивилл, низводит до самого низа жрецов и судей, возвращается к прежней системе господства необузданной силы. Рим делается гидрой многоголовой, поглощающей народы и их богов.

Передохнув чуточку, оратор продолжил со вздохом:

— Со скорбью мы можем сказать: целые народы принимают веру Рима, не видя в его силе зла, оттого и не сопротивляются этому злу. Но только не мой народ. Да, он тоже в зубах у дикой волчицы, но волчица, как ни тужится, не в силах перекусить его. Израиль остается верным законам истины. Даже сейчас, когда царствует в Израиле Ирод, римский лизоблюд. Ирод ненавистен народу, хотя он и воссоздал Храм Соломона в Иерусалиме, сделав его даже более величественным. Ясновидящие предрекают его смерть через три года. Страшную смерть в одиночестве, в муках неизлечимой болезни. Народ мой, стонущий, но не поставленный на колени, мечтает о Мессии, который поднимет их на борьбу с зубастой волчицей. Он молит об этом своего Господа. И вот — свершилось. Яхве вновь простер свою руку над избранным народом! Вот почему я предлагаю, Великие Посвященные, принять единственно мудрое решение: проповедовать Мессии в Израиле, там же принести его в жертву ради искупления грехов человеческих, ради торжества свободы, ради победы над силами зла, воплощением которого сегодня является Рим с его символом дикой волчицы.

Вновь пауза. На сей раз совсем малая. Из боязни, что собратья посчитают его речь оконченной. А он намеревался сказать главное. Сказать с гордостью.

— Великие Мудрые, знак Господа и в том, что определить Мессию мы собрались в пещере Авраама. Да и Эдеса — не Эдеса совсем, а переименованная греками Урфа. Это — Ветхозаветный Ур Халдейский. Здесь Великий Творец под именем Элохвист, что означает Бог, предстал пред очи Авраама и указал путь ему и его потомкам, объявив при этом, что размножившийся народ от корня Авраамова станет избранным народом. Вот я и повторяю свою просьбу, собратья, принять единственно мудрое решение, угодное Высшему Разуму. Мы не вправе не учитывать знак Господа, а значит, и волю Его, поэтому просто обязаны определить место проповедования Мессии в Израиле. И, как я уже говорил, в Иерусалиме принести его в жертву. Возможно даже, в Храме Соломона. Таково мое слово.

Тишина в пещере. Не сказать, чтобы гнетущая, но явно не благодушная, не дружески-мирная. Всех не устраивало предложение Великого Посвященного из Ессеев. Да, он прав, говоря о Риме. Да, он прав, говоря о твердости в вере большей части израильтян. И все же в его предложении есть отступление от того решения, которое приняли они все, в том числе и он сам, на Первом Соборе Великих Посвященных. Но как скажешь собрату об этом, не обидев его? Кто первым осмелится сделать это?

Привстал Великий Посвященный из Джаггернуата, где покоятся смертные останки Вьясы-Кришны. Он, как и все брахманы, верные заветам Рамы, был одет во все белоснежное, поэтому отличался от всех остальных, особенно сейчас, в полумраке пещеры. Заговорил он с удивительным спокойствием. Раздумчиво.

— Мой собрат прав во всем, если не учитывать, что мы определяем сегодня жертву не ради отпущения грехов рода, племени или даже целого народа, но одного лишь. Такая жертва не потребовала бы схода Великих Посвященных из разных концов света. Наша цель — наметить достойную жертву, способную взять на себя грехи человеческие, остановив грехопадение всего рода людского, которое сегодня идет из Рима вместе с неисчислимыми его легионами.

Пауза. Пусть Великие Мудрые оценят и его слова, и саму суть сказанного. После этого можно будет более конкретно перечить собрату.

— Никто не возразит, что народ Израиля — стойкий народ, верный заветам Великого Творца, переданным через Моисея на юре Синай, но никто не сможет упрекнуть и народ Индии в нерадении к заветам Великого Творца, переданным через Раму. Такова реальность. Я еще хочу коротко напомнить вам, собратья, об ответе Ормузда на вопрос Зороастра: «Кто тот первый человек, с которым беседовал Ты?» Ответ Всевышнего не вызывает сомнений и споров, ибо он четок и конкретен: «Это прекрасный Иима, тот, который был во главе смелых». Ормузд заповедовал Раме бодрствовать над принадлежащими ему мирами; Ормузд дал ему золотой меч, меч победы. Но Рама, вступивший на путь Солнца, был смертный, как все люди. Передав свои знания своим ученикам, а через них и всему народу, полученные от Священного Разума, взлетел Рама вместе с душой своей через семь небес в эфир блаженства навечно, без дальнейшего перевоплощения. Он ныне и на века в сонме Богов. Был, есть и будет!

Вновь малая пауза. Чтобы Великие Мудрые достойно оценили его, брахмана, слова: не Авраам первый, а Рама. Авраам из второй плеяды Великих Посвященных, получивших завет Бога, как и Кришна. Моисей же — из третьей. И это признано всеми Великими Посвященными. Отчего же Ессеи запамятовали это?

— Мир, покой и просвещение, царившие в Индии и во всех странах, ей подвластных, при жизни Рамы, вскоре после его кончины нарушились. Себялюбцы, властолюбцы, назвав себя Куравасами, то есть сыновьями Луны, начали потакать людским страстям, поощряя разнузданность. В сынах Луны — истоки грехопадения человечества. Рим — не зачинатель культа зла, он умелый его продолжатель. Куравасами одолели сынов Солнца, и Индия утонула в грехах, застонала под властью жестоких правителей; безмерно полилась кровь праведников. Казалось бы, конец всему. Происходившее тогда в Индии сродни сегодняшнему дню здесь, в подвластных Риму странах. Казалось бы, все, непоправимое зло воцарилось навечно. Однако, как вам, Великие Мудрые, известно, Индия нашла в себе силы преодолеть непреодолимое. Главная, так можно сказать, в этом роль древних Мудрых — Риши. Это те же самые, что в Израиле почитались и почитаются проповедниками. Риши, владеющие тайнами Вед, наделенные божественным подвижничеством, смогли поднять народ на открытую борьбу с силами зла. Не вдруг, но духовная сила победила мирскую. Я для чего, собратья, напомнил вам об этом? Чтобы, принимая решение о подготовке Богочеловека к его мессианской перед жертвой деятельности, вы учли великий наш опыт и допустили к Великому Посвящению в наших главных храмах на основе Вед. Проповедовать же Богочеловек может не только в Индии, он будет волен сам выбирать свой маршрут. Не важно и то, где он будет принесен в жертву. Важно другое: жертва должна, быть не от определенного клана или народа, а жертва во имя спасения от грехопадения всего рода человеческого, во имя искупления всех людских грехов. Таково мое слово.

Пауза после речи Великого Посвященного из брахманов на сей раз оказалась совсем малой. Привстал Великий Посвященный из Египта — иерофант Великого Храма Озириса в Мемфисе.

— Еще до того, как много-много тысячелетий назад Сфинкс не был заметен песком и не пролежал под ним века, Египет просвещал Гермес-Тота. Гермес, он так же общечеловеческое явление, как и Рама. Он одновременно и человек, и каста, и божество. Гермес великим разумом своим, духом своим вел народы черной и белой расы к мирному смешению в Верхнем и Нижнем Египте, в Эфиопии. Народ наш процветал, все науки, все ремесла были ему подвластны. Великие Мудрецы, посвященные Гермесом в тайные учения, всеми силами способствовали и материальному, и духовному развитию народа нашего. То было поистине царство Света. Казалось, оно нескончаемо, оно — вечно. Увы, Египет поработили гиксосы, напавшие на нас с севера, со стороны Кавказских гор. Уже через несколько десятков лет страну было не узнать: нравы упали в пропасть, искусство оказалось за черным покрывалом, ремесла мирные сменились ремеслами военными — народ стонал под чужеземным игом, находя утеху в разврате, в жестокости, в лживости. Люди шли на все, лишь бы выжить. Нашлись и такие, и далеко не единицы, которые стали верными псами гиксосов. А кто поднимался с оружием в руках против поработителей, тех безжалостные гиксосы истребляли поголовно. Вместе с их семьями. И вот тогда миссию освобождения народа своего от рабства взяли на себя Посвященные Мудрые, знакомые с тайнами учения Начала-Огня и Слова-Света. Эти знания и по сей день являются для нас вершинами Просвещения. Так вот, что непосильно было для рати, то сделал дух — Египет вернул себе свободу.

Помолчал иерофант Великого Храма Озириса, переведя дух, чтобы перейти к главному, ради чего он заговорил, и все поняли, что их собрат из Египта именно сейчас произнесет заветное, поэтому приготовились слушать со вниманием. Они не ошиблись.

— Мое мнение такое: Великое Посвящение Богочеловек должен получить у нас. Важным доказательством тому служит пройденный нами путь победной духовной борьбы с носителями злого начала — гиксосами, злодейства которых повторяет Рим. Таково мое слово.

Приподнялся ведущий Собора. Но заговорил он не вдруг. Просто он дал знать, что имеет намерение сказать свое слово, прежде чем продолжатся высказывания остальных Великих Посвященных. Ему явно не нравилось то, что каждый выступавший ратовал за первенство в намечаемом великом свершении. Он, однако, еще не сложил свою мысль в краткую речь, да и давал возможность Великим Мудрым сопоставить все три предыдущих обращения.

Когда он посчитал, что прошло достаточно времени для сравнений всех предложений, да и сам точно уже продумал, что скажет сам, отверз уста:

— Мы — Сарманы. Вы знаете, что имя это символично: оно одновременно означает «те, кто хранят доктрины Зороастра» и «пчелы». Улей, куда слетаются пчелы со своими взятками, — Коммаген. Мы собирали и собираем нектар мудрости не только Посвященных и служителей богов у народов Месопотамии и Анатолии, Хараны и Армении, мы стремимся дотянуться до истоков верований всех великих народов, положив в основу беседы Зороастра с Ормуздом — Великим Творцом. Хранителем же этой мудрости избран Советом Мудрых Антиох, сын Митридата Первого. Произошло это в тот день, когда Солнце протянуло руку Ориону для пожатия. Такое сочетание звезд под пятым знаком зодиака — Львом — известно как рождение Гора, которого в Египте почитают как бога Солнца, наш же народ почитает Ориона, как Митру…

— Митризм — отступление от зороастризма, — прервал оратора Великий Посвященный из Армении. — Не только Великие Мудрые, но и все народы, соседствующие с Коммагеном, возложили на Антиоха заботу о сохранении заветов Великого Творца, переданных через пророка Зороастра, в чистоте, он же создал пантеон на вершине горы Нимруд близ Кахти, дав богам обличие греческое, а имена греко-персидские. Если внимательно посмотреть на гороскоп Льва, какой был у Антиоха, то получается, что с Митрой-Орионом, которому Гелиос пожимает руку, остается лишь Малый Пес. Не это ли принял во внимание Рим, обращаясь именно к той вере, какую предложил Антиох, и под знаком Митры творит зло?

— К этому я хотел перейти, Великий Мудрый, — спокойно ответил ведущий Собора. — Антиох ошибся, считая, будто его новшество станет способствовать сохранению духовных сил народа, если римские легионы перейдут Евфрат. Но вина не только Антиоха, а и Великих Мудрых, которые тоже не предположили такого поворота событий. Они должны были, просто обязаны были остановить руку Антиоха. А всем известна его уважительность к мнению служителей богов, к мнению Посвященных. Он бы не стал перечить неразумному. Это, однако, не главное, что я хотел сказать, прежде чем мы продолжим обмен мнениями о том, где и как готовить Богочеловека к жертвенному его пути.

Естественная пауза с полной тишиной в полутемной пещере. Чтобы сказать главное, нужно полностью отрешиться от суетного, какое вдруг возникло с вопросом собрата из Армении, хотя и справедливого. Но разве большое значение имеет все это для сегодняшнего Собора? Конечно же, нет.

— Собратья, каждая из называемых нами религий — суть воплощение воли Всевышнего через разум священнослужителей, которые приспосабливали ее для интересов своей жизни, жизни своего народа. И нам ли сегодня говорить о том, которые из Великих Посвященных, из волхвов и жрецов устроили более мудрую религию. Мы сейчас одни, и наши слова только для нас, а не для уха народного. Для того и есть у нас обет молчания. Я хочу поэтому спросить: разве мы забыли воззвание к Посвященным в «Книге Мертвых»? Давайте вспомним: «О! Слепая душа! Вооружись факелом мистерий, и в земной ночи ты откроешь твой сияющий Двойник, твою небесную Душу. Следуй за этим Божественным Руководителем, и да будет он твоим Гением. Ибо содержит ключ к твоим существованиям, прошедшим и будущим». Именно это должен до глубины души почувствовать тот, кто принесет себя в жертву ради спасения рода человеческого от грехопадения. Но и это не все.

Вновь переключение памяти, чтобы еще убедительней подтвердить главную мысль, к которой нужно подойти как бы исподволь, чтобы не ты навязал свое мнение, пользуясь правом председательствующего, а сами Великие Посвященные решили бы нужное по мудрости своей.

— Вспомним еще раз Гермеса: «Слушайте в своей собственной глубине и смотрите в Бесконечность Пространства и Времени. Там звучат, пение небесных Светил, голос Чисел, гармония Сфер.

Каждое Солнце есть мысль Бога и каждая планета — видоизменение его Мысли. Для того чтобы познать Божественную Мысль, — о душа! — спускайтесь и поднимайтесь вы по тяжелому пути семи планет и окружающих их семи небес.

— Что знают небесные Светила? Что говорят Числа? Что вращают в себе Сферы?

— О души, погибшая или спасшаяся, они говорят, они поют, они вращают — ваши судьбы!»

Все мы прошли с вами семь степеней Просвещения, поэтому именуем себя по праву Великими Посвященными. Мы все хорошо знаем и доктрины Начала-Огня и Слова-Света, заключенные в видениях Гермеса, которые остаются навсегда вершиной Египетского Посвящения. Мы знаем и доктрину Посвящения Индии — непреложные для всех законы Савитара, олицетворяющего животворную силу солнца, законы, изложенные в гимнах Священных Вед. Мы знаем древние тексты, где сказано, что Бог создает свои собственные члены, которые суть Боги. Он одновременно Отец, Мать и Сын. Он зарождает, производит и существует вечно. Мы это знаем, но не говорим об этом нардам своим, держа свои знания в тайне, народам же даем более понятные религии. Есть религии Индии, Египта, Ассирии, Иудеи, Греции, Рима… Они непонятны сами по себе и рассчитаны лишь на слепую веру непосвященных; они укутаны пеленой тайны, в которую священнослужители не позволяют заглянуть простолюдинам, но чтобы проповедовать, чтобы сказать людям, ради чего Мессия идет на жертву, нужно все знать, нужно все понимать, а это невозможно, если не понять, не прочувствовать, не уловить точки соприкосновения всех нынешних религий с древней религией. Поняв это, признанный проповедовать перед определенным сроком жертвенной казни сумеет рассмотреть в этом единстве дивную духовную эволюцию, где все связано, все взаимно объясняет, и сумеет убедительным словом возбудить светлые порывы души у народов, позвать их на путь возрождения, на путь борьбы Света против Тьмы. Вот об этом мы должны сегодня рассуждать. И только об этом.

Подействовало. Больше никто даже не пытался восхвалять свою религию как эталон духовной борьбы с греховностью, насаждаемой Римом, а стало быть, и с его владычеством вообще; каждый предлагал деловое: где станет Богочеловек взбираться по ступеням к вершине Посвящения и кого определить ему в наставники, и уже через несколько часов мирных обсуждений было согласовано четко: Мессия до пророческого возраста пройдет все семь степеней Посвящения в тайном центре Ессеев на берегу озера Маорисса, что в Египте; там же, в Египте, продолжит учебу в Великом Храме Озириса, после чего — в Индии, в главном монастыре Брахманов и, наконец, у Сарманов, у которых, как у пчел в улье, собран нектар Мудрости и Посвящения. Здесь он получит окончательную, седьмую степень Посвящения.

Однако наиглавнейшее — сам день рождения. Что он родится под знаком Льва, было ясно из тех расчетов, какие сделали посланцы Великих Посвященных в Израиле, и это было явным знамением Великого Творца. Этим же знамением служило и то, что Юпитер и Сатурн к этому времени сблизятся в созвездии Рыб, что смогут подать друг другу руки, а с земли станут казаться единой яркой звездой, что означает начало новой эры. Теперь важно, чтобы младенец родился как раз в тот день, когда Сириус впервые появится на рассвете, до восхода Солнца, а само Солнце должно взойти в соединении с Регулом — красной звездой-гигантом в созвездии Льва или иначе — Малого Царя. И еще… Лев — это Арий и на арамейском и на древнееврейском языке.

Именно в этот день по предсказанию Зороастра родится посмертный его сын. От пророка — новый пророк.

Этот день также и день рождения бога Гора.

Крепкая взаимосвязь, которая символизирует то, что родится Мессия не для одного лишь народа, а жертвой своей он остановит грехопадение всех.

Великие Посвященные хорошо понимали силу духовного единства, но отчего-то даже здесь, в тайной пещере, надежно охраняемой от случайного подслушивания их разговора, не заговорили об этом? Надежней и верней было бы найти главные мотивы, которые привели бы к единой духовности землян. Отнести это лишь к промыслу Великого Творца, который благословил священнослужителей расколоть единство, скорее всего, явное кощунство. Не мог же тот, кто благословил Раму-Гермеса Кубком Жизни для женщины и Факелом Света для мужчины, кто подтвердил свое кредо и Зороастру, кто заповедовал главенство во всем Мудрости и Справедливости, триединство Слова, Духа, Дела, кто провозгласил возможной лишь одну борьбу — борьбу с силой зла, разве мог он отступить от своих же заповедей, заменив Справедливость принципом: разделяй и властвуй. Ему и без того вполне достает власти. Власти Высшего Разума, власти Великого Духа.

Земляне, особенно алчные властолюбцы, сами определили свой путь, явно вопреки воле Великого Творца, и, должно быть, махнул он рукой на них: грызитесь, лейте кровь, если это вам кажется лучшим выбором.

А не важнее было бы Великим Посвященным, собравшимся и пещере Авраама, проанализировать ошибки своих далеких и близких предшественников, осудить их, а заодно и свои личные устремления, после чего объединить усилия в борьбе с духовным расколом народов и наций — самый верный путь, хотя трудный и долгий? Они, однако, лишь оправдавшись устами Великого Посвященного Сарманского братства, что исполняли и продолжают исполнять волю Всевышнего, продолжали идти утоптанной дорожкой жертвоприношений, начало которой заложили в далекой древности вот такие же Великие Посвященные.

Впрочем, пока еще не зная, даже не предполагая этого, они закладывали основы новой религии, которая триумфально зашагает по планете и, возможно, объединит духовно все народы мира.

Глава Сарманского братства вдохновенно вещал:

— Волей всех Великих Посвященных мы вызовем появление младенца точно в этот день. Нам такое посильно. Уверен, что меня поддержат все, К тому же, мы пошлем в Галилею Великих Посвященных, чтобы они тоже волей своей поддержали там, вблизи роженицы, наши общие усилия. Каждый из нас без особого труда и духовного напряжения справится с такой миссией, и, чтобы не вышло обиды, пусть выбор сделает жребий. Троим из нас предстоит путь в Израиль. С ними вместе отправится пара жрецов. Они останутся в качестве слуг в семье Иосифа, а затем — у самого Иисуса. Они станут направлять его по пути, который определил наш Собор. Цена их деятельности — либо шаг в Великие Посвященные, либо жестокая кара.

Заговорили о подарках новорожденному и о дальнейшем его обеспечении всем необходимым для жизни и проповедования. С подарками решили так: золото, ладан и смирну, что символизировало бы предназначение Мессии — золото для царя, ладан — для священника, смирну же для повелителя душ. Обеспечение же средствами распределили на всех поровну, казначеями тех средств будут жрецы-слуги. Ими они станут в тайне от Иисуса и его семьи обеспечивать его жизнь и деятельность.

Особые наставления выработали для Великих Посвященных, кому выпадет жребий, по поводу того, как сделать, чтобы жертвенный младенец оказался в Египте.

На этом Второй Собор Мудрых завершил свою работу. Объявив об этом, председательствующий добавил:

— Жребий потянем на общей трапезе после утреннего омовения и молитвы. С отправкой получивших на это право затягивать не станем. У них и без того мало времени. Снарядим большой торговый караван за несколько дней, и, облачившись в богатые купеческие одежды, трое наших собратьев поведут караван в Иерусалим. А с ними те двое Посвященных жрецов, коим надлежит, тоже не раскрывая себя, идти по правую и левую руку Иисуса до самой его жертвенной казни, памятуя о своей величайшей ответственности не только перед нами, но и перед всем родом человеческим. Их миссия — величайшая.

Все удалось посланникам Великих Посвященных. Под именами, которые даны им были во время трапезы, когда им выпал жребий, они прибыли в Иерусалим, добились встречи с Иродом, прельстив его жену и сестру роскошными нарядами и драгоценностями, напугали его тем, что по предсказанию прорицателей в Вифлееме родится наследник престола Израильского от рода Давидова и что он станет опасным соперником ему, здравствующему царю Израиля. Хотя Великие Мудрые знали, что никогда не станет Ироду соперником маленький ребенок, ибо Ироду править страной осталось три или четыре года, но, зная это, они и словом, и волей духа своего настолько перепугали Ирода, что тот не медля ни дня собрал своих советников, а затем и ясновидящих. И те, и другие, к великому удивлению Ирода (он принял Мудрецов как они ему представились, и их возможные воздействия силой духа не мог учитывать), единодушно подтвердили правильность купеческих слов. Советники даже посоветовали лишить жизни будущего претендента на трон, едва лишь он родится. Сделать же это с помощью купцов, принесших тревожную весть.

И вот, в нарушение всех законов гостеприимства, купцов силой привели во дворец вторично, где им повелели идти в Вифлеем, чтобы присутствовать при родах, а затем, не выпуская из виду роженицу с младенцем, спешно послать к царю вестника.

Все складывалось для Великих Мудрых как нельзя лучше. Впереди них в Назарет полетела молва о решении царя Ирода, и Иосиф с женой на сносях подался в бега. Именно в тот город, который назвали Ироду Мудрые, ибо они-то знали, что семья будущего Мессии именно там найдет и поддержку, и тайный кров среди семейных ессеев, родственников Мириам.

Главное сделано. Семья напугана, теперь ее легко будет уговорить бежать в Египет, под покровительство тамошней общины ессеев.

Одного не предусмотрели Великие Посвященные: дальнейшие действия Ирода, взбешенного исчезновением и роженицы с сыном, и мужа ее. Он велел уничтожить всех новорожденных по всей Галилее.

Впрочем, кто может с уверенностью определить, что знали и что могли или не могли предвидеть жребием избранные Великие Посвященные на тайной трапезе. Обет молчания, он и есть обет молчания.

Вполне вероятно предположить, что жестокость царя тоже была вызвана силой их духа, силой внушения, ибо чем больше грехов человеческих, тем весомей акт искупления этих грехов. Так исстари жрецы внушали своим пасомым, когда готовили обреченного к жертвенной казни. А если искупление готовится более значительное, то и грехи должны быть под стать великому событию.

Так это или не так, известно лишь Великому Творцу либо Священному Разуму.

Посвящение в Енгадди

Жрецы-соглядатаи переполошились: к Иосифу и Мириам приехал гость из семейных ессеев, и случилось непредвиденное — Мириам заявила, что сына своего Иисуса она не отдаст на обучение к Посвященным в тайный центр на берегу озера Маорисса, а повезет на берег Мертвого моря в Енгадди, где тоже имеется тайный центр ессеев. Как все женщины, она не стала объяснять свой каприз, и жрецы терялись в догадках:

— Должно быть, гость из Галилеи сказал о смерти Ирода, и теперь им нечего опасаться.

— Но их никто и не держит. Пусть едут. Иисус останется в добрых руках Терапевтов. Маорисское посвящение нисколько не ниже Енгаддийского ни для самих ессеев, ни для всех иных Посвященных. Тут какие-то иные причины. Одна из них: не собирается ли Мириам изменить своему обету?

— Нужно непременно переубедить!

Разговаривая так, оба жреца-соглядатая умалчивали о главных своих тревогах и нежеланиях: нарушается последовательность мест, откуда Иисус должен начать долгий путь к полному Посвящению, какой определил Собором Великих Посвященных, а это означает, что они, коим поручено проводить это решение в жизнь до переезда подопечного в Индию, не справились с заданием, и за это им не помажут голову елеем; но это, как говорится, беда — не беда, им, ко всему прочему, никак не хотелось покидать свой Египет, тащиться за капризной женщиной в какую-то глухомань через безводье и жару, а затем прозябать долгие годы вдали от своих храмовых собратьев.

— Нужно напрячься и отговорить женщину…

Что ж, намерения благие, но исполнимые ли? Мириам твердо решила возвращаться на родину. Одним из главных побуждающих к этому мотивов — обида. Не столько на жрецов, которые, как приставы, заботились о ее семье, и она была им благодарна, сколько на Главу старейшин — Посвященных Маорисского центра. Разве он не знал о злой кончине Ирода?

— Как давно Яхве покарал Ирода? — спросила она гостя, прервав его рассказ.

— Давно, — ответил неопределенно гость, удивленный неведением Иосифа и Мириам о столь значительном событии для Ессеев, но особенно для их семейства. После малой паузы повторил: — Давно. Вскорости после казни Иоанна-Крестителя, трех своих сыновей и жены своей благородной Марианны из рода Макковеев. Яхве наслал на него страшную болезнь, хотя Ирод и восстановил храм Соломона пышнее прежнего, разрушенного варварами. Грехи Ирода превысили его добродетельность, и умирал он в полном одиночестве, покинутый всеми, кроме злой сестры своей, которая рвалась к власти, не скрывая этого. Терпение Господа нашего иссякло, и этого момента ждали тысячи. Когда свершилось, радовались искренне, а не оплакивали.

— Из Енгадди Маорисским старейшинам была весть? — спросила Мириам, поглощенная своей обидой.

— Как не быть? Такая радость для ессеев! Кроме Иоанна он казнил скольких наших сподвижников?!

Горькая обида выплескивалась через край: пусть она из семейных Ессеев, значит, третьего пласта, но допущенная к трапезам Посвященных (и это всем известно), она еще до рождения сына посвятила его в назареи. В пророки. Озаренная этим решением, она воспринимала возникшую в чреве ее новую жизнь Сущностью Самого Бога. Как матерь Самсона. Как матерь Самуила. Как матерь Илии. Как матери других прославившихся на весь Израиль пророков самоотверженностью и неподкупным служением своему пароду. И разве об этом не знали старейшины Посвященные?! Разве они не знали, что именно от Ирода она с мужем и сыном бежала в Египет, оставив на попечение единоверцам свой дом?!

Она вернется домой. Даже через страшный грех нарушенного слова. Впрочем, она не обещала твердо, что отдаст сына своего в руки именно Маорисских Посвященных. Слово свое она, таким образом, не нарушила: Иисус пройдет все ступени посвящения, а где, не столь уж и важно.

Другая, не менее серьезная причина, определившая твердость ее решения, — здоровье мужа. Сухой и жаркий воздух Египта не пошел впрок Иосифу. Здоровье его подсекалось с каждым годом, с каждым месяцем, свежий же воздух благодатной долины их родины, как считала Мириам, восстановит силы и здоровье мужа, вернет бодрость духа. Вот еще, почему Мириам отвечала на все убедительные речи жрецов однозначно:

— Мы возвращаемся в Галилею в ближайшие дни.

Самое разумное — присоединиться к какому-нибудь торговому каравану, вереницы, которых довольно часто пересекают Синайскую пустыню, однако Мириам приняла иное решение:

— Наш путь по стопам Моисея.

— Тогда мы с тобой не дойдем до Земли обетованной, — возразил не то в шутку, не то всерьез Иосиф, но Мириам никак не восприняла это возражение и ответила с обидой:

— Нам же Господь не завещал кочевать по пустыне до кончины нашей.

Более настойчиво принялись возражать жрецы-соглядатаи, выказывая свое отношение к переезду вообще и своим караваном в особенности, однако Мириам стояла на своем твердо:

— Готовьте верблюдов, ослов и шатры. Погонщиков выберите выносливых. Проводника не нужно, нас поведет Господь наш.

Иисус, уже знавший из рассказов отца и матери о великом царе-реформаторе и законодателе, который вывел евреев из египетского рабства, а затем сплотил разношерстные племена в единый народ, недоумевал, как же они пересекут море.

«Неужели оно расступится по просьбе мамы?» — думал с недоверием он, но ни спросить, ни тем более отговаривать родительницу не посмел.

Начались сборы. С утра до позднего вечера слуги и погонщики готовили вьюки, сбруи, мехи для воды, шатры, а за ними присматривал Иосиф, но и Иисусу до всего было дело, ибо ему хотелось все видеть самому, ко всему приложить свою руку; Мириам же, несмотря на усталость сына, жаждущего скорей ткнуться головой в подушку, усаживала его рядом с собой и часок-другой пересказывала ему все то, что сделал для Израиля Моисей, подробно описывая его трудный жизненный путь, его сомнения.

Особенно запал в душу пытливого мальчика рассказ о том, как Моисей встретился с Богом. Прошло очень много лет после побега Моисея из дворца фараона, где он вырос в неге и роскоши на правах члена царской семьи, в землю Мадиамскую, где жили потомки одного из шестерых сыновей Авраама и его второй жены Хеттуры, родственники Моисея, и где он надеялся укрыться от гнева фараона. Гнев же властелина Египта был вызван тем, что Моисей посмел заступиться за своих соотечественников и убил надсмотрщика, избивавшего рабов-евреев.

Надежды беглеца оправдались: Моисей был принят в доме влиятельного среди мадиамитян священника Иофора и даже женился на одной из его дочерей — Сепфоре. Там, в одном из тайных храмов, затерявшемся в глубине пустыни, он прошел все стадии Посвящения. Когда же Моисей получил полную свободу выбора своего пути, он то загорался желанием вызволить свой народ из египетского плена и увести в Ханаан — на родину его предков; то сомневался, посильно ли ему такое предприятие; сдерживал к тому же и страх возвращения в Египет, где его могли сразу же схватить и казнить, хотя прошло уже более полувека, как он сбежал от ожидавшей его кары, — но разве не могли при его появлении вспомнить о воле фараона, пусть умершего, тем более что его преемник вел себя еще более жестоко с порабощенными евреями. Наушников, готовых выслужиться перед властелином, при дворе всегда более чем достаточно.

А разве плохо ему жилось в кругу добрых людей, в кругу заботливой жены и послушных детей? Стоило ли рисковать жизнью ради чего-то призрачного и невероятно трудного? Особенно когда тебе перевалило за семьдесят…

Душевное борение не прекращалось ни на час, и Моисей часто уходил пасти овец, чтобы в одиночестве дать волю своим противоречивым мыслям и желаниям. И вот однажды, когда он пас овец у подножия горы Хорив, которая почиталась мадиамитянами священной, ибо на ее вершине, как они считали, обитал бог их предков (бог Авраама, бог Исаака, бог Иакова), и терзания его достигли невероятной силы, перед ним вдруг вспыхнул огнем куст. Однако огонь этот не опалил куста, а напротив, будто взбодрил его, налил ветви и листы упругой силой — необычность явления поразила Моисея, однако, не испугала; и только когда вроде бы из самого яркого языка пламени Моисей услышал громовой голос, тогда только в страхе закрыл лицо руками, ожидая недоброго.

— Не бойся, Моисей, — вырывалось тем временем из пламени. — Не зло сотворить явился я пред твои очи, а подвигнуть на великое дело: поспеши в Египет и выведи своих соплеменников-израильтян из рабского и плена.

Выходит, Бог знал о его внутреннем борении. Выходит, боязнь его идти в Египет, лишена основания, если Бог дает ему такой наказ. И все же сомнения не сразу покинули Моисея. Подавив страх, он дерзнул спросить Бога:

— Вот я приду к сынам Израилевым и скажу им: «Бог отцов ваших послал меня к вам», а они скажут: «Как ему имя?». Что я смогу сказать в ответ?

— Я есть Яхве.

Да, откровение знаменательное: Бог называет истинное свое имя смертному; и все же Моисей не успокоился, ведь соплеменники могут не поверить ему, примут его слова за выдумку, поэтому ему, Моисею, нужны веские доказательства того, что он на самом деле действует от имени Господа.

Яхве удивился:

— Ты — Великий Посвященный. Ты многое умеешь. Лечи именем моим проказу. Твори именем моим чудеса.

— Один ли я Посвященный?

— Хорошо, я одарю тебя силой духа, чтобы ты мог превращать воду в кровь, а посох в руке твоей или жезл сможет стать по твоему желанию ядовитой змеей.

Моисей низко поклонился Господу, однако продолжал упорствовать, выдвигая все новые и новые условия, — Яхве рассердился было, но затем смилостивился.

— Определю тебе в помощники твоего старшего брата Аарона. Он красноречив, и вместе вы сможете уговорить соплеменников на исход.

Под впечатлением услышанного Иисус долго не мог уснуть. Он своим детским умишком даже осуждал Моисея за то, что тот так долго не решался освободить своих единокровных из страшного рабства и даже пререкался с Господом, который явно благословил его на великий подвиг и, стало быть, намеревался поддерживать великое дело. Он, Иисус, как ему казалось, действовал бы решительней. Без всяких сомнений.

Утром, несмотря на бессонную ночь, Иисус встал вместе со всеми и даже помог погонщикам собирать верблюжью колючку, которая предназначалась для кипячения в ней воды, чтобы в жаркой пустыне вода не зацвела в мехах и не протухла, а оставалась, свежей многие дни и к тому же предохраняла желудки путников от всяческих расстройств. А вечером, преодолевая усталость, он вновь собрался слушать маму. На сей раз она, однако, держала в руках Пятикнижие заветов Моисея — Иисусу не нравилось, когда мама читала, он больше любил ее спокойно-размеренные рассказы, вот и теперь он мысленно молил ее: «Не читай». И — о чудо! Она, не раскрыв книги, начала обычным своим задушевным тоном повесть о том, что делал Моисей со своим братом Аароном, чтобы вначале убедить соплеменников решиться на исход, а затем добиться от фараона, чтобы тот смилостивился и отпустил рабов-израильтян. Но как первое, так и второе оказалось непростым делом.

К жизни рабской тоже привыкают, особенно если в рабстве рождается не одно поколение: есть еда, есть кров, а что еще нужно? Впереди же, решись люди на исход, пугающее неизвестное. Да и можно ли верить братьям, обещающим покровительство Господа, Бога предков Израилевых, — Господь давно отвернулся от своего народа, забыл свои обеты, какие давал Аврааму, Исааку, а позже и Иакову, который боролся с ним и получил не только его благословение, но даже имя — Израиль, человек, боровшийся с Богом. Тогда Бог пообещал ему, что впредь Израиль станет одолевать всех человеков. А что получилось? Любой надсмотрщик может совершенно безнаказанно обидеть израильтянина-раба. Какое же это покровительство?!

Все же Моисей с помощью знамений, а Аарон красноречием своим убедили соплеменников решиться на исход, и осталось одно препятствие — фараон. Как одолеть его?

Поначалу Моисей с Аароном решили обманом вывести свой народ из Египта. Как ни страшно было Моисею, что его узнают во дворце, ибо, хотя фараон, собиравшийся его казнить, уже давно бальзамирован, наверняка кто-то из его прежних придворных служит новому властелину, он смог преодолеть свой страх.

Его не узнали: Моисей уже был не прежним щеголем, а обдутым ветрами горной пустыни, изморщиненным палящим солнцем довольно пожилым человеком. Никто даже не мог предположить, что это приемный сын покойной царицы.

Фараон принял их как послов земли Мадиамской со всей пышностью, и после принятых в те времена церемоний Моисей заговорил со смирением:

— Священники Мадиамские именем Бога своих предков Авраама, Исаака и Иакова, которого почитают и поныне, просят отпустить народ израильский на три дня в пустыню, чтобы молитвами и жертвоприношениями воздать честь Яхве, Господу своему, дабы знал он, что избранный им народ не перестал чтить Господа своего, хотя он и отвернул лик свой от народа своего…

Иисус хотел было перебить маму вопросом: зачем лгал посланник Господа самого? Мама сама постоянно внушала, что ложь не приводит к добру, а однажды совравшему кто поверит? А теперь, судя по тону, она не осуждает братьев, а вроде бы гордится ловко придуманным предлогом: уйти якобы для молитвы и жертвоприношения, на самом же деле не вернуться. Но мама не сделала паузы, продолжая как раз о том, как пагубно повлиял на жизнь израильтян этот обман, — фараон заподозрил неладное и в отместку велел увеличить дневной урок рабам, да еще приказал строго наказывать тех, кто с этим уроком не сумеет справиться.

Естественно, возроптали соплеменники Моисея и Аарона. Они больше не слушали сладких речей Аарона, не принимали всерьез знамения Моисея, который демонстрировал их в подтверждение того, что он послан самим Господом. Они вполне могли бы побить камнями подвижников, но те сочли за лучшее прекратить убеждать возмущенную толпу.

Пересказав все это сыну, Мириам нашла в свитке нужное место и начала его читать, подчеркивая этим важность свершившегося в те далекие годы.

«И обратился Моисей к Господу и сказал: Господи! Для чего ты подвергнул такому бедствию народ свой, для чего послал меня? Ибо с того времени, как я пришел к фараону и стал говорить именем Твоим, он начал хуже поступать с народом сим; избавить же Ты — не избавил народа Твоего.

И сказал Господь Моисею: теперь увидишь ты, что Я сделаю с фараоном; по действию руки крепкой он отпустит их; по действию руки крепкой даже выгонит их из земли своей. И говорил Бог Моисею, и сказал ему: Я Господь. Являлся я Аврааму, Исааку и Иакову с именем „Бог всемогущий“, а с именем Моим „Господь“ не открылся им. И Я поставил завет Мой с ними, чтобы дать им землю Ханаанскую, землю странствования их, в которой они странствовали. И Я услышал стенания сынов Израилевых о том, что Египет держит их в рабстве и вспомнил завет Мой. И так скажи сынам Израилевым: Я Господь, и выведу вас из-под ига Египетского. И введу вас в ту землю, о которой Я, подняв руку Мою, клялся дать ее Аврааму, Исааку и Иакову, и дам вам ее в наследие. Я Господь».

Мириам помолчала немного, затем, вздохнув, заключила:

— Снова сыны и дочери Израилевы под более страшным игом. Покарал Господь народ свой за грехи его. И только Мессия может сегодня спасти свой народ, взяв грехи на себя.

Она явно чего-то недоговаривала, как понял Иисус. Она вздохнула горестно и в то же время будто бы с облегчением, словно уже знала, что именно сыну ее, посвященному в назареи, предстоит нелегкий путь пророка, а возможно, и Мессии. Говорить, однако, сыну пока еще рано. Пока пусть он знает то, что знает: он — назарей. Не более того.

— О том, как Господь сдержал слово, наказав Египет десятью казнями, я расскажу тебе завтра. Обо всех же остальных деяниях Моисея — в пути. Будем останавливаться в каждом знаменательном месте, чтобы ты хорошо запомнил завет Господа с Моисеем и законы Моисеевы.

С нетерпением ждал юный Иисус вечера, увы, он принес скорее разочарование, чем удовлетворение: слишком жестоко действовал Яхве, чтобы убедить фараона отпустить народ, который тот держал в рабстве; да и жестокость Господа не была направлена на самого упрямца, а на, в общем-то, ни в чем не повинный народ. То он остался без воды, ибо по Нилу потекла не вода, а кровь; то вдруг невероятно расплодились жабы, комары и мухи; то начался мор скота, затем на поля налетела прожорливая саранча, и в стране начался голод, который, в свою очередь, повлек за собой всевозможные болезни и массовые смерти, — фараону же на все это было наплевать с высоты своего трона: он сыт, здоров, он ни в чем не имел недостатка, и он, поэтому продолжает упрямиться.

Удовлетворить просьбу Моисея фараон согласился лишь тогда, когда сам остался без первенца, так понял Иисус, когда мама его вновь взяла свиток заветов Моисея.

— «И сказал Господь Моисею: еще одну казнь я наведу на фараона и на Египет; после того он отпустит вас отсюда. Когда же он будет отпускать, с поспешностью будет гнать вас отсюда. Внуши народу, чтобы каждый у ближнего своего и каждая женщина у ближней своей выпросила вещей серебряных и вещей золотых… В полночь я пойду посреди Египта, и умрет всякий первенец в земле Египетской от первенца фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая при жерновах, и все первенцы от скота. И будет вопль великий по земле Египетской, которого не было и не будет более. У всех сынов Израилевых ни на человека, ни на скот не пошевелит пес языком своим, дабы вы знали, какое различие делает Господь между египтянами и между израильтянами. И пойдут все рабы сии ко мне и поклонятся мне, говоря: „Выйди ты и весь народ, которым ты предводительствуешь“. После сего и я выйду…»

Мириам продолжала читать о повелении Господа, как рабам готовиться к исходу, но Иисус мыслями сосредоточился лишь на одном: как мог Господь толкнуть израильтян на прямой обман соседей и друзей из египтян. Иисус ждал лишь, когда мама сделает паузу, чтобы продолжить дальше уже свой пересказ происходившего тогда. И стоило лишь маме отложить свиток, он тут же с вопросом:

— Скажи, зачем Господь велел брать у ближних серебро и золото будто бы на время, чтобы потом, ночью, уйти с этим золотом и серебром? Отец мне читал заветы Господни, там есть такой завет: «Не обмани ближнего своего»?

— Завет Господа, сыночек, Моисей получил после исхода, на горе Синай. Об этом я тебе расскажу у подножия той горы, когда мы туда с помощью Господа дойдем. А при исходе? Ты сам подумай, уходить, имея золото и серебро, лучше чем не иметь ничего. Предки наши перед исходом и оружием разжились. Тоже где обманом, а где и насильно отобранным. С оружием куда как надежней, чем с пустыми руками.

Ответ мамы еще более разочаровал Иисуса именно тем, что она не видела в обмане и грабеже ничего предосудительного. Переживаемое Иисусом в этот момент вскоре, однако, окажется каплей в море: у подножия Синая он будет потрясен до глубины души, и ту душевную рану пронесет он через всю жизнь и станет проповедовать настойчиво — не убий! А ранили так глубоко его сердце прочитанные мамой из «Исхода» скупые слова: «И стал Моисей в воротах стана и сказал: кто Господень — ко мне! И собрались к нему все сыны Левины. И он сказал им: так говорит Господь Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего. И сделали сыны Левины по слову Моисея: и пало в тот день из народа около трех тысяч человек».

Тогда, правда, Иисус не понял своим еще неокрепшим умом, чего ради такая жестокость, это понимание придет значительно позже, но и после этого он не сочтет приемлемым насильственное насаждение веры, а еще более утвердится в мысли, что вера только тогда будет истинной, когда человек не из-за боязни кары на этом ли свете, на том ли, а по собственному убеждению примет в себя Бога и станет без принуждения исполнять его заветы. Это умозаключение Иисуса станет стержнем всех его проповедей. Но до этого ой как еще далеко: предстоит долгий путь через тернии, и первый этап этого пути, самый маленький, — возвращение на родину.

Вечера вечерами, а сборы сборами. Не сказать, чтобы они были поспешными, но нельзя назвать их и вялыми. Через неделю все было готово к трудному безводному пути. Особенно в достатке заготовили в мехах воды, прокипяченной с верблюжьей колючкой, которая выдерживает жару, не портясь, более недели. Хорошо она предохраняет и от расстройства желудка.

Переждали субботу, и на следующее утро, едва лишь посветлел небосклон, погонщики подняли верблюдов, и ленивый перезвон разновеликих колокольцев, нарушив утреннюю тишину, всполошил дремавших по дворам собак, напомнив им одну из их обязанностей: облаивать караваны, размеренной поступью уходящие в дальнюю дорогу.

День тянулся за днем. Утомительное однообразие: перед закатом солнца остановка, устройство ночлега, с рассветом — спешная разборка шатров, приторочивание вьюков, и вновь все то же покачивание между двух верблюжьих горбов и надоедливый своим медленным ритмом перезвон колокольцев…

Можно было бы, конечно, идти тем путем, каким шли большие купеческие караваны, и останавливаться на ночлег в постоялых дворах приморских крепостей, но Мириам велела погонщикам вести их маленький караван точно путем Моисея, а тот, опасаясь прибрежных крепостей, свернул на юг, в пустынный район Ефаш, а к берегу моря вышел лишь неподалеку от города Ваал-Цефон, то есть почти в конце Красного моря. Отсюда, сделав малый отдых, Моисей намеревался обогнуть море за пару дней пути, и тогда они окажутся вне пределов Египта, и больше не нужно будет бояться фараона, который может передумать и послать за исходом погоню. Его расчет, однако, не оправдался, и ему пришлось сотворить чудо. О нем и начала рассказывать Мириам сыну, когда рядом с тем самым местом, где стоял много веков назад шатер Моисея, погонщики поставили шатер для Иосифа, Мириам и Иисуса.

Она подошла как раз к тому моменту, когда Моисей, чтобы спасти народ Израиля от приближающихся колесниц фараона, поднял руки, и вода под напором взвихрившегося ветра отступила далеко от берега, и море стало сушею, — тут полог шатра откинул старшина погонщиков.

— Иосиф и Мириам, набирает силу восточный ветер. Велите навьючивать верблюдов. Море отступит, и мы сократим наш путь на четыре перехода.

— О! Господи! — молитвенно вскинула руки Мириам. — Поистине ты простер руки над сыном своим!

Иосиф же вполне спокойно распорядился:

— Поднимайте всех.

Море мелело буквально на глазах, и уже через некоторое время небольшой караван поспешил по дну его на другой берег.

Утром, когда Иисус проснулся в шатре, разбитом на противоположном берегу, мягкие волны накатывались на прибрежный песок, и даже следов их каравана, перешедшего ночью море посуху, не было видно. Так все просто, так буднично. В чем же чудо Моисея? Он волей своей вызвал южный ветер, когда же колесницы фараона устремились по дну моря за беглецами, а те уже успели подняться на противоположный берег, он вновь волей своей успокоил им же вызванный ветер, и море вернулось в лоно свое, потопив войско фараона, а заодно и его самого. Мама убеждала сына, что без промысла Господа такого быть не могло и что им, как и Моисею, тоже сопутствовал Господь. Иисус верил маме, но, когда начал трудный свой путь по ступеням Посвящения, не единожды возвращался мыслями к тому чуду Моисея и даже просил наставников научить его управлять ветрами. Однако никто не смог исполнить желание кандидата в Великие Посвященные, и Иисус так и не разрешил загадку перехода израильтян через море и гибели в том же море войска фараона.

Дальнейший путь маленького каравана был столь же однообразно-утомительным, как начало пути, но в то же время интересным для юного пытливого ума: превращение вод Мерры из горькой в сладкую с помощью ветки обыкновенного кустарника; манна и перепела с неба; родник из подножной скалы горы Хорив после удара Моисея посохом — Иисус с неослабным внимание слушал ежевечерние рассказы матери, которая ни разу не изменил своему правилу, как бы ни утомляли ее дневные переходы. Она видела, как жадно сын ее впитывает услышанное, словно иссохшая от жары земля первые капли дождя. Так продолжалось до подножия горы Синай, где Иисуса словно подменили.

Впрочем, объяснение этому было простое: он не принял жестокости расправы Моисея над отступившими от Яхве, потрясенный великим кровопролитием. Но более того он осуждал самого Яхве за не меньшую жестокость, наказавшего в общем-то, ни в чем не повинного Моисея. Иисус даже осмелился высказать свои мысли матери:

— Почему, мама, Моисею, который не нарушил заповеди Господа, а лишь за вину других Яхве определил не войти в Землю обетованную?

— Не богохульствуй, сын мой. Ты — назарей. Ты посвящен Господу, и должен понимать: Господь не подсуден рабам его, он поступает по Разуму своему. В него можно только верить, иного не дано.

Не очень убедительно, но не станешь же спорить с мамой. Такой доброй. Такой заботливой. Он только спросил об одном:

— Дальше мы тоже пойдем путем Моисея?

— Нет, — с улыбкой ответила Мириам, погладив сына по головке. — Слишком долгим оказался бы наш путь. К тому же отец твой не выдержит долгого скитания по безводной пустыне. Наша дорога отсюда прямая — домой.

Весь оставшийся путь Мириам продолжала ежевечерние рассказы о законах, какие оставил Моисей по завету Яхве израильскому народу, но она все более и более замечала, что сын ее слушает вполуха, и она начала понимать причину разочарованности сына — она, из семейных ессеев, тоже свято относилась к слову, осуждала лукавство и не принимала насилия. Ессеи никогда не занимали должности, связанные с принуждением других, их профессии были сугубо мирными — земледелие, плотничество, ремесленничество. Ессеи никогда не давали клятв, а тем более письменных обязательств, для них достаточно было лишь слова. Но ессеи не отступали от законов Моисея, законы эти были для ессеев святыми. Вот и выходило так, что Мириам не знала, как воспринимать разочарование сына: со спокойствием или попытаться убедить его, что лукавство и жестокость Яхве и Моисея являлись мерой вынужденной, совершались ради будущего счастья избранного народа.

Если, однако, она даже задалась бы целью переубедить сына, вряд ли у нее нашлись бы подходящие слова: она сама считала, что насилие, а тем более кровавую расправу нельзя оправдывать никакими благими целями. Окончательное ее решение было таким: в Енгадди у старейших ессеев он разберется во всем. И она продолжала вечерние рассказы, только теперь не о законах Моисея, а о деяниях назареев Самуила и Самсона, жизнь которых вполне могла бы, по ее мнению, стать как бы путеводной звездой для сына.

Караван тем временем подступил к Галилее. Еще одно усилие, и он — в горной долине. Иисус сразу увидел, как преобразились отец с матерью, их лица засветились блаженством, а к отцу, похоже, вернулись и прежние его силы. И мальчик понимал состояние родителей: они у себя дома. В своем привычном, родном окружении. Сам же Иисус, впервые осознанно увидевший всю эту пригожесть, метал взгляды то на ступенями умостившиеся друг за другом на склонах гор уютные дома, которые казались как бы вдавленными в скалы; то на густые виноградники вокруг этих домов; то на алеющие заманчивыми яркобокими плодами гранатовые плантации; то на финиковые рощи — для него все было ново, необычно привлекательно, а воздух пьянил до головокружения ароматом зрелых плодов, свежестью ниспадающего с горных вершин ветерка, который будто бы специально ласкал истосковавшихся по прохладе путников.

До Назарета маленький караван дошагал быстро. Вот и их дом — дом плотника Иосифа, строгий дом ессеев. Встречать высыпали все домочадцы. С несвойственной назаретцам-ессеям шумливостью они приветствовали возвращение скитальцев.

Первые дни летели быстро и радостно, и Иисус не замечал, как подступал вечер, а после вечерней трапезы засыпал мгновенно и спал без сновидений, пока мама не будила его прикосновением ласковой ладони к гривастой голове (ему, назарею, волосы стричь ни в коем случае нельзя) и поцелуем в безмятежный лоб. Сам он вовсе не вспоминал, что ему предстоит учеба в тайном центре Ессеев в Енгадди. Мать тоже оттягивала день разлуки, хотя жрецы-приставы не единожды напоминали ей о необходимости поспешить с передачей сына в руки Посвященных старейшин.

И Мириам, пересилив желание иметь сына у своего сердца, сдалась, когда жрецы настойчиво предупредили:

— Его ждут!

Иисуса и в самом деле ждали. Глава центра был оповещен о том, что Мириам настояла на учебе не в Маориссе, а именно в Енгадди, что, в общем-то, польстило ему и всем Посвященным, однако, никакого исключения для намеченного Великими Посвященными на жертву ради искупления грехов человеческих, делать они не собирались. Впрочем, встретил Иисуса Глава тайного центра самолично, как бы подчеркивая этим важность происходящего события. И беседа его с кандидатом в Великие Посвященные была предельно откровенной.

— Тебя родительница твоя, святая женщина, как свят и твой отец, посвятила от зачатия твоего в назареи, но мы еще не знаем, благословил ли Господь тебя на подвижничество, светел ли будет для тебя путь в терниях. От Духа Святого родила тебя матерь твоя, но свят ли твой дух?

— Мама никогда не говорила о Духе Святом, — вставил слово Иисус. — Разве отец мой не отец мне?

Старейшина ордена, привыкший к смиренности и даже к робости всех желающих вступить в тайное их сообщество, удивленным взглядом всмотрелся в лицо Иисуса с еще большей пристальностью. Затем, все с той же размеренностью, принялся объяснять:

— Обо всем этом наставники твои рассказали бы тебе даже не после первого, годичного, испытательного срока, а лишь после второго — двухгодичного, но я смещу время. Поведаю, правда, очень кратко и поверхностно. Братство наше основал Самуил — назарей и пророк. А что есть это имя? Сам-у-ил — внутреннее сияние Бога. Мать Самуила, посвятив его в пророки, чувствовала себя как бы озаренной зачатой в ней новой жизнью, видела в ней сущность Самого Бога. Вот в этом весь смысл: отец Самуила Елкан, но по духу своему Самуил — подлинный Сын Божий. Более подробно учение о предсущеетвоватши души ты познаешь лишь тогда, когда выдержишь испытание. Сейчас добавлю лишь одно: женщина, посвященная в мистерии, как мать Самуила и как твоя матерь, взывали и взывают к Великому Творцу, к Внешней Душе, умоляя возлить в ее плоть такое дитя, чтобы в мире мог появиться пророк, который посвятит жизнь свою борьбе с грехопадением рода людского. Все. Я и так сказал больше того, что определено уставом нашим для бесед с новообретаемыми.

Оказав это, Глава ордена предполагал, что удовлетворил интерес отрока, но проницательный взгляд его уловил, что это далеко не так.

— Что еще тревожит тебя, Иисус? — спросил старейшина, снова нарушая принятый обряд встречи новообретаемого. — Ты в чем-то не уверен? Или ты не готов еще сделать первый шаг на трудном пути пророчества?

— Мама посвятила меня Господу, и я не вправе что-то менять. Я готов идти определенным судьбой путем, но я сомневаюсь, верны ли поступки Яхве и Моисея? А проповедовать то, что не приняло сердце, — обманывать себя и тех, к кому придешь с проповедью.

— В чем твои сомнения?

— Моисей, исполняя волю Яхве, решил обманом вывести Израиль из Египта, фараон же, усмотрев обман, не выполнил его лживой просьбы. Кто не прав: Моисей или фараон? Пусть — фараон. Тогда Яхве должен был наказать его одного или род его, а он казнил весь Египет. Казнил ни в чем не повинных людей. Яхве добился своего лишь, когда пострадал сам фараон. А дальше что? Зачем он наставил Моисея, чтобы израильтяне обманом обобрали египтян? Ближних своих. И зачем Моисей посек три тысячи своих соплеменников лишь за то, что отлили они золотого тельца, но брата своего, потакателя отступничеству, пальцем не тронул? Более того, по воле Яхве Аарон был поставлен первосвященником. Самого же Моисея Яхве покарал, предназначив ему до смерти не приближаться к Земле обетованной. По чести ли такое? По справедливости ли?

— Много плевел в твоей голове, Иисус. И кощунственных мыслей. Но все это от незнания твоего. Поступки Господа нашего продиктованы Великим Разумом, высокими интересами народа нашего. Моисей же — великий реформатор и Великий Посвященный. Ты поймешь это в долгой учебе и в долгих раздумьях. А чтобы ты без сомнений вступил на путь Посвящения в нашем тайном центре, я поясню тебе смысл деяний ессеев, главную цель нашего учения. Тоже очень коротко, об остальном, если пожелаешь и если мы увидим простертую над тобой длань Господню, тогда узнаешь подробно. Матерь твоя, должно быть, рассказывала тебе, что название нашего общества говорит само за себя — врачеватели. Терапевты. Мы продолжаем дело Самуила, но сегодня мы не боремся с деспотизмом правителей, с ревнивой завистью нечистоплотного раболепного священства, мы врачуем людей от их физических, но более от духовных недугов. Мы служим Господу с великим благочестием, не внешними пышностями жертвоприношений и иной мирской суеты, а очищением своего собственного духа. Мы бежим из городов и занимаемся мирными искусствами. Среди нас нет воинов, носящих оружие. Мы все свободны и работаем так: не только для себя, но и для других. Если подобное тебе близко по духу твоему, мы готовы принять тебя в нашу семью.

— Да.

— Тогда благословляю тебя на испытание.

— Первый год пролетел стремительно. Все ново. Все интересно. Хотя Иисуса знакомили только с азами того, что предстояло ему узнать на более высоких ступенях пути к Посвящению: науку всемирных принципов, или теологию (теперь ее называют логикой); космогонию, по-нынешнему — физику; мораль, то есть все, что относится к поведению человека, — раздел, которому ессеи уделили особенное внимание, ибо они — терапевты. В это посвятили Иисуса Посвященные на совете старейшин, когда решили допустить его до омовения и перевести на второй испытательный срок — двухгодичный. Ему выдали льняные одежды, и с того времени он каждое утро на восходе солнца, свершив омовение, молился вместе со всеми членами тайного братства. Трапезовал же пока отдельно от них.

Еще два года полуизоляции, усердной учебы, и вновь совет старейшин. Глава тайного центра возглашает:

— Ты достоин пока что на три стадии Посвящения. Так решили все твои наставники. Мы хотим слышать от тебя твое твердое слово, что ты неукоснительно станешь соблюдать устав наш и обет молчания — сохранение в полной тайне участие в мистериях. Готов ли ты не иметь личного имущества, а пользоваться общим, с уважением относиться к решениям попечителей этого имущества, и, наконец, готов ли ты дать обет безбрачия?

— Клянусь.

— Ты еще не сведущ в том, что мы противники клятв, для нас, ессеев, святее клятвы честное слово.

— Даю честное слово.

— Принимается. Ты допускаешься к общей трапезе. Впереди тебя ждут три степени Посвящения. Многогодичные. Но прежде чем засядешь за учебу, посети Иерусалим с его Великим Храмом. Посети и Силоамский источник. Так решили Посвященные старейшины, и я одобрил это решение. Поездка такая, уверен, пойдет тебе на пользу и раскроет глаза на твою цель пророчества.

Первый раз вот так открыто, более того, вполне определенно услышал он о своей будущей судьбе. Мама говорила ему об этом и прежде, но всегда добавляла: «Если благословит Господь». Выходит — благословил. Великий Посвященный не станет же пустословить. Иисус обрадовался услышанному, даже загордился, наполнившись уважением к себе, но в то же время встревожился: посильна ли ноша?! Впрочем, вскоре он успокоил себя:

«Посильна, если к ней стремиться не только разумом, но и сердцем. И душой тоже. Нет ничего неодолимого».

Этот постулат стал для него как бы путеводной звездой, поэтому во время посещения Священного города он старался быть не созерцателем, а вдумчивым наблюдателем. Он, еще до того как отправиться в путь, попросил наставника, который должен был но сопровождать, поведать историю Иерусалима.

— Город этот — гордость израильтян. На его долю достались великие радости и великие страдания. Могилы на земле его множатся и по сей день. Но важно другое: чем больше увеличивается число могил, тем быстрее растет надежда на освобождение. Иерусалим — надежда Израиля. Он для нас все. Вот это восприми сердцем и разумом, тогда услышишь ты, о чем я тебе стану рассказывать в пути, и увидишь то, что увидишь.

Наставник рассчитал верно, решив не выплескивать сразу всю историю торжества и падения Иерусалима, а знакомить со всем этим постепенно, как бы исподволь, и такой прием оставлял значительно большее впечатление у Иисуса. Он не просто слушал, но все чаще и чаще, по мере углубления в историю Великого Города, в историю избранного Господом народа, задавал свое наивное почему? Наставник всякий раз охотно и со знанием дела отвечал юному почемучке, не стал только, по незнанию или по нежеланию, отвечать на один из вопросов:

— Ирод, ненавистный почти всему Израилю за то, что преклонился перед Римом, восстановил Храм Соломона, сделав его краше прежнего. Ради чего он это сделал?

— Увидишь сам. И если захочешь — поймешь, — коротко бросил наставник и — больше ни слова.

Иисус пожал плечами. Не понял он тогда, отчего такая неопределенность ответа. И только много позже оценит Иисус ответ наставника как совершенный: однозначного понимания деяний Ирода нет и не может быть. Кому-то он ненавистен, каким и останется в памяти большей части потомков, но кто-то если не восхищался им, то, во всяком случае, не осуждал его политику, даже поддерживал ее, хотя не мог не видеть ее лицемерности, направленности ее на сиюминутную выгоду, которая несла в себе глубинный вред всему израильскому народу, да и не только ему одному. Это понимание придет с годами, хотя первый шажок к тому пониманию будет сделан уже в теперешней поездке.

Чем ближе к Иерусалиму, тем более становилось многолюдней на тропах и дорогах; ехали на осликах, на повозках, шли с посохами в руках паломники не только из разных концов израильской земли, но из Вавилонии, из Александрии, из Персии и даже из более далеких стран; Иисус не только видел их усталость от долгого пути, но даже чувствовал ее на себе, хотя сам-то он не слишком утомился; но когда перед взорами паломников открылся город на горе, окруженный мощными крепостными стенами, усталость слетела с путников, их шаг стал уверенней и поспешней.

Иисус тоже взбодрился. Как же иначе: перед ним воплощенная в камне мощь многострадального народа, который, в конце концов, преодолел все удары судьбы и который жив!

Не долго, однако, питали его юное сердце возвышенные чувства. Настроение резко изменилось, когда у входных ворот он увидел римский амфитеатр Ирода и сторожевые башни римских легионеров, которые как бы нависли над Храмом Соломона, а сами легионеры с пиками в руках прохаживались по стенам, зорко следя за тем, что происходило в Храме и близ него.

Плевок в душу.

А дальше — не лучше. Чарующие взор мраморные портики, под ними прогуливаются, ведя спокойные беседы, фарисеи в роскошных одеяниях. Иисус невольно сравнил свои одежды с фарисейскими. Невероятный контраст. Льняные, запыленные в дороге, они выглядели убого. Так же убого, как и одежды других паломников. Иисус, однако, не оробел, а налился неприязнью к расфуфыренным бездельникам и прошел мимо них с презрительной гордостью. Затем он пересек двор язычников, двор жен, двор мужей и приблизился вместе со своим наставником к балюстраде, за которой виднелись священники в торжественных одеяниях, фиолетовых и пурпурных, шитых золотом и украшенных драгоценными каменьями, — они то истово молились, то вновь пускали в дело жертвенные ножи, а кровью закланных козлов и быков окропляли жертвоприносителей, благословляя этим принесших щедрые дары Господу.

— Суета сует, — почти шепотом, чтобы не оскорбить слух тех, кто пришел сюда по глубокой вере в святость жертвенной крови, высказался наставник. — Не здесь наше, терапевтов, место. — Помолчав же немного, добавил: — Придет время, и ты очистишь Великий Храм от внешнего благолепия, рядом с которым грехопадение. Смотри, — и наставник указал на группы менял и торговцев, которые почти у самой балюстрады бойко торговали и меняли деньги, — и думай, допустимо ли такое в Святом Храме?! В обители Яхве?!

— Нет! — пылко ответил юный Иисус. — Это — кощунство!

Более часа пребывали они в Храме, затем наставник повел Иисуса в ту часть города, которая в народе именовалась Нижним юродом. И сразу попали они в совершенно иной мир: убогие одежды, испитые лица с жадно-голодными глазами. У многих к тому же на лицах печать страданий от пережитого горя: потери близких от рук римских легионеров и их прислужников — фарисеев и царских сановников. Здесь открыто проклинали Ирода, умершего в муках, и с настороженностью относились к его сыну, занявшему дворец отца. Новый правитель пока что ничем себя не проявил, хотя прошло уже много лет его правления. Во всяком случае, бедные не стали богаче, несчастные не обрели покоя, римские легионеры не уменьшили своего зверства.

— Одарив наиболее убогих милостыней, наставник Иисуса, когда вокруг них собралась толпа, поведал, что они — ессеи, звал всех желающих приобщиться к их сообществу, мирно и созидательно трудиться на земле в Галилее.

— У нас нет рабов, у нас все свободны, — убеждал он. — Мы не с фарисеями и саддукеями, мы лечим души и тела всех просящих.

В это время кто-то из толпы крикнул:

— Легионеры!

Горожане начали растекаться, словно талая весенняя вода, и Иисус увидел, как к редеющей толпе приближается полудюжина крепкотелых рослых воинов, — тут же наставник ухватил Иисуса за руку и увлек его в узкий переулок, а оттуда поспешил вывести его за городские ворота, чтобы не успели легионеры предупредить стражей всех ворот и начать за ними охоту.

— Зачем мы спешим? Мы же ничего ненужного не сделали.

— Ха! Ничего ненужного! Около нас собралась толпа, и этого вполне хватит. Окажемся вне стен, увидишь, чем бы окончились наши жизни, попади мы в руки римских легионеров. А тебе еще до этого рано.

Не придал Иисус значения этим последним словам наставника, он о них вспомнит позднее, когда сам будет решать свою судьбу в глухом уединении. Сейчас же он, оказавшись за воротами, остановился, пораженный увиденным: почти на всех холмах, что бугрились за Нижним городом, торчали кресты с распятыми на них людьми. Иные из них были еще живы — им предстояло мучительно ждать избавления в смерти не один день.

— Поспешим к пещерам. Это не цирк, чтобы стоять разинувши рот. В пещеры легионеры малым числом не заявляются. Трусят.

Иисус проглотил обиду (он не любовался страшным зрелищем, а сопереживал) и быстрым шагом, стараясь не отставать от наставника, потрусил туда, куда вела его судьба, вовсе не думая, что встретится там с не меньшей жуткостью — с живыми трупами, с лишившимися рассудка от горя и страданий, которые проклинали и живых, и мертвых.

В пещерах, переходя из одной в другую, они провели несколько суток, и наставник Иисуса без устали беседовал то с группами скрывавшихся от римлян по самым различным причинам, то индивидуально с тем или иным сумасшедшим, и, как замечал Иисус, в глазах многих вспыхивал свет надежды, свет разума. А каждая из бесед заканчивалась приглашением присоединиться к ессеям, чтобы в созидательном коллективном труде обрести покой, залечить горестные раны. Наставник называл даже имена семейных ессеев, где гостей примут, обогреют и предоставят им кров, пока старейшины братства не определят их место в обществе.

Иисусу нравилось, что наставник умело находил подход к самым разным людям, как к потерявшим рассудок или убитым горем, так и к разбойникам, которые тоже укрывались в пещерах от справедливого возмездия за злодейства, — наставник, как определил Иисус, не делал никакого различия между ними: для него все они были людьми, души которых нужно лечить. Он и Иисусу говорил:

— Все люди равны перед Господом, и каждый человек — он человек. Искать и находить для каждого нужное слово, Глагол Господа, — это большое искусство, и оно посильно лишь тому, кто воспринимает это не только умом, но и сердцем. Валена полнейшая искренность. Только тогда собеседник станет внимать с верой. Малейшая фальшь, самая незаметная на первый взгляд, может испортить все устремления. Чуткость людская невероятно велика.

По всему выходило, что не только для знакомства с Иерусалимом и Великим Храмом привезли его, Иисуса, сюда, а, скорее всего, ради вот этих уроков, ради вот таких встреч с убогими и сирыми, с убитыми горем и умалишенными, дабы открыть ему глаза на то, какова, в сущности своей, жизнь, чтобы смог он сопоставить ее грани и определить, кто больше всего нуждается в лечении тела и души.

— Завтра с рассветом идем к Силоамскому источнику и после омовения в нем — домой. В Енгадди.

С великим трудом Иисус заставил себя спуститься к источнику, который желтел внизу, ибо но краям его множество прокаженных обмывали свои обезображенные тела, а вперемежку с ними — принесенные на руках парализованные, которых близкие их обмывали заботливо той же желтой водой; и в этой воде предстояло совершить омовение и ему, Иисусу, здоровому телом, в полном расцвете сил. Зачем?

Наставник словно прочитал мысли подопечного, хотя Иисус всячески старался скрыть свое состояние, и тихо сказал:

— Свершить омовение совместно с несчастными — невелик подвиг. Принять всю их боль и страдания за грехи их на себя — подвиг истинный. К нему нужно готовить себя не столько со рвением, сколько с желанием и открытой душой.

У Иисуса защемило сердце. Неужто ему уготован путь подвижничества? Никто прежде так открыто не говорил ему об этом. Ни мама. Ни отец, ни Посвященные в тайном центре ессеев. Посильна ли для него такая ноша?

Этот вопрос теперь он станет задавать себе все чаще и чаще. И в годы подготовки к Посвящению, и на всех степенях Посвящения, но особенно после четвертого уровня, который дается только тому, кому старейшины Посвященные определили высокую пророческую миссию, однако, не принуждая к ней, а рассчитывая лишь на добровольное возложение, на себя этой миссии. Старейшины лишь утверждали такое важное решение Посвященного четвертой степени.

Задумаешься, когда твоя судьба в твоих собственных руках.

Иисус, получив третью степень Посвящения, считал учебу свою законченной и всей душой уже стремился домой, к маме и братьям, но его попросили повременить, чтобы познал бы он самое сокровенное во всех науках, но особенно в науке действовать внутренней силой своей на души людей, покоряя их Глаголом Господним, и силой своего духа, благословленного Господом, возвращать к жизни даже мертвых. А это значит, еще несколько лет впитывать в себя все то, что говорят наставники, читать и перечитывать древние книги; главное же — тренировать свою волю, добиваясь того, чтобы в нужный момент суметь сконцентрировать все свои духовные силы и одолеть неодолимое для простого смертного.

Подобное могли только Великие Посвященные.

Иисус оправдывал надежды Посвященных ессеев, более того, он покорял их быстрыми результатами, и однажды они с легким сердцем объявили ему:

— Завтра вечером — Посвящение в Великие.

Ночь и день прошли в волнении. Иисус пытался представить, как все будет происходить, однако фантазии его оказались бедными по сравнению с тем, как торжественно и вместе с тем назидательно свершалось великое.

Тайная пещера, высеченная в горе, более похожая на храмовый просторный зал. В центре — алтарь. По стенам — сиденья из камня. В зале-пещере лишь Глава тайной общины ессеев и старейшины Посвященные. Они с поклоном встретили Иисуса. И в полном молчании.

Полумрак и тишина. Абсолютная тишина. Довольно долгое время. Чтобы подчеркнуть торжественность момента.

Вот, наконец, в глубине бокового хода, тоже рукотворного, прорубленного стараниями ессеев-тружеников, прорезался факельный свет. Он все ближе и ближе; и вот в зал входят три Посвященные пророчицы, неся в правых руках факелы, в левых — пальмовые ветви. Они в идеально белых льняных одеждах. Не обращая внимания ни на Главу ордена, ни на других Посвященных, они подходят к Иисусу и приветствуют нового Великого Посвященного как супруга и царя, которого ждет подвижничество, равное подвигу: путь Илии, путь Самсона, путь Самуила, путь Иоанна Крестителя.

Окончив славословие, пророчицы отошли с поклоном к стенам зала, и тогда поднялся Глава тайного сообщества ессеев, далеко еще не дряхлый старец. В руках его — золотая чаша, символ высшего Посвящения.

— Сия чаша наполнена вином из виноградника Господня, дающим божественное вдохновение. Впервые эту чашу подал Аврааму Мелхиседек, царь Салимский, священник Великого Творца, после победы Авраама над царями Содомским, Гоморрским и их союзниками в долине Сиддим. Мелхиседек встретил победителя хлебом и вином и благословил его, сказав: благословен Авраам от Бога Всевышнего, Владыки Неба и Земли; и благословен Бог Всевышний, который предал врагов твоих в руки твои. Этой же чашей благословлялся Моисей, давший нам законы бытия и веры. Благословляя и тебя этой чашей, я выражаю уверенность всех Посвященных старейшин, что ты, Иисус из Назарета, высоко понесешь честь и славу пророков, приумножая ее своими деяниями и Глаголом Господним.

Иисус выпил из чаши священного вина, зажевал ломтиком хлеба, поднесенного на блюдце пророчицей, и даже не мог представить, что усилиями служителей Христовой церкви вино из виноградника Господня превратится в его, Иисуса, кровь, а хлеб, который нарекут просвирами, станет его телом, и тысячи верующих будут с уверенностью, что так оно и есть, причащаться ими с трепетом в душах.

Глава тайной общины ессеев переждав, пока посвящаемый в Великие окончит торжественный ритуал, вновь заговорил:

— Ты познал, что мысли Великого Творца управляют миром и что они неизменны и абсолютно не зависят от изменчивости бытия, от воли и деяний человека. Человек призван участвовать в них, понимать их и воплощать в своей жизни. И только тогда он сможет достигнуть своего истинного назначения. Еще ты познал, что Глагол Духа может проникнуть в человека, облаченного грешной плотью, когда душа его будет потрясена великими событиями. Только тогда вечная истина прорывается наружу, подобно вспыхнувшему факелу. Познав Господа, ты соединился с ним, твои мысли стали частью Мировой Воли, с ясным видением настоящего и полной верой в конечное торжество Божественной Истины. Старейшины Посвященные уверены, что Исайя пророчествовал о тебе: «Кто поверил слышанному от Нас и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел перед Ним, как отпрыски как росток на сухой земле; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что не ставили Его. Но Он взял на себя все наши немощи, и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъявлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден Он был на заклание, и, как агнец перед стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначили гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его. Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет пополняться рукою Его».

Глава тайного общества сделал паузу, довольно долгую, чтобы посвящаемый проникся услышанным, понял суть пророчества Исайи, и лишь затем продолжил свою речь:

— Однако выбор твой. Ты можешь пойти на подвиг души своей по доброй воле, с довольством, но ты можешь с полным правом избрать для себя иной путь врачевания, менее жертвенный. Ты — Великий Посвященный, ты волен поступать по своему выбору и по велению своей души.

Возможно, глава тайной школы в Енгадди не знал, что у Иисуса нет права личного выбора, хотя это маловероятно; но что сам Иисус этого не знал, так это совершенно точно. Более того, он не скоро узнает о решении Собора Великих Посвященных, а станет лишь догадываться о постороннем вмешательстве в ход событий, еще и о том, что каждый его шаг находится под чьим-то негласным оком. Он даже станет подозревать в этом кое-кого из своих слуг (а действительно, жрецы скрывались под личинами верных слуг), но твердой уверенности так у него и не получится. Он так до конца дней своих не поймет, что жрецы-приставы поначалу исподволь подчинили силой духа своего маму его Мириам, когда же сам Иисус начал подниматься по ступеням посвящения, то стали направлять и его самого не только толковым советом, но более всего силой духа, на предназначенный решением Собора Великих Посвященных путь жертвы умилостивления. Жертвы, ради искупления грехов человеческих. Не зная ничего этого, Иисус посчитал право личного выбора жизненной стези истиной и, как подобное бывает часто с людьми, впал в искушение: нужно ли ему напророченное в далеком прошлом, стоит ли принимать на себя роль Мессии, зная неотвратимый конец трудного и вряд ли благодарного при жизни пути.

Пример Иоанна Крестителя особенно тревожил Иисуса. Л Самсон? Посильно ли ему, Иисусу, подобное?

Он не готов был вот так, без раздумий, ответить Посвященным старейшинам ессеев о своем решении.

Пауза затягивалась. Тогда глава братства посоветовал Иисусу:

— Удались в пустыню.

В тайном центре ессеев в Енгадди было специальное место, где сомневающийся в чем-либо мог наедине с собой поразмышлять м прийти к определенному выводу. Подвергнуться искушению од иночеством.

Выше Енгадди, там, где ессеи выращивали кунжут и обрабатывали виноградники, крутая тропинка вела в пещеру, довольно тщательно скрытую от случайного взгляда. В нее входили меж двух дорических колонн, вырубленных в скале, подобно тем, какие находились в Иосафатовой долине в Убежище Апостолов. Вид из пещеры был изумительный: глубокая и узкая долина с редкими белыми домиками, утопающими в зелени виноградников, а дальше — Мертвое море. Неподвижное и серое, сдавленное печальными горами Моавитскими. Сам же человек, созерцающий все это, чувствовал себя так, будто находится он в орлином гнезде над пропастью.

В пещере этой в качестве духовной пищи имелись свитки с изречениями пророков, а также укрепляющие благовонные масла; для телесной же пищи только сушеные финики и ключевая вода, с уютным журчанием выбегающая из расщелины в скале. Она же предназначалась и для омовения.

Вот туда и удалился Иисус. Перечитать то, что ему было хорошо знакомо, но теперь уже новыми глазами, с более глубоким осмыслением. Особенно внимательно вдумывался он в каждую фразу пророка Исайи: «Кому открылась мышца Господня?», «На подвиг души Своей Он будет смотреть с удовольствием… и грехи их на Себе понесет», «Я дам ему честь между великими… за то, что предал душу Свою на смерть…» Судьба?! А если судьба, то не дрогнет ли он, когда настанет час испытания, час истязаний перед казнью, не возопит ли он о пощаде, когда наступит миг казни?!

И усмехнулся, вспомнив, как он осуждал Моисея за малодушие и робость. Теперь выходило, что он сам искушаем малодушием и робостью, неверием в свои силы.

Однако Моисею предстояло великое: вывести народ свой из рабства и дать ему законы общежития, законы веры. Но куда выводить народ Израиля сейчас, какие ему нужны сегодня законы бытия, если они уже есть — мудрые законы Моисея. И — откровение. Не выводить нужно народ, он и так рассыпан по многим странам силой победителей, его нужно собирать. Объединить духовным единством. Чтобы люди почувствовали себя способными вырваться на свободу из крепких объятий Рима, который является царством Сатаны, печатью зверя. Но на благо ли это? Не приведет ли такая борьба к окончательному исчезновению Израиля? Нет! Не приведет. Свобода победит! Она не может не победить! Даже ценой жизни части народа. Ценой его собственной жизни.

Все так. Однако чтобы решиться на самопожертвование, нужно избрать верный путь. Но какой?

Можно, объявив себя наследником и правопреемником Давида, воскликнуть подобно Исайи: «Я растопчу народы в гневе моем, я напою их моим негодованием, я опрокину их силою на землю!» Объявив себя царем и Первосвященником, стать новым Макковеем? Да, можно рискнуть. Все равно — смерть, а она краше в борьбе. Но… Можно ли насилием победить насилие? Может ли меч положить конец царству меча? Не вызовет ли все это к жизни новые темные силы, силы мрака, силы зла?

Есть путь Иоанна Крестителя, который бросил открытый вызов фарисеям и саддукеям и который дополнял законы Моисея своим видением очищения души и веры в Бога. Но и он, похоже, не даст ожидаемой пользы, ибо крещение водой — одна из степеней Посвящения, принятых в Египте. А можно ли весь народ или большинство из него принять в сонм Посвященных, не дав к тому же нужной подготовки к великому акту?

Не лучше ли, крестя водой, раскрывать для крещения ту истину, какая по сей день остается достоянием нескольких тайных святилищ и малого числа Посвященных?

Но он принял на себя обет молчания. Разве может он нарушить слово? Отступничество — не путь честного проповедника. Первая ложь породит новую. Так без конца и края.

Скорее всего, нужно идти путем египетских жрецов, которые исподволь, через укрепление веры в своих богов, которую хранили сами, и своим примером вели за собой массы, одновременно прививая им ненависть к гиксосам, поработившим Египет. Путь долог, но в конце концов он приведет к желаемому результату и в Израиле. Именно так! Проповедовать среди людей суть веры в Господа, суть законов Моисея — высокую нравственность, самосовершенствование, полную свободу мысли и духовной жизни, ясное понимание главного: Бог в каждом!

Но разве этот путь не на десятилетия и даже не на столетия? А как быть с тем, что переживает народ сегодня?

Мыслями перенесся Иисус в Иерусалим, в Храм Соломона, где больше культа, чем веры истинной, так ему показалось, и это же подтвердил наставник, его сопровождавший; затем в Нижний город с его нищими и убитыми горем, — он вновь почувствовал то унижение, какое испытал в те минуты, когда, увлекаемый наставником, спешил укрыться в пещерах от преследователей-легионеров, готовых схватить их и отправить на казнь только за то, что вокруг них собрался народ. А сами пещеры с их сумасшедшими обитателями? Тоскливо стало на душе Иисуса. Особенно, когда он мысленно перенесся к желтым берегам Силоамского источника.

День тянутся за днем, борению мыслей, однако, не было видно конца. Иисус никак не мог определиться, имеет ли смысл рисковать жизнью, став проповедником, а если да, то какую цель ставить перед собой и по какому пути двигаться, чтобы достичь желаемого.

Окончательное решение Иисус принял, когда основательно взвесил слова мамы, сказанные со вздохом в Египте: «Снова сыны и дочери Израиля под более страшным гнетом. И только Мессия сможет сегодня спасти свой народ, взяв все грехи на себя».

Тогда он почувствовал, что мама чего-то недоговорила, сейчас же он понял: она имела в виду его, Иисуса. Не зря же она посвятила его в назареи. Значит, зачат он от Святого Духа, так считала его мама и видела в нем пророка. Мессию.

«Воля матери священна!»

На следующее утро он предстал пред очи Главы центра Енгадди и, преклонив колено, объявил:

— Я иду проповедовать как назареи. Как Сын Человеческий. Я готов к этому.

— Мы объявим тебе решение старейшин Посвященных. Пока же поезжай проведать маму.

Но уже через неделю покойная жизнь в родном доме прервалась: Иисуса известили, что четырех степеней Посвящения не достаточно для Мессии и что ему предстоит пройти еще три степени. Одну из них в Египте, в Храме Солнца.

В Храме Солнца

Жрецы-соглядатаи, сопровождавшие в качестве слуг Иисуса в Египет, а затем до самого Храма Озириса, остались перед мраморными ступенями, передав с рук на руки своего подопечного служителям храма — неокорам. Те благочестиво повели прибывшего во внутренний дворик к портику, где Иисуса ожидал глава иерофантов храма Озириса — Великий Посвященный.

Иисуса поразили не столько богатые одеяния и величие в облике Главы храма, сколько сам портик: мраморные колонны его казались гигантским цветком лотоса, на которых как бы плыл в вечность Солнечный ковчег — ковчег Озириса. Лепестки же самих цветков, как бы откидываясь, открывали взору то голову ребенка, что говорило о связи людей с тайным рождением Гора, сына Озириса и Изиды среди лилий и папируса в Нижнем Египте, то встающего бога Солнца и Движения; то обнаженного младенца — символа утреннего солнца. Чистота линий говорила о великом мастерстве зодчих, а композиция — о мудрости священнослужителей: человек под портиком чувствовал себя покоренным неведомой великой силой, щедро источаемой ковчегом бога Солнца.

Иерофант, жестом отпустив неокоров, сделал несколько шагов навстречу гостю.

— Покоен ли был твой путь из Галилеи в Мемфис?

— Да. Благодаря Господу моему.

Пронизывающий взгляд иерофанта словно прожег Иисуса до самых до пят, и понял он, что допустил большую оплошность, отнеся успех путешествия не на Великого Творца (он же не простой смертный, но Великий Посвященный), а на Яхве. Не подумал, где он и кто перед ним. Однако иерофант больше ничем, кроме взгляда, не выразил своего недоумения. Все то же спокойное величие, да и взгляд его острых глаз принял прежнее выражение — пронизывал он, но не прожигал. Глаза эти вместе с тем были непроницаемы, однако светились внутренней теплотой души, что буквально покорило Иисуса. Он было собрался исправить свою оплошность, но иерофант опередил его.

— Прежде чем будешь допущен в Храм Озириса, я должен убедиться, что желания твои познать тайны мистерий искренни. Для этого тебе предстоит ответить на все мои вопросы. Без утайки и искренне.

Иисус кивнул в знак согласия, хотя не мог не понимать, что здесь о нем уже все знают, коль скоро его сюда везли специально.

В самом деле, иерофант знал все. Он участвовал и в Первом, и во Втором Соборах Великих Посвященных в Эдесе, в пещере Авраама, но глава Храма Озириса, в тайных подземельях которого и была школа Посвящения, считал, что для полного познания Священной Истины и мистерий нужной пройти весь путь от самого начала до самого конца. Никаких условностей. Никаких послаблений далее для того, кто имеет уже четвертую степень Великого Посвящения. Иерофант напрочь отбрасывал то, что Иисус многие годы познавал тайны истины в Енгадди, и принимал его как обыкновенного новичка, которого либо поведут через портик дальше в Храм, либо укажут на дверь.

Иисус отвечал на все вопросы подробно и искренне. Его немного удивляло, что иерофант ни словом не обмолвился о Енгадди, но он вскоре понял, что это не случайно, поэтому сам тоже не стал напоминать вопрошающему о степени своего Посвящения. Он старался больше не допускать оплошности, какая случилась при ответе на первый вопрос.

Удовлетворяли ли иерофанта ответы, Иисус не мог определить, ибо во все время беседы лик вопрошающего ни разу не изменился: все то же благородное спокойствие, все тот же пронизывающий и одновременно теплый взгляд.

И вот наконец:

— Следуй за мной. Я вижу, ты искренне желаешь познать Абсолютную Истину.

Иерофант пошагал неспешно, явно давая Иисусу возможность полюбоваться великолепием внутренних двориков с портиками, а когда они подошли к аллее, пробитой в скале, он остановился.

— Она приведет тебя к Малому Храму, где начало познания Священной Истины. Станем ли продолжать путь?

— Да, — ответил Иисус, хотя если можно было бы покопаться в самой глубине его душевного состояния, стало бы понятно, что ответ не так уж искренен: в пещере искупления он принял решение проповедовать, а эта вот многолетняя отсрочка, какая ему предстоит, не вполне его устраивала. Он-то считал себя вполне подготовленным к миссии проповедника, к миссии Сына Человеческого.

Но его готовили, он это пока еще не вполне осознал, к более серьезному — к мессианству и жертвенности.

Иерофант почувствовал еле заметную фальшь в ответе Иисуса, прожег его взглядом, как и в первый раз, когда он совершил оплошность, — Иисус поспешил повторить свое согласие с большей уверенностью.

— Да!

И вот — аллея. Хотя, если честно признаться, Иисуса удивило, отчего жрецы называли аллеей пусть даже широкий проход, прорубленный в скале? Скорее тоннель. Единственное право так именоваться, как можно было предположить, имелось только потому, что проход не имел свода. Возможно, однако, еще и оттого, что на всем протяжении прохода вплотную к гладким каменным стенам стояли, словно стражи порядка и справедливости, сфинксы.

Очень медленно шел иерофант по аллее: пусть молодой спутник его всмотрится в лица сфинксов, в обелиски, которые как бы окаймляли сфинксов. Пусть сразу почувствует магическую силу и сфинксов, и обелисков, их символическое значение, хотя галерея символов еще далеко впереди, и дойдет ли Иисус до нее, еще никто не может сказать определенно, но первое впечатление очень важно для его дальнейших решений и действий.

Несколько ступенек в конце аллеи, и — дверь в уютный храм. Иерофант провел Иисуса через его залы без остановок к статуе богини Изиды, Великолепная, словно живая, Изида сидела с задумчиво склоненной головой, а на ее коленях лежала закрытая книга. Изида была обнажена, и лишь лицо ее закрывала выточенная из камня завеса, казавшаяся, однако же, легкой, воздушной. Под статуей стояла надпись: «Ни один смертный не поднимал моего покрывала».

Справа от Изиды — колонна красного мрамора, слева — черного…

Иерофант положил на плечо Иисусу руку. Мягкую. Теплую. С предостерегающей теплотой зазвучал и его голос:

— Перед тобой дверь в тайное святилище. Обрати внимание вот на эти колонны: красная символизирует восхождение духа к свету Озириса, черная означает его пленение в материи, которое может окончиться полным уничтожением и материи, и самого духа. Я говорю тебе, Иисус, это потому, что каждый, кто соприкасается с нашим учением, подвергается великому риску. Слабого или порочного ждет либо безумие, либо смерть. Одни лишь сильные духом и добрые обретают с нами жизнь и бессмертие. Очень много легкомысленных входило в эти двери только для того, чтобы больше не выйти обратно живыми. Впереди — бездна, которая возвращает назад лишь сильных духом и смелых, таких, кого первыми из людей благословил на великие свершения Творец Всего Сущего.

Иерофант умолк, но Иисус понял, что речь его не окончена, что пауза именно для него, чтобы осмыслил он услышанное, и не ошибся в своем предположении: иерофант, все так же держа руку на плече Иисуса, заговорил вновь, теперь уже тоном заботливого отца:

— Подумай, Иисус, основательно о том, куда ты направляешься, о той опасности, какая ожидает тебя. И если твое мужество несовершенно, если душа не готова к подвигу, откажись вступить вот за эту дверь, ибо после того, как она затворится за тобой, отступление уже невозможно.

Всего несколько секунд молчания, но в голове вихрь воспоминаний, того, что пережито и прочувствовано и в пути из Египта на свою родину, и в годы тайной учебы у Ессеев, и особенно в долгие дни искушений в тайной пещере — дни борения желаний и сомнений; и наконец, об окончательном решении. Твердом. Бесповоротном. А еще одна школа, как он посчитал в данный момент, не станет помехой на его пути к цели, а наоборот, поможет более плодотворно нести свое слово людям.

— Я готов переступить порог Святилища!

Сказано это было настолько искренне, что иерофант, похлопав Иисуса по плечу, молвил порывисто:

— Благословляю тебя!

Увы, дверь не отворилась. Изида как сидела в глубочайшей задумчивости, так и осталась неподвижно сидеть. Иерофант же повелел:

— Следуй за мной.

Иисусу еще предстояло целую неделю провести в подчинении у служителей храма, исполняя все их поручения, как самому последнему рабу, и не роптать, а набираться сил и мужества для предстоящего рискованного шага в неизвестность. Одно лишь отличало Иисуса от рабов храма: он не только смиренно исполнял самую грязную работу, но вместе со жрецами свершал омовения и слушал священные гимны. И еще одно отличие: он не мог произнести ни одного слова, не мог издать ни одного звука — полное молчание.

Да, это было поистине истязание смирением, особенно тяжкое оттого, что Иисус уже пережил торжество Великого Посвящения и никак не мог ожидать подобного унижения.

В самые трудные моменты этого недельного унизительного испытания он успокаивал себя повторением пророчества Исайи: «Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст своих; как овца, веден Он был на заклание, и, как агнец перед стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих».

Вот, наконец, испытание на самообладание и самодисциплину окончено. Пара неокоров, дождавшись полной темноты, повели Иисуса к двери в Святилище — Изида мягко отодвинулась, и они оказались в совершенно темном зале, весьма узком и длинном. Когда глаза немного привыкли к темноте, Иисус увидел, что зал будто бы был наполнен статуями, тела которых были людские, а головы зверей, птиц и гадов: львов, быков, орлов, соколов, змей — тут вдруг все это многоголовье хищников засветилось, и Иисусу показалось, что они вперили именно в него злобные взоры. К тому же в этом ужасном свете стали отчетливо видны зубы хищников, готовых накинуться на смельчака и растерзать его.

Иисус поежился, остановившись в нерешительности, но один из неокоров указал ему рукой путь вперед, и он повиновался.

Зал миновали в полном молчании и, нырнув в темный коридор, пошагали по нему тихо, без единого слова, без единого сколько-нибудь заметного шума.

Крутой поворот, и впереди — мягкий свет, возникающий, будто из небытия. И он действительно освещал пришельцев из царства тьмы: мумию, которая не лежала в саркофаге, а стояла, прислонившись к граниту, рядом же с ней — скелет человеческий. Между ними низкий и узкий лаз в кромешную мглу.

— Ты еще можешь вернуться, — громко произнес один из неокоров, и это было так неожиданно, что Иисус даже вздрогнул. — Изида не загородила еще выхода. Дальнейший путь уже безвозвратный.

— Я не отступлюсь.

Неокор зажег крохотный фонарик и, подав его Иисусу, пояснил:

— Частица бога Солнца тебе, решительному и храброму.

Оба сопровождающих развернулись и зашагали обратно, и Иисус вскоре услышал, как закрылась дверь в Святилище. Изида, как понял он, возвратилась на свое привычное место. Причем, возвратилась не бесшумно, как открывала вход, а со скрипом. Он будто скребнул по сердцу. Увы, поздно.

Встав на четвереньки, Иисус пополз в неведомую тьму. И вдруг будто пронзил все его тело громкий голос:

— Здесь погибают бездумные, кто восхотел не знаний, но власти.

Эхо, волна за волной, начало повторять эти слова. Иисус считал, не представляя даже, для чего он это делает: раз, два, три, четыре — семь раз повторило эхо грозное предупреждение, и он понял символичность услышанного — через семь сфер нужно пробиться душе, чтобы достичь бессмертия и оказаться в вечном блаженстве сферы эфира. Это он твердо усвоил еще у ессеев. Стало быть, и здесь ждет его наука праведности, которая поможет душе обрести бессмертие. Или… бесславно погибнуть. И телом, и душой. Чтобы вновь перевоплотиться. В кого? Не в тех ли чудищ, какие сверлили его в темном зале горящими злобой глазами?!

Не слишком вдохновляющая перспектива. Обратного пути, однако, уже нет. Об этом его предупреждали не единожды, а он твердил упрямо в ответ: «Я не отступлюсь!» Теперь и в самом деле не отступишься. Либо рай, либо — ад.

Лаз постепенно расширялся, но теперь он круто шел под уклон; и, хотя дно под коленями и локтями было неровным, опасность поскользить вперед неудержимо все возрастала.

Но вот, наконец, ровная поверхность. Более того, лаз расширился до величины грота. Можно распрямиться и, оглядевшись, определить, куда двигаться дальше.

«Что это?! Воронка? И куда? В бездну?!»

Но при свете тусклого фонарика Иисус все же разглядел железную лестницу, которая спускалась в зияющую бездонной чернотой пропасть. Что делать? Выход один — только вперед.

Осторожно он начал спуск по лестнице, проверяя ногой каждую ступеньку на прочность, и, лишь когда убеждался в ее надежности, твердо ставил ногу.

Ступенька за ступенькой, все глубже и глубже спускался он в колодец. Позже он узнает, что эта черная бесконечность — Колодец Истины, пока же этот спуск для него был в жуткое неизведанное.

И вот… екнуло сердце. Нога не нащупала очередной ступеньки. Значит, все! А что дальше?! В первую очередь он попытался с помощью фонарика определить, не близко ли дно, на которое можно было бы спрыгнуть, но бездонность ошеломила его.

Взяв себя в руки, Иисус начал размышлять, и сразу же родилась успокаивающая мысль: по ритуалу проникновения в святилище ему отведено какое-то время, ради испытания силы и храбрости, поэтому он постарался успокоиться и примоститься на ступенях так, чтобы как можно экономней расходовать свои силы.

Время, однако же, шло, и никаких признаков того, что к нему придут на помощь, не появлялось. К тому же фонарик начал тускнеть — Иисус встряхнул его, фитилек засветился ярче, но вскоре вновь потускнел.

Выходило, что масло рассчитано на определенное время, стало быть, есть выход из этого положения. Может, низ все же? Он еще раз вгляделся в черноту колодца, чтобы убедиться, возможно ли прыгнуть вниз, но и на сей раз понял, что он при первом поиске дна не ошибся, ибо колодец казался вовсе бездонным. Оттуда, если туда угодишь, действительно нет обратного хода, да и переломанные кости никто оттуда не станет вытаскивать.

Словно молотком по темечку стукнуло предупреждение иерофанта у закрытых еще дверей в Святилище: «Это — бездна, которая возвращает назад только сильных духом…» Потом Иисус узнает, что висел на лестнице в Колодце Истины и что это было самое страшное испытание для тех, кто желал познать Священную Истину Посвящения, а на дне этого колодца, поистине бездонного, покоятся кости многих десятков, а то и сотен слабых духом. Но об этом жрецы расскажут ему лишь тогда, когда окончательно примут его в свое братство, сейчас же он полностью был предоставлен самому себе: его жизнь висела на волоске, и не оборвется ли этот волосок, зависело только от него самого.

«Есть выход! Есть!» — внушал он самому себе и, влекомый этой упорной мыслью, приподнял тускнеющий фонарик, чтобы осветить стены слева и справа от лестницы. Слева — идеальная гладкость. Справа… Стоп! Свет вроде бы куда-то углубляется. Вытянул до предела руку с фонариком и — о! радость! Встрепенулось сердце в восторженном биении.

«Есть!»

И тут, словно кто-то подсказал ему: не спеши, будь осторожен. Иисус заставил себя подчиниться внутреннему голосу. Встряхнув фонарик, он еще раз осмотрел пробитый в скале лаз из колодца. Ступенька. Шершавая. Значит, не поскользнешься. Дальше, похоже, пол идет ровнее. Вот и поручень, за который можно ухватиться, чтобы перетянуть себя с лестницы. Чего же тогда медлить — хватайся за поручень и — вперед?..

Но что-то вновь придержало его прыть. Иисус, дотянувшись до поручня одной рукой, вторую не оторвал от лестницы, и это спасло его. Господь хранил его для славной кончины, а не для безвестного падения в бездну. Поручень оказался ловушкой для тех, кто, теряя разум при виде спасительного лаза, не поосторожничал: поручень не выдерживал веса тела, выдергивался из гранита, и торопыга летел вниз.

Пот выступил на лбу у Иисуса, понявшего, что случилось бы с ним, не прислушайся он к голосу извне, внутреннему голосу. Он еще раз встряхнул фонарик и увидел наконец именно то, что было нужно: почти незаметный штырь, торчавший в самой ступеньке почти у боковой стенки лаза. Оказалось, что и ухватиться за него не так уж неудобно.

Вот теперь — вперед!

За ступенькой, как и предполагал Иисус, ровность. Ползти легко. Можно двигаться без боязни скатиться обратно. А метров через двадцать этой узкой ровности — площадка. С высоким потолком. Можно расслабиться и вдохнуть полной грудью прохладного воздуха, прежде чем начинать подниматься по винтовой лестнице. Теперь уже не так важно, что свет фонарика съежился до крошечного светлячка, а затем и вовсе исчез — улетел светлячок. Полная темень. Придется подниматься ощупью. И поскорее. Жрецы, должно быть, уже потеряли надежду на его появление. Раз догорел фонарик, значит — конец.

Вот уже и свет. Все выше и выше. Вот ярче светлое пятно над головой. Наконец, площадка перед бронзовой решеткой, изящно сплетенной. За ней — широкая галерея. Свод ее поддерживают кариатиды, в руках которых нежно светятся хрустальные лампы. Там свет, там — жизнь.

Увы, дверца в решетке заперта, и нет никого, кто бы мог ее отомкнуть.

«Придется ждать. Кто-то все же должен появиться».

Иисус приготовился ждать долго, ибо теперь понял окончательно: его здесь не предполагают увидеть, раз время горения фонарика миновало. Похоронили, выходит, в колодце. Что ж, пусть удивятся.

На всякий случай он постучал кулаком по решетке, но звук оказался глухим, какой не разносится далеко. Иисус разочаровался, но зря: стук его был услышан, и с доброй улыбкой на лице появился жрец. Это был маг в ранге пастофора — хранителя священных символов. Он неспешно, с достоинством отомкнул калитку и впустил Иисуса. Ничем он не выказывал своего удивления тем, что испытуемый, хотя и просрочил все расчетное время, все же осилил трудный путь к свету. К свету жизни. К свету познания Истины.

— Ты, выдержавший первое испытание, вступаешь в галерею Священных Символов. Их двадцать два.

Иисус теперь разглядел (из-за решетки увидеть их мешали кариатиды), что в промежутках между прекрасными статуями женщин потерянного мира источали мягкий свет символические фрески.

— Двадцать два символа двадцати двух тайн, которые являются азбукой оккультной науки. Это — Абсолютная Истина, ключи, которые открывают источники мудрости и силы, если приводятся в действие волей духа. Каждая буква священного языка, каждое число выражают в этом священном языке троичный закон, имеющий свое отражение в мире божественном, в мире разума, в мире физическом. Если ты приложишь старание, с годами познаешь в совершенстве язык магии и его пояснения, переходя от буквы к букве, от числа к числу, узнаешь таинственный состав вещей через Изиду Уранию к колеснице Озириса, от молнией разбитой башни к Полярной звезде и в конце концов к короне магов, — тогда твоя воля соединится с волей Божественной, чтобы проявлять правду и творить справедливость. Обладатель короны магов вступает еще в этой жизни в круг силы и власти над всем сущим и над всеми вещами и явлениями. Вот это и есть вечная награда для освобожденного духа…

Это, пожалуй, посерьезней того, что познал он, Иисус, в тайном центре ессеев. Ради этого стоило тащиться через безводную пустыню, а затем пройти испытание, рискуя жизнью, которое благодаря Господу окончилось благополучно.

Окончилось ли? Пастофор, закончив пояснения общего порядка, предупредил:

— Но возможность познать все это, имея на то желание, ты получишь лишь после того, как одолеешь последнюю часть пути испытуемого.

Пастофор отворил в конце галереи Священных Символов потайную дверь и молча, указал Иисусу его дальнейший путь.

Иисус не без трепета перешагнул порог, за которым уходил вдаль темный и узкий коридор, и дверь тут же за ним захлопнулась. Какая неожиданность таится впереди? Но что бы ни пришлось пережить, обратного пути нет. Дверь за спиной захлопнулась наглухо, и стучаться в нее бесполезно. Он уже хорошо усвоил, что никто не придет к нему на помощь на всем испытательном пути.

Постояв немного, чтобы привыкнуть к темноте, он осторожно, на ощупь, двинулся вперед, ожидая в любой миг встретиться с какой-нибудь ловушкой. Но нет, пол твердый, стена, за которую он придерживался рукой, сплошная.

Крутой поворот, и что-то похожее на свет замаячило впереди. Еще один поворот, круче первого, и — о! ужас! Впереди костер. Он перегораживает весь коридор. Иисус ощутил даже жар от костра и остановился в нерешительности.

«Смерть в огне?!»

Не может такого быть, чтобы безвыходно. Наверняка можно пройти сквозь огонь, если повнимательней, как он это уже сделал в колодце, присмотреться.

«Что ж, поглядим…»

А что глядеть. Еще при подходе к костру Иисус определил: оптический обман. Смолистые ветки горели не в костровой куче, которая, как казалось издали, перегородила коридор, а были вставлены в решетки, косо уходящие вправо. Между этими горящими ветками можно было проскользнуть, если идти с умом и прикрыть волосы от жара.

Впрочем, решил он, волосы отрастут. Они у него достаточно длинные, не знавшие ножниц с самого рождения.

«Вперед!»

Удачно он миновал огненную западню. Она, как позже он узнает, называлась «Крещение Огнем». Что еще впереди? Черный в отсвете костра водоем. Его не обойдешь ни справа, ни слева. А плавать Иисус не умел. К счастью, водоем не очень широк. Если оттолкнуться, как следует от этого берега, то силой толчка можно дотянуть до противоположного края. Все так, но вода пугает своей чернотой. Как будто покрыли ее черные силы зла.

Стой, однако, не стой, но решаться нужно. И Иисус решился. Несмотря на мурашки по спине и холод в ногах.

Успех! Слава тебе, Господи!

Вскоре за водоемом — грот. С мягким полусветом. У дальней стены — ложе, особенно приятно освещенное. И тут, с музыкальной нежностью, проник в грот голос.

— Испытания твои окончены. Отдохни, ожидая иерофанта. Сними мокрые одежды свои.

Заструилась нежная успокаивающая музыка, настраивающая на полное расслабление. Иисус, сбросив свои мокрые одежды, с наслаждением возлег на мягкое ложе и смежил очи.

Увы, недолго пришлось ему вот так блаженствовать, отрешившись от всего: музыка начала убыстрять темп, возбуждая дух, свет становился все ярче и ярче, и вдруг, будто из самой стены грота, выпорхнула сказочная дева. Пурпуровая газовая накидка, тонкая, как паутина, лишь легким туманцем обволакивала ее смуглое тело, округлые бедра, тонкий стан, тугие груди. Глаза ее горели страстью. Страстным было и дыхание девы.

Бесцеремонно она присела на край ложа и, подавая левой рукой Иисусу чашу с терпким вином, правой начала гладить его голую грудь, опуская, будто ненароком, руку все ниже и ниже. Да таким нежным было ее поглаживание, что дух захватывало.

Что делать молодому и крепкому здоровьем мужчине? Как устоять против великого соблазна обнять и прижать к себе эту страстную пригожесть? Испытание вовсе не легче, чем в Колодце Истины. Но Иисус не подумал даже, что это очередная ловушка жрецов: стремящийся к священному познанию Истины не может поддаваться искушению чувственностью и падать в бездну материи, забыв о духе. Кому не подвластна его плоть, тот не сможет вырваться из мрака, тот самое лучшее для него, станет рабом храма навечно, если не удостоится более жестокой кары. Просто Иисус дал обет безбрачия старейшинам ессеев, а слово для ессея, кем он продолжал себя считать, — крепче любой клятвы. Вот почему, не из опасения, что здесь ловушка, а по верности своему обету, Иисус отвел руку девы с чашей и попросил твердо:

— Сгинь!

Дева вроде бы не услышала повеления Иисуса, правя рука ее, нежно поглаживая влажное тело Иисуса, спускалась все ниже и ниже. Критический момент. Иисус, забыв приличия, оттолкнул деву от себя с такой силой, что она упала на мраморный пол, разлив вино из чаши. И в этот самый миг в грот чинно вошли двенадцать неокоров с факелами в руках и сухими одеждами для Иисуса.

Только после этого он понял смысл искушения нубийкой. Понял, что это еще одна ловушка, которую мало кто миновал благополучно.

В окружении неокоров, словно почетных стражей, в ярком свете факелов прошествовал Иисус, вполне довольный собой, по великолепной аллее на встречу с иерофантами. Когда же его ввели в огромный и светлый зал, он понял — это святилище Изиды. Великолепная бронзовая статуя, не уступающая по размерам кариатидам, была буквально облита светом, струившимся на нее со всех сторон, и в этом свете особенно привлекала внимание золотая роза на ее груди и тончайшей работы золотая диадема со множеством драгоценных камней. На руках Изиды покоился сын ее — Гор.

Не успел Иисус, как следует оглядеться, как справа и слева из потайных дверей в глубоком почтении подошли к ногам Изиды иерофанты в изумительно белых одеждах, и только один — их Глава — в пурпурном облачении.

Иисус склонил голову перед ними.

— Подойди ближе, — пригласил Иисуса Глава иерофантов. — Ты достойно выдержал испытание, и тебе открыт путь в наше братство, путь познания Святой Истины. Но есть еще одно условие: перед ликом Изиды ты должен возложить на себя обет молчания, как заклятие, и помнить до конца дней своих, что если этот обет будет нарушен, тебя ждет один конец — мучительная смерть. Как всех клятвопреступников. Готов ли ты поклясться?

Иисус хотел ответить, что он уже давал слово хранить в тайне священные мистерии, но, спохватившись, торжественно произнес:

— Клянусь пред ликом богини-матери, перед ликом ее сына бога Гора, что никогда полученные в тайном святилище знания не разглашу! Обет молчания стану хранить вечно!

Иерофанты словно по команде взметнули правые руки и выдохнули одновременно:

— Свершилось! Ты — наш брат!

Глава же иерофантов выступил вперед еще на полшага.

— Ты вступил в область Вечной Истины. Тебя ждут годы прилежной учебы, которые приблизят дух твой к Изиде-Урании, но чтобы подняться до такой высоты, ты должен будешь познать земную Изиду, глубоко изучив физические науки. Гермес говорил своему ученику Асклепию, что ни одна из наших мыслей не в состоянии понять Бога и никакой язык не в состоянии определить Его. То, что бестелесно, невидимо и не имеет формы, не может быть воспринято нашими чувствами; то, что вечно, не может быть измерено короткой мерой времени. Следовательно, Бог невыразим. Первопричина остается нераскрытой, и постигнуть ее можно лишь по ту сторону жизни… Мы не вправе кощунственно отрицать Гермеса, но мы разработали систему постепенного Посвящения, которое поднимает человеческое существо на головокружительные высоты духа, откуда возможно господство над духом. Но чтобы достигнуть такого господства, человек нуждается в полнейшем переплетении всей своей троичной природы: физической, нравственной, умственной. А это возможно только при взаимосвязанном упражнении воли, интуиции и разума. Добившись полного согласия всех трех своих природ, человек может развить свои способности неограниченно. Душа человека обладает не проснувшимися чувствами, а посвящение будит их. Благодаря углубленному изучению Священной Истины и неотступному прилежанию, Посвящаемый может войти в сознательное сношение со скрытыми силами природы, а великим душевным усилием он может достигнуть непосредственного духовного видения, открыть перед собой дорогу в потусторонний мир и обрести способность проникнуть туда. И лишь тогда он сможет сказать, что он победил судьбу и завоевал для себя даже здесь, на земле, божественную свободу. Тогда только посвящаемый станет Посвященным. Станет пророком и теургом, ибо только тот, кто господствует над собой, может господствовать над другими. Только тот, кто сам свободен, может приводить к свободе других.

Иисус слушал главу иерофантов и уносился мыслями к торжественному ритуалу Великого Посвящения в рукотворной пещере ессеев в Енгадди. Та же мысль, лишь немного иные слова. И в «Книге Мертвых», какую он читал и какую затем толковал наставник, та же самая мысль (только выраженная в символе путешествия души, в ее искупительном страдании) об очищении ее от астральной оболочки, о ее встрече с дурным кормчим, сидящим в лодке с повернутой назад головой, и с добрым кормчим, смотрящим прямо в лицо — иерофант тоже смотрел ему, Иисусу, в лицо, говоря проникновенно о его будущем, а сонм иерофантов вполне походил на тех земных судей из «Книги Мертвых», которые дозволяют душе вступить в свет Озириса.

Да, он под десницей Господа, который ведет его по жизни и благословляет на подвиг души.

Закончив знакомить Иисуса с тем, что его ждет в Храме, если он проявит прилежание, иерофант добавил:

— Первым же шагом к познанию Священной Истины станет знакомство с гробницами фараонов. С истиной, оставленной в камне.

Странная однотипность: у ессеев — поездка в Иерусалим и к Силоамскому источнику; здесь — Мемфис и Гелеополис. Поездки явно с назидательной целью. Для того чтобы встряхнуть душу перед тем, как начать ее пробуждать.

Нет, Иисус ошибся, определяя цель путешествия. Здесь, у жрецов тайного святилища, эта поездка была истинным началом познания. Действительно, в этом долгом путешествии он познал для себя новый мир. В детстве он лишь созерцал пирамиды, покоряемый их величием; он лишь пытался представить себе, по-детски наивно, как люди муравьились на таких гигантских стройках лишь для того, чтобы упокоить тело очередного умершего фараона, но, как оказалось, все гораздо сложней.

Поначалу он, правда, никак не мог взять в толк, чего ради такая долгая и утомительная поездка? Ради молчаливого созерцания пирамид? Так он их уже созерцал, хотя далеко не все, но достаточно много, чтобы они остались в памяти как лишь разные по размерам. Пирамиды Дашура сменили пирамиды Завиата Аль-Ариана, их — пирамиды Гизы, самые величественные. Чего ради все это? Показать ему, принятому в братство жрецов Озириса, сколь велик был народ, создавший такие основательные сооружения, многие из которых теперь носили следы явного вандализма? Это удручало. Особенно он возгневался на неведомых вандалов, когда увидел развалины храма Атума. Он даже решился спросить жреца, чьих это рук дело.

— Нашествие Вавилонское, — как бы обрубил жрец. — Нашествие персов.

Объяснил. Подумав, однако, что нисколько не удовлетворил любознательность ученика, добавил:

— Не спеши поднимать верблюда, пока не укрепишь на нем вьюк. Всему свое время.

А время это настало лишь после того, как они посетили небольшой дом семейных ессеев, где какое-то время отец с матерью Иисуса жили, прежде чем продолжить путь с младенцем дальше — в Асьют. Остановка тогда была вынужденной: отец Иосиф тяжело перенес дорогу; забота о нем, Иисусе-младенце, для которого долгость знойного пути тоже не являлась манной небесной.

Вроде бы пустячное дело посетить дом, который ты даже помнить не мог, но надо же — взволновало Иисуса это посещение, накатились на него волнами воспоминания и о рассказах матери по вечерам, и об отце, который так трудно переносил изгнание, и о возвращении в Галилею, — все смешалось в его голове, события и переживания прошлого как бы хлестали друг друга, перемешиваясь, не давая понять, что являлось главным и особенно памятным в детских тех годах.

И не мог предположить он в тот момент, что вот здесь, на месте этого домика, потом поднимется христианская церковь «Материа», а над входной ее дверью будет красоваться надпись: «Святое семейство в египетском изгнании», в самой же церкви шесть фресок расскажут паломникам историю бегства Иосифа, Марии и младенца Иисуса. Более того, родятся легенды, передаваемые из уст в уста, с добавлением, как обычно, и приукрасами, особенно о чинаре, в тени которой сейчас он со жрецом-наставником укрывается от палящего солнца и предается воспоминаниям. Это дерево, назвав его Древом Жизни, станут подпирать костылями, когда одряхлеет, ибо оно святое, как станет утверждать гностическое Евангелие, переведенное на европейские языки и опубликованное в 1697 году: «И вот они подошли к чинаре, называемой сейчас Материа; и под Материей Господь Иисус сделал так, что забил ключ, в котором святая Мария выстирала Его одежду, и бальзам производится или растет в этой земле из пота, упавшего там с Господа Иисуса».

Мало того, позднее ему припишут даже то, что он якобы посадил здесь целый сад, который дарует людям бальзам.

Но слава Великому Творцу: сам Иисус об этом не узнает.

Когда они со жрецом, омыв лицо ключевой водой, достаточно отдохнули в тени раскидистого чинара, наставник заговорил:

— Напряги свое воображение и нарисуй общую картину того, что ты видел во время нашего похода. Нил — небесный Млечный путь; пирамиды Дашура — созвездия Гиады и Тельца; пирамиды Завиата — созвездие Ориона… Все как на небе, так и на земле. А произошло это так: Земля взмолилась, обратившись к Великому Творцу, отцу богов Атуму, что она больше не может нести на себе то, что творят люди, живя без Закона. Сильные поедают слабых, кровью которых земля пропиталась до самого сердца. Она содрогается от войн между сильными и от восстаний слабых, и от топота не желающих вставать на защиту себя, а предпочитающих убегать от поедателей. Земля молила Атума установить на ней царство закона для всех, и он откликнулся на ее зов.

Малая пауза, и — вопрос-утверждение:

— Ты, должно быть, познал у ессеев, что Бог един, что он есть отец, мать и сын, он воспроизводит сам свои члены, и эти члены — звезды. Они — мысль его и воля его. Для всех Посвященных это — неоспоримая истина, которую дал Посвященным сам Великий Творец через Священные Знания своей Божественной Мысли. Вот Великий Творец послал на землю свои члены — мысли и волю, а через них — правду, веру, благочестие, скромность, добро. Таким посланцем мысли и воли стал Озирис — бог-царь, воплощение созидания и порядка. С ним — его супруга и сестра Изида, божественная мысль и воля которой — Сириус. Озирис стал первым царем Египта, Верхнего и Нижнего, установивший власть Закона. Наступила Золотая эра. В праведных делах Озирис опирался на Сатурн, которому Великий Творец повелел всячески помогать устанавливать порядок на земле. Египет из страны варваров превратился в страну великой цивилизации.

Жрец стер пот со лба, ибо хотя они сидели в тени под платаном, а у ног их журчал прохладными струйками родник, сухой и жаркий полуденный воздух давал о себе знать.

Зачерпнув пригоршню родниковой воды, жрец испил ее, остатками же смочил лицо и подставил его встреч легкому жаркому ветерку, чтобы он, испаряя воду, охладил лицо. Поблаженствовав немного, жрец продолжил:

— Недолго длились тот покой и процветание. Коварный брат Озириса Сет убил бога-царя. Расчленив тело убитого, Сет разбросал части его вдоль всего Нила и захватил власть. Закон был попран. Однако Изида, верная супруга и сестра Озириса, собрала все части тела мужа и упросила Великого Творца оживить его. Озирис ожил на то время, какое было достаточно, чтобы оставить свое семя в чреве жены своей. После этого он вернулся в небесные сферы, где стал правителем и судьей умерших. А Изида, укрывшись в болотах дельты, родила сына Гора. Выросши, он победил коварного дядю. Молодой царь восстановил силу Закона, покончил с беспорядками и кровожадностью, которые едва не погубили окончательно Египет при царствовании Сета. Гор сам показывал пример подчинения Закону. Египет вновь расцветал. Но тело Гора было смертным. Перед тем как подняться душе его в небесные сферы, он завещал фараонам продолжать его дело, считая главной своей обязанностью поддерживать власть Закона. А чтобы их воле подчинялись все, с благословения Великого Творца, фараоны стали воплощать в себе небесные светила, являясь и членами Всевышнего, и его мыслью-волей. После смерти земной их души взлетают на небо, к своим звездам, вот почему в каждой пирамиде есть шахты для вылета души, а чтобы душе легче было найти определенный ей путь, шахты те направлены на ту звезду в знаках Зодиака, под которой этот фараон родился. Но по воле бога Солнца, главного бога Земли, был изваян Сфинкс как страж небесных сфер. Тот из фараонов, кто не поддерживал власть Закона, кто не прошел всех степеней Посвящения и не становился сам Просветителем, не мог воссоединиться с сонмом богов. Душа такого фараона навечно оставалась в чреве Сфинкса. Это касается не только фараонов, но и жрецов, и проповедников. И еще одна роль шахтенных колодцев: по ним мы наблюдаем, как, плавая в бесконечном космическом пространстве, земля и звезды меняют свое положение относительно друга друга за сутки, за год, за тридцать лет, за четыреста, за тысячу четыреста шестьдесят; и, самое главное, мы исчисляем начало великого года, длина которого двадцать пять тысяч звездных лет, который разделен на двенадцать знаков Зодиака. Гелеополис, особенно храм Феникса, является центром календарного исчисления. К тому же каждая пирамида, какие мы с тобой осматривали, это знания, которые оставил людям Гермес-Тота. Знания, изваянные в камне. Папирус тленен, камень — вечен. Придет время, и ты узнаешь все эти тайные истины, сейчас скажу лишь об одной из пирамид — пирамиде Хеопса. В ней Великий Посвященный жрец Хемиун, ее возводивший, оставил людям все знания о пространстве: на магнитные полюса ориентированы стороны равностороннего квадрата. Складывая, умножая, возводя в степень, можно по их длине определить световой год, световой час, а через ширину и высоту пирамиды Хемиун оставил людям фундаментальные константы Вселенной и Земли, как части всей Вселенной. Люди откроют все эти сокровища Священной Истины, когда придет их время — время всеобщего Посвящения. Их, эти истины, назовут открытиями выдающихся умов, вовсе не учитывая того, что эти открытия совершат те, кого изберет Великий Творец и наделит даром откровения через Священный Разум. Тебе же предстоит узнать о всех священных тайнах пирамид в годы учебы в Святилище Истины Храма Озириса, ибо ты — избранный стать Великим Посвященным, Великим Проповедником.

Слушая жреца, Иисус пытался понять главную мысль наставника, какую намерен тот высказать, давая ученику соприкоснуться с азами тех знаний, какими предстоит ему наполняться. Но пока что попытка эта не приводила к успеху, хотя Иисус все более и более улавливал, что жрец еще не сказал главного, он лишь исподволь подступает к нему.

И вот…

— Власть Закона, которую пытался установить на Земле по ее просьбе Великий Творец через Озириса и его сына Гора — Логоса Солнца, не стала несокрушимой. Низменные страсти, ведущие к великим раздорам, какие поощрял Сет, оказались неискоренимыми. И, похоже, Всевышний больше не желает вмешиваться в жизнь землян, удерживать их от грехопадения. Народы, населяющие землю, поняли это и, каждый на свой манер, пытаются умилостивить Великого Творца через жертвы ему, подвигнуть его на то, чтобы вновь прислал он Мессию. И вот мы получили знамение: приближалось такое же расположение звезд, какое было при рождении Гора. Мы поняли: ребенок, родившийся в этот день от знатных родителей, крови царской, и станет Мессией, который возьмет грехи людские на себя и понесет их через семь небесных сфер к ногам Всевышнего. Через свою жертву он освободит человечество от всех проявлений зла, а свет разума, свет свободы воссияет на многострадальной нашей земле.

Теперь все встало на свои места. Как созвучны слова жреца словам наставника тайного центра ессеев, сказанные у Силоамского источника. Но если они тогда и взволновали, и озадачили Иисуса, то теперь откровение жреца он воспринял как должное: в тайной пещере он уже все обдумал, совладав с искушением, и твердо решил идти по предопределенному судьбой пути. Иисус даже возгордился, что и здесь воспринимают его как Мессию, хотя он твердо установил для самого себя, что никогда не обмолвится словом Мессия, а станет именоваться Сыном Человеческим.

Жрец продолжал говорить и говорить, но Иисус слушал его вполуха — главное было сказано, чего больше ждать.

Всему, как обычно, приходит конец. Жрец выговорился, и хозяева, словно ожидавшие этого момента, пригласили гостей подкрепиться перед дальней дорогой. А дорога эта теперь — в Мемфис, в Храм Озириса.

Как отъезд из Храма не был обставлен торжественностью, так и возвращение прошло буднично, и начались долгие дни учебы, дни познания Священной Истины.

Иисусу все давалось легко, потому что он прошел хорошую школу у ессеев, но еще и благодаря его природным данным: ему не занимать было трудолюбия и упорства в тренировках тела и духа, он был одарен острым умом и хорошей памятью, вот и поднимался он вверх по ступенькам знаний стремительно, удивляя этим своих наставников.

В общем, стремительно приближалось время к тому часу, когда наступит момент присвоения ему очередной, пятой, степени Великого Посвящения. Его уже начали исподволь готовить к этому торжеству. Но прежде, как внушали Иисусу, ему предстояло пройти через смерть и воскресение. Пройти путем Озириса. Путем Гора.

Он не совсем понимал, как это станет происходить, но не опасался предстоящего, ибо знал, еще по первому испытанию, что из любого, даже безвыходного на первый взгляд, положения выход жрецами предусмотрен, найти который, правда, должен был сам испытуемый. А на себя Иисус надеялся. Он уже доказал и жрецам, да и себе самому, что не слаб душой и телом, что воля его крепка.

И вот, можно сказать, неожиданно, настал тот день и тот час. После вечернего омовения и вечерней молитвы, после которых обычно начиналась трапеза, его оповестил неокор:

— Трапеза переносится. Тебя, Иисус, ждут иерофанты и их Глава — Великий Посвященный.

Иисус понял, что вот сейчас будет решаться его судьба, и он не ошибся. Неокор привел его в тот самый зал Изиды, где его встречали иерофанты после трудного испытания. Здесь, как и в тот раз, его ожидал Великий Посвященный в окружении Посвященных иерофантов. Те же торжественные одеяния. И еще… музыка. Мягко-тревожная. Какая-то странная музыка, которая вроде бы и умиротворяет, но в то же время вызывает неосознанное беспокойство.

Взаимное приветствие, при котором иерофанты, да и их Глава выказали подчеркнутое уважение, и Великий Посвященный заговорил. Высокопарно:

— Ты познал Изиду земную, как утверждают в один голос твои наставники, и пришло время определить, достиг ли ты тренировкой духа признания Изиды-Урании! И если так, то истина откроется тебе, ибо ты предчувствуешь ее, спускаясь в свою собственную глубину и находя в ней божественную суть земной жизни. Ты достоин этого, ибо сердце твое чисто как бриллиант, ум твой устремлен к полному познанию Истины, а душа крепка волей. Тебе остался один шаг, чтобы переступить порог Озириса, но никто не может этого сделать, не пройдя через смерть и воскресение! Гак предопределил Великий Творец и его Священный Разум. Тебя ждет царским склеп, куда мы, иерофанты, сопроводим тебя, как брата своего.

Храмовые рабы (те претенденты на Посвящение, которые не выдержали испытание искушением знойной нубийки) внесли факелы и подали их иерофантам. Лишь Иисус и Великий Посвященный остались без факелов — их окольцевали иерофанты, и факельное шествие, сопровождаемое все той же странной музыкой, с неспешной торжественностью пошагало просторным подземным ходом, в котором Иисус еще не бывал, хотя провел в Храме не один год и, как ему казалось, пользовался полным доверием и предельной откровенностью жрецов-наставников.

Увы, от него пока еще многое скрывали.

Факельное шествие закончилось в низком склепе. Ряды колонн как бы подпирали потолок, хотя он был монолитен со стенами, так как склеп высечен был в гранитной толще, а сами колонны стояли на спинах лежавших сфинксов, тоже гранитных. У дальней стены — мраморный саркофаг, рядом с которым на невысокой подставке едва светится фонарик, знакомый по первому испытанию.

Глава иерофантов предлагает с торжеством в голосе:

— Ложись в этот саркофаг и ожидай появления света. В эту ночь ты должен, переступив порог Озириса, достичь вершины самообладания.

Иисус безропотен. Он, молча, исполняет волю Главы иерофантов. Тот величественно благословляет его, а иерофанты, низко поклонившись брату своему, кому предстоит величайшее из испытаний, покидают склеп.

Тишина гробовая. Леденит мрамор саркофага. Фонарик едва теплится. Вот и он погас. Холод становится еще более пронизывающим. И мысли столь же холодно-пронизывающие: чего ради все это?! Разве плохо было бы жить в отчем доме, а то и построить свой в облюбованном месте горной долины, похожей на рай земной?! Оставаясь семейным ессеем, мирно трудиться на своей земле и пользоваться ее щедрыми плодами. А сняв с себя обет воздержания, с благословения старейшин жениться вот на такой знойной, как нубийка, деве и приумножать ветви родового древа Давидова?!

Опрометчивое решение принял он там, в пещере искушения, когда было предоставлено ему право выбирать свою судьбу своей волей.

Несчастный! Он не ведал, хотя и намекали ему на печальный конец его подвижничества, что его судьба давно уже решена в пещере Авраама и что он в цепких руках Великих Посвященных жрецов, брахманов, волхвов. Он видел сейчас два выхода для себя: встать из саркофага и поспешно покинуть склеп, либо отдаться воле Яхве и воле Великого Творца. Он думал. Он прикидывал…

Покинуть склеп проще простого, но что тогда его ждет?! Рабство до гроба в Храме Солнца. Подносить факелы иерофантам? Нет и — нет!

Если же преодолеть и этот рубеж на пути очередной ступени Великого Посвящения, тогда не превратятся в лишний хлам полученные знания и умения, как у ессеев, так и у египетских жрецов.

Вновь в мыслях изречение пророка Исайи:

«Он узрит потомство долговечное и воля Господня будет исполняться рукою Его… Посему дам я Ему честь между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем».

Впереди неведомое, но значимое, и нужно без колебаний идти вперед — таков был окончательный вывод коченеющего Иисуса. И он напряг свою волю, убеждая себя, что ему тепло, даже жарко.

Силой духа он одолел холод, и тут, словно кто-то извне следил за его душевным борением, потянуло в склепе теплым ветерком и склеп наполнился совершенно незнакомым Иисусу запахом — приятным, успокаивающим. Мысли Иисуса становились все более и более тягучими и удивительно покойными. Он уходил в забытье. Глубокое. Летаргическое.

И вдруг — блестящая точка в бескрайности. Она стремительно приближается, рассекая космический мрак. Вот уже хорошо видна звезда о пяти концах, от каждого из которых струятся радуги. Яркие. С четкими гранями всех цветов.

Ближе и ближе звезда со всполохами магического света. И вот эти всполохи, ширясь и теряя радужность, превращаются уже в единое белое и слепящее. Это — Солнце. И оно не только освещает все окрест, но и втягивает Иисуса в свою раскаленную белизну. В самый ее центр, словно собирается испепелить его, дерзнувшего познать Священную Истину. Но время идет, необыкновенный жар не причиняет Иисусу никакого вреда, наоборот, Иисус весь словно наливается предчувствием того, что вот-вот откроется ему Небесная Истина, которую принесла с собой звезда надежды и бессмертия.

Увы, в мгновение ока все исчезло, и вновь наступил мрак. Рубеж, отделяющий от Небесной Истины, не преодолен. Разочарование и безвольность в душе у Иисуса.

Миг или час, или вечность в кромешной тьме, и вдруг в этой самой мгле появляется бутон нераскрывшейся розы. Вот лепестки бутона, словно наделенные жизнью, начинают распускаться, открывая ярко-красную чашечку.

«Цветок Изиды! Ее Роза Мудрости! Бессмертная Любовь ее сердца!»

На Розу наплывает облако. Вот облако это обволакивает и лежащего в саркофаге Иисуса. Он благоухает ароматом любви, оно ласково-теплое. И — чудо! В облаке — Изида! Сияющая. В ее руке — свиток папируса. Голосом, полным нежности и материнского тепла, она говорит:

— Я — твоя невидимая сестра. Я — твоя божественная душа. А вот это — книга твоей жизни. В ней повесть о твоих прошлых существованиях и еще — белые страницы будущих жизней. Настанет день, когда я разверну их перед тобой. Уже с начертанными судьбами. И помни всегда: я откликнусь на твой зов, когда ты позовешь меня…

Взгляд Изиды небесно-нежный, и Иисус видит в этом взгляде обещание божественного слияния с космическим миром, эфиром, где блаженствуют боги.

Свершилось! Ему дано познание Священной Истины! Он торжествует и… просыпается. Взволнованный. Ликующий душой.

Словно ждал именно этого момента иерофант у входа в склеп. Величественной поступью он подошел к саркофагу и подал руку Иисусу.

— Обопрись о мою руку и вставай. Ты воскрес в новой жизни. Иди вместе со мной на собрание Посвященных в зал Изиды. Ты расскажешь нам о видениях своих, если они посетили тебя.

Иисус пересказал все, не скрыв даже первоначального искушения. Когда же он окончил свою исповедь смерти и возрождения, Глава иерофантов произнес то самое слово, какое первым пришло на ум Иисусу, когда Изида обогрела его небесно-нежным взглядом:

— Свершилось!

Это было сказано Великим Посвященным так, словно произошло величайшее событие не только для Храма Солнца, но и для всей необъятной земли.

— Озирис поручил тебя супруге и сестре своей, и она, восприняв это поручение всем сердцем, приняла тебя. Ты — Великий Проповедник!

Иерофанты, чинно стоявшие у ног Изиды с факелами в руках, при этих словах своего Главы повернулись лицами к Изиде и троекратно прокричали:

— Слава! Слава! Слава!

Каждую свою славицу они сопровождали поднятием рук с факелами и их размахиванием, как бы символизирующим торжество Света и Добра, начавших свой путь по земле с того самого момента, когда Посланец Великого Творца Божественный Разум повелел Раме (он же египетский Озирис, он же греческий Дионис согласно преданиям Элевзийским) вручить Чашу Жизни и Любви женщине, а Свет Солнца — мужчине, чтобы священный огонь Божественного Духа возжег духовную силу арийских народов. Новый Великий Посвященный — еще один шаг к торжеству Света и Справедливости на всей земле.

Когда славица Изиде, а через нее и Озирису, окончилась и иерофанты вновь повернулись лицом к Иисусу, их Глава, Великий Посвященный, продолжил:

— Мы преклоняем перед тобой колени и возводим тебя в пятую степень Великого Посвящения.

Иисус с трепетом воспринял эти слова, и молнией пронзила его надежда наконец-то получить право вернуться домой и начать проповедовать в своем родном крае. Однако услышал не то, что ему так нестерпимо хотелось услышать.

— Но чтобы стать Великим Проповедником, тебе еще предстоит пройти две ступени к шестой и седьмой степени. Твой дальнейший путь — в Индию. К Брахманам Мудрым, чтобы познать у них все тайны Вед.

Вот так! Не ты вправе выбирать свою судьбу, как сказал ему Глава тайного центра Ессеев на церемонии возведения его в четвертую степень Великого Посвященного, а за тебя уже решено все.

Выходило, что домой он попадет только через несколько лет. И попадет ли вообще? Возможно, определено уже за него и то место, где ему проповедовать?

Нет! Такого не будет! Он согласится на семь степеней Великого Посвящения, но проповедовать станет лишь своему народу, начав с Галилеи.

«Никакие силы не изменят моего решения! Оно твердо как гранит!»

Глава иерофантов тем временем продолжал:

Мы в молитвах попросим Великого Творца посуху идти ли тебе к брахманам или водой плыть. Он даст нам знак через знамение.

У белых жрецов

Плавание прошло спокойно. Корабль бежал прытко, словно гам Господь надувал паруса в меру упругим и всегда попутным ветром. Миновав Аденский залив, пополнились пресной водой и провизией, затем — снова вперед. Капитан поначалу взял мористей, чтобы обойти с юга Мальдивские острова, но тут ветер как будто заупрямился, пришлось галсировать, и тогда он попросил сонета у главного своего пассажира:

— Я опасаюсь идти проливом между Лаккадивскими и Мальдивскими островами. Там корабль могут захватить морские разбойники, а нас они продадут в рабство. Ветер же дует как раз в том направлении. Рассуди, Великий Посвященный.

— Держи курс на мыс Кумари. Не обходи и Шри-Ланку.

— Как?! Полкский пролив — самое разбойное место!

— Господь убережет нас от злой напасти.

Капитан хотя и пожал плечами, но в душе несказанно обрадовался: более чем на неделю сократится плавание, а это значит, что купцы, везущие свой груз на паруснике, расплатятся щедрее уговора, да и провизия останется, что тоже даст дополнительный доход.

Без великого опасения капитан изменил курс, тем более что слуги Великого Посвященного (капитан, естественно, не знал об их истинном лице) подтвердили слова своего господина:

— Его волей отведена будет всякая угроза. Он — под дланью Господа своего.

И это было похоже на правду: стоило капитану направить корабль на мыс Кумари, как ветер, словно получив приказ набрать нужную силу, бодро погнал парусник к цели. Вроде бы и впрямь боги благословляли именно этот курс.

На всем пути ветер не изменял ни направление, ни силу, когда же проплывали разбойные места, Иисус неподвижно стоял на палубе часами. Рядом с ним неизменно находились и его слуги. Их тройная воля, их душевная сила оберегали парусник от зла.

Вот и устье Ганга. В какой из рукавов дельты входить — выбор купцов. После короткого совета они определили: к пристаням Дакки.

Иисусу в Дакке делать было нечего, и он повелел слугам нанять небольшое гребное судно, имеющее еще и паруса, чтобы можно было на нем подниматься вверх по Гангу водой, предполагая ускорить тем самым путь к Храму белых жрецов в Джаггернаути; однако слуги, находя различные предлоги (отдых после утомительного плавания, отсутствие наемных речных судов), задерживали Иисуса в одном из храмов в предместье Дакки.

На добрую неделю затянулась задержка, и в конце концов получилось так, что Иисусу пришлось брать в руки посох и подниматься вверх по Гангу берегом. От селения к селению. И в первом же селении, довольно крупном и богатом, он понял, чего ради коротал дни в долгих беседах со жрецами храма и наслаждался покоем: впереди него побежала молва о появлении на священной земле Индии проповедника и Богочеловека, самого молодого из Великих Посвященных.

На всем пути встречали его целыми общинами, и каждый старался прикоснуться к нему, а женщины подносили грудных младенцев для благословения, затем старейшина общины приглашал его к себе в гости.

Нельзя сказать, чтобы Иисус растерялся от столь шумных встреч, но он все же считал, что не настало еще его время проповедовать в народе, веру и образ жизни которого он не знает, поэтому упрекнул своих слуг, распознав их старание предопределить его путешествие и создать ему преждевременную славу:

— Познав тайны Вед, поняв душу народа Индии, я начну проповедовать. Пока же ваши усилия не дают пользы.

— Промысел Всевышнего, — прозвучал ответ. — Он благословил жрецов храма, где ты отдыхал после морского плавания, на восславление тебя. Да и сами жрецы в беседах с тобой поняли твое величие.

Иисуса не проведешь льстивостью, он понял лукавство слуг, но, поразмыслив, решил не обижать их — они же проявляли старание ради него, Иисуса. Придется, значит, смиренно принимать почести на всем пути.

Иисус все же решил начать проповедовать. Проповедовать неоспоримые истины для всех живущих на земле народов: словом Всевышнего наставлять встречавших его на путь добра, справедливости, учить понимать то, что все люди равны перед Великим Творцом. Неустанно он ратовал против жертвоприношений, особенно кровавых, ибо, как он пытался внушить людям, Великий Творец, создав на земле человека, его же ради создал и остальное: все растущее и все двигающееся на земле, и нет нужды в том, чтобы благо свое приносить в жертву тому, кто сотворил это о. маго не для себя, а для человеков.

Простолюдины внимали этим непривычным словам Богочеловека с почтением, видя в них избавление от цепких рук жрецов и их ставленников — правителей. Зато сами жрецы в домах старейшин, где Иисус обычно останавливался, всякий раз пытались навязать ему свое понимание веры и свое отношение к равенству. Они, вроде бы признавая законы Рамы, проповедовали, однако, противоположное, искаженное корыстолюбием и властолюбием. Для них верховным началом служил их бог Джайна, которого якобы Великий Творец послал в земли Индии, наделив его смертным телом и бессмертной неперевоплощающейся душой, и повелел блюсти созданное им. А созданы люди были так: из уст Творца — брахманы; из рук — кшатрии; из бедер — вайшьи, из ног — шудры.

Великий Творец твердо наказал Джайне, чтобы тот неукоснительно соблюдал установленные им обязанности: брахманы несут людям священное слово; кшатрии охраняют народ и управляют им; вайшьи обрабатывают землю, ремесленничают, пасут скот, занимаются ростовщичеством; шудры же безропотно служат всем этим кастам.

Никто из смертных на земле не может изменить предопределенное Всевышним, и только по слову Джайны перед ним бессмертная душа смертного может возродиться в более высшей варне, если человек при жизни свято соблюдает кастовые обычаи.

Иисус слушал странные для него речи, ибо он был уже тверд в вере, что Всевышний, создав человека по своему подобию, наделил всех равными правами, но полагал, что пока не время еще вступать со жрецами в диспуты — ему хотелось понять суть незнакомой веры до конца и осмыслить ее, и у него уже возникало желание остаться на какое-то время в одном из храмов почитателей бога Джайны, тем более, что жрецы-джайнаиты настойчиво приглашали поселиться у них, а слуги тоже не пытались хоть как-то влиять на желания и устремления.

Познакомиться подробней с религией джайнаитов Иисусу, однако, не удалось. Он резко изменил свое решение после того, как стал свидетелем жертвоприношения невинной девушки. Его, как он понял, специально пригласили на этот ритуал, объяснив, что подобные жертвы приносятся ежегодно каждой общиной, дабы грехи всех принесенный в жертву унес с собой в небесные сферы без возврата. Но еще до этого, главного, по мнению жрецов, события, которое окончательно убедит Великого Посвященного в истинности их веры, жрецы знакомили его и с иными ритуалами, тоже полагаясь на их, по разумению самих жрецов, привлекательность.

Иисус не отказывался ни от какого приглашения, что-то ему нравилось, что-то не очень, но во всем он улавливал поклонение не Единому Творцу, а более племенным богам-идолам, богам селений, богам общин — Иисусу виделось во всем этом явное идолопоклонство, именно то, за что покарал Яхве Моисея, за что Моисей предал смерти множество своих соплеменников.

«Невспаханное поле для проповедования, — думал он. — Придет время, и я заговорю во весь голос».

Но как ни сдерживал себя Иисус, он нет-нет, да и внушал людям, что поклонение может быть только одному Господу — Великому Творцу. А тот заповедовал: не сотвори себе кумира.

Ему очень понравилась своеобразная мистерия, которая разыгрывалась девушками селений каждую весну. Именовалась она Ярмаркой Пали. Пали — это маленькая глиняная фигурка местного божка. Он выступает в роли мужа другой фигурки — женского начала. Мистерия эта — не однодневка. Тянется она почти месяц, начинаясь обычно в погожее мартовское утро: девушки деревни приносят в маленьких корзинках душистую траву и цветы, которые рвут непременно на поляне в джунглях (чем дальше от селения, тем лучше) и высыпают затем в кучу на избранной лужайке у берега реки. Опорожнив корзины, водят хороводы. И так день за днем. Пока куча из травы и цветов не обретет внушительность.

Иисус присутствовал при окончании этой мистерии. Девушки принесли из леса две палки с тройным разветвлением вверху. Заострив концы рогатин, они воткнули на самый верх кучи, а на основание рогатин надели тех самых размалеванных божков (жениха и невесту) — все это действо происходило в сопровождении песен и танцев. Веселых, задорных. Любо поглядеть. Когда же божки были водружены на вершине кучи, девушки начали «играть свадьбу», которая, как, и положено свадебному торжеству, окончилась пиршеством.

Удивил Иисуса лишь финал: девушки побросали идолов в речку и принялись оплакивать их как настоящих покойников, очень дорогих сердцу. Но, поразмыслив, он вполне понял смысл содеянного. В мистерии было все: и радость жизни, и сострадание к умершим, и это не могло быть не похвально. Но чего не принял Иисус, так это божков. Язычество претило ему, и, хотя он и не стал вступать в полемику со жрецами, все же, не удержавшись, сказал свое слово девушкам:

— Бог един. Он есть Отец, Мать и Сын. Ему, Единому, можно и нужно поклоняться.

Жрецы нахмурились, но промолчали. Зато, улучив минутку, когда Иисус остался наедине со своими слугами, один из них предупредил:

— Дорога между селениями часто идет среди джунглей, а в них множество хищников — леопардов, рысей, тигров и даже диких кошек манул. На них можно свалить твое исчезновение. Не нужно озлоблять жрецов. Твое время еще не пришло.

— Я принимаю твой совет. Но не потому, что опасаюсь коварства жрецов. Просто я еще не готов к диспуту с ними, ибо еще не познал глубину верований народа Индии, его вековых устоев. Поэтому я и даю слово молчать.

Сдержал он себя и тогда, когда присутствовал на торжественном празднике жатвы. Амбары уже были полны плодами земли, и, как утверждали жрецы, общинный народ переполнился низменными страстями, поэтому пользы ради людям нужно выплеснуть эти страсти без каких-либо препон.

Все началось с жертвы богу селения петуха и двух кур, одна из которых была совершенно черной, без единого пятнышка, да хлеба, выпеченного из рисовой и кунжутной муки нового урожая. Свершая жертвенный ритуал, сельский жрец молил бога-покровителя общины, чтобы тот оградил всех от напастей и болезней, давал своевременно дождь для обильного урожая.

Закончив молитву, жрец призывно махнул рукой, сельчане, взрослые и даже дети, загорланили песню, сопровождая ее еще и умопомрачительным визгом, и двинулись следом за жрецами по селу. Возле каждого дома они останавливались, и большая часть толпы принималась колотить в стены дома палками, еще более визжа.

Повторялось все это до тех пор, пока жрец не возгласил:

— Все! Злые духи в испуге покинули наше село!

Начался пир. С неограниченными возлияниями рисовой браги. А дальше пошло-поехало. Необузданный разгул. Женщины обычно, как уже сделал для себя вывод Иисус, скромные и стыдливые, превратились в бешеных вакханок, а мужчины вообще забыли о своей благородной сдержанности по отношению к женщинам — и вся оргия происходила на глазах у детей, которые тоже забыли и о стыде, и о почтении к родителям.

Иисусу все это напоминало римские сатурналии, где все вот так же становится с ног на голову.

Он, конечно же, не принимал никакого участия в диком разгуле, но ни словом, ни даже жестом не выказал своего отношения к языческому беспределу, хотя это стоило ему больших усилий. Но этот разгул, как оказалось, ничто по сравнению с тем, в какой обстановке он вскоре оказался и где тоже заставлял себя смолчать.

Сразу же, как только жрецы пригласили Иисуса принять участие в ритуале жертвоприношения во искупление греха, его слуги-жрецы строго предупредили:

— Одно слово против, и тебя вместе с нами закидают камнями.

— Какая жертва?

— Дева, Богочеловек. Она унесет грехи всех в своей душе.

Разве можно оставаться простым созерцателем при том, что на твоих глазах казнят невинного? Но предупреждение слуг заставило Иисуса задуматься и вновь прийти к выводу:

«Не настало еще время поднять свой голос против зла…»

Жрецы, позвавшие Иисуса на жертвенный ритуал, повели его в село, возле которого должно было состояться намеченное жертвоприношение. В пути они пояснили:

— Жертва не от одной общины, а от нескольких.

— А это означало, по их рассказу, что в самом ритуале могут принимать участие только жрецы и избранные представители общин. Остальные же, кто желает, станут наблюдать со стороны, на удалении десятков метров.

— Еще на подходе к селу Иисус услышал многоголосые толпы, а затем увидел и саму толпу, сопровождавшую юную девушку, прекрасную лицом и станом. В косы ее вплетены полевые цветы, сама же она одета в яркое шелковое сари, ее шею обрамляли бусы в несколько рядов, а запястья обхватывали массивные золотые браслеты. Ее вели два жреца, держа под руки, от дома к дому, и хозяева каждого из них выносили деве подарки. Она благословенно принимала их и под торжествующие крики толпы передавала подручным жрецов, хозяева же прикасались к ней с благоговением, подносили к ней детей, чтобы она погладила их по головке. Многие женщины простирали к деве ладони, прося плюнуть в них, а получав желаемое, растирали слюни по лицу и грудям.

— Сейчас она почитается божественной, — пояснил Иисусу один из жрецов, сопровождавших его. — При соприкосновении с ней, ее душе передается грех, сама же предназначенная для жертвы, благословляет на долгую и счастливую жизнь, а через слюни отдает частицу своей жизни благословляемой.

Когда же жрецы посчитали, что Великий Посвященный вполне ясно понял, что происходит перед самим актом жертвоприношения, они повели своего подопечного к месту казни.

Вместо жертвенного камня, который предполагал увидеть Иисус, стоял невысокий, с крутым наклоном помост, как скат крыши. Верх и низ этого ската были ограждены широкими и толстыми досками. Для чего?

— Чтобы священная жертва не упала.

Иисусу пока что ничего не ясно из этого ответа, но он не стал переспрашивать, а подошел к большому костру, где чинно стоял десяток тех самых избранных представителей общин и несколько жрецов. Чуть в сторонке от костра лежала груда сухих ровных палок, довольно длинных и толстых.

Лица тех, кто окольцовывал костер, были торжественно-взволнованными, а уста подчеркнуто сомкнутыми. Иисус тоже не посмел нарушить царившего торжественного молчания.

Тягуче потянулось время. Вполне можно неспешно оценить все то, что увидено и пережито за короткое путешествие по долине Ганга и даже попытаться представить, каким будет ритуал жертвоприношения.

Увы, самая безудержная фантазия Иисуса оказалась страшно далекой от того, что произошло в действительности.

Поначалу в селе взвилась песня, сопровождавшаяся ритмичными барабанами. Песня и барабанный бой ближе и ближе. И тут каждый из стоявших у костра взял палку и воткнул ее одним концом в костер. А тем временем девушку-красу с плясками вокруг нее и песнями вывели на поляну, где поджидал ее главный жрец. Лицо его возбужденно пылало, взгляд же походил на взгляд изголодавшегося хищника, подстерегавшего вожделенную добычу. Когда девушка оказалась рядом с ним, он в полном смысле этого слова набросился на несчастную, грубо сорвал с нее сари, затем рванул ожерелья, отчего жемчужины, стеклянные бусины, когти и клювы хищных птиц брызнули во все стороны, теряясь в траве; сорвал браслеты, кровяня запястья, тоже швырнул их в траву, после чего обхватил обреченную могучими руками и швырнул ее на помост, как мешок с рисом — общинные представители и остальные жрецы, выхватив из костра палки, уже загоревшиеся на концах, принялись подпаливать ими девушку, не касаясь лишь головы. Казнимая закричала от боли, но ее крик заглушила горластая песня стоявшей поодаль толпы мужчин, женщин и детей.

Дева уползла от головней вверх по скату помоста, но и там ее доставали. Она скатывалась вниз — поджаривали ее и здесь. Бесконечно долгое вверх-вниз, вверх-вниз. Поначалу с криками боли и обильными слезами, но потом лишь с одними бессильными стенаниями.

Тише стала звучать и бесноватая песня толпы.

И вот, когда жертва уже с трудом карабкалась вверх от прижигающих ее головней, а вниз скатывалась безжизненно, главный жрец, придержав деву внизу рукой, рассек ее грудь жертвенным ножом, и тут толпа, будто взбесившись, зашлась в дикой пляске, а выборные от общин накинулись как гиены на еще живую деву-красу и принялись отрезать от ее пригожего тела куски мяса, стараясь овладеть более крупной добычей.

Иисус застонал, словно его самого терзали на части, и закрыл глаза, чтобы не видеть бесчеловечность.

Через несколько минут на помосте остались лишь голова девушки с остатками полевых цветов в ее пышных волосах, и еще — внутренности; представители же общин, овладевшие жертвенными кусками девичьего тела, поспешили в свои села, где их местный жрец разрежет трофей на равные половины, одну из которых закопает в землю на сельской площади, вторую разделит на равные доли по числу глав семейств, и те схоронят свои доли либо во дворах, либо на своем клочке пахотной земли.

— Все, — подытожил Главный жрец, обращаясь к Иисусу. — Останки полежат на жертвенном помосте до утра, чтобы душа сумела отлететь как можно дальше. Утром все будет сожжено на костре, а пепел развеян над полями. Грехи людские душа священной жертвы пусть унесет в небесные сферы, нас же ждет торжественный пир.

В ответ Иисус только и смог что кивнуть согласно, сам же твердо решил, покинув завтра жрецов-служителей Джайны, поспешить к белым жрецам в Джаггернаути, в страну Орисс.

Решение свое он воплотил в жизнь, несмотря на всяческие уговоры жрецов остаться с ними в качестве Главного жреца бога Джайны. Иисус понимал, сколь выгодна для жрецов хоругвь Великого Посвященного, понимал и то, как удобно и для него стать во главе крупной ветви великий религии, оставленной Рамой.

Было ли искушение? Да, было. Однако страшная картина жертвоприношения стояла перед его глазами, и он упрямо твердил и самому себе, и слугам-приставам, и жрецам-джайнаитам:

— Меня ждет новый шаг в познании Священной Истины в Джаггернауте.

Была в этом отказе и немалая опасность: обиженные упрямством жрецы могли пойти на любой шаг, но, как показало время, они все же не решились на коварство. Или, вполне возможно, подействовало на их решение влияние и самого Иисуса, и слуг, которые силой духа своего отвели от себя угрозу. Как бы то ни было, а погони за собой Иисус не заметил, ибо она не была организована, и путники спокойно поднимались по дороге все выше и выше в горы.

Конечно, спокойно — не то слово. Дорога, поднимавшаяся в горы, словно разрезала сплошные джунгли, чащоба которых не просматривалась даже на десяток метров. Никогда прежде Иисус не видел ничего подобного: деревья, вроде бы знакомые — кедр, пихта, ель, — были невероятной высоты, ибо соревновались друг с другом ухватить как можно обильней солнечных лучей, а значит, иметь в этой вечной борьбе за свет более комфортное существование; но даже если дерево гибло, не выдержав конкуренции, оно не могло упасть, а продолжало стоять в окружении более удачливых собратьев. И эти мертвые деревья, и продолжающие здравствовать — все они густо оплетены лианами. Толстыми, длинными. Словно устроились на временный покой удавы бесконечной длины. По ним, по лианам, сновали без устали шумливые обезьяны, вовсе не страшась путников.

Необычно густым и разнообразным был и подлесок: тростники, папоротники, бамбук как бы сплелись между собой, чтобы укрывать в непролазной густоте все двигающееся и ползущее, все поедающее друг друга.

Иисус поначалу с удивлением и наслаждением любовался этим буйством субтропического леса, но вскоре, незаметно для самого себя, почувствовал угнетенность: что он, маленький человечек, по сравнению с великой матерью-природой? Да тут еще жрец-слуга со своим словом-предупреждением:

— Здесь много хищников-людоедов. Только силой твоей воли, Иисус, мы сможем остаться живыми и невредимыми.

Он не сказал, что они, Посвященные, тоже напрягут свою волю. Он не имел на такое откровение права. Вот и вышло, что вроде бы вся ответственность на плечах Иисуса. Так он понял.

Но легко ли держать волю свою, душевные силы свои в постоянном напряжении, создавая вокруг себя и путников своих невидимую, но непреодолимую завесу? К такому долгому напряжению он не был натренирован, однако что ему оставалось делать, ведь он не хотел окончить свою жизнь в зубах у тигра, пантеры, рыси, а то и медведя?

Здесь, в полосе сплошных джунглей, селения встречались очень редко, и Иисусу с его спутниками нет-нет, да и приходилось коротать ночи у костра. И этому тревожному пути, как казалось, не будет конца. Однако конец бывает всему: чем выше в горы, тем джунгли редели, а села стали попадаться чаще, где путники могли спокойно отдаваться отдыху.

Вот и первый монастырь белых жрецов. Встреча теплая, ибо и сюда дошел слух о молодом Великом Посвященном, который намерен познать Священную тайну Вед в Храме Вьясы-Кришны.

Теперь он оказался под приглядом жрецов, и его сопровождали от монастыря к монастырю по горной стране Орисс, пока не достиг он со своими спутниками конечного пункта странствий — священного города Джаггернаута с его Храмом.

Узкая долина, очень похожая на его родную, с такими же вечнозелеными виноградниками, с домиками на склонах, с полосками джута, гречихи, маиса, маша и других бобовых — особенно же притягивали взор делянки, на которых алел стручками перец-чили. Эти делянки словно пылали холодным огнем.

С перевала они спустились в долину, но самого города еще не увидели, а на удивленный вопрос Иисуса проводники из белых жрецов ответили:

— Вон за тем утесом. Вьяса-Кришна был гоним куравасами и должен был скрываться. Вот он и выбрал место, которое не сразу можно увидеть. А Храм и священный город при Храме был превращен Кришной в крепость. Отсюда он вдохновлял тех, кто шел по пути Рамы, по пути Солнца, а не Луны, на великую войну. И он победил. Ты оценишь его великий подвиг, узнав Веды.

Еще добрые полдня пути, и за утесом открылся город, стены которого из тесаного песчаника словно гордились и своей высотой, и своей неприступностью. Да, укрывшись за ними, можно руководить. Действительно, на них не взберешься, не приставив лестниц, но и это почти невозможно, ибо стены сооружены были буквально по краям обрывов. Естественных ли, рукотворных ли — этого сейчас уже никто не мог знать.

Иисус еще только подходил к воротам, а они уже распахнулись настежь, и жрецы в белоснежных одеяниях торжественно выступили навстречу. Во главе их шествовал с факелом в руке, хотя день был еще в полном разгаре, Великий Посвященный, которого здесь почитали за брихаспати — наставника не только жрецов, но и богов.

— Мы чтим твое Великое Посвящение, торжественно начал он слова приветствия, — но ты, переступив порог Храма, где покоятся смертные останки Вьясы-Кришны, становишься на многие годы брахмачарином — учеником Брахмы.

Иисус покорно склонил голову в знак согласия.

Он предполагал, что и здесь, как у ессеев и как у жрецов Храма Озириса, придется ему пройти определенные испытания, быть может, еще более сложные, чем в Храме Солнца, вышло, однако же, иначе: омыв и дав отдохнуть несколько часов с дороги, позвали его на общую трапезу, где определили ему место по левую руку брихаспати. Стало быть, по разумению Иисуса, его здесь восприняли все же не как ученика, а как Великого Посвященного пятой степени. Значит, никаких испытаний не предвидится, и доступа в тайное Святилище Знаний он получит беспрепятственно.

Иисус не ошибся. Уже утром ему определили наставников, и один из них повел его знакомить с Храмом. Никаких тайных ходов, никаких скрытых дверей, кроме одной — в хранилище Вед. Все остальное — открыто. Все понятно и в залах, каждый из которых посвящен одному из богов или нескольким, схожим по функциям, но менее значимым, второстепенным в иерархии пантеона богов. Вдоль стен — статуи, а на самих стенах — горельефы и барельефы, рассказывающие о жизни богов и их функциях. И везде — апсары. Божественные танцовщицы, которые живут в воздухе, меняя свой облик в интересах богов.

— Они, — пояснил жрец, — нежные спутники всех богов.

К концу осмотра Иисус уяснил, что боги Индии подобны богам Олимпа, с теми же предназначениями: Индра — верховный бог пантеона, бог грома и молний; Агни — бог огня; Сурья — бог солнца; Тавашар — бог-созидатель, строитель, мастер; Ушас — богиня утренней зари; Яма — владыка царства мертвых; Варуна — вершитель правосудия…

Пища и питье богов индийского пантеона тоже священны — сок божественного дерева Сома.

Как случилось, что греки позаимствовали индийский пантеон, изменив лишь для своего удобства имена богов? И когда? Возможно, во времена Александра Македонского, покорившего сначала Грецию, а затем и Индию? А может, еще раньше? Хотя вряд ли, ибо Александр покорил Грецию, когда она еще не выросла из детских распашонок. Он принес с собой культуру Македонии, более высокую, истоки которой едины с истоками культуры Индии. Вернее сказать, они от одного корня — от высокопросвещенного и цивилизованного народа Парси.

Можно еще учитывать и то, что в завоевательном походе Александра Македонского было довольно много греков, игравших не последнюю роль в руководстве великого войска.

Впрочем, Иисуса не очень долго занимала эта мысль, он еще у ессеев понял, что верования всех арийских народов имеют один источник, они круто переплетены, взаимно обогащают и дополняют друг друга, хотя и имеют явно выраженный национальный колорит у каждого из народов. И как только вошли они в зал Рамы, мысли Иисуса сразу же приняли иное направление: он был поражен увиденным и разочарован услышанным.

Сам зал казался бескрышным, словно над ним нависло бескрайнее звездное небо, которое поддерживают колонны, все в барельефах и горельефах, по которым при определенном знании можно прочесть всю жизнь Великого Человека. В центре зала — алтарь, с правой стороны которого — статуя молодого крепкотелого воина с факелом в руке; с левой стороны — статуя женщины, которая держит в руках чашу. Перед алтарем — круг, испещренный какими-то непонятными знаками и линиями.

— Здесь запечатлены для потомков, — начал пояснение жрец-наставник, — величайшие события рода человеческого, но особенно для нашего мирового периода Кали, сменившего Двапару, для белой расы, которая стала волей Великого Творца победительницей черной. В зале, подобном этому, Рама встретился с посланцем Великого Творца Божественным Разумом и по его воле вручил мужчине, предназначенному в жертву, факел — Священный Огонь Божественного Духа. А женщине-друидессе, которая намеревалась принести в жертву воина и которую Рама смирил с помощью посланца Космоса, — чашу. Чашу Жизни и Любви. Из подобного зала Божественный Разум вознес в небесные сферы Раму и передал ему свои знания, повелев Раме щедро делиться теми знаниями с людьми. Рама со рвением исполнял свою роль Просветителя, а для потомков оставил книгу, написанную звездами, — Зодиак. Это его завещание. Завещание патриарха Посвященных. В нем — тройной смысл, который ты познаешь в нашем Храме. Сейчас скажу лишь о сути троичности: тот, кто создает безостановочно миры, — троичен. Он есть Брама-Отец, Майя-Мать; он есть Вишну-Сын: Сущность, Субстанция, Жизнь. Каждый включает в себя две остальные и все три составляют одно в Неизречимом.

— А где смертные останки Рамы?

— Они везде. Душа его вознеслась в эфир навечно, чтобы больше не перевоплощаться. Вознеслась она с горы Альбари, где он жил в уединении, в месте, известном только Посвященным, до конца дней своих, наблюдая за тем, как в мире оберегается Священный Огонь. И если душа Рамы в сонме богов, то смертные останки по всей земле. Там, где живут по законам Рамы. Так же и останки Вьясы-Кришны, божественного продолжателя заветов Рамы. Они — здесь, они — в других Храмах и монастырях, они везде, где живут кришнаиты.

— А круг?

— Я сказал: мы считаем его тоже наследием Рамы, но не знаем, какие истины заключены в этом Священном Круге Рамы. Смысл каждого знака в отдельности и всех вместе потерян еще далекими нашими предками. Должно быть, когда господствовали куравасами, сыны Луны, тираны, лжецы и властолюбцы.

Иисус не очень-то поверил этим словам, посчитав, что до времени ему просто не хотят открывать того, что, скорее всего, считается у белых жрецов священной тайной Храма, которой обладают только избранные, ибо тайна всегда привлекательна и ее хранители более уважаемые. Время, однако, убедило Иисуса в искренности признания жреца-наставника. Но это произойдет через годы. А пока…

Несколько месяцев понадобилось Иисусу, чтобы разложить по полочкам в своей голове все богатства знаний, укрытые в ведохранилище Храма, единственном месте, куда дверь не была открыта, как остальные двери Храма, любому паломнику. Даже читать Веды нужно было, лишь познав тайны понимания прочитанного. К тому же написаны они были на диалектах санскрита — пракритах и пали. А они известных не каждому.

Первые усилия Иисуса были направлены на то, чтобы определить главное в Ведах и вспомогательное и, естественно, начать с главного. Этим главным были сборники гимнов, заговоров, жертвенных заклинаний — самхиты. Ко второму разряду, брахманам, относились теологические трактаты в прозе. К третьему — араньяки и упанишады — философские поучения и диалоги. После выяснения того, что самхиты, как считают белые жрецы, и есть собственно Веды, а брахманы, араньяки и упанишады несут лишь пояснительную функцию, Иисус определил поначалу одолеть самхиты, все четыре сборника, увы, без пояснительной литературы не все удавалось понять, и он решил избрать иной путь — не двигаться вперед по самхитам, не получив ясного понимания очередного гимна с помощью разъяснительных текстов, когда же он, углубился в эту систему познания, то понял — это не на месяцы, а на годы.

Потянулись однообразные дни, недели, месяцы: большая часть суток в ведохранилищах, практически под замком; каждый же вечер непременное слушание гимнов перед трапезами, затем сами трапезы; короткий сон и вновь — ведохранилище. Иногда прогулки в беседах со своим наставником или в глубоких раздумьях, один на один со своими сомнениями и терзаниями. Но вот он почувствовал, что всего этого ему явно мало, нужно полученные знания от чтения Вед подкреплять познанием души тех, кто живет по законам Вед, даже не зная их всех, кроме тех гимнов, какие жрецы читают простолюдинам на торжественных праздниках. И вот он выпросил у брихаспати разрешение выходить за ворота Храма.

— Ты — Великий Посвященный. Ты волен поступать по своему разумению. Наставник станет сопровождать тебя.

— Мне хотелось бы самому во всем разобраться. Самому вникнуть во все, меня интересующее.

— Он не станет тебе в этом мешать. Только поможет.

Категоричность тона убедила Иисуса в бесполезности дальнейшего разговора, и он вынужденно подчинился.

— Хорошо. Пусть будет так.

А что хорошего? Уже в конце первого знакомства со священным городом, во время которого Иисус общался со многими жителями и даже посетил один убогий домишко (жрец, как определил Иисус, лишь усилием воли заставил себя переступить порог покосившейся и трухлявой от ветхости хижины) — так вот, когда они подходили к воротам Храма, жрец упрекнул Иисуса:

— Ты подверг меня великому греху, от которого придется очищаться воздержанием и искупительными молитвами несколько дней.

— В чем моя провинность?

— Ты посетил дом шудры, и я вынужден был последовать за тобой, чтобы слышать твой разговор с ним.

Иисус разгневался за соглядатайство, но сдержал себя и с деланой наивностью спросил жреца:

— Разве посещением дома и беседой с его хозяином я допустил недостойность? Или нарушил какое-либо свое слово?

— Разговор у тебя об этом будет с брихаспати, — тоже с деланым смирением ответил наставник. — Поступки Великого Посвященного подсудны лишь Великому Посвященному более высокой степени. Вы определите истину в обоюдной беседе.

Она действительно не замедлила состояться. Вроде бы началась и закончилась задушевно, но у Иисуса от нее остался горький осадок.

— С благословения Всевышнего боги поделили людей на сословия, или варны. Еще их называют кастами. Одни, брахманы, несут людям слово, освещенное богами. Слово брахманов — священно. Вторые, кшатрии, оберегают силой меча народ от врагов. Еще они проводят в жизнь волю правителей и следят, чтобы люди не пренебрегали словом жрецов. Третьи, вайшьи, торговцы, ростовщики, пахари, скотоводы, ремесленники. А вот четвертые, шудры, безропотно служат всем кастам. Они — неприкасаемые. Им можно только повелевать, но не беседовать с ними, а тем более пожимать руку, как сделал это ты.

Что-то совершенно новое. Ему об этом даже жрецы-джайнаиты не говорили, хотя речь о кастах с ним вели. Он видел, с каким почтением встречают жрецов сельчане и как они внимательны к их словам, но воспринимал это как должное уважение к несущим Божье слово, и он не мог даже подумать, что селянин никогда не сможет стать жрецом, будь он даже семи пядей во лбу, ибо жрец от рождения — жрец, а пахарь, тоже от рождения, — пахарь. И до самой смерти. Даже в ратники его никогда не примут. А шудрам никто никогда не подаст руки.

Но он, Иисус, не принимал это разделение, считал его только особенностью веры джайнаитов, что тоже послужило причиной (наряду с неприятием жестокости жертвенной казни) отказа от заманчивого предложения и поспешного ухода к белым жрецам. Но, оказывается, здесь то же самое понятие о положении людей на земле.

— Люди от рождения равны, — возразил Иисус, но брихаспати мягко перебил его.

— Великое заблуждение. Родившийся в семье шудры не может при жизни стать даже вайшьей, уж не говоря о кшатриях и брахманах. Карма шудры — его карма. Если он сам честно станет следовать своей карме, то следующее его рождение произойдет в семье из более высокой касты.

— Я не готов к спору на эту тему. Дай мне время, Великий Посвященный, осмыслить услышанное, тогда я скажу свое слово. Либо в беседе наедине, либо в открытом диспуте.

Брихаспати всеми силами попытался скрыть недовольство, но Иисус — тоже Великий Посвященный, обладающий проницательностью и умением улавливать чужие мысли. Он понял состояние брихаспати и удивился: какая может быть обида на предложение обменяться своими мыслями, своими взглядами на проблемы бытия. К тому же право выбора диспута Иисус оставил за Главой Храма. Но вместе с удивлением появилась и пища для размышлений: кто избегает гласной откровенности своей позиции, тот, стало быть, знает ее шаткость, но зная это, не допускает ни малейшего сомнения в ее непогрешимости. Стало быть, есть явная заинтересованность. А если так, то придется бороться не с твердолобостью, что трудно, но все же преодолимо убедительными доводами, логичным построением этих доводов, гораздо трудней с осознанным сопротивлением. Вот тут погладишь свою бороду, которой еще ни разу не коснулись ножницы. К такому сопротивлению нужно готовиться еще более основательно. Не одолеешь неправду белых жрецов примерами из жизненных устоев ессеев, твердо придерживающихся законов Моисеевых, не подействует на них и то, что в Египте основа основ жизни людей — Закон, установленный по воле Всевышнего Озирисом и Гором, перед которым равны все от фараона до фаллаха — без изучения первоначальных заповедей Рамы, проводника мыслей и духа Великого Творца, разговор как открытый, так и с глазу на глаз с брихаспати не принесет желаемого.

Путь к торжеству справедливости один — увеличение времени для работы в ведохранилище на три-четыре часа в сутки. За счет сокращения сна и отдыха. Добавочное же время нужно посвятить чтению «Рамаяны» и «Махабхараты», чтобы почерпнуть в них основу для разговора с белыми жрецами.

Ровно через месяц Иисус мог твердо сказать:

— Я готов к диспуту. Я могу доказать словами Рамы, словами Кришны, что от рождения все равны.

— Но не все могут быть одинаковыми.

— Верно. Однако рожденный в высшей касте может быть менее одаренным и трудоспособным, и тогда он должен уступить первенство тому, кто достоин. Неважно, из какой он касты. Судить же человека о его земных деяниях может только Великий Творец.

— Я сообщу свое решение о дне диспута, — хмуро пообещал брихаспати и жестом отпустил Иисуса.

Глава белых жрецов с первых же слов Иисуса почувствовал силу его убеждения, и хотя он не знал, ловок ли Иисус в диспутах, ведь тот еще не участвовал в них, но вполне мог предположить его победу, поэтому он определил не проводить ни диспута, ни совместной беседы, однако для этого нужно было найти благовидный предлог.

Время шло, дата диспута не назначалась, тогда Иисус решил начать проповедовать. Одновременно и в храме, среди жрецов, и в городе, среди жителей его, не разделяя их на касты. А это ему было делать легко, ибо подтверждение своему твердому убеждению он нашел и в «Рамаяне», и в «Махабхарате». Более того, их главный смысл заключался в идеализации борьбы за равенство и свободу с силами зла, стремившимися к порабощению и коварному растлению народов. Вот он и стал опираться в своих проповедях на эти величайшие эпические творения, священные для каждого индуса, для каждого арийца.

Менее настойчиво Иисус выступал против многобожия. Он, конечно же, говорил людям о Великом Боге — Великом Творце, но не восставал против веры в сонм богов, ибо понимал, что в одночасье не подвигнешь к переосмыслению того, что принималось за истину веками. Пусть останется до времени сонм, но отношение богов к людям должно быть равным для всех. Такова его нерушимая позиция.

В Храме переполох. Жрецы, особенно из Посвященных, начали давление на брихаспати, требуя расправы со строптивым учеником, поставившим себя выше их и не повинующегося им, как то необходимо брахмачарину.

— Не избавившись от него, мы выроем могилу священному порядку! — горячо утверждали они. — Зерна его проповедей дадут ростки, и ничто не остановит их роста.

Брихаспати и сам хорошо понимал, что идеалы свободы, равенства и братства — самые привлекательные, они никогда не исчезали вовсе и растормошить людей, дать пищу для размышлений и предлог для действий всегда есть возможность. Ему же, как и всем жрецам, не хотелось менять порядок, какой создан был усилиями далеких предшественников и какой они всеми силами старались поддерживать в стране, но он не мог исполнить требования жрецов, своих собратьев, ибо тогда он нарушил бы решение Собора Великих Посвященных, а это означало одно — мучительную смерть, избежать которой невозможно, укройся он даже в самых непроходимых джунглях. Его достанут где угодно. Тем более, что Иисус не нарушал устоявшегося: право проповедовать он обрел еще с того времени, когда его возвели в четвертую степень Великого Посвященного. Теперь же у него — пятая. Значит, в своем слове и своих деяниях он подсуден только самому себе и Великому Творцу. Его воля принять или не принять веру народов Индии, признать или нет законы, установленные Великими Брахманами. И все же…

Долгие раздумья брихаспати привели его к единственному, как он определил, решению: избавиться от Иисуса через ритуал смерти и возрождения. Провести его, однако, нужно было не в самом Храме, а либо в Раджагрихе, либо в Бенаресе, либо в каком-либо ином Храме при священном городе.

Подошло время, и Иисуса пригласили к Великому Посвященному — брихаспати, и тот, едва закончилось традиционное приветствие, твердо, как о деле решенном, заявил:

— Как мне известно, ты осилил большую часть Вед, и это похвально, но шестая степень Великого Посвящения предполагает способность изгонять из человека злых духов, иметь полную над ними власть, а это возможно лишь при соответствующей тренировке собственного духа. Ты многое получил у ессеев, у жрецов Озириса, но то, что знаем и умеем мы, им не дано. Мы поднимем твой дух на такую высоту, что ты сможешь на несколько дней спуститься во владение бога Ямы, а затем вновь воскреснуть. Но в нашем Храме нет достойных наставников, поэтому мы решили проводить тебя в Храм священного города Раджагриха. Да и ведохранилище там полнее, чем у нас. У тебя там будет возможность не только познать Священную Истину Вед, но и тренировать свой дух.

— Я проходил ритуал смерти и возрождения. Меня приняла Изида-Урания…

— Не такой. Не такой. У нас не открытый саркофаг, а могила. Могила в земле.

Было что-то зловещее в этих словах, но как можно возразить или осудить, если не знаешь сути ритуала, даже не предполагая, каким путем идет к нему подготовка. Поэтому Иисус ответил:

— Я готов познавать все новое для меня.

В Раджагрих они отправились лишь через неделю. Брихаспати выдержал время, чтобы послать вестников во все Храмы, где предполагалось продолжение учебы Иисуса и тренировки его духа. Посланцам было сказано, чтобы намекнули они о замысле Великого Посвященного, советника богов и главы всех белых жрецов, о способе избавления от своенравного ученика. И пусть они ясно дадут понять, что на последний шаг может решиться любой из Храмов, за что исполнитель получит немалые блага.

Вот так брихаспати умыл руки.

Дорогой, в каждом поселке, Иисус останавливался только в домах вайшьев, а то и шудр, чем весьма огорчал сопровождавших его жрецов. Более того, он открыто выступал против деления людей на варны, доказывая, что Великий Творец, приславший не землю первого человека, Ману, создал его по своему образу и подобию и, стало быть, всех равноправными от рождения.

Он вполне разделял мнение о том, что на земле не может быть полного равенства: прилежный и лодырь не одинаково обеспечат свою семью. Мудрый и глупец, добрый и злой, честный и изворота-хитрец — разнятся, и это неоспоримо. Однако же нельзя от самого рождения, не зная возможностей новорожденного, его характера, его ума или одаренности, втискивать сразу же, как только человечек появился на свет, в оковы рабства или, наоборот, предопределять ему право верховодства. Пусть он сам определится в своей жизни, и чего он достоин, того и достигнет.

Подобным проповедям жрецы могли противопоставить только одно:

— Великий Брахма запретил высшим кастам даже прикасаться к сотворенным из его чрева и ног. Он запретил шудрам не только читать Веды или слушать чтение их, но даже смотреть на них. Вайшьям же дозволено слушать Веды лишь по праздничным дням.

Конечно, никого из слушателей подобное утверждение не убеждало, ибо молодой проповедник говорил о той самой надежде на равноправие, какую лелеяли вайшьи и особенно шудры. Однако проповедник появился и уйдет, а жрецы останутся, вот и попробуй перечить им, зная, чем это, в конце концов, закончится. Припомнят жрецы. Хорошо припомнят. Все потому молча, слушали униженные верные слова Великого Посвященного, лишь сердцем одобряя их. Да еще надеясь, что придут когда-нибудь благодатные времена.

Но жрецы не были бы жрецами, если бы не понимали мысли и устремления членов низших каст. Видели они и то, что молчание толпы показное, сами же шудры и вайшьи с жадностью впитывают каждое слово проповедника, а разве хорошо, если в их головах укрепятся крамольные мысли, их действиями станут руководить устремления к равноправию и свободе? Пресечь нужно крамольные проповеди Иисуса! Обязательно!

А выход один: избавиться от проповедника-смутьяна. Но и здесь не все так просто: опасно идти на явное попрание воли Великих Посвященных, какую они единодушно определили в пещере Авраама. Смерть Иисуса должна быть не случайной, но по воле Великого Творца, якобы не признавшего права Иисуса принести себя в искупительную жертву. Значит, через смерть без воскресения.

Вот и Храм священного города Раджагриха. Факельным шествием встречают Иисуса как великого собрата.

— Ты — в своем доме. Ты — в своей семье, — со склоненной головой приветствует гостя глава Храма. — Никто не помешает тебе продолжать путь к познанию Священной Истины.

А через несколько дней (он еще не успел осмотреться, не успел даже выяснить, что имеется в ведохранилище нового по сравнению с ведохранилищем Храма в Джаггернауте) его пригласили на ритуал Великого Посвящения через смерть и возрождение.

Все совершенно не так, как в Храме Озириса. Задний двор с бархатистой зеленью не высокой, но густой травы. Полукруг жрецов в белых одеждах, подковой охвативших свежевыкопанную могилу. Возле могилы на невысоком помосте — гроб, обитый толстой шерстяной материей, землисто-серой. Возле помоста — кафедра. На ней — раскрытая книга.

Глава Храма, с которым Иисус вошел во двор, занял свое место за кафедрой и взмахнул рукой. Тут же во двор вышагала группа факельщиков, которая, похоже было, конвоировала своего собрата, сухонького старца, шагавшего с такой гордостью, что невольно проникаешься к нему уважением.

Факельщики приблизились к помосту с гробом, жрецы запели величественный гимн, пара дюжих жрецов, подхватив старца, положили его в гроб, гимн зазвучал громче, словно волнами накатываясь на лежавшего старца, но вот глава Храма поднял руку, и гимн оборвался на полуслове.

На малое время во дворе Храма воцарилась тишина, затем Глава Храма начал читать со спокойной проникновенностью раскрытую книгу, и Иисус сразу же узнал «Махабхарату». Разговор бога Сурьи со своим сыном Карной.

Голос чтеца окреп, когда он дошел до ответа Карны отцу, который наставлял его быть благоразумным, чтобы избежать гибели:

«Для такого, как я, бесславна забота о жизни;

Смерть со славой — вот что прекрасно в этом мире!»

Все. Тишина. Глава Храма подходит к гробу, всматривается в лежащего в нем старца и возвещает громогласно:

— Он покинул наш бренный мир!

Закрыта крышка гроба. Гроб опущен в могилу. Каждый из жрецов бросает на гроб щепотку земли. Теперь дело за заступами.

Вот и ровный холмик над могилой. По взмаху руки Главы Храма жрецы затянули очередной гимн, одновременно вышагивая со двора. Свежая могила осталась лишь под присмотром двух жрецов.

Подошедший к Иисусу Глава Храма пояснил:

— Через три дня, за какие душа готового принять Великое Посвящение, получит, побывав в эфире, благословение Великого Творца, мы провозгласим вернувшегося к жизни брихаспати уважаемыми всеми белыми жрецами советником богов пантеона. С завтрашнего дня ты тоже начнешь тренировать свою душу и тело для смерти и воскресения через земляную могилу. Но главным твоим наставником станет тот, кто сегодня сделал последний шаг к Великому Посвящению, к званию брихаспати.

Что могло удивить и заинтересовать Иисуса в увиденном и услышанном? Еще наставники в Храме Озириса ему говорили, что человек, если натренирует волю, может по своему желанию заснуть летаргическим сном или вообще показаться умершим. При этом он даже перестает дышать, а сердце его замирает, но в нужный момент он сам, без посторонней помощи, пробуждает сердце, и жизнь его продолжается. Особенно это умение, как утверждали наставники, присуще народам юга Африки, народам Индии, Непала, Таиланда, Бирмы. Ему тогда еще захотелось овладеть этим искусством, но жрецы бога Озириса могли лишь указать путь обретения экстатического состояния духа. И ритуал смерти и воскресения в царском склепе прошел именно через экстаз. А здесь, как виделось, ему помогут сделать еще один шаг к полной власти над своим духом и телом, а стало быть, власти над духом и телом других.

Это его больше чем устраивало, и он охотно, наряду с чтением Вед, принялся за тренировки, какие проводил с ним специально выделенный наставник.

А через три дня белый жрец (у могилы они дежурили посменно) оповестил главу Храма:

— Наш брат подает знак.

С горящими факелами в руках и с пением торжественных ведических гимнов все жрецы заполнили внутренний двор. Могилу начали откапывать, однако не слишком спешно.

Когда же, наконец, гроб подняли, его крышку сдвинул сам старец и встал в полный рост. Крик восторга взметнулся ввысь, и, как бы сопровождая этот восторг, жрецы подняли руки с горящими факелами и принялись ими неистово размахивать. Затем, успокоившись по взмаху руки своего Главы, белые жрецы пали ниц, выказывая тем полную покорность новому Великому Посвященному, новому брихаспати, который отныне наделен правом возвести новый храм и стать его Главой.

— Тебя ждет такое же торжество, — посулил Иисусу глава раджагрихских белых жрецов.

После этого тренировки пошли успешнее, ибо ими стал руководить старец — Великий Посвященный, и вот уже Иисус мог на какое-то время отрешиться от жизни. Когда же он достиг такого совершенства, что мог бездыханно пролежать более двух суток, то начал ожидать, что вот-вот будет назначено время ритуала возведения его в очередную степень Великого Посвящения, в степень брихаспати.

Увы, вместо дня и часа испытания ему объявили иное:

— Ты пока не готов принять сан брихаспати. Тебе еще предстоит продолжить учебу и тренировки духа в Бенаресе.

Не решились белые жрецы Раджигрихского Храма исполнить волю брихаспати из Джаггернаута, не захотели брать грех на свою душу.

В пути Иисус, теперь уже более смело, продолжал свои проповеди о равноправии всех людей перед Богом, и это вызвало великое недовольство жрецов, однако и Бенарес не захотел взять на себя кощунственный грех — Иисуса спровадили дальше. Так и переходил он из одного священного города в другой, пророчествуя в пути.

Вот, наконец, объявлен день посвящения в брихаспати, но тут жрецы-слуги со своим к нему словом:

— Белые жрецы замышляют тебя убить за то, что ты проповедуешь против веры и общаешься с шудрами, подрывая тем самым вековые устои.

— Как они это сделают?

— Они, закопав в могилу, не откопают.

— Такой грех им никогда не простится.

— Верно. Но они тверды в своем решении. Бежать нужно сегодня же. Мы припасли еду на дорогу. За тобой, господин, слово. На долгое раздумье нет времени.

Преодолел Иисус сомнение в правдивости слов своих верных слуг и твердо ответил:

— Уходим.

— В Гималаи. В страну Гаутамидов. Где родился великий Будда-Сакия-Муни. Там поклоняются Единому — Браме. Там есть все корзины Типитаки: Виная-питака, Сутта-питака и Абхидамма-питака. Ты закончишь то, что не успел прочитать в Раджигрихе.

Этот путь жрецы-слуги избрали не во исполнение решения Собора Великих Посвященных, принятого в пещере Авраама, а по собственному разумению, не найдя иного выхода, чтобы уберечь Иисуса от смерти. Спустись они в долину Ганга или даже в долину Инда, белые жрецы свободно перехватят непослушного ученика. До Гималаев же их руки не дотянутся: там свое восприятие заповедей Рамы, и жрецы Брамы не солидарны с белыми жрецами.

Путь легок, когда ты уходишь от смерти и когда понимаешь, что погони за тобой нет. Видимо, белые жрецы посчитали достаточным то, что Иисус покинул их, и решили махнуть на него рукой: пусть проповедует где угодно и что угодно, лишь бы не поднимал волну в их тихом омуте.

В высокогорном монастыре встретили Иисуса доброжелательно. С охотой учили его языку пали, на каком были написаны Типитаки, чтобы сам он мог читать священные свитки — сутры. Иисус же, памятуя конфликт с белыми жрецами, который, в общем-то, не дал ему не только закончить изучение Вед, но даже притронуться к Типитакам, зарекся здесь проповедовать, хотя и видел заблуждение малочисленного высокогорного народа, который истово поклонялся Браме, считая его перевоплощением Великого Творца, а Будду считал избранником Всевышнего, частью его тела и духа. Но Иисус не восстал против этого, а жадно слушал и изучал сутры, тренируя одновременно тело и дух свой по методу, предложенному монахами, которые могли свободно спать на гвоздях, без всяких ожогов неспешно проходить через горящий костер, потеть при трескучем морозе, спать в легком одеянии на снегу. Они как бы просвечивали собеседника, улавливая его самые сокровенные мысли; они легко снимали самые страшные недуги лишь прикосновением руки или даже взглядом — все это было значительно выше того, чему он научился и натренировался у ессеев, у жрецов Храма Озириса.

А если начнешь проповедовать свое понимание веры, тебя тут же изгонят тебя из монастыря, и прощай так нужные и важные знания и умения. Сам же он не спешил покинуть гостеприимный кров радушных священнослужителей, стремясь как можно больше перенять их знания и умение управлять своим телом, умение снимать недуги прикосновением руки, а то и своей волей через взгляд. От советов слуг, которые все настойчивей предлагали поскорей покинуть высокогорье, он отмахивался, как от липучих осенних мух.

Минуло целых шесть лет, прежде чем Иисус повелел слугам:

— Готовьтесь в дорогу. Через долину Раджпутана к Инду. Переправившись через него — в Парфию. Оттуда — в Израиль. В мою родную Галилею.

Что ж, новые радость и забота. Забота о том, чтобы провести волей своей Иисуса к Сарманам. Но облегченно вздохнули жрецы-слуги, услышав дальнейшие слова Иисуса:

— Проповедуя, я дойду до Урфы, родины Авраама: где заключил он завет с Всевышним. Оттуда — через Харан — в Землю обетованную. Дорогой Авраама. В пути стану проповедовать. Вам же строжайше запрещаю оповещать народы о моем появлении. Пусть молва сама оценит меня, и тогда я заговорю во весь голос.

Урфа, теперешняя Эдесса, это именно то, что нужно. Там ждут Иисуса для посвящения его в седьмую степень Великого Мудрого. Лишь там он получит окончательное признание за ним права проповедовать не от себя только, но от всех Великих Посвященных, там он будет признан как Мессия. Хотя прямо ему никто об этом не объявит. Вывод о своем мессианстве он сделает самостоятельно, либо приняв его, либо отвергнув. Это его право. Он станет волен во всем кроме одного — жизнь его окончится жертвенной казнью во спасение рода человеческого. Но что самое главное для приставов, так они или получат новые наставления, или будут заменены на новых, что для них более желательно.

Потянулись дни долгого пути. Вот Гималаи далеко за спиной, и Иисус со своими спутниками достиг благодатной равнинной земли, обильной речками, буйной лесами, межполосицами возделанных плантаций, с частыми селениями и даже городами. Их встречали так, как принято здесь встречать обычных путников: в любом доме Иисуса ждал радушный прием, ибо индийцы отличались отменным гостеприимством и готовы были поделиться с вошедшим под их кров всем:, что имели. Беседы с хозяевами гостеприимных домов носили нравственно-богословский характер, и жрецы-слуги весьма удивлялись этому, помня слова господина своего, что он намерен проповедовать.

А Иисус ждал момента. Он собирался ошеломить людей своей первой же проповедью. Только тогда, как он справедливо считал, о нем пойдет молва и его станут слушать, а жрецы хотя и будут недовольны, повредить ему не смогут, опасаясь вселюдного осуждения.

Наконец, момент настал. В довольно крупном селении, куда они вошли под вечер. Первое, что бросилось в глаза, — безлюдье. И тишина. Лишь издали, с противоположной стороны селения, доносились ритмичные звуки, приглушенные расстоянием, поэтому едва слышные и оттого непонятные, торжества ради или горя.

Пошли на звук. И чем ближе подходили, тем четче понимали: за селением безудержное веселье.

— Не жертвоприношение? — предположил один из слуг.

— Оно, — подтвердил второй. — Оно. Иисус промолчал. Он лишь прибавил шагу.

Пересекши селение, они оказались за околицей перед возделанным полем, на котором, то алел ядреными стручками перец-чили, то сурово хмурился густо переплетенный маш; то притягивал взор белоснежной чистотой распахнутых настежь коробочек призывающий к сбору хлопчатник; а все эти разномастные полоски пересекала широкая тропа, уходившая в высокоствольный лес с густым подлеском — оттуда, из леса, теперь уже явственно, неслись барабанное уханье в диком ритме и разухабистая песня, больше похожая на визг ошалевшей толпы.

Оно, собственно говоря, так и было. В паре сотен шагов за опушкой — просторная поляна. В центре ее — деревянный слон. Не топорно сработанный. К его хоботу прикручен тонкими веревками юноша. Голова юноши опущена на грудь, а взор его обреченно безволен. Вокруг же слона с привязанным к его хоботу юношей беснуется толпа. В обалделой пляске и самозабвенном визге. Женщины и мужчины полураздеты. То и дело пара за парой откалывается от толпы и поспешно ныряет в подлесок. Вместе с родителями визжат и пляшут дети.

Вот Главный жрец поднял руку с жертвенным ножом и, повинуясь этому жесту, четверо подручных жреца уперлись крепкими плечами в бок слона, начав его вращать — слон сдвинулся неохотно, но вот заскользил на осевом круге податливей, и толпа, казалось бы, взвинченная до предела, нашла в себе силы завизжать, приплясывая, еще ошалелей, а от нее отделилась группа мужчин (видимо, главы семейств) и, окружив вращающегося уже довольно резво слона, встали как вкопанные. В руках у одних были массивные ножи, у других — тесаки.

Круг пройден. Еще два, и взмахнет жертвенным ножом Главный жрец, рассекая грудь казнимого, вот тогда окружившие слона мужчины набросятся на юношу, успевая отхватывать кусок от его тела, пока хобот слона проходит мимо.

«Нет! Не допущу!» — твердо решил Иисус, понимая в то же время, на какой идет риск, если его дух не одолеет психоза толпы, воли жрецов и глав семейств.

Силу придали слова напутствия, произнесенные во время Великого Посвящения: «Ты — Великий Проповедник!» Такое говорится не каждому. Значит, он достиг полного господства над собой, что позволяет ему господствовать и над другими. И еще мелькнуло в памяти: «Позови меня, я приду…»

«О, Господи, помоги! О, Изида! Приди, мне нужна твоя поддержка!»

Иисус устремил свою волю на подручных Главного жреца, повелевая им остановиться, и их шаг начал замедляться, затем толкающие слона вовсе остановились.

«Победа!»

Теперь — толпа. Иисус до предела напряг свою волю, повелевая:

«Угомонитесь! Обретите покорность!»

О! чудо! Визг и разбитные песни пошли на убыль, толпа начала успокаиваться, как успокаивается море при наступлении штиля после страшной бури. И вот уже вовсе присмирела толпа, удивленная донельзя происходящим: слон не вращается, они, словно чем-то скованы, а из подлеска одна за другой выскальзываю пары смущенно-стыдливые, поспешно приводя в порядок одежду.

А Иисус продолжал молчать. Он торжествовал. Он наслаждался своей первой победой, понимая в то же время, что проповедь его, если он ее начнет сейчас, не проникнет в сознание людей на должную глубину, ибо подавлены они его волей.

Не осмеливался он и освободить привязанного к хоботу слона юношу. Он боялся, что потеряет вдруг власть над толпой.

Заминка. Не в пользу Иисуса. Но вот решение найдено. Он заговорил:

— Люди, я хочу говорить с вами о законах, оставленных вам Рамой с благословения Великого Творца. Я докажу вам, что они во многом попраны. Но говорить с вами я стану завтра, когда ваши головы перестанет затмевать рисовая брага — сурья, изрядно вами выпитая. Я согласен на диспут со жрецами, если они примут мой вызов. На диспут принародный. Если я не смогу вас переубедить, вы продолжите то, что затевали. Пока же привязанный к хоботу останется привязанным до утра, а я и мои слуги будем его охранять. С нами может остаться только один из жрецов. По их выбору.

Иисус ждал возможного возражения, но толпа покорно потянулась к селу, а Главный жрец указал рукой на одного из своих собратьев и, пытаясь демонстрировать величие, заявил:

— Он останется. На диспут с тобой я готов. Вызов твой принимаю.

Утром, ни свет, ни заря, на поляну прошествовали жрецы со своим Главой впереди. Подойдя к Иисусу, Глава грозно предупредил:

— Исход диспута один: ты будешь, посрамленный, привязан к хоботу слона для жертвенного ритуала. Юноша подождет своего часа.

— Или, — как бы подхватывая слова жреца, в тон ему ответил Иисус, — я спасу от мучительной смерти несчастного. Спасу навсегда. Без права к нему прикасаться.

Все. Больше ни слова. Обоюдное молчание. У Иисуса тревожное, ловко скрываемое, у жрецов с явным сопением, выражающим одновременно и недовольство, и предвкушение торжественной победы. Это выдавали их горящие взоры.

Вскоре поляна начала заполняться сельчанами. В основном мужчинами. Женщин — единицы. Детей и вовсе не видно.

— Слушайте! — обратился к толпе Глава местных жрецов, когда на поляне собралось изрядно народа. — Я отвечаю непрошенному гостю, к тому же неведомому, который осмелился нарушить самый священный из священных ритуалов — унесение душой принесенным в жертву в небесные сферы ваших грехов. Неведомый гость хочет, чтобы вы погрязли в грехах, и тогда ваши души при перевоплощении самое лучшее обретут смертную оболочку шудры, но, скорее всего, обретут плоть стервятников или других падальщиков. Хотите ли вы этого?! Толпа глухо заворчала, и Иисусу пришлось напрячься, чтобы она успокоилась и слушала его без враждебности. Удалось. Вот тогда он поднял руку.

— Слушайте! Я — не неведомый гость. Я — проповедник. Я — Великий Посвященный, познавший премудрости Священного Знания в тайном центре ессеев, в Египетском Храме Озириса. Я много лет провел в Джаггернауте, где покоятся смертные останки Вьясы-Кришны. Там я познал тайны Вед, но не получил очередного Посвящения и звания брихаспати только потому, что разоблачал белых жрецов в извращении законов и заповедей, оставленных Великим Рамой… Я утверждал и сейчас, чтобы вы все слышали, утверждаю: все равны перед Великим Творцом. Он один — Вечный Судья, Вечный Дух. Он, сотворивший Вселенную, а в ней Землю, сотворил и человека по образу своему и подобию. Он заповедовал свою волю таким словом: «Да владычествует он над рыбами морскими, птицами небесными, всякими животными и над всею землей». Великий Творец не разделял своей власти ни с кем. Он восхотел, и мир явился. Он восхотел и, сотворив человека из персти земной, вдохнул в него частицу своего бытия. Кто властен изменить заповеди Великого Творца?! Кто властен кроме него над душами людскими, вечными, сотворенными им, которые содержат и живят всех?! Пусть ответят мне жрецы, кто взял на себя право решать за Единственного, имеют ли они на то заповеди Всевышнего, его волю?! Глава местных жрецов поднял руку.

— Слушайте! Если Великий Посвященный познал священную тайну Вед, он не может не знать о тех законах, которые оставили перевоплощенные в богов Вишну, Шива, Вьяса- Кришна. Именно их священные заповеди мы ревностно выполняем! И кто наделил правом сомневаться в том, что Великий Творец, перевоплотив человека в бога, сделав его, таким образом, одним из своих членов, благословил наблюдать за порядком на земле?! Либо наш гость самозванец, не видевший Веды в глаза, либо он кощунствует корысти ради, предвкушая славу и власть над душами верных поклонников Великого Рамы. Я вопрошаю! Пусть ответит.

Толпа опять угрожающе зашипела, и Иисусу пришлось вновь напрячь свою волю. Дольше первого раза успокаивал он возмущавшихся, но все же одолел и на сей раз. Дальне испытывать судьбу становилось опасно, и он решил заговорить языком Вед, языком «Рамаяны», тем более, что он не давал белым жрецам обета молчания.

Поднял руку.

— Внимайте! Не мое слово, а слово «Рамаяны», слово Вед.

Иисус по памяти начал читать те стихи из «Рамаяны», которые посвящены были восстанию смелых, во главе с Рамой, против жертвоприношений. Великий Творец благословил через своего посланника Раму на продолжение борьбы и даже поддержал его в той неравной борьбе. А закончил Иисус стихами о встрече Рамы с Посланником Всевышнего, который повелел Раме вручить обреченному на жертвенную смерть воину факел — символ Божественного Света, Божественного Духа, а друидессе, которая собиралась исполнить ритуал жертвоприношения, но была остановлена Рамой, — Чашу Жизни и Любви.

Помолчав немного, спросил заполнивших поляну:

— Подумайте, угодна ли Великому Творцу жертва сегодня, если он в давние-давние времена благословил Раму на борьбу с жертвоприношением? Подумайте…

— Но Вьяса-Кришна, Шива и Вишну, воплощение Великого Творца, его воли и духа, получили иное благословение, ибо люди начали развращаться в грехах, и чтобы Всевышний отводил их от этого, ему нужна людская жертва. Ради искупления грехов. Заветы, оставленные ими, — священны.

— Великий Творец — един. Он вечный судья. Он никогда не делился ни с кем своей властью и не поделится. Иначе быть не может. Вот почему Вьяса-Кришна, Шива и Вишну — не перевоплощенные боги, они — люди. Люди, отмеченные Всевышним. Они — Великие Посвященные и Великие Просветители, вступившие в борьбу с сынами Луны, с коварством, властолюбием, с безудержностью людских страстей. Я изучал их заповеди и убедился: в них нет ни слова о жертвах людских. Есть слово о жертвенных конях, о жертвенных козлах, о бескровных жертвах, но, повторяю, нет ни слова о жертвах человеков. Жертвоприношение, подобное этому, — Иисус указал на привязанного к хоботу юношу, который, похоже, внимательней всех, несмотря на свое плачевное состояние, слушал человека, остановившего вчера казнь и добивающегося его полного освобождения, — самовольное добавление к заветам Великих Мудрых. Добавления эти внесены теми из жрецов, которые заражены пороком властолюбия, пороком обмана корысти ради. Вы, жрецы сельские, либо знаете это и миритесь с этим, боясь гнева высших жрецов, либо так же не знаете полностью Вед, как не знает их вот этот народ, слушающий нас.

Глава сельских жрецов хотел было что-то возразить, но Иисус жестом остановил его, добавив к тому же: «Я не закончил». Затем, после небольшой паузы, вновь заговорил. Уже обращаясь к молчаливо внимавшей толпе.

— Я уверен, что ни один из вас не читал и даже не слышал о том, что сейчас я вам поведал. Вы знаете только те гимны, с какими знакомят вас жрецы по торжественным праздникам, а шудрам запрещено не только слышать гимны, но даже глядеть на Веды. Почему такой запрет? Жрецы боятся правды! Той правды, какую я вам сейчас поведал. Они приучили вас верить за страх, пугая вас страшными перевоплощениями, но я говорю вам: вера может быть истинной лишь на основе убежденности через познание. Мужчины! Вам дал Великий Творец факел Священного Огня, символ Солнца, символ Разума, держите его в своих руках крепко, не поддаваясь иным влияниям! Женщины! Вам дана Чаша Жизни и Любви. Не расплескайте ее Священного содержания. Будьте благоразумны и снисходительны, любите жизнь, зачинайте ее в чреве вашем, а не упивайтесь убийством!

Иисус замолчал, но жестом вновь остановил пытавшегося что-то сказать Главу местных жрецов, усилив жест волей своей. Вздохнув, заговорил совсем иным тоном:

— Те, у кого в руках жертвенные ножи и тесаки, попробуйте отсечь от себя часть тела своего, вы почувствуете, как это больно. Великий Рама почувствовал это, не раня себя. Почувствовал сердцем своим, восприняв чужую боль как свою. Проникнитесь чувствами Великого Рамы и откажитесь от жестокой и бесчеловечной казни прекрасного юноши, который, оставшись живым, понесет факел Священного Огня вперед, который оставит на земле после себя прекрасное потомство.

Говоря это, Иисус выбирал взглядом исполнителей своего призыва, а избрав их, повелел в душе своей: «Ты! Ты! И еще — ты! Сделайте первый шаг!»

Победа! Вышагали из толпы первые. С тесаками в руках. Но не для того, чтобы кромсать обреченного, а с намерением разрубить путы. За первыми — новые смельчаки. За ними еще и еще. Они истово рассекали путы при молчаливом одобрении толпы.

Молчали и жрецы. Угрожающе молчали.

Молва о свершенном Иисусом понеслась словно на крыльях от селения к селению, разделив в одночасье народ на сторонником прекращения жертвоприношений и на ярых противников новшества. Возглавляли противников жрецы. Великая опасность нависла над Иисусом, но сторонники его, зная о коварстве жрецов, толпами сопровождали его от селения к селению, с восторгом воспринимая волнующие душу проповеди.

До самой до Парфянской земли шли за Иисусом великие толпы.

У берегов моря Галилейского

Вот, наконец, он в родном отчем доме. Казалось бы, отдыхай душой и телом. Тем более, что вокруг него хлопотали все, улавливая его малейшие желания, воспринимая его привычки как должное. Однако в душе у Иисуса нет покоя. Ни на миг не отпускает горечь от потери отца. Иисус сразу понял, что осиротел, когда среди встречавших его не увидел родителя своего. Рухнули мечты поведать ему обо всем, что пережил он за многие годы скитаний и упорной учебы ради познания Священной Истины.

Удар этот был особенно жесток оттого, что когда он, Иисус, вторично отправлялся в Египет, отец выглядел совершенно здоровым. Отступила от него немощь в родной земле, в привычном климате. Жить ему теперь да жить.

Нет, совершенно не думал Иисус, что больше не встретится с отцом, не предполагал даже, что придется ему лишь молиться на могиле отца.

Удручало Иисуса еще одно обстоятельство: старший из младших братьев, Иаков, был так же, как и он, Иисус, посвящен матерью Господу. Это понял Иисус тоже сразу, когда увидел расчесанные на ровный пробор длинные волосы, тоже как у него, Иисуса, не знавшие ножниц, а также окладистую бороду, взбирающуюся вверх по щекам до самых до висков. Она тоже не знала ножниц. На второй день его догадку подтвердил сам Иаков в их исповедальной беседе. Иаков показал даже жесткие мозоли на коленях, какие обрел он в долгих истовых молитвенных просьбах к Яхве избавить избранный им народ от ига римского, от растления душ, от жестокостей, насилия и лживости.

Иисус удивлен. Он в недоумении: двух сыновей, первенца и второго посвящать Яхве? Чего ради? Выходит, он отрезанный ломоть. Однако в тайный центр ессеев взят он был не только с согласия отца, но и с ее тоже. И в Египет, в Храм Озириса, разве без ее согласия он отправился? Не она ли намекала ему, ребенку, что ждет его стезя проповедника! Так что же изменилось? Не иначе, как мать знает о близком конце его жизненного пути и, верная заветам Моисея, посвятила Яхве второго сына.

Он ждал от матери откровенного слова, но она, изливая на прибывшего в дом после многих лет разлуки первенца свои ласки, старалась вечерами не оставаться с ним наедине. Помнила те прежние сближения душ в вечерних нравоучительных беседах и явно опасалась повторения подобного сближения. Это еще больше обижало Иисуса, наводило на грустные выводы, к тому же еще и подстегивало принять окончательное решение вести жизнь странствующего проповедника, несущего свое слово людям.

Но какое слово? Вот в чем главный вопрос. Ответить на него можно, лишь основательно поломав голову. Идти путем явного протеста, каким шел Иоанн, прослывший в народе Крестителем? Великая у него была популярность. По сей день есть у него много сторонников и последователей — иоаннитов. Возможно, примкнуть к ним, а то и возглавить, чтобы при их поддержке продолжать дело Иоанна Крестителя? Но тогда не свое слово, а скорее борьба за главенство в секте. Опять же — чего ради? Гораздо лучше новое слово, но такое же привлекательное, захватывающее, призывающее и ведущее за собой безоглядно.

Именно так!

Не один день, не одну даже неделю обращался Иисус к своей памяти, к своим знаниям, полученным за годы соприкосновения со Священной Истиной; к своим выводам, сделанным по ходу познания Истины и тренировок тела и духа; к советам Великих Мудрых, особенно произнесенным на ритуалах очередной ступени Великого Посвящения, и постепенно определилась стержневая линия: идти путем Сарманов, отбирая от каждого учения самое важное и самое лучшее — нектар.

Когда глава Сарманского братства в своей речи при посвящении его, Иисуса, в седьмую степень Великого Посвящения произнес торжественно то, что Иисусу, в общем-то, было уже знакомо и в чем он уже твердо убедился, они все же с новой силой воздействовали на него:

— У всех религий один исток. Ты, Богочеловек, должен об этом помнить всегда. Грехи людские у всех народов тоже одинаковы. Тебе призванному искупить грехи людские, взяв их на себя, тоже нужно это помнить всегда.

Мо они не только воздействовали, но и потрясали. Именно те слова Главы Сарманского братства — Великого Мудрого, которые определили конечную цель длительной учебы и предстоящего проповедования: он, Иисус, Богочеловек, которого ждет, в конце концов, жертвенный алтарь. Теперь же, хотя им не забыты и эти слова, основное, о чем думал Иисус, было сказанное о едином истоке всех религий. Исток тот потерялся в невероятном количестве шелухи в виде пояснений тех заповедей, которые оставлены Великими Мудрыми с благословения Всевышнего.

Сарманы предупреждали его, Иисуса, о предстоящих трудностях при определении главной цели проповедования, предлагали начать первые шаги под их приглядом и с их поддержкой в Парфии, Армении за Араксом, в Вавилонии, в Коммагене, но он отказался от их предложения, твердо заявив:

— Только Израиль.

И вот теперь он оказался наедине с собой.

Впрочем, это даже лучше: найденное самим — весомей и ближе для самого себя, а значит, проповедовать свое будет легче и, главное, уверенней. Сейчас повторялось с ним то же искушение, которое пережил он после Великого Посвящения в четвертую степень у ессеев. Разница лишь в том, что тогда он удалился в пещеру, теперь же находился в отчем доме, полном жизни. Это, конечно же, в какой-то мере мешало ему сосредоточиться, полностью уйти в себя, отрешиться от всего. Выбора, однако, никакого у него не было, и он вынужден был мириться с тем, что есть.

Мать первой почувствовала, что сын ее, вернувшись в дом, так и остался вне дома, внутри себя. Это ее огорчало и наводило на мысль, не переучился ли он, не сказались ли годы учебы на умственном здоровье сына, не блажен ли он? Мириам поделилась своей тревогой с Иаковом, и тот не разубедил ее:

— Я тоже вижу его не совсем в своем уме. Молчит. Задумчив. Словно жернова ворочаются в его голове и никак не устроятся на своих местах.

Верное определение — жернова, ибо в пещере искушения он определялся проповедовать только своему народу, избранному Господом и живущему по законам Моисея, но теперь его мысли направлены на заботу вселенскую. Заботу о человеке вообще. Независимо от национальности.

Любой человек, независимо от цвета кожи, от языка общения, от верований — высшее проявление Великого Творца. По своей форме, по своим членам, по своему разуму человек есть образ и подобие Всевышнего. Но в земном существовании человечества Творец как бы рассеян и раздроблен во множестве человеков, а несовершенство людское не от Творца, а от сил зла. Как в Ветхом Завете: Бог, архангелы, ангелы, а им поперек — Люцифер и его слуги, силы зла. Как у зороастрийцев: Ормузд, Бог, начало разумного и доброго; противник его — Ариман. Воплощение злого начала.

Добро и зло соперничают в каждой религии. Сила света и сила тьмы. Белобог и Чернобог. Вечная борьба двух начал. Она, эта борьба, и в каждом человеке. Он страдает. Он ищет себя. Он борется сам с собой, с добром и злом в себе, а если побеждает темное начало, человек становится носителем зла. Совершенный же человек — наиболее высокая мысль Творца — чаще всего остается скрытым в бесконечной глубине его желаний, его устремлений и его силы. Более близки к проявлению низменные его страсти. Они-то зачастую и торжествуют победу, как проказа, как холера, как чума, уничтожая сотни, тысячи, сотни тысяч. И вот тогда человечество подходит к бездне, вовсе не понимая этого, не опасаясь даже страшного конца.

Остановить род людской у края бездны, спасти его от гибели, от разврата, прелюбодеяний, беспощадной жестокости и иных смертных грехов может только очистительное слово, Живой Глагол Божий, произносимый устами Мессии.

Испарина выступила на лбу Иисуса, испугавшегося своей оценки предстоящего проповедования: Сын Божий! Живой Глагол! Нет этого он никогда и никому не должен говорить, хотя и понесет Слово Божье людям. Он — Сын Человеческий. Не более того. Пусть Сыном Божьим его назовут люди, но не он сам.

Все так, однако сказать, что Иисус полностью определился в своем жизненном пути, значило сказать неправду. Да, он сразу же почувствовал облегчение, мысли его стали ровней, спокойней, но те же сомнения, что терзали его в пещере искушения, не покинули его совсем и безвозвратно. Закрыть глаза на то, что Израиль гибнет под пятой Рима? Не видеть оскала жадной волчицы? Ратовать лишь за духовное очищение? Но в силах ли он принудить себя, отрешившись от злобы дня, убеждать народ свой терпеливо самосовершенствоваться, хоть и видит, как он подавлен и страдает в порабощении?

«Должен! Путь к победе через возрождение духа длинный, но он приведет к победе не сиюминутной, а вечной!»

Услужливая же подсказка, как и в тайной пещере, тут как тут: поднять народ и силой восстановить царство Израиля. Свободное. Сильное. Он имеет право объявить себя царем Израиля и его первосвященником. Он — потомок Давида. Он может стать исполнителем молитвы-пророчества своего предка: «Будут есть и поклоняться все тучные земли; преклоняться перед Ним все нисходящие в персть и не могущие сохранить жизни своей. Потомство мое будет служить Ему и будет называться Господним вовек: придут и будут возвещать правду Его людям, которые родятся, что сотворил Господь».

Но и на сей раз победила благоразумная осторожность, а не страсть: мечом Давида разрубая силы зла, не вызовешь ли к жизни новые силы зла. Путь познания — вот самый лучший путь, но по нему для Иисуса нет даже заросшей тропы, ибо он дал обет молчания, поэтому не мог приобщать людей не избранных, не допущенных даже к азам Священной Истины.

Остается один наиболее верный путь: Живой Глагол Божий, поясняющий суть веры в Единого Творца Всего Сущего. А это означает призыв к высокой нравственности, к самосовершенствованию, к активной борьбе с силами зла, с духом зла; это означает призыв к свободе, к пониманию того, что Храм Божий не в рукотворных соборах, вычурных, раззолоченных, рассеребренных, а в сердце человека, в его душе. Храм Божий — сам человек.

Но какова будет участь пророка, который решится разорвать ритуальную завесу храма, дабы показать всему люду истинное содержание святилища — пустоту? Каково будет пророку, осмелившемуся выказать неуважение одновременно и первосвященнику, и правителю Израиля, а через него и владыке Рима?

Ничего его не ждет, кроме смерти. Но к этому он готов. Он дал слово ессеям вступить на жертвенный путь. Однако, размышляя так, он все же молил видения. Чтобы еще раз подтверждена была Господня воля. Увы, Всевышний ни сам не являлся пред очи Иисуса, не присылал к нему своего посланца. Это, понятное дело, удручало Иисуса и даже наводило на мысль отказаться от пророчества.

Да ему, собственно говоря, не дали бы спокойно жить в отчем доме. Он это уже понял вполне. Особенно после того, как глава Сарманского братства объявил ему:

— Тебе, Великому Посвященному седьмой степени, полагаются советники. Из Великих Посвященных. Не ниже. Мы посылаем их вместе с тобой. Они не станут докучать тебе. Они будут в стороне, но на твой зов, через слуг твоих, откликнутся без промедления!

Не два теперь соглядатая, а целых четыре. Причем Великие Посвященные, как оценил их Иисус при знакомстве, обладали незаурядной магической силой. Тогда же он определил: от их направляющей воли не удастся ему отмежеваться полностью.

— И еще тебе нужно иметь, — наставлял Глава Сарманского братства, — двенадцать учеников. Именно — двенадцать. Таково магическое число, извечно сохраняющееся.

Выходило, целая толпа соглядатаев, следящих за каждым его шагом. Правда, учеников можно приручить к себе, подчинить своей воле, но все равно кто-то из них останется верным воле Посвященных.

Была и еще одна забота у Иисуса: найти верный символ, по которому каждый мог бы определить главную цель всей его проповеднической деятельности. Хорошо бы взять за символ крест. Древнейший символ радости человека, встречающего солнце. Человек в восторге раскинул руки, готовый обнять дающее жизнь светило, готовый насладиться его живительными лучами. Крест как символ встречи человеком Солнца почитаем был извечно у шумеров и вавилонян, в Индии, в Парфии, он перенесен был даже в обе Америки сбежавшими туда от поедателей — он когда-то являлся как бы связующим звеном между человеком и природой. Он был везде. Но сегодня даже у египтян крест воспринимается с отвращением, как воплощение чудовищного унижения и смерти. А что говорить об израильтянах, которые видят крест только как орудие палачей. Возьми Иисус этот символ в свои спутники, тот сразу же станет ненавистным как олицетворение жестокости римских владык, придумавших через распятие самую страшную казнь из доселе изобретенных властолюбцами.

Очень долго не приходило в голову ничего толкового, но вот, наконец, осенило: добрый пастырь и агнец. Согласно пророчеству Иеремии: «А я, как кроткий агнец, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замысел против меня…» Или по Исайи: «… и будут пастись овцы по воле своей». Не для жертвы, но для жизни. Для вечной жизни.

Все определено. Осталось осмыслить первые шаги. Их нужно начинать шумно. С чудес и исцелений. Хорошо бы, конечно, в Иерусалиме или хотя бы в меньших городах Иудеи, но об этом можно лишь мечтать до поры до времени. Пока не прогремит слава по земле Галилейской, по земле колен Завулонова, Асирова, Неффоалимова. Иудеи считают эти колена низшими, обвиняя их даже в язычестве, поэтому там не станут слушать галилеянина-пророка без презрения. А вот когда слава прокатится от Галилейского моря вниз по Иордану до Мертвого моря и смирит их гордыню, да если еще на их земле сотворится чудо, тогда станут внимать, тогда уверуют в него.

И еще кое-что предопределяло первоначальное место для проповедования: подбор учеников. Число их должно быть двенадцать. Как у Иоанна Крестителя. Как у всех великих пророков. А их лучше всего избрать среди галилеян. Из семейных ессеев. Еще лучше, если они будут к тому же рыбаками. Они, привыкшие к лишениям, сразу оценят те преимущества, какие даст им жизнь с ним, Иисусом. Безбедной она будет и сытной. Беззаботной.

И еще… Надежда на появление Мессии, который спасет Израиль, живет в народе уже многие сотни лет. Особенно жгучей она стала в годы правления Ирода и после него, когда Израиль разделен был на три части под властью сыновей Ирода, над которыми стоял римский прокуратор, среди трудового люда, на долю которого выпало более всего невзгод и нужды, кровь которого лилась по любому поводу и даже без повода: стоило лишь римским наместникам заподозрить в каком-либо неповиновении, в каком-либо саботаже, как тут же наступала жестокая расправа — кресты, виселицы, обезглавливание. Ему, Иисусу, можно судить о возможной поддержке среди галилеян по тому, как они шли за Иоанном Крестителем. Его учение поддержали тысячи, сотни тысяч и не отреклись от него даже после того, как Ирод заточил Иоанна в крепость, а затем обезглавил великого проповедника. Вот та почва, которую вспашет заново он, Иисус. Своим словом. Его вполне могут принять за Мессию, если не только лечить людей и творить чудеса, но и намекать на свою цель ученикам, ни в коем случае не произнося самого слова — Мессия. Сын Человеческий — этого вполне будет достаточно.

Можно еще возвысить спутников-учеников в их собственных глазах, наделив их званием апостолов, не просто, значит, ученики они, но приверженцы, последователи, кому дано право быть еще и учителями народа наравне с ним, Иисусом.

Можно, скорее всего, даже нужно, обнадежить их не только небесными благами, но и земными.

Еще несколько дней после того, как он полностью определился, Иисус не решался сказать матери о своем намерении покинуть отчий дом. Он видел, как истово молится Иаков, по праву назарея прося Господа ниспослать на избранный им народ благодать, избавить его от римского рабства, дать ему полную свободу для того, чтобы открыто, с чистым сердцем почитать своего Господа — Яхве; и это очень нравилось матери, которая наверняка имеет надежду, что и он, Иисус, станет молить Яхве за Израиль, а полученные в многолетних скитаниях знания направит на лечение земляков от телесных и духовных недугов как Терапевт. И делать все это будет, не отступая от законов Моисея, которым все ессеи верны и которые признают за великую святость. Он же намерен был разочаровать ее, разрушить все ее надежды. На такое не вдруг решиться.

Впрочем, она не должна забывать, что вместе с отцом давала сыну согласие на долгий путь познания Священной Истины, явно понимая, что после этого его ждет стезя проповедника.

Вопреки, однако, ожиданию, разговор с матерью начался с полного взаимопонимания. Она не выразила ни удивления, ни недовольства, когда он сказал ей:

— Я намерен проповедовать. Начну с берегов Галилейского моря. Готовь прощальную трапезу.

— Хорошо, — ответила она. — Завтра. После вечернего омовения и молитвы.

Первая тень непонимания скользнула в самом начале трапезы, когда Иисус попросил, чтобы и ему налить чашу вина.

— Ты же назарей, — с явным осуждением попыталась остепенить его мать. — Или ты намерен идти путем Самсона?

— Нет. Я избрал свой путь. Он — не аскетичен, хотя и с сохранением обетов безбрачия и умолчания.

Мать покачала головой и подала знак служанке принести еще одну чашу для вина.

Вот так началась трапеза, поэтому полной раскованности и слияния родных душ за столом не произошло, и Иисус винил в этом мать свою и брата Иакова: они, хотя и не осуждали Иисуса словами за то, что он пьет вино, как язычник или зелот-кинжальник, но всем видом выказывали свое этому недовольство.

А утром произошел тот самый разговор, который на многие годы продлил взаимное непонимание и даже отчуждение. Иногда — совершенно открытое даже для постороннего глаза. И только после распятия Иисуса Иаков признает, скорее всего, выгодой для себя, правоту старшего брата и продолжит начатое им дело. Мнение же матери для Иисуса останется неведомым до конца дней своих.

А размолвка окончательная вышла так: огорченный матерью за трапезой, Иисус решил исповедоваться ей, помня ее чуткое отношение к его детским наивным порывам души и считая, что та чуткость не растеряна матерью окончательно за многие годы разлуки. Он, не скрывая ничего, делился с матерью и сомнениями, и думами; делился тем, какую цель он определил для проповедования; когда же он окончил исповедь, вопрос матери словно окатил его водоносом ледяной воды.

— Не повредился ли, случаем, ты умом за годы учебы в тайных Святилищах?

— Почему ты так считаешь? — еще не осознав всей глубины материнского вопроса, в свою очередь, спросил Иисус.

— Ты забыл завет Бога с Авраамом. Ты забыл завет Бога, впервые открывшего свое имя Господа, с Моисеем! Избранный им народ несет кару за грехи свои, и тебе, назарею из ессеев, есть только два пути. Молить Господа нашего денно и нощно, как делает это твой брат Иаков, чтобы смилостивился он над заблудшими, или лечить души заблудших словом Терапевта. Лечить свой народ, а не язычников и инаковеров.

— Все люди равны перед Великим Творцом. Все.

— Господи, помоги рабу Твоему обрести разум, — молитвенно вскинула руки Мириам и, больше не проронив ни слова, вышла из комнаты.

Провожать Иисуса она не стала. Демонстративно удалилась в густоту смоковниковой рощи.

Иакова тоже не было среди провожающих братьев и челяди.

Несколько раз Иисус, удалявшийся от отчего дома, намеревался оглянуться, не выйдут ли за ворота мать и Иаков, но всякий раз сдерживал себя. Силы воли ему на это хватало.

Вместе со спутниками — а с ним шли неразлучные слуги-жрецы, Иисус поднимался по горной дороге, что вела в Кану через перевал. Вокруг — благодать: рощи смоковниц, виноградники с налитыми тяжелыми гроздьями, и лишь перед перевалом и сразу за ним — сосны. Стройные красавицы. Пригожесть эта успокаивала, наслаждала, и горечь обиды на мать и Иакова постепенно утихала, давая место блаженству духа.

Когда же Иисус твердо решил, что больше не воротится в отчий дом, что бы с ним ни случилось, то успокоился окончательно. Впереди ждала его неизвестная, но, как он предполагал, бурная жизнь, и этого вполне достаточно для обретения душевного равновесия.

Омыв ноги и передохнув в одном из домов семейных ессеев, Иисус пошагал по дороге на Магдал. Это был самый короткий и самый ровный путь к берегам Галилейского озера, которое рыбаки уважительно именовали морем. Бытовало у рыбаков еще два названия этого озера — Геннисаретское и Тивериадское.

В Магдале Иисус намеревался, оглядевшись, определить свой маршрут на юг, к Тивериаде, а затем по Иордану, где особенно много сторонников Иоанна Крестителя, которые с великой надеждой ожидали появления Мессии, чтобы подхватить начатое Иоанном и повести народ к светлым далям. Но, возможно, в Вифсаид, Капернаум и далее вверх по Иордану до озера Салахонитского. Здесь меньше знали об Иоанне Крестителе, поэтому его ожидала невспаханная целина, но это даже лучше: когда примут его здесь, можно будет соединить новых своих поклонников с поклонниками Крестителя. Вот тогда, имея такую поддержку, ничто не помешает двинуться в Иудею и даже в Иерусалим.

Отдых в Магдале и выбор направления для начала проповедования был недолог. Решило вопрос вспомнившееся речение пророка Исайи: «Земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, за Иорданом, Галилея языческая, народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящий в страхе и тени смертной воссиял свет». Стало быть, не вниз по Иордану, в земли Иссахаровы, Манассиины, Ефремовы, Вениаминовы, а вверх, в Капернаум.

К такому решению подталкивало и то, что в Тивериаде сидел тетрарх Антипа, сын Ирода, такой же римский лизоблюд, и начинать пророчества с того, чтобы обратить на себя внимания весьма сомнительного правителя, не стоило. Тут же угодишь, как Иоанн Креститель, в подземелье.

Место определено, но пророчествовать Иисус решил лишь после того, как наберет себе двенадцать спутников-учеников. Затем, поселившись в Капернауме, выждать нужный момент для первого слова, для первого действа, какие принесут ему сразу же славу.

Исцеления же больных, как он считал, лучше всего свершать при синагогах или в них самих. Свершенное в них ярче отзовется в сердцах тех, кто станет свидетелем чуда.

Учеников же он намеревался в основе своей собрать по пути в Капернаум. На берегах Галилейского моря.

Ищущий найдет, стучащему откроют. Но вышло не так, как Иисус рассчитывал: он сотворил чудо, не дав даже себе в этом отчета.

Со спутниками своими Иисус неспешно шагал по берегу озера. Идти было легко по влажной и утрамбованной волнами ровности; прохладный ветерок, тянувший от воды, бодрил — вот и отрешился Иисус от всего, расслабленно наслаждаясь покоем. Вскоре, однако же, его внимание привлекла пара рыбаков, вытаскивавших сеть из озера. Похоже, пустую.

«Вот они — первые. Их поведу с собой».

Одно — решить, совсем иное — исполнить. Рыбаки, вытащившие пустую сеть, суровыми взглядами встретили Иисуса и его спутников, ибо предполагали, что сейчас начнутся расспросы, сочувствия или, что еще нестерпимей, советы, как поправить дело. А такое для рыбаков хуже кости в горле.

Иисусу понравились молодые мужчины-погодки. Крепкотелые. В меру высокие и широкогрудые, а в их глазах, вроде бы отчужденных, светились доброта и любознательность. Умные у них были глаза. Читались в них мысли, их желание узнать, что за гости пожаловали, их опасения.

Назвавшись, Иисус услышал в ответ:

— Я — Андрей. А это мой брат — Симон.

— Заводите-ка сеть, братья. Я и мои слуги пособим вам по мере возможности.

— Нет сегодня улова. Ушла, как мы думаем, рыба в глубину. Быть шторму. Мы уже несколько раз тянули пустую сеть. Решили: хватит пустое делать.

— Послушайте, истину говорю вам: достанется вам полная сеть.

А сам волей своей повелел: «Подчинитесь! Подчинитесь!»

Первым взялся за сеть Андрей. Помедлив немного, начал готовить сеть к выбросу и Симон. Слугам Иисуса, начавшим помогать братьям, Симон отдавал короткие, но четкие и понятные команды, а движения самого Симона были весьма расчетливы, без траты лишних сил, хотя в крепком теле рыбака их было, как виделось Иисусу, непочатый край.

Вот сеть выметана. Поплавки успокоено легли на воду. Мертво. Андрей даже усмехнулся. Однако — преждевременно. Миновало всего несколько минут, поплавки заплясали, а вскоре даже начали тонуть — сеть перегружена рыбой, ее нужно спешно вытягивать на берег.

Такого улова молодые рыбаки еще не видывали. Андрей тут же поспешил в дом свой, чтобы позвать родственников выбирать сеть и развешивать ее на вешалах. Вскоре собралось много помощников, и все равно им потребовалось несколько часов, чтобы собрать улов и перенести его в холодный погреб.

Андрей и Симон нет-нет, да и бросят взгляд на Иисуса, пытаясь понять, кто он, принесший своим появлением невиданный улов; и странным им казалось, что такой человек ничем не отличается от своих слуг. Телом даже тщедушней их. Только взгляд необычен: добрый, волнующий, притягивающий к себе и в то же время, словно проникающий вовнутрь. Подобный взгляд им тоже еще не попадался.

И вот еще что… Волосы на голове, борода и усы не стрижены. Похоже — назарей.

По окончании работы глава семейства пригласил Иисуса войти в их дом, и Иисус не отказался, хотя намеревался за первый день одолеть более того, что пройдено. Подумавши, решил: куда спешить. К тому же он твердо определил взять братьев в ученики-спутники, а для того, чтобы предложить им странствие, нужно их убедить. Не от нужды они пойдут, ибо имеют они с отцом своим тонь и, стало быть, безбедно живут, но если поверят в него. За трапезой, да и в вечерней беседе после нее воплотить в реальность задуманное будет намного успешней.

Иисус не отказывался ни от каких яств, ни от кубков с вином, что весьма удивило хозяина дома и его сыновей. По виду — назарей, по сотворенному чуду — Господом благословенный, почему же ведет себя за столом без всяких ограничений? И хотя никто из сотрапезников не задал Иисусу ни одного интересующего их вопроса, но тот, прочитав недоуменные их мысли, решил открыться, ибо Симон и Андрей все более нравились ему, и у него никаких сомнений о том, что их нужно пригласить с собой, не возникало.

— Вы пытаетесь понять, кто я? — спросил Иисус и увидел, что своим вопросом еще более удивил хозяев. Потешив себя произведенным эффектом, продолжил: — Я действительно назарей. Я — Сын Человеческий. Я обречен, проповедовать, и, если вы хотите, — обращение к Андрею и Симону, — идите со мной. Вы станете ловцами душ человеческих.

Нерешительное молчание в ответ. Иисус же, читая их смятенные мысли, диктовал им волю свою: «Решайтесь! Вы непременно решитесь идти со мной!»

Сказал же совершенно иное.

— Менять привычное на неведомое не стоит поспешно. Утром вы скажете свое слово.

Воля же Иисуса сосредоточена на одном:

«Вы пойдете со мной! Обязательно! Первые из двенадцати!»

Однако волю, Иисус подкрепил еще и весомым аргументом, как бы брошенным невзначай. Уже под самый конец трапезы. Когда хмельные головы каждое слово воспринимают за великое откровение.

— Я — сын Давида. Сын Авраама. От Авраама до Давида — четырнадцать родов; от Давида до переселения в Вавилон — четырнадцать родов; от переселения в Вавилон до моего рождения — четырнадцать родов.

Все. Этого вполне достаточно, чтобы заработала заманчивая мысль о том, что он, Иисус из Назарета, благословлен Господом на царский престол и первосвященство в Израиле. Ради этого наделил его Господь даром пророчества, даром творить чудеса. Как в свое время Моисея.

Утром братья готовы были идти с Иисусом. Навьючили они ослика припасами и всем необходимым в пути. Иисус же, ухмыльнувшись, повелел:

— Оставьте все. Кроме посохов в руке своей. Птицы Божьи не сеют, не жнут, а сыты заботой Господа. Чем же вы хуже их.

Странно слышать подобное, но коль скоро определился в ученики, то слушай своего учителя с верой в его слово.

Пошли они, берегом моря, наслаждаясь утренней прохладой и ведя беседы вольные. Берег пустынен. Только в море видны лодки рыбаков-тружеников.

День разгорался. Солнце начало припекать, но что им, привыкшим к его палящим лучам, полуденная жара — идут себе и идут, продолжая беседы. Впрочем, о крове, чтобы потрапезничать в прохладной тени, Иисус уже начал подумывать.

Вот, наконец, впереди большой навес, чуток отступивший от берега на взгорок. Под ним — пара перевернутых лодок и сети на вешалах. Трое рыбаков чинят их. Чем ближе подходят к навесу путники, тем проворней мелькают руки чинивших сети.

— Мир труду вашему, — приветствовал Иисус рыбаков.

— Мир вам, путники. Мы ждали тебя, Иисус из Назарета, но, как видишь, не успели починить сеть.

Пошла, стало быть, молва по берегу Галилейского моря о сотворенном чуде; появились первые, кто поверил в него. Начальный шажок сделан. Очень малый, но обнадеживающий.

Когда обменялись традиционными приветствиями и познакомились (а чинили сеть, готовясь выпросить у Иисуса чуда, Зеведей с сыновьями Иаковом и Иоанном), Иисус сказал Иакову с Иоанном, удивив их:

— Оставьте сети свои, оставьте отца своего, оставьте кров свой; возьмите в руки свои посохи и следуйте за мной. Вы получите во сто крат больше того, что имеете и на что надеетесь.

Рухнула надежда на сказочный улов, но всплыло заманчивое завтра. Настолько заманчивое, что трудно от него отказаться. Братья согласились без особых колебаний, а отец их на радостях пригласил путников в дом свой омыть им ноги, попотчевать обильными яствами и выдержанным вином.

Слух о появлении на берегах Галилейского моря проповедника достиг Капернаума прежде прибытия туда Иисуса. Народ, в большинстве своем, отнесся к этой вести безразлично: мало ли странствует проповедников. И даже чудо со сказочным уловом не удивило людей, принявших это за очередную выдумку какого-нибудь самозванца. Иначе рассуждали саддукеи. Они собрались в синагоге, пригласив туда же фарисеев для объединения усилий.

— Не новый ли это Иоанн Креститель?

— А если пришествие Илии? Тогда еще не лучше.

Они не желали никаких изменений в жизни города и его окрестностей, поэтому, посоветовавшись, наметили осрамить раз и навсегда проповедника, которого еще нет, но о котором уже идет в городе молва.

— Поднимем на смех, испытав его на непреодолимом.

— Лучше изгнать его из города или побить камнями еще за стенами.

— Лучше, конечно, не пускать его в город. Остановив перед воротами, осрамить. А потом, вполне возможно, побить камнями.

Еще за день пути до Капернаума Иисус почувствовал в душе непокой и сразу же догадался: впереди его ждет испытание. Он начал внутренне готовиться к нему, хотя точно не знал, с каким препятствием он встретится. Он просто сосредотачивал свою волю.

Понял он все на подходе к южным городским воротам. Чуть отдалившись от них, стояли священники-саддукеи и нарядно одетые фарисеи, словно собравшиеся на праздничные моления с обильным жертвоприношением. За их спинами — толпа сторонников их, числом до полусотни. С явными ухмылками на устах.

Иисус не убавил шагу и не прибавил его. Шел, как шел, хотя почувствовал, что четверка позванных с собой рыбаков начала отставать. Только верная пара слуг продолжала шагать с Иисусом нога в ногу.

«Запретят вход в город? Но какую объявят причину? Нет, иное замыслено. Сейчас все выяснится».

И в самом деле, перед Иисусом, словно из-под земли вырос прокаженный.

— Исцели словом Господа, если тебе дано такое.

Вроде бы просьба искренняя, но в ней — нотки насмешки. Да и мысли прокаженного Иисус прочитал. Спросил серьезно:

— Веруешь ли в меня, Сына Человеческого?

Рот разинул прокаженный: никак не ожидал он подобного вопроса, а ему никто не подсказал. Впрочем, смутились и фарисеи, и саддукеи. Не по их задумке пошло. Не отмахнулся проповедник от прокаженного, не сказал ему грубо: «Пойди прочь!»

Иисус тем временем продолжал:

— Истинно говорю тебе: исцелишься, если уверуешь в меня.

Пауза. Долгая. Иисус вновь:

— Господь не дал мне силы для маловеров. Только для искренне уверовавших в меня. Как имя твое?

— Имя мое — Симон. Из Вифании, — взволнованно ответил прокаженный и пал на колени. — Уверую! Всем сердцем! Всей душой своей! Сотвори чудо! Исцели!

Иисус возложил руки прокаженному на голову и произнес торжественно:

— Благословляю тебя и отпускаю тебе грехи перед Господом, покаравшим тебя.

Возроптали саддукеи. Только им, считавшим себя единоправными священнослужителями со времен Давида, свершать таинство отпущения грехов; их поддерживали фарисеи, тоже считавшие возможным отпускать грехи только при всесожжении жертвы. Самый старший по возрасту из них выступил вперед.

— В каком завете Моисея дано право отпускать грехи не священнослужителям?! И вне Храма Иерусалимского?! Ты кощунствуешь! Тебя стоит побить камнями!

— Я — Сын Человеческий. Благословлен Господом. Но если вы считаете меня неправым, я скажу так: встань и иди, Симон! Ты очищен!

И в самом деле, в один миг на теле прокаженного исчезли язвы, и он, вначале даже не поверив счастью, затем, осмотрев себя еще и еще раз, кинулся к воротам с радостными криками:

— Я исцелен! Я исцелен!

Иисус торжествовал, в то же время понимая, что не так-то просто сломить упрямство саддукеев и фарисеев. Они переглянулись, и тут же двое из них поспешили в город.

Значит, не закончилось испытание. А он, Иисус, напрягавший до предела свою волю, почувствовал сильную усталость и расслабление. На второе подобное исцеление ему, без нужного отдыха, не хватит сил.

«Нет! Нельзя отступать!»

Он сдавил себя в кулак и уверенно зашагал к воротам, вовсе не замечая ни саддукеев с фарисеями, расступившихся перед ним, ни толпы, почтительно склонившей головы.

Первые шаги за воротами. На пути сотник городовой стражи. Преклонил колено. В глазах же его насмешливое торжество. Предвкушение того, что он блестяще выполнит поручение фарисействующих законников. Взмолился:

— Яви милость. Дочь моя больше года не встает с постели. Расслаблена она. Исцели, молю тебя.

— Ты просишь, не веря в меня! — заговорил Иисус строго и громко, чтобы слышало его как можно больше людей, которые, взбудораженные криками исцеленного, высыпали любопытства ради встречать пророка-чудотворца, назвавшего себя Сыном Человеческим. — И все же я исполню твою просьбу, зная, что после этого ты уверуешь. Пойдем в твой дом.

— Мой дом не достоин твоего посещения. Я — идолопоклонник. Но если ты, Сын Человеческий, благословлен Господом, поступи так, как поступаю я: повелю стражнику, и он исполняет. Если на тебе промысел Господень, повели, и будет исполнено.

Плюнуть на сотника и его расслабленную дочь и растереть, а не слушать оскорбительные речи, но рядом, вот они, — саддукеи и фарисеи, которые на подобный его шаг рассчитывают, чтобы затем ославить его, наречь лжепророком; вокруг — множество народа, тут не до обид. Нужно собрать всю свою волю в единый луч и послать его в дом сотника, к ложу расслабленной девы.

Почувствовал удачу. Встала дева. Тогда он мысленно повелел ей: «Выйди из дома отца своего и приди сюда, пред очи его!»

А сотник уже с нескрываемым сарказмом:

— Господи, яви милость, исцели…

— Я — Сын Человеческий, благословенный Господом, исцелил твою дочь, — сдерживая все более растущую неприязнь к солдафону, тупо исполняющему приказ саддукеев и фарисеев, отвечал спокойно Иисус. — Скоро она поклонится тебе и мне. Тогда и ты, и она, уверуете в меня, а саддукеи и фарисеи будут посрамлены.

Толпа с восторгом встретила дочь сотника Сусанну, спешившую радостно к отцу своему, а когда она приблизилась к нему, сотник громогласно, как привык командовать подчиненными, повелел дочери:

— Облобызай ступни великого, отмеченного Господом, — затем Иисусу, поднявшему Сусанну, которая с великим благоговением начала было исполнять повеление отца: — Я уверовал в тебя всем сердцем. Не осуждай строго мои действия, ибо до сей минуты я был маловером-язычником.

Он преклонил колено перед Иисусом, толпа же, обнажив головы, склонила их ниц. Только расфуфыренные фарисеи и длиннополые саддукеи продолжали стоять с гордо выпяченными животами, словно не на их головы пал позор, а на голову Иисуса.

Иисус же был в полном бессилии, в полном расслаблении, словно отрешен от жизни. Он едва держится на ногах, но опасается только одного, не попросил бы кто еще исцеления. Он не и состоянии сейчас что-либо сделать. Ему нужны хотя бы пара часов, чтобы обрести прежнее состояние духа.

Молчат склоненные головы. Молчат гордо фарисеи с саддукеями. Все, можно идти дальше, чтобы, приняв приглашение уверовавших в него, выбрать из них лучшее — дом семейного ессея, где бы он мог чувствовать себя в полном покое.

Но, расслабленный, он не обратил внимание на то, как переглядывались между собой саддукеи и фарисеи, затем двое из них заторопились протолкнуться сквозь толпу, которая росла, словно тесто на опаре. Наиболее смелые уже просили с поклоном Иисуса разделить с ними стол и кров.

Он медлил с ответом, но вот, наконец, согласился на просьбу одного из приглашенных. Гордый избранник под завистливые взгляды сограждан повелительно так:

— Следуй за мной.

Довольный тем, каким оказалось начало при входе в город, Иисус покорно пошагал за пригласившим его, а толпа в молчаливом почтении двинулась за ними.

Не ждал Иисус новой каверзы и чуть было не опростоволосился. Они миновали торговую площадь, которая, отделив от себя зевак, умножила значительно толпу, следовавшую за Иисусом. Она бурлила, делясь с присоединившимися к ней тем, что произошло у ворот города, а затем при входе в него — очевидцы не стеснялись приукрашивать события, и возгласы восхищения неслись из толпы беспрестанно. И все же эти возгласы не помешали Иисусу уловить одинокий плач, донесшийся справа, из поперечной улицы. Вот горестные стенания были подхвачены плакальщицами, и тоска волнами накатилась на Иисуса и толпу.

— Переждем, — не то посоветовал, не то твердо определил пригласивший Иисуса в дом свой. — Не пристойно переходить дорогу похоронной процессии.

Иисус кивнул согласно.

Он даже не подумал, что это может быть очередная каверза саддукейско-фарисейская. Смерть, по его убеждению, — не предмет для всяческих игр. Когда же процессия начала приближаться, когда неутешный плач матери, потерявшей единственного сына-кормильца стал невыносимым, Иисус понял, что остаться в стороне он просто не сможет, ибо священнослужители и книжники получат тогда право насмехаться над ним, и те успехи, те ростки признания его как проповедника, какие только что появились, засохнут без полива и без должного плодородия земли.

«Не поддамся! Свершу через силу!»

Когда похоронная процессия поравнялась с ним, Иисус поднял руку.

— Остановитесь!

Подошел к гробу, положил ладонь на чело мертвого юноши и почувствовал, как лоб теплеет. Провел к глазам — веки вздрогнули. Тогда он громко возвестил:

— Он будет жить! — затем, уже тише, но с железной твердостью в голосе повелел юноше: — Встань! Утешь матерь свою словом своим!

Свершилось! Толпа возликовала. Мать залилась слезами радости. Иисус же попросил пригласившего его:

— Продолжим путь. Я очень устал и жажду отдохновения.

Ему и впрямь можно было позволить себе полный отдых, ибо он восторжествовал, а саддукеи и фарисеи, роя ему яму, сами оказались в самой глубине. Не вдруг они выкарабкаются из нее. Во всяком случае — в Капернауме.

Неожиданное откровение

Триумф. Такого он даже не ждал. Вокруг него — толпы народа. И, главное, не только галилеяне, но много среди уверовавших в него из Иудеи, даже из Самарии, а вражда самаритян и иудеев давнишняя и очень устойчивая. Приходят и приезжают, и далеко не единицы, люди даже из соседних с Израилем стран, приводя или привозя на исцеление немощных. Он не отказывал в исцелении никому, ни израильтянам, верным закону Моисея, избранным Господом, ни идолопоклонникам-многобожникам, за что простой народ превозносил его, а фарисействующие всячески хулили. В иных городах даже настраивали народ против него. В таких случаях он покидал негостеприимный город до лучших времен, вовсе не огорчаясь, ибо за воротами его вновь окружали почитатели и шли за ним толпами, куда бы он ни направлялся.

Многие из почитателей были им исцелены. И даже женщины, которые не только сопровождали его, слушая Живой Глагол Божий, но и служили ему бескорыстно, в благодарность за исцеление и любви ради. Особенно выделялась среди них своей заботливостью, своей любовью Мария Магдалина, которую излечил он от падучей, угнетавшей ее многие годы. Молодая женщина пыла жгучей красоты, огненно-привлекательная, очень похожая на ту нубийку, которая искушала Иисуса в Храме Озириса. При виде Магдалины Иисус вновь испытал то же искушение: ему страстно хотелось прижать к себе статную красавицу, тем более, как он видел, она тоже желала этого и поначалу даже откровенно высказывала это свое желание; но он не мог переступить обета безбрачия, а Магдалина, вскоре понявшая это, изменилась до неузнаваемости, превратившись из влекущей к себе соблазнительницы в заботливую мать.

Вначале за Иисусом неотступно следовали только Сусанна, Мария Магдалина да матери Андрея с Симоном и Иакова с Иоанном, но после одной из его проповедей их прибавилось.

А произошло вот что. Исцелив немощного, Иисус начал обычную свою проповедь о вере в Бога не показно, а внутренне, о вере душой и сердцем, без суеты и показухи, не прося ни о чем Всевышнего, ибо он знает больше о всех нуждах молящегося; и тут один из молодых мужчин, можно сказать, еще юноша, потеснив свою мать, стоявшую впереди него, занял ее место, чтобы лучше видеть и слышать пророка, — Иисус, увидевши это, прервал свою проповедь и после паузы спросил оттолкнувшего свою мать:

— Отчего ты неуважителен к матери своей, родившей тебя и вскормившей грудью своей?

— Но она — женщина, — с недоумением пожал плечами юноша, ибо он по примеру отца своего, по примеру других мужчин относился к женщинам свысока и считал это само собой разумеющимся.

— Много плевел в голове твоей, юный муж. Мать, выносившая в чреве своем дитя, святая для него. Истинно говорю, кто не почитает матери, святейшей после Бога, тот не достоин имени сына. И не только мать почитай, но и женщину, ибо в ней основа божественного творения. Она — средоточие всего доброго и прекрасного. Она — единственный друг и защитник.

Непривычные для мужчин слова, необычные, но не принять их просто нельзя. В них много праведности. Для женщин же они — бальзам на сердца и души их.

При каждом удобное случае Иисус проповедовал уважение к женщинам, дающим жизнь на земле, и среди сопровождающих его число поклонниц росло.

Вот так, переходя из города в город, он с гордостью оценивал свой успех, наслаждаясь им и ища все новые и новые слова для уверовавших в него как в Мессию, хотя сам он ни разу еще не произнес этого слова.

Иисус был бы доволен даже меньшим успехом, когда исцеленные им, послушав еще и еще проповеди, расходились бы по своим городам, разъезжались по своим странам, но то, что исцеленные вместе с родными, которые их приводили и привозили, сопровождали его неделями, разделяя с ним неустроенность страннической жизни, окрыляло его, и он исцелял, он проповедовал, вовсе не жалея себя.

«Верный я нашел путь! Верную определил цель! Верное слово говорю, которое волнует души людские!»

Иисус не ошибался в оценке своей проповеднической деятельности. Исцеляя больных прикосновением рук, а то и одним взглядом, он не требовал от исцеленных и очищенных ни клятв, ни исповедования какой-либо определенной религии — ему нужны были лишь любовь и доверие. Ни пост, ни умерщвление плоти он провозглашает, не всенародное покаяние — он без устали твердит и вселюдно, и в вечерних беседах со своими учениками одно и то же, которое считает главным:

— Царство Небесное внутри нас. Праведник убьет в себе даже желание творить зло. Он станет прощать обиды. Он не поднимет руки на беззащитного. Более того, он станет любить врагов своих.

И люди понимали всю новизну учения нового пророка, которого они все чаще и чаще называли Мессией и принимали его проповеди душой и сердцем. Им казались очень привлекательными его заповеди, что не следует выказывать свою веру через внешнее ритуальное благочиние, которое и благочинием-то не назовешь, просто нужно верить в Единого Всемирного Творца, но не как в Господа, а как в Отца.

Раб или сын — великая в этом разница.

Особенно с жадностью воспринимали они слова Иисуса: «Любите ближнего, как самого себя, и будете совершенны, как совершенен Отец наш Небесный». Неимущие, кто жил на положении полурабов и испытывал постоянное унижение от богатеев и раздобренных, довольных жизнью волхвов, жрецов, служителей синагог, — униженные и оскорбленные мечтали об обществе равноправных перед законами, и вот — Мессия, призывающий к тому самому равноправию, к любви, а не к властолюбию, к идеалам братства и свободы. Как же не станешь его слушать, как же не зауважаешь его?

И еще вот что привлекало: внутренняя жизнь души выше всех внешних действий, невидимое выше видимого, Царство Небесное выше всех благ земных, и человек просто обязан выбирать Бога, а не мамону.

Глядишь, остепенятся богатеи и властолюбцы, послушавшись Живого Глагола Божьего, восприняв душой проповеди Мессии, и жизнь земная тоже станет благополучной, под стать жизни небесной.

Иисус между тем, зная мысли и чаяния простолюдинов, думал не только о Живом Глаголе Божьем, а еще и о том, каким ритуалом отделять того, кто принял со всей ответственностью это слово. Принесением жертв кровавых или бескровных? Но он сам не единожды утверждал, что Великому Творцу не нужны жертвы того, что он отдал человеку в его пользование. Не показные жертвы нужны, а жертвы внутренние, твердая вера во Всевышнего. Молчаливая вера, но твердая, как камень. На таком камне стоять вере вечно. И чем больше размышлял Иисус над всем этим, тем настойчивей пробивалась идея крещения водой или огнем. Именно то крещение, какое совершили над ним в Храме Озириса египетские жрецы.

Осталось лишь твердо определиться: проводить ли оба ритуала, либо избрать один из них.

Колебался Иисус недолго. Остановил свой выбор на крещении водой, ибо знаком был этот ритуал Израилю благодаря Иоанну, которого так и назвали в народе — Креститель. И тогда все сомнения отпали, так как положительного виделось в замысле больше, чем отрицательного. Во-первых, само крещение как бы закрепляет веру человека в то, что проповедует он, Иисус; во-вторых, за ним, Иисусом, потянутся последователи Иоанна Крестителя, которые, в конце концов, примут то новое, что он проповедует: веру в себя, не внешне показную, к какой приучили народ фарисеи, а твердую убежденность, внешне проявляемую лишь в добродетельности. И, наконец, идея равенства и братства станет для них привлекательной.

Иисус решил двинуться вниз по Иордану, в пути же определиться со своими учениками, разложив им все по полочкам.

А дело было в том, что между учениками все чаще возникал разговор о том, кто из них более весомый среди них, иногда переходящий даже в горячие споры. Иисус знал об этих разговорах и спорах, но делал вид, будто ничего особенного не происходит. Он ждал момента, хотя и понимал, что затягивание с разрешением противоречий чревато взрывом. А нужен ли ему сейчас громкий скандал? Не повлияет ли он на его популярность?

Вполне понимал Иисус и истоки разногласий, конечная цель приближения к нему с тем, чтобы занять более высокое место среди двенадцати: он — царь Израиля, они — при нем. Но они еще не знают своей истинной миссии, им, по всему видно, еще не сказано ничего даже намеками, их об этом оповестят позже, и тогда — полное разочарование, а возможно, даже ненависть к нему, Иисусу.

Такая вот назревала драма. Хотя до нее еще не так близко. Иисус, однако, предвидел ее и винил в этом себя одного: зачем было говорить первозванным, что он рода Давидова? Обнадеживать избранных, приглашая следовать за собой, можно, конечно, но рано или поздно необходимо все же открыть им правду.

И еще он хотел, чтобы до того, как узнают они истину о своем предназначении, так привязать к себе, так увлечь Живым Словом Божьим, чтобы они безоглядно продолжали начатое им даже после его искупительной смерти.

«Устроить тайную вечерю. Прежде того, как двинуться вниз по Иордану».

Повод для начала откровенного разговора дали братья Зеведеевы Иоанн и Иаков. Иаков без всяких околичностей попросил Иисуса:

— Учитель, устрой так, чтобы мы, братья, сидели бы на трапезах один по правую твою руку, другой — по левую. Мы стоим того. Мы — верные твои помощники, будем такими и впредь, если особенно ты станешь нас отличать.

— Я завтра скажу вам свое слово на вечерней трапезе, — ничего не пообещав конкретно, ответил Иакову Иисус.

Он, естественно, сам уже выделял из двенадцати учеников двоих, но среди них Иаков не значился. Лучшими Иисус считал Симона с Иоанном. Симон — натура цельная, хотя ум наивный, легко поддается как надеждам, так и разочарованиям, но Симон обладает деятельной энергией, он способен вести за собой других силой своей деятельной воли. Иного склада Иоанн. Замкнут и в то же время кипучий энтузиаст. Иисус иногда называл его сыном Грома. Иоанну была свойственна духовная интуиция, которую он, в силу своих возможностей, пытался обосновать, поэтому казался замкнутым, ибо всегда был сосредоточен в самом себе, и Иисус понимал, что именно он, молчаливый созерцатель и мыслитель, более всех проникся до самых глубин его, Иисуса, идеей. Именно его Иисус считал наиболее значимым своим последователем. Симон станет краеугольным камнем созданного им, Иисусом, духовного здания, Иоанн понесет высоко Живое Слово Божье…

Но об этом Иисус скажет им в свое время, сейчас же этого делать нельзя ни в коем случае. Если он проповедует равенство и братство людям, в среде его учеников должны царить, как притягательный пример, эти самые равенство и братство.

Разговор с братьями Зеведеевыми произошел близ Вифсаиды, где Иисус в те дни проповедовал и откуда, спустившись по Иордану к Галилейскому морю, намеревался проплыть по нему за Тивериаду, куда он так и не желал входить, чтобы не привлекать внимания к себе Антипы Ирода, а оттуда уже начать призывать к крещению духом через воду. И чтобы не привлекать к тайной вечере особенного внимания, он попросил Марию Магдалину и Сусанну приготовить для них трапезу на опушке апельсиновой рощи, самим же удалиться.

Женщины, всегда охотно исполнявшие любую просьбу Иисуса, на сей раз удивились, привыкнув уже к тому, что Иисус всегда с ними откровенен, порой даже более, чем со своими учениками. Это удивление, однако, не повлияло никак на их исполнительность. Они все сделали так, как попросил их кумир, и Мария Магдалина с поклоном уведомила его:

— Все готово, учитель, к трапезе твоей и учеников твоих.

— Не осуждайте меня, подруги мои, но сегодня мое слово только для ушей учеников моих.

— Мы поняли это.

— Вот и ладно.

Когда возлегли вокруг войлока, покрытого еще и льняной скатертью, на которой бугрились горки хлеба, стояли сосуды с вином, разложены были отварная и вяленая рыба, а из фруктов — финики, виноград и мандарины, Иисус заговорил:

— Вечеря тайная. Сказанное здесь не разглашается даже по принуждению. Я хочу слышать от вас всех обет умолчания.

— Клянемся, — разнобойно ответили ученики, не понимая пока что чего ради такая клятва, что нового скажет им учитель их.

А Иисус помолчал, словно собираясь с мыслями, после чего заговорил довольно резко:

— Братья Зеведеевы попросили меня держать их возле своей правой и левой руки, я обещал им ответить, и я отвечаю: нет никого, кто оставил бы отца, дом, или братьев, или сестер, или мать, или жену, или детей, или земли свои ради меня и не получил бы ныне во время сие, среди гонений, во сто крат более и домов, и земель, и всего иного, что имел, а в веке грядущем — жизни вечной. Дать же сесть у меня по правую или левую руку — не от меня зависит. Тут кому что уготовано.

Иисус испил из кубка вина, закусил хлебом и рыбой, обдумывая за это время следующие слова и ожидая, не выскажут ли свое мнение об услышанном ученики. Те, однако, молчали. Прикидывали, должно быть, кому из них все же выпадет такое достоинство — приблизиться к учителю своему, кому из них уготован особый почет. Им даже хотелось именно сейчас услышать это из уст учителя.

Не дождались. Иисус заговорил не о том, на что они уповали:

— Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, над князьями же властвуют вельможи их. Но между нами да не будет так. А кто хочет быть большим между нами, да будет вам слугою, а кто хочет быть первым между нами, да будет всем рабом. Вы все для меня равны. Мы должны жить одной жизнью, одной семьей. Чашу, которую я пью, будете пить и вы, имущество наше и казна станут у нас общими. Распорядителя же имуществом и казной изберем теперь, на этой вечере.

— Скажи, равви, кого бы ты предложил? — вопросил Петр. — Мы будем согласны с твоим выбором.

— Выбор общий, если мы говорим об обществе.

Ученики принялись называть то одного, то другого, которых считали достойными исполнить благое дело, остановили же свой выбор на Иуде Искариоте. Бережлив, что уже заметили все, расчетлив, к тому же прозвище Воитель получил он явно не случайно. Если потребуется, он сумеет постоять за интересы общего дела с упорством и смелостью.

— Пусть будет так, — подвел итог выбора Иисус и добавил: — А теперь послушайте о том главном, что я вижу перед собой и что вы должны принять не только душой и сердцем, но ради торжества которого надлежит вам прилагать все свои силы и все знания. А их вы будете черпать в ежевечерних беседах со мной и путем осмысления моих поступков, моих проповедей среди народа. Что неясным будет для кого-то, просите без стеснения, и я разъясню.

Испив вина, Иисус заговорил неспешно, чтобы каждое слово его ученики не только услышали, но и вдумались бы в смысл сказанного. Не ссылаясь на источники, откуда он почерпнул свои зияния и свою убежденность во время приобщения к Священной Истине, он начал излагать свою позицию и свои устремления как бы от самого себя, хотя мог бы, для большей убедительности, для большего авторитета, ссылаться на Веды, на «Книгу Мертвых», на «Таймандрес», на «Зенд-Авесту». Он, однако, считал более авторитетным для учеников именно свое личное слово, как его учение.

— Я исцеляю магической силой, которую постараюсь передать и вам. Но запомните: истинная магия вызывается не только любовью, но также ее противоположностью — ненавистью. Магические чары действуют или силой любви, или силой ненависти. Моя магия основана на силе любви. Этого же я хочу и от вас.

Он принялся объяснять природу воздействия на больного, стараясь быть предельно понятным для первого раза. Он поясняет: человек от природы своей троичен — он обладает телом, душой и духом. Он состоит из неделимого начала — духа и из преходящего, делимого начала — тела. Связью для них служит душа, разделяющая природу обоих. Душа заключена в эфирное, физическое тело, сходное с физическим телом, которое без этого невидимого двойника не имело бы ни жизни, ни движения, ни единства.

— Дух действует на видимый мир, и исцелитель, олицетворяя собой очаг духовной силы, действует непосредственно на душу больного, и это действие передается через астральный проводник материальному телу. Владеть этой возможностью возвращать равновесие больному организму я научу вас. Не за один день, не за один даже месяц, но вы овладеете способностью исцелять людей, как исцеляю их я.

Посчитав, что на первый раз он сказал более чем достаточно и ученики поймут теперь, каким путем пойдет их подготовка к целительству, он начал разъяснять суть влияния на духовный мир пасомых. Те же самые первые азы.

— Человеку не дано видеть мир в единстве и различать истинные цели бытия, поэтому ему остается по мере своих сил лишь выполнять заповеданный ему долг, не заботясь о видимых последствиях своих поступков. Но человек может, если поймет это, одолеть свою ограниченность. Для этого у него три пути: путь знания, путь любви и путь почитания Единого Великого Творца, Отца нашего. Но, дав человеку познать это, разбудив его дремлющую душу, указав путь праведный, нельзя его принуждать. Пусть он обдумает все до конца и поведет себя так, как сам захочет. Ему выбирать путь добра или путь зла, наша же цель — указать ему путь добра, ибо именно этот путь — к бессмертию души, путь к Царству Божьему, как после кончины, так и на земле. Царство Божье в душе и сердце каждого, кто к этому имеет желание и устремление.

Отхлебнув пару глотков вина, чтобы смочить горло, Иисус продолжил:

— Поясню свои слова так: смотря по тому, последует человек голосу духа или состояния тела, флюидное тело его либо утончается, либо уплотняется и разлагается, поэтому после физической смерти, которая является сутью освобождения астрального тела от нечистых элементов, для людей грубых наступает период медленного разложения, тогда как человек, образовавший уже в жизни земной свое духовное тело, несет свою небесную сферу в самом себе и беспрепятственно устремляется в ту высокую область, куда его притягивает внутреннее родство. Живой Глагол Божий раскроет глаза людям на эту истину. Но кроме слова разбудить дремлющую душу можно через возрождение водой и огнем. Вода — символ астральной, необычно пластичной материи, огонь же символизирует единый дух. Огнем очищается душа.

Не предвидел Иисус, говоря это ученикам, как через века слово его об очищении огнем станет знаменем инквизиции, особенно после того, как в XV веке немецкие инквизиторы Генрих Инститорис и Яков Шпренгер напишут и издадут книгу «Молот ведьм». Ссылаясь на Священное Писание и труды отцов церкви Христовой, они обоснуют необходимость расправы над еретиками, ведьмами и колдунами. Книга эта, выдержав двадцать девять изданий в разных странах, станет своеобразным пособием для инквизиторов, способствующим разжиганию религиозного фанатизма, и средством удержания власти церковных иерархов над душами народными.

Запылают особенно в Европе «очистительные» костры, сжигая людей лишь за то, что они вознамерятся знать больше того, о чем говорится в канонических писаниях, захотят познавать мир и даже изменять его к лучшему — именно за то, к чему призывал людей Иисус в своих проповедях. Многое, однако же, Иисус, хотя и был Великим Посвященным, просто не в состоянии был разглядеть сквозь толщу будущих веков. Он свято верил в то, что его учение, основанное на любви, человечество примет в неизменном виде и заживет спокойно и счастливо, с полной свободой мысли и духа.

Иисус продолжал:

— Я прошел возрождение водой и очищение огнем. После того, как с моей помощью вы познаете нужное вам из Священной Истины, возродитесь и вы через воду, очиститесь огнем. Тогда станете апостолами. Вам, апостолам, дано будет право возрождать астральные души людей через крещение водой, как делал это великий пророк Иоанн, прозванный в народе Крестителем. Этим ритуалом мы привлечем к себе всех последователей Иоанна, и тогда число уверовавших в меня возрастет вдвое. На сегодня все. Закончим трапезу в молчании.

На этот раз, однако, окончить вечерю спокойно Иисусу и его ученикам не удалось: один из слуг-жрецов без всякой опаски, что вызовет недовольство господина своего, торопливо шел от общего стана к опушке апельсиновой рощи. Иисус попытался проникнуть в намерение слуги, но его проницательность на что-то наталкивалась.

«Странно?!»

И только когда слуге осталось миновать пару десятков шагов, Иисусу удалось, наконец, прочитать его мысли: несет послание от какого-то властелина восточной страны. Иисус встретил слугу с упреком:

— Неужели послание столь спешное, чтобы нарушить мой запрет не мешать вечере?

Уже начавшие привыкать ко всему ученики, на этот раз все-таки удивились вопросу Иисуса. Откуда он узнал, чего ради приблизился к ним слуга его? Читает мысли? Выходит, он и их, учеников своих, видит насквозь и ничего от него не скроешь.

Неуютно ученикам от подобного открытия. Очень неуютно.

Иисус же вновь торжествовал. Усилия, чтобы проникнуть в мысли слуги-жреца, оказались, как он и рассчитывал, достойны потраченной энергии. Двенадцать учеников его, теперь апостолов, станут впредь обуздывать не только слова свои и поступки, но и мысли. А это — первый шаг к тому, чтобы из учеников-охранников, какую роль они выполняют, не ведая пока этого, они постепенно стали преданными апостолами-последователями. Он продиктует им это своей волей.

Ох, как он ошибался. И узнает он об этой своей ошибке еще до казни своей. Сейчас же, довольный достигнутым эффектом, он принял от слуги свиток пергамента и взмахом руки повелел ему удалиться.

Послание от Абгара Пятого, властелина Эдессы: «Абгар, царь Эдессы, приветствует Иисуса, доброго Спасителя, что в Иерусалиме. Меня информировали о тебе и твоих исцелениях, которых ты добиваешься с помощью лекарств и трав. Говорят, что ты заставляешь прозреть слепых и ходить нормально хромых, а также излечиваешь прокаженных и изгоняешь нечистых духов и дьяволов, как и возвращаешь здоровье тем, кто долго болел, оживляешь умерших.

Из всего услышанного я вынес убеждение в одном из двух: либо ты сам Бог, спустившийся с неба, чтобы делать все это, либо ты сын Бога.

Вот почему я написал тебе с серьезным пожеланием, чтобы ты предпринял путешествие сюда и излечил меня от болезни, которая одолевает меня. Ибо я наслышан о том, что евреи подвергают тебя осмеянию и таят на тебя зло. Город мой действительно маленький, но уютный и достаточно велик для нас обоих».

Несколько минут Иисус сидел, опустивши вдруг отяжелевшую от дум голову. Ученики еще ни разу не видели учителя своего таким отрешенным. Они начали подниматься, чтобы оставить его одного, но Иисус, встав, повелел:

— Продолжайте вечерю.

Сам он направился в глубь апельсиновой рощи, чтобы осмыслить послание и упорядочить тот переполох мыслей, какие это послание вызвало.

Абгары — великая династия. Особенно возвысил ее Абгар Второй, когда ловко сумел обвести вокруг пальца триумвира Красса, который господствовал над Римом вместе с Помпеем и Юлием Цезарем. Он, подталкиваемый жаждой славы, с тридцатью тысячами пеших воинов и четырьмя тысячами конников двинулся на Восток. Перезимовав в Сирии, разграбив храм в Иерусалиме, он переправился через Евфрат, вот тогда выступил на сцену филах Эдессы Абгар Второй. Он, считая Красса алчным римским плутократом, разбойником, который стремится разграбить к собственной выгоде все, что узрит заманчивого глаз его, поэтому Абгар определил, что можно относиться к завоевателю соответственно своему пониманию, своему интересу: он прикинулся лояльным к римлянам, предложив Крассу даже помощь свою в качестве проводника, умело развеяв малейшие подозрения полководца-захватчика, нацелившегося на Парфию.

Путь, предложенный Абгаром войску Красса, был поначалу легким, но чем дальше они отходили от речки Балых, тем становился все труднее и труднее, и вот — неоглядная безлесая и безводная пустыня с глубокими песками, — армия Красса изнурилась, теряла людей и коней, но Абгар умело убеждал, что вот-вот они преодолеют пустыню, и тогда ударят по парфянам там, откуда те не ожидают нападения.

Парфяне, а их армия под водительством полководца Сурены состояла из конных лучников, вышла тем временем встречать незваных гостей, и Абгар, оповещенный загодя, ночью покинул со своим многочисленным отрядом римлян. Эдесским ратникам легко было исчезнуть в пустыне, они к ней привыкшие, к тому же они умели хранить многие дни в условиях нестерпимой жары воду для себя и своих коней в выделанных по специальной технологии овечьих желудках.

Парфянам тоже пустыня не страшна. Они тоже умелы и выносливы. Время работает на них, обессиливая римское войско, испытывающее жажду. Они не стали вступать в открытое сражение с римлянами, лишь окружили их и совершали стремительные набеги. Обсыпав римлян тучами стрел, они тут же отскакивали врассыпную. Не стали они рубиться и с конниками Красса, встречали их атаки стрелами, затем улепетывали так же врассыпную.

Поредевшие остатки в таких непонятных для римского войска стычках отвел Красе за стены Харрана, чтобы передохнуть и спланировать дальнейшие действия.

Решение одно: уносить ноги. Красе ночью повел свое войско к Евфрату, чтобы поспешно преодолеть его, но на римлян вновь обрушился ливень стрел. Римская армия была разбита наголову. Погиб и сам Красе.

Вот так во многом благодаря Абгару Рим стал осмотрительней относиться к Месопотамии, поубавив свой алчный аппетит.

Династия Абгаров и дальше блистала умом, мужеством и дальновидностью в борьбе с Римом. Отказать поэтому Абгару Пятому Иисус считал кощунственным.

Иисус так задумался, что даже не услышал, как к нему подошла Мария Магдалина. Положила руку на плечо. Нежно, невесомо. Затем, точно как делала в детстве мать, укладывая его спать или успокаивая его чем-то расстроенного, начала гладить по голове, как бы процеживая через пальцы его длинные мягкие волосы. И вся ее нежность — без единого слова. К горлу Иисуса подступил ком, да так, что перехватило дыхание. Ему нестерпимо захотелось прижаться к пышной груди Марии и выплакаться всласть, очистившись через слезы от всей усталости, от всех терзаний, от всех сомнений. Но он не сделал этого. Лишь попросил Марию:

— Присядь рядом.

И, не отдавая себе в том отчета, начал исповедоваться, раскрывая душу более откровенно, чем делал это даже при исповеди матери, когда пытался добиться ее поддержки, ее понимания его намерений, его предопределенной судьбы.

Мать не поняла. Может не понять и Магдалина, и это нанесло бы ему жестокий удар, но он не думал о возможных последствиях свой исповеди, а последовательно, шаг за шагом, пересказывал об учебе в тайном центре ессеев, о днях и ночах, проведенных в пещере искупления, об обете безбрачия, данном еще в самом начале обучения; он очень подробно вспоминал, какие чувства испытывал, повиснув над бездонным Колодцем Истины, не скрыл и того искушения, какое навалилось на него, когда его, голого, снявшего мокрую одежду после возрождения через воду, нубийка принялась соблазнять (и тут Мария Магдалина притянула его голову и мягко поцеловала в лоб, как это делала мать, желая спокойной ночи); он со всеми красками описывал свое видение, когда лежал в саркофаге царского склепа — закончил исповедь годами, проведенными в Индии, но более говорил о казнях во искупление человеческих грехов, о своем протесте против жестоких ритуалов, который едва не привел его самого к гибели.

— Меня научили умирать и воскресать, но жрецы хотели, закопав меня в землю, больше не откапывать. Великий грех на душу, но они сделали бы это, не узнай я об их намерениях своевременно. Иначе я б не проповедовал здесь.

— И не исцелил бы меня, изгнав бесов из грешного тела моего! Но, главное, мы бы не встретились.

И словно споткнулась. Нет, она не должна искушать Иисуса, которого любит больше, чем самое себя. После паузы продолжила успокаивающе:

— В тебя сегодня уверовали сотни, а скоро их станет тысячи. Разве это не награда за то, что ты пережил? У тебя ученики…

— Не столько ученики, Мария, сколько стражники. Моя судьба предрешена: смертью своей искупить грехи людские перед Отцом Небесным. Обо мне пророчествовал Исайя: Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязаем был, но страдал добровольно и не открывал уст своих; как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец перед стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? Ибо Он отвергнут от земли живых; за преступления народа моего претерпел казнь… Вот почему, Мария, у меня нет выбора.

— Есть! — прерывисто воскликнула она и вновь осеклась. Какой выбор?! Сказать, что он есть, не значит предложить его. И посильно ли ей, женщине, повлиять на судьбу человека, хотя и страстно любимого. Судьба предопределена свыше и не подвластна смертным. Она сама же испугалась столь решительному своему заявлению, и все же продолжала упрямо твердить, теперь, правда, мысленно:

«Есть! Есть! Есть! Ты не должен умереть! Не должен! И не умрешь!»

Это очень походило на клятву, какую она давала сама себе.

Иисус же, понявший ее восклицание по-своему, вроде бы даже согласился с ней:

— Возможно, права ты. Выход есть: отозваться на приглашение Абгара, — но, поняв, что вызвал у Марии своими словами недоумение (выходит, она не знала, как он считал ранее, о сути послания), рассказал ей о письме.

— Вот и поезжай. Только меня возьми с собой. Царь, которого ты исцелишь, разве даст тебя в обиду?

— Верно. Не даст. Но я сам выбрал свой путь. В меня уверовали многие, как я могу разочаровать их? Нет, я должен идти до конца своего пути, как предопределено мне судьбою, — вздохнув, добавил: — Не оставит меня в покое и Сарманское братство. Искупительная смерть моя не ради одного Израиля, но — всего человечества, ибо я — Сын Человеческий.

«И все же ты не умрешь! Так решила я, любящая тебя женщина!»

Иисусу же она сказала иное:

— Но ты не можешь отказать царю. Ты же не отказываешь никому: ни нищим, ни мытарям, ни маловерам и даже многобожникам, а разве царь, в тебя уверовавший, хуже их?

— Вот об этом и мои мысли. Не знаю, как поступить. Пойти в Эдессу я не могу, потому что определил крестить водой через учеников моих — апостолов. Крестить всех, принявших Живой Глагол Божий. Об этом я сказал уже на вечере. И как я могу отступиться от своего слова? Но ты права, отказать я тоже не могу.

— Ответь, что исполнишь просьбу его в удобное для тебя время.

— Разумно. А если не удастся мне, пошлю того апостола, у кого особенно проявится дар целителя, — положив ей руку на плечо, предложил: — Пойдем в стан.

Утром он первым делом написал ответ: «Абгар, ты счастлив ввиду того, что поверил в меня, которого ты никогда не видел. Ибо написано обо мне, что те, кто видел меня, не должны веровать в меня, а те, кто не видел, могут веровать и жить.

Касательно же той части твоего письма, в котором говорится о посещении твоего дома, я должен сообщить тебе, что должен выполнить все цели своей миссии в этой стране, а потом быть принятым снова теми, кто послал меня. Но после моего вознесения я пошлю одного из моих учеников, который вылечит тебя от болезни и даст жизнь тебе и всем тем, кто с тобой».

Закончив писать, Иисус велел позвать посланца Абгара, чтобы вручить тому ответ из рук в руки.

Разговор с ним длился почти час: посланец уговаривал Иисуса переселиться в Эдессу, убеждая, что у него будет все и для жизни, и для проповедования, но Иисус твердо стоял на своем. Он согласился лишь принять дары от царя Эдессы, чтобы окончательно его не обидеть. И еще попросил посланца, чтобы тот передал бы своему властелину не только письмо, но и слово:

— Скажи так: я мог бы и раньше проповедовать по всей Месопотамии под покровительством Сарманского братства, но Господь благословил меня проповедовать на многострадальной земле Израиля, а разве я вправе не исполнить волю Отца моего? В свое время один из апостолов принесет и мое слово народу Эдессы, и излечит великого потомка славной династии Абгаров. Скажи еще: я преклоняю перед его мудростью, как властелина, колено.

Иисус лично проводил посланца Абгара в обратный путь. А на следующее утро караван парусников и множество лодок потянулись вниз по Иордану, чтобы спуститься в Галилейское море и, одолев его с севера на юг, высадиться у Магдалы.

Те же, кому не досталось места ни на судах, ни на лодках, пошли вниз по берегу, попросивши Иисуса обождать их в Магдале. Иисус обещал им исполнить их просьбу, тем более, что остановка на несколько дней в Магдале не нарушала его планов: кроме исцелений и проповедования он намеревался окончательно наставить учеников своих на ритуал крещения в Иордане, чтобы никто из них не опростоволосился.

Он успел. И потом остался доволен проделанной работой, когда вынужден был покинуть на время учеников, поручив им самостоятельно проводить крещение.

А случилось непредвиденное. Сестры Лазаря, доброго друга Иисуса, у которого он не единожды гостил, прислали вестника с печальным словом — Лазарь заболел и тает с каждым днем. По всему видно, пришла к нему смерть.

Заболел — не умер. Иисус решил непременно исцелить друга своего, но прежде все же положить начало задуманному. Тем более что в Вифанию спорей всего путь по Иордану до Вифавара, а оттуда до Вифании — рукой подать. Пересечь лишь Иорданскую долину. И вот когда проповеди его о необходимости возрождения духа через воду обрели первых поклонников (не считая тех, кто приплыл с ним от Галилейского моря или пришел посуху), а затем число этих поклонников стало быстро увеличиваться, Иисус поплыл по Иордану вниз спешней, иногда лишь останавливаясь по просьбе об исцелении, что сопровождал он всегда проповедями. И это, конечно, отнимало время.

Увлеченный всеми этими заботами, Иисус даже не предчувствовал, что остановки, хотя и небезрезультатные, чуть было не станут роковыми для Лазаря. В тот час, когда он сошел с речного суденышка на берег, Лазаря, оплакав его, внесли в семейную усыпальницу (просторную пещеру) и, обвив погребальными пеленами, положили в гроб. Иисусу бы поспешить, но и здесь у него случилась задержка.

Войдя в Вифанию в субботнее утро без учеников и толпы почитателей, как это было в прежние появления, а лишь со слугами-жрецами, он без лишнего шума направился прямиком к дому Лазаря. Путь знаком. Помех никаких. Его, однако, узнали и известили Марфу с Марией, сестер Лазаря, о его появлении. Марфа первой встретила Иисуса. Со слезами, хотя и сдержанными.

— О, горе! Твой друг и мой брат умер, не дождавшись тебя. Ты не успел…

Иисус обнял молодую женщину и, поглаживая ее по голове, спросил:

— Как давно схоронили?

— Три дня прошло.

— Значит, не миновала еще душа все сферы, — как бы сам для себя пробормотал Иисус, затем обратился к Марфе: — Отбрось печаль свою. Брат твой будет жить.

Вот и Мария торопится. Вся в слезах. Она более восприимчива к поворотам судьбы, более тонкая натура и не держала горя в себе, как Марфа, а выплескивала наружу. Иисус даже прослезился — так подействовали на него плач и стенания любящей сестры.

Появлялись и другие родственники уважаемого в городе потомственного ессея. Они тоже не скрывали своего горя, и оставаться Иисусу в бездействии стало просто невозможно. Он попросил:

— Ведите туда, где вы его положили.

Когда вошли в пещеру, отложив от входа камень, Иисус повелел непререкаемым тоном:

— Все до одного покиньте усыпальницу.

Ему никто не должен мешать предельно напрячь свою волю, чтобы вернуть душу умершего в его земное тело, а затем соединить их в гармонии. Очень трудное дело, доводящее до полного изнеможения.

Удалось ему свершить, казалось бы, невозможное, но, когда Лазарь, глубоко вздохнув, начал подниматься в гробу, словно пробудившийся со сна, Иисусу не хватало сил, чтобы распеленать его. Не смог он и позвать настолько громко, чтобы его услышали те, кто стоял у входа в пещеру. Лишь с третьего раза поняли они, что их зовут.

Первой вошла в пещеру Мария, но не принялась поспешно разматывать погребальные пелены, а со слезами радости начала целовать и воскресшего брата, и его спасителя — Иисуса. Иисусу досталось ласк далее больше — Мария порывисто целовала его руки, лицо и даже ноги.

Вошедшая Марфа, сдерживая слезу радости, поспешно распеленала брата и повела его из усыпальницы на свет Божий — родственники Лазаря встретили воскресшего восторженными криками, хотя некоторые и не поверили в случившееся, они даже щипали себя, чтобы убедиться, не наваждение ли какое. Но даже те, кто поверил в чудо, все же прикасался к Лазарю, дабы совершенно убедиться в том, что перед ними именно тот, кто только что лежал в гробу, похороненный три дня назад.

А прибежавшие на шум любопытные горожане даже входили в пещеру, чтобы поглядеть на опустевший гроб и пощупать погребальные пелены.

Все верно. Не наваждение, не видение, а — факт. Похороненный три дня назад — воскрес.

Но кто из них, Лазарь или Иисус, был слабее, сказать трудно. Марфа поддерживала Лазаря, Мария — Иисуса.

А в городе их уже ждала внушительная толпа. При виде Иисуса многие горожане падали ниц, но не меньше их глядели на свершившего чудо с возмущением и ненавистью, как на шарлатана, разыгравшего искусно трагикомедию.

Да, не в Галилее Вифания, а в Иудее. К тому же не так уж далеко она от Иерусалима и, стало быть, здесь ортодоксов более чем достаточно.

Иисус сразу же почувствовал опасность, хотя еще не знал, что в синагоге саддукеи-священники вместе с фарисеями решали, как поступить с ним, взбудоражившим город.

Приближающаяся опасность, однако, не помешала его решению торжественной трапезой отметить свой очередной триумф в доме воскресшего, куда они с Лазарем шагали, поддерживаемые Марфой и Марией.

И вот, когда в доме Лазаря воцарилось веселье, один за другим поднимались кубки за здравие как ожившего, так и за сотворившего столь великое чудо, в синагоге обсуждали, горячась, способы убийства Иисуса. Что с ним нужно покончить, в этом ни у кого из фарисеев и всех приглашенных на совет не было никаких сомнений — новый пророк слишком ярок, умеет убеждать слушающих его силой разума, силой логики, и все больше и больше народа принимает его как Мессию; но беда в том, что этот самый Мессия, проповедуя вроде бы законы Моисея, так их дополняет и видоизменяет, что от этих Законов мало что остается. Главное же, он берет на себя право отпускать грехи, что дано только священнослужителям Храма Иерусалимского. Еще он выступает против жертвоприношений и даже против храмов вообще, если вдуматься в его заветы: «Храм Божий в душе каждого». Вот это все, наряду со способностью исцелять, привлекает простолюдинов, что, в конце концов, приведет к меньшему посещению синагог, а значит, к падению влияния священников и, что не менее важно, к падению их доходов.

Само собой ясно, что о последнем никто вслух не высказывался; она, эта причина, как бы оставалась в сторонке, громогласно осуждали Иисуса в отступничестве, которое может привести к падению нравов, чего они, верные хранители чистоты закона Моисея, допустить не вправе.

— Он воскресил Лазаря в день субботний, свершив грех непоправимый!

— Он беседует с мытарями как равный с равными!

— Он исцеляет многобожников, а не только из народа избранного!

— Он равняет женщин с мужчинами, утверждая, что они даже святее мужчин и достойны преклонения! Кощунство!

Он!.. Он!.. Он!.. Каждый шаг его грешен. Каждый шаг его стирает грани между народом, Господом избранным и всеми иными народами. Да как же может быть: все равны перед Богом?! Выходит, они, охраняющие чистоту заповедей Моисея, на одной доске с многобожниками, нищими, мытарями, рабами?! Но самое страшное, нарушена заповедь Господа о субботе!

Нет! Такого не должно быть. Такого не будет никогда!

Решение было принято Соломоново: собрать истинно верных законам Моисея спешно, чтобы не успели узнать уверовавшие в Иисуса, и побить его камнями, выведя за город. Если же это не удастся свершить, начать за ним охоту тайную. А чтобы освятить суд праведный, послать к первосвященнику Храма Иерусалимского за благословением. Получив его, разослать вестников во все города земли Израиля, чтобы везде в синагогах возмущали против него народ и города не отворяли бы перед новым проповедником, возмутителем спокойствия, ворота.

Саддукеи, фарисеи и верные им ортодоксы и фанатики спешно собрались у синагоги. Когда же толпа налилась до внушительности, фарисеи повели ее к дому Лазаря, надеясь на неожиданность.

Не удалась внезапность. Жрецы-слуги опередили толпу, известив Иисуса:

— Тебя идут побить камнями.

— Я предчувствую, — спокойно ответил Иисус и добавил уверенно: — Но этого не будет.

Неспешно испил вина из кубка, закусил куриной ножкой, словно не видя растерянности сотрапезников, и лишь после этого пояснил:

— В твой дом, Лазарь, они не войдут. Вреда ни дому, ни тебе не причинят никакого. Я же уйду через них невидимым для них. Силы духа у меня для этого достанет. Я обрел за этим столом потерянное в пещере. — И к слугам-жрецам: — Через полчаса после меня покиньте город. Догоните на дороге к Номву.

— Разве не к Иордану воротимся, где ждут тебя ученики твои?

— Нет. Враги мои пошлют наемных убийц именно тем путем, а мы пойдем иным.

Все так и произошло, как предвидел Иисус, но скорее предопределил: толпа поступила к дому Лазаря беснуясь, но переступить запретную для нее черту не могла. Не бросила даже ни одного камня в окна. Иисус торжествовал, но испытывать судьбу долго не стал. Простившись с гостеприимными хозяевами и другими гостями, спокойно, словно ничто ему не мешало, толпа перед домом не враждебная, а состоит из его поклонников, пошагал через двор к калитке. Через толпу же прошел, словно ее вовсе не было.

Подождав с полчаса, Лазарь вышел к беснующимся.

— Вы надрываете глотки с возмущением, но Иисус прошел через вас и теперь он уже за городом.

Водонос ключевой воды на горячие головы. Рты разинули даже священники-саддукеи. Опомнившись, толпа угрожающе потребовала:

— Поклянись Господом нашим!

— Есть ли нужда в клятве? Я даю честное слово. Не поверившие сему, могут осмотреть мой дом, мой виноградник, мой сад.

Горожане знали Лазаря как человека честного и не посмели ему не поверить.

И лишь одно получилось не так, как предопределил Иисус — его догнали не только слуги, но и Марфа с Марией и еще пара десятков мужчин из родственников Лазаря и уверовавших в него, Иисуса.

Все повторилось, как в Индии, когда шел он к Парфии. Теперь тоже не свершить злодейства тайно, а прилюдно не решишься на это. Однако обстановка на сей раз была иная: Иисус хотел пройти через землю Ефремову и через Самарию не проповедуя и не исцеляя, то есть не привлекая к себе особого внимания, дойдя же до Назарета, отдохнуть в отчем доме от дороги, а затем начать вновь и проповедования, и исцеления, постепенно приближаясь к берегам моря Галилейского. Туда должны вернуться и ученики его. Расчет, в общем-то, был верным: все его поклонники сейчас на Иордане, где апостолы крестят уверовавших в него, Иисуса; туда же тянутся страждущие, считая, что и сам проповедник-целитель тоже на Иордане, и не вдруг эти страждущие или желающие послушать Живой Глагол Божий узнают его новый маршрут, а саддукеи и фарисеи, наоборот, будут осведомлены о его пути и придумают что-либо новое для выполнения задуманного ими злодейства.

Чем отличаются саддукеи от брахманов, от жрецов Храма Озириса и Изиды, от волхвов-сарманов? Ничем. Они пойдут на любой шаг для того, чтобы не выпустить пасомых из оков догматов, ими же самими установленных.

Десятиградие Иисус и его спутники миновали без особых осложнений. Не успели, видимо, враги Иисуса определиться, как поступить с ним в дальнейшем, или, вполне возможно, просто не смогли пока что-либо реальное сделать. А вот уже в Вефиле почувствовалась враждебность толпы, которая вышла встречать Иисуса и спутников его перед воротами города. И чтобы не подвергать себя и идущих с ним, особенно Марию и Марфу, опасности, он посчитал лучшим в город не входить, а направиться дальше, до границы с Самарией. Большую же остановку он определил сделать в Силоме.

И это решение, как показало время, было его крупной ошибкой. Останавливаться у самаритян само по себе, по мнению иудеев-законников, великий грех, и та самая искра, из которой вполне можно раздуть костер великой ненависти, да плюс к тому вышло все так, что Иисус дал в руки врагов своих еще большие возможности для поношения его: он исцелил юную самаритянку по слезной просьбе ее матери.

Иисус вполне понимал, что именно сейчас делать это было очень опасно, разве, однако, мог он отказать женщине-матери, молящей за свое дитя? Да и не поняли бы его сторонники и последователи этого отказа, обвинив его в трусости, ибо прежде он исцелял всех: галилеян, самаритян, иудеев, моавитян, аммонитян, идумеев, даже сирийцев, финикийцев, персов, когда те приводили или привозили к нему хворых — отчего же теперь отказался?

И он исцелил, войдя в дом самаритянки, деву и даже потрапезовал с дочерью и матерью.

Разве же он не знал, с какой ненавистью относятся к самаритянам иудеи? Знал. И добровольно шел к опасности. Добровольно бросил врагам еще один вызов и после этого больше не таился. Исцелял и проповедовал в Самарии, как в своей Галилее, с радостью видя, что его слова находят добрую почву, хотя не мог не понимать, как трудно вот так, с первого раза, перестроить духовный мир, если он впитан с молоком матери и освящен вековыми традициями, вековыми устоями. Память предков — величайшая память.

Но нужно же кому-то первому прорваться через косность Живым Словом Божьим?

Большие неприятности начались в Галилее. В Сомане, в Афеке и, что просто огорошило Иисуса, — в Назарете, его родном городе. Его просто не впустили в ворота. Остановила угрожающая толпа фанатиков возгласами:

— Иди к самаритянам!

— Знайся с мытарями!

— Братайся с многобожниками!

Что делать? Напрячь волю и успокоить толпу? Но это не путь для Живого Глагола Божьего. Насильная вера — не твердая вера. И он покорно пошагал от стен родного города, а удалившись на небольшое расстояние, обратился к сопровождавшим его.

— Мой совет вам: возвращайтесь в дома свои. Оставьте меня одного. Я не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности. Охота идет за мной, и я стану уповать на Отца своего Небесного.

Различно восприняты были слова эти почитателями: кто-то сразу же согласился возвратиться домой, но кто-то посчитал, что нельзя оставлять без глаза своего проповедника и целителя в час испытания, ибо тогда фарисеи и саддукеи непременно сотворят ему зло. Иисус, однако же, настаивал на том, чтобы его оставили одного. Решила разногласие Мария:

— Я и Марфа останемся с тобой. Кто кроме нас омоет твои натрудившиеся за день ноги. Только мы. Вместе со слугами твоими.

— Мы тоже не покинем тебя, Иисус, — заявили родственники Лазаря. — Остальные как хотят.

— Принимаю условие, — наконец согласился Иисус, — но пусть останется вас не больше десяти. Кто из вас, определите сами.

Береговые города тоже встречали Иисуса враждебно. Семейные ессеи не отказывали в крове, но Иисус понимал, насколько это им не безопасно, и он у них старался не задерживаться. Лишь в семьях рыбаков, владеющих тонями и потому имеющих дома свои у этих тоней, он мог останавливаться безбоязненно, что навредит хозяевам; но разве мог он, проповедник, довольствоваться житьем, прячась от людей? Конечно же, нет.

А слухи доходили до него самые различные, но особенно частыми были сообщения о том, что раскололись народы Израиля, особенно же Галилея, на поддерживающих фарисеев и саддукеев и не уверовавших в него, Иисуса. Дело доходило даже до кулачных схлесток. Противники его не прекращают плести сети, чтобы, изловив его, покончить с ненавистным им проповедником. Но даже если бы Иисуса обо всем этом не оповещали, он и сам бы чувствовал, что за ним охота продолжается так же упрямо, как в самые первые дни после исцеления Лазаря. Он понимал еще и то, что долго так вот, без определенности, продолжаться не может, его вполне могут убить тайно, либо растерзает одурманенная толпа, вчера еще преклонявшаяся перед ним. А то и Антипа вмешается, арестовав его и заточив в каземат, как поступил отец его с Иоанном Крестителем.

Как переменчива любовь людская!

Впрочем, не совсем так. Верх взяли враги его лишь потому, что большинство в него уверовавших на Иордане. И когда они воротятся сюда, на берег Галилейского моря, все сразу же изменится. Галилея все же не Иудея.

Но жрецы-слуги ежедневно толкуют одно и то же:

— Покинуть нужно Израиль. Хотя бы на малое время.

Своей силой воли они влияли и на родственников Лазаря. Гипнотически внушали им поддерживать их, слуг, советы. Помогало. Самого Иисуса они не одолевали, а сопровождавших его, — без труда. Поэтому заговорили в унисон со слугами даже женщины — Марфа и Мария.

— Уйдем от греха подальше.

Уговорили общими усилиями. Иисус объявил:

— Переплывем море. Начну проповедовать в земле Манассииной. В синагогах Гамала, Гадара, Авила.

Далеко не то, чего добивались слуги-жрецы, но большего они не смогли осилить. А в общем-то, они были совершенно правы, советуя покинуть Израиль. Все его земли. Это стало ясно вскоре после переправы на другой берег. Только в первом городе слушали его хотя и без восторга, но и без враждебности — безразлично внимали. Не возгораясь. В следующих городах его даже не пускали в синагоги. Во всем чувствовалась враждебность. Никто даже не предлагал крова. Это весьма огорчало Иисуса, хотя он всячески успокаивал себя примерами долгого духовного обновления народов Индии, народов Египта, где борьба за души людские длилась не годы, а целые века. Да, он считал, что важно лишь посеять семена в плодородную почву и подготовить делателей, которые бы позаботились о первых духовных ростках и тогда Живой Глагол Божий зазвучит со временем во весь голос, привлекая все новые и новые народы — вот это главное вдохновляло Иисуса, давало силы преодолевать невзгоды и даже неудачи. И все же ему было обидно сознавать враждебность и непонимание его миссии, его горячего желания.

Более того, он все ясней и ясней понимал, что в опасности даже сама его жизнь. Мало ли фанатиков, готовых исполнить любое повеление служителей синагог, почтя это за священное действо, одобренное Господом?.. Но он, Иисус, еще далеко не достиг того, чего желал достичь, будя дремлющие души людские.

После долгий раздумий он твердо решил покинуть Израиль, хотя еще не определил новое место для своей проповеднической деятельности. Выбор большой, от Сирии до Индии.

Рождество Эона

Иисус, как обложенный со всех сторон матерый волк, искал выход. Если до поры до времени он сравнительно легко уходил от расставленных фарисеями ловушек, ибо враги действовали на свой страх и риск, то теперь тетрарх Антипа, резиденция которого находилась в Тивериаде и который прежде не препятствовал ему проповедовать на берегу Галилейского моря, хотя и мог это сделать, изменил свое отношение к нему, Иисусу. Теперь он не препятствовал фарисеям в гонении на него, Иисуса. Более того, он, похоже было, твердо встал на их сторону.

Отчего подобное заключение? Антипа пригласил Иисуса к себе во дворец для того якобы, чтобы убедиться воочию в его способностях исцелять. Вроде бы, что тут плохого. Ходил же Моисей к Египетскому фараону и даже переупрямил того. Иисусу даже подумалось:

«Может, Антипа уверует в меня?!»

Но голос Разума, голос Духа подсказывал иное: во дворце Антипы — ловушка. Стало быть, нужно бежать как можно скорее. Если Антипа пошлет, обидевшись, по его следам своих ратников, они не заупрямятся.

Прикинув еще раз, Иисус решил, что уходить следует в Кесарию Филиппову, где имелся тайный храм Корейонитов, в котором можно будет надежно укрыться и в полном уединении осмыслить не только содеянное, но и результат этого содеянного, в какой-то мере не совсем ожидаемый, определить и дальнейшие свои шаги.

Наметить-то место он для себя наметил, но отчего-то никак не мог свое решение воплотить в жизнь: он будто упирался в какую-то невиданно мягкую, в то же время непреодолимую стену. И это Иисусу казалось весьма странным.

Смутные догадки, в конце концов, навели его на верную мысль, но четкого понимания происходившего никак не получалось. Такая же невидимо мягкая и непроницаемая стена не пускала проникнуть в окружавшую его сущность.

Но вот первый толчок и прозрение. Совершенно скрытно, как ему казалось, Иисус остановился в доме одного из очищенных им от проказы, намереваясь пробыть здесь всего лишь несколько дней, затем, чтобы не подвергать излишней опасности гостеприимного хозяина, вновь сменить место. Прошел тихо и спокойно день, на исходе второй. Закончилась вечерняя трапеза и — вдруг в дом постучались. Встревоженный хозяин, предложив Иисусу укрыться на скотном дворе, пошел встречать незваных гостей.

Вскоре к Иисусу прибежал хозяйский сынишка и взволнованно:

— Поспеши, великий, в дом. Там матерь твоя и брат твой.

Встреча сдержанная. Без восторженной радости. Первое слово матери — упрек:

— Ты избегаешь отчего дома, сын мой. Будто ненавистен он тебе.

— Я шел к вам, но не был пущен в город.

— Подумал ли ты, почему? — спросил Иаков и сам же ответил: — Ты проповедуешь, попирая Закон.

— Нет! Я не отрицаю Закон. Я его лишь дополняю.

— Выхолащивая суть его своими дополнениями…

— Перестаньте, — остановила Мириам сыновей своих. — Не время для подобных споров. Время сказать, чего ради мы здесь.

Долго молчала любящая мать. Что ни говори, а она гордилась своим первенцем. Она уже не единожды осуждала себя за тот резкий разговор с ним, когда он после возвращения из многолетних странствий намеревался найти ее понимание, исповедуясь ей. Она уже давно и верно оценила его путь подвижничества и никогда бы не решилась остановить его, но вопрос вдруг встал без какого-либо выбора. Точнее, выбор лишь между жизнью и смертью. А для нее жизнь любимого первенца, посвященного Господу ею самою, выше всего на свете. Вот она и переступила через самою себя. Но как сказать об этом сыну?

Начала с необычной для нее робостью:

— Тебя приглашают ессеи вернуться к ним. Либо как назарея молить Господа нашего простить грехи Израилю, либо наставником в тайном центре.

— Я, мама, был и остаюсь Терапевтом. Я лечу тела страждущих и души заблудших. Я не понимаю, отчего стал неугоден ессеям. Я, мама, Великий Посвященный в седьмой степени, и мне не нужно ничье благословение, кроме Отца Небесного, благословившего меня, сына своего духовного. Я несу людям Живой Глагол Божий, будя их дремлющие души. — И к Иакову: — А ты, брат, не уверовавший в меня, скоро поймешь свою неправоту и продолжить мною начатое.

Вот это уже, как говорится, ни к селу, ни к городу. Но слово, хотя совершенно неожиданно для самого Иисуса, как внезапное озарение свыше, сказано и его не воротишь.

Пауза. Долгая. Недоумевающая. Полная тревоги за завтрашний день. И вот вновь слово Иисуса:

— За вами могли наблюдать, и враги мои могут нагрянуть сюда, поэтому мы оставим этот дом, разойдясь в разные стороны.

— Нет! — возразил резко хозяин. — Поступить следует иначе. Если за вами следили, твое появление вне дома как раз то, на что их расчет. Пусть мать твоя и брат твой идут еще в несколько домов, вроде бы здесь ничего не узнавши, никого не встретивши, а ты, великий, останешься у меня. В случае чего, у меня есть, где тебя надежно укрыть. У меня есть тайник.

Весьма мудрый совет. Почему бы и не воспользоваться им?

После ухода гостей, Иисус с хозяином бодрствовали еще более часа, но никто больше не постучался в двери, и хозяин изрек мудрость:

— Пора спать.

Вроде бы благое пожелание, но как им воспользоваться? Мысли… Мысли… Мысли… И главная: если нашла его мать, то с таким же успехом на его след могут выйти наймиты фарисеев, саддукеев и ратники Антипы, но отчего-то они до сего часа не сделали этого. И еще что непонятно Иисусу: только его узнают, тут же начинается вакханалия, тут же дело доходит, чуть ли не до камней, но сразу же на помощь ему сбегаются его помощники, и дело заканчивается обычно спором, переходящим иногда даже в потасовки между врагами его и сторонниками, — расправа не удается. Но если задумано убить его, тогда самое удобное время, когда он скрывается уединившись. Найти, как нашла его мать с братом, и — все.

Отчего же не по логике вещей?!

И вдруг — откровение. Все, что творится вокруг его, все это не без влияния тех, кто пристегнул к нему после посвящения его в седьмую степень Великого Мудрого.

«Они не станут мешать тебе, — вспомнил Иисус слова Главы Сарманского братства. — Они будут помогать тебе, находясь в стороне…»

Еще тогда он уловил, что аура у них очень сильная. Пожалуй, сильней, чем у него. Но вот прошло около двух лет, и они действительно не вмешивались в его проповедничество ни советом, ни делом. Только слуги-жрецы под рукой всегда со своими уместными и своевременными словами, поэтому Иисус о тех Великий Посвященных стал даже забывать. Вроде бы их совсем нет. Теперь же понял, что именно они начали проявлять свою волю, будоража людей с одной стороны, но с другой — охраняя его от преждевременной расправы.

«Ускоряют события. Подготавливают к более активным действиям, торопя приближение жертвенной казни во спасение рода человеческого?!»

Жертвенная кончина, конечно же, неминуема, это — его Судьба, предопределенная еще до зачатия, когда мама установила завет с Господом. Но последние шаги он просто обязан сделать такими, чтобы молва о них пошла волнами по всем странам, не утихая с годами, а набирая силу. Иначе чего же ради несет он людям Живой Глагол Божий, будя их дремлющие души, иначе чего ради отдавать себя в жертву. И, наконец, нужна ли предстоящая жертва? Что она даст? В угоду ли она Великому Творцу?

Ночное бдение еще раз подтвердило сделанный прежде выбор — нужно уединиться, чтобы совладать с искушением. А это можно будет сделать, только удалившись от суеты мирской, от возникшей вокруг него взбудораженности.

«Укроюсь в Храме Зона в Кесарии Филипповой. Преодолею волю Великих Посвященных и уйду туда только со слугами».

Окончательное решение вполне успокоило Иисуса, и он вскоре уснул сном беспечного младенца.

Утром он объявил о своем решении слугам-жрецам, отпустив им на сборы только один день. Вопреки, однако, обычному их послушанию, они встали, как говорится, на дыбы: начали убеждать Иисуса, что не только за день не управятся, но даже за два и что нужно самое малое три дня. В верховьях Иордана, как они утверждали, да и сам Иисус знал об этом, селения крайне редки, путь сквозь камышовые и болотные низины труден, поэтому требует не только посохов в руках. В конце концов, слуги принудили Иисуса дать им на сборы два дня, хотя Иисус хорошо понимал, что не зря слуги-жрецы затягивают время.

Так оно и было на самом деле. Они уже получили выволочку за то, что не воспротивились уходу Иисуса в Вифанию без учеников, а потом согласились идти с ним не к Иордану, а напрямую в Назарет. Их строго предупредили о наказании, если впредь они станут потакать подопечному своему. Вот они старались, ибо знали о том, что досталось и ученикам Иисуса на бобы, которые теперь спешат к своему учителю по воде. И если они не успеют к завтрашнему дню, то все равно им станет легче догнать его в пути.

Слуги-жрецы мыслили не совсем верно, будто выволочка досталась апостолам (так им, во всяком случае, легче было проглотить горькую пилюлю), им пока не стали Великие Посвященные раскрывать всей сути их так называемого апостольства. В тот вечер, когда стало известно, что Иисус не воротится к Иордану, на вечерней трапезе апостолов оказался гость. Совершенно незнакомый, но не вызвавший отчего-то недоумения. Он долго вкушал молча, слушая речи двенадцати, и только в конце трапезы включился в их разговор, и так повернул его, что стал как бы его центром. Вот тогда он и рассказал об извечном правиле сопровождать Богочеловека двенадцатью учениками-сотоварищами вплоть до самого до жертвоприношения. Правило это, как твердо сказал он, является обязательной частью очистительного ритуала. В начальной его стадии.

Рассказ он закончил насторожившими апостолов словами:

— Если Богочеловек сбегал от своей участи, очистительную жертву совершали с его учениками-спутниками.

Пожелав всем спокойной ночи, неведомый сотрапезник покинул их так же тихо, как и появился.

Долго молчали апостолы. Очень даже долго. Переваривали услышанное столь же медленно, как только что съеденную пищу.

Конечно, все они уже поняли, что незнакомый гость сказал не пустые слова, не просто так вспомнил об извечно принятом ритуале, но никто из них не решался сказать о своих мыслях вслух. Каждому казалось, что произнеси он роковое слово, тогда уже точно все надежды на великолепное благополучие, которое они рассчитывают со временем получить, служа потомку Давида, безвозвратно рухнут. Они-то видели будущее Иисуса в его первосвященстве и царствовании над Израилем, свободном от Римского рабства, а себя рядом с ним. Вот и думалось им, что пока слово не сказано, не утратится надежда на что-то заманчивое, хотя и не совсем ясное — вдруг, как думал каждый, он не так понял пророчество таинственного гостя.

Первым разверз уста Симон:

— Утром, не тратя ни часу, поднимаемся по Иордану. Нам следует поскорее воссоединиться с учителем нашим, чтобы помочь ему, если он в беде.

Решили: посуху спорей. И только в Тивериаде можно сесть на судно, ибо переплыть Галилейское море быстрей, чем обойти его по берегу. Что Иисус выше по Иордану, никто почему-то не сомневался, хотя никто даже не придал значение тому, отчего у всех у них такая уверенность.

В пути нет-нет, да и начинался обмен мнениями по поводу услышанного за вечерней трапезой. Сперва с робкой нерешительностью и вполголоса, лишь более сблизившиеся друг с другом пары, но постепенно, как в конце концов и должно было произойти, стали обмениваться мнениями громогласно и сообща. Особенно на остановках. Выбирая лишь моменты, когда идущие за ними поклонники Иисуса не смогли бы услышать их речи. Иногда ради этого отдаляясь от попутчиков специально.

Никто из уверовавших в Иисуса, конечно же, не придавал значения тому, что апостолы все время уединяются (мало ли у них своих тем для обсуждения, не предназначенных услышать каждому), кроме Марии Магдалины. Она встревожилась: не связано ли это необычное поведение учеников Иисуса с опасностью для него, не задумали ли апостолы от него отступиться в трудный час или даже предать его?! Она решила во что бы то ни стало узнать правду и, само собой разумеется, как всякая женщина добилась своего, избрав предметом настойчивости своей Симона — она, как ни сложным для нее оказалось, все же вынудила Симона пересказать слова неизвестного гостя на вечере.

«Пусть сбежит! Пусть сбежит! — как заклинание начала повторять Мария Магдалина, дослушав Симона. — Пусть даже без меня сбежит. Я после найду его. Обязательно найду. Живого!»

Она радовалась, что Иисуса не было ни в Магдале, ни в Капернауме, ни даже в Вифсаиде. Везде им отвечали одно и то же:

— Был. Но ушел.

— Куда?

— Не ведаем.

«Значит, сбежал! — торжествовала Мария Магдалина. — Скорее всего, в Эдессу. Там я его и найду!»

Но вскоре ее постигло полное разочарование: Симон наконец узнал, что Иисус подался в Кесарию Филиппову по берегу Иордана. Апостол не скрыл этого от Марии.

— Мы поспешим за ним. Догоним в пути. Пойдут только одни апостолы. Если хочешь, жди нас в Вифсаиде. Остальным же я посоветую расходиться по домам своим, — затем, немного подумав, добавил: — В Вифсаиде — сестры Лазаря, им воскрешенного. Они не хотят возвращаться домой и станут ждать Иисуса. Если не против, оставайся с нами. Я оставлю большую часть казны у тебя. Можешь из нее даже расходовать на свои нужды.

— Спаси тебя Господь, — поклонилась Симону Мария Магдалина. — Ты делаешь мне великий подарок.

Проводив Марию к сестрам Лазаря, Симон наделил себя правом объявить о собрании апостолов на тайную вечерю. Чтобы без постороннего глаза и посторонних ушей. Роль главенствующего на совете тоже взял на себя, и, что поразительно, никто не возмутился этим, памятую слова Иисуса о равенстве всех апостолов. Равенство при учителе — одно, а когда нужно принимать решение — совсем другое. Лучше если кто-то берет большую часть ответственности на себя.

Не совет получился, а довольно горячий разговор, при котором предлагалось немало нелепого. Лишь двое из апостолов (Симон с Иоанном) помалкивали, слушая словесные баталии, и лишь тогда, когда доказывающие друг другу свои взгляды начали повторяться, толочь, что называется, воду в ступе и за неимением более веских аргументов готовы были отстаивать свою правоту с кулаками, Симон заговорил:

— Слушайте теперь меня, как я слушал вас. Не могу рассудить, кто из вас прав, кто не прав. Прав всякий из вас, если, конечно, забыть о том, что мы услышали не вечерней трапезе в низовьях Иордана. Неужели вы еще не поняли, что те слова были не между прочим? Не праздные те слова, не сами по себе. Вчера мы по доброй воле пошли за Иисусом, надеясь на лучшее, сегодня мы по доброй воле уйти от него не можем. Мы при нем останемся, есть на то наша воля или нет ее. Это — неоспоримо. Это — истина. Вот почему мы должны догнать учителя. Завтра же утром тронемся в путь.

— И станем делать вид, что ничего не произошло?!

— Мы же не агнцы, которых ведет под нож мясника козел?!

— Да, мы не агнцы, но и учитель наш не козел. Он не ведет нас на заклание, — ответил за Симона Иоанн. — Он сам идет на заклание ради нас с вами, ради человечества, а мы — при нем. Гордостью, други, наполним сердца наши и последуем за учителем без сомнений душевных!

— А потом, с пустыми руками, воротимся в дома свои?

— Так и сносить, как прежде, беспредел римских легионеров?!

— Пусть еще раз скажет нам Иисус, что ждет нас!

Симон поднял руку.

— Согласен. Так и поступим. Я самолично с ним переговорю. Я напомню ему, что он от великого рода Давидова, и не ему уподобляться безгласному агнцу. Его место не на жертвенном алтаре, а в первосвященстве и на царском престоле.

Такое устраивало всех, и апостолы, присмиревши, отдались покою. Они знали, что легко обгонят Иисуса, ибо он идет плавнями, они же пойдут, не таясь прямоезжей дорогой, а на подходе к Кесарии Филипповой, когда уже станет видной гора Иормона, они подождут его.

Так и вышло. Иисус опасался пользоваться наезженной дорогой, а шел по берегу верхнего Иордана, порой продираясь сквозь камышовые завалы, а иногда хлюпая по колено в зловонной воде застоявшихся стариц, рискуя провалиться в бездонную глубину омута или оказаться в пасти крупной хищной рыбы; но Господь хранил его, да он и сам не плошал. С одним он не мог совладать — с кровососущими. Их в старых камышах — тысячи, и им нипочем воля Великого Посвященного и его слуг-жрецов. Не поддавались они заклятию и мучили путников любо-дорого. Особенно при закате и на рассвете.

Лишь упрямством своим преодолевал Иисус невзгоды, подбадривая даже своих слуг-жрецов, которые под конец пути основательно скуксились.

— Еще немного, и выйдем на дорогу, — обнадеживал он их каждое утро. — Как покажется на горизонте белоголовая гора Иормона.

Вопреки, однако, сказанному, Иисус продолжал мять камыши, чавкать по илистому мелководью стариц даже после того, как на горизонте нарисовалась заснеженная вершина горы, у подножия которой и раскинулась Кесария Филиппова.

Вышел на дорогу, когда далеко позади осталось Самоханитское озеро и до Кесарии Филипповой остался всего лишь дневной переход.

Благодать. Ни тебе комаров, ни тебе мошек, ни тебе разномастных и разновеликих слепней. Прохладу нес ветерок со стороны хребта Джебель-Гаши. Идти легко, бодро. А что еще нужно путнику с одним лишь посохом в руке. Иисус так расслабился, что не почувствовал скорую встречу с учениками своими, когда же увидел их, расположившихся всего в полудне пути от южных ворот города, даже удивился.

«Что их, незваных, привело сюда?»

Пришлось напрячь волю и проникнуть в их мысли. Они встревожили Иисуса, и понял он, что предстоит ему долгая борьба за их души, за их уверенность в жизни. Решил, однако, не начинать откровенного разговора первым, предоставив ученикам-апостолам это право.

«Пусть поступят, как определились…»

Вроде бы обычная почтительная встреча, но иные ученики его. Сразу это бросилось в глаза Иисусу, но он сделал вид, что ничто не нарушено в их взаимоотношениях, вел себя как и прежде — с покровительственным добродушием и спокойствием.

Выпив вина и поев вяленой рыбы, он начал расспрашивать о крещении в Иордане.

— Многих ли возродили через воду?

— Великое число, — ответил за всех Иоанн. — И проповедовали именем твоим среди готовящихся к крещению и уже крестившихся.

— Молодцы. Теперь вот снова вместе.

Не упрекнул за самовольство, не задал вопрос, отчего бросили ритуал крещения, словно его вовсе не интересовало, были ли еще желающие возродиться через воду в Иордане или иссякли все. И, вообще, довольно странно: пришли, ну и ладно. Принял учитель это как должное. Неужели не проник он в их мысли? Такого не может быть.

Иисус же, понимая смятение учеников, не делал никакой попытки завести разговор на волнующие их вопросы. И, конечно, терзался: случился почти непреодолимый конфликт у них между надеждами, реальностью и тревожным будущим. Даже не конфликт, а скорее — трагедия. Но что он мог противопоставить этой трагедии? Ровным счетом — ничего. Его ждала смерть, их — полное разочарование. И вместе с тем свобода. Та, от которой они отказались, последовав за ним. Свобода трудиться, добывая хлеб свой насущный. И еще… свобода разбуженных душ. Чего они прежде не знали.

Впрочем, все может еще измениться. Как? Он пока не готов был ответить на это, но прежнее свое решение повлиять на учеников так, чтобы из спутников-охранников они перешагнули уверенно в ученики-последователи его учения, он не изменил.

«Так будет!»

Из этого, главного, он исходил, готовясь к беседе с ними, но продолжал ждать первого слова от них. Он даже знал, кто из них поведет с ним разговор от имени всех апостолов. И не ошибся. Симон, когда начало смеркаться, предложил:

— Пойдем, равви, к роднику. Я омою твои уставшие ноги перед сном.

Родник вырывался на свет меж кустами и, убаюкивающе журча, торопился к Иордану, чтобы пополнить его воды, не изобильные здесь, в верховье. Вода обожгла натруженные за день ходьбы ноги в то же время взбодрила дух и тело.

— Говори, Симон, что хотел ты сказать от имени всех.

Вот теперь все встало на свои места: Иисус знал их мысли, их тревоги, медлил лишь, выжидая время. Это облегчило Симону исполнение взятого на себя обязательства.

— Зовя нас с собой, ты обещал, что будем иметь мы вдесятеро больше оставленного нами… Теперь ты гоним и разве не гонимы мы? Не только фарисеи и саддукеи собирают грозу на твою голову, но и тетрарх Антипа. Он тоже подготовил для тебя кинжал или яд.

— Ты прав, Антипа звал меня к себе якобы для беседы, намеревался же заманить в ловушку.

— Но ты — крови Давидовой. Твое право — право первосвященника и царя всего Израиля. Ты — царь, мы — у трона твоего. Верные тебе. Ты же великий пророк, великий целитель, ты станешь великим правителем. Избавителем Израиля от римского рабства. Не одним только словом, но и делом ты создашь Царство Божие на грешной нашей земле для избранного Господом народа. Тебе ли идти на заклание?!

— Блажен духом ты, Симон, уверовавший в меня. Ты станешь краеугольным камнем той веры, какую я проповедую. Ты — Петр. Но скажу я об этом апостолам в урочное время. Пока же пойдем ко всем и я поговорю с вами.

Начал Иисус беседу с учениками горестным признанием:

— Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет где преклонить голову…

Взбодрились душами апостолы: выходит, учителю тоже опостылело скитание, и он прислушается к их совету заявить о своих правах потомка Давида. Увы…

— Но жизненный путь мой предопределен Отцом Небесным, судьбой моей. Изменить я ничего не смогу. Одно скажу: горе Харазину, горе Вифсании, ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были такие же чудеса, как в них, то давно бы они в вретище и пепле покаялись. Но говорю вам: Тиру и Сидону отрадней будет в день судный, нежели Харазину и Вифсании! А Капернаум, до неба вознесшийся?! Низвергнется он до ада, ибо если бы в Содоме явлены были бы чудеса, явленные в Капернауме, то он остался бы до сего дня! Но говорю вам: земле Содомской будет отрадней в день судный, нежели Капернауму…

Когда же наступит тот судный день? Учитель не единожды говорил о нем, однако ни разу не назвал время второго пришествия. Пока же — неведомое и тревожное впереди. Очень тревожное. Тетрарх Антипа вполне может послать гонца в Кесарию Филиппову с просьбой оковать Иисуса, а заодно с ним и их, его учеников, его последователей, ибо они уже крестили на Иордане. Далеко не ушел Антипа от своего отца Ирода, который обезглавил Иоанна Крестителя.

Иисус ответил на их тревожные мысли успокаивающе:

— До времени, которое определил Отец наш Небесный, с нами ничего не произойдет. Никто за нами по следу нашему не идет. Завтра же мы найдем убежище в тайном храме Карейоны у служителей бога Зона. Там нас никто не сыщет, а я там с благословения Отца нашего Небесного определю, как мне поступить дальше, чтобы одолеть крашеных.

Апостолы невольно улыбнулись, хотя и были в плохом настроении, ибо представили себе картинку, какая произошла у синагоги несколько месяцев назад. В полемике с фарисеями Иисус назвал их крашеными. Те долго себя осматривали, даже щупали одежды свои, затем, поглаживая пухлые животы, начали требовать, чтобы он признал навет, на них возведенный. Иисус же спокойно пояснил:

— Не ищите следы лака на одеждах ваших, крашены вы внутри: за внешней набожностью, как бы ярко раскрашенной, вы скрываете лицемерие, большую нравственную распущенность…

Красиво все вышло. Убедительно. Народ, слушавший Иисуса, возликовал. Однако эта шутка, сказанная в заключение, не очень-то просветила учеников его: думай теперь и гадай, какие шаги предпримет учитель, станет ли претендовать на первосвященство и престол, чтобы поднять Израиль против Рима, продолжит ли проповеди о Царстве Божьем на земле через совершенствование душ своих? В его руках, как и прежде, их судьба, но, как и прежде — неведомая.

В его ли? Никуда от него не деться, если даже ждет его жертвенная смерть. Теперь для них это тоже судьба.

В Кесарию Филиппову, которая будто приросла к подошве Горы Иермона, охватив ее полукольцом, они решили входить не все вместе и не сразу, как откроются ворота. Первым войдет сам Иисус со своими слугами и, найдя храм Кареоны, который таится в одной из пещер, как ему говорили, в северной части города, пошлет за апостолами слугу. Но и после этого не все вместе двенадцать войдут в город, а попарно, по тройке через определенные промежутки времени.

Иисус легко нашел то, что хотел найти — словно поводырь вел его именно в нужном направлении мимо великолепного амфитеатра, мимо роскошных дворцов и столь же привлекательных языческих храмов — когда же вошел в пещеру, то весьма удивился: он оказался скорее не в пещере, а в просторном и глубоком гроте. Что это тайный вход в пещеру горы Иермона, где, как ему говорили еще в Египте, и находился тайно идол Зона и единожды в год проводились мистерии с выходом из храма, нисколько не было похоже. Особенно, если учесть, что храм этот, по словам египетских наставников, был малой копией храма Карейоны в Александрии.

«Ошибся?»

Уверенность, однако, почему-то не иссякала, и он не спешил покинуть грот. Тем более, что здесь было прохладно и даже уютно. А уют этот от ласкового журчания родника, выбегающего из расщелины в скале.

Ополоснув лицо и испив холодной, до ломоты в зубах, ключевой воды, он присел на гладкий валун передохнуть. Выходить на солнце ему не хотелось, но и долго оставаться здесь тоже не имело смысла: нужно продолжить поиск храма, переходя от одной пещеры к другой, которых здесь было несколько. Но так ему было приятно отдыхать в полной расслабленности, хотя он и понимал, что зря терял время, все же никак не мог подняться с валуна.

Пока, однако же, Иисус наслаждался отдыхом, один из слуг его прошел в далекий правый угол грота, словно знал о существовании там тайного входа, Он буквально прощупал каждый сантиметр каменной стенки, с виду монолитной, и вскоре воскликнул:

— Есть!

Взял небольшой камень, вроде бы специально здесь оставленный, и постучал им по гранитной тверди. Еще раз постучал, еще…

Звук глухой. Словно пустота за тонкой перегородкой. Постучал, отступив немного влево. Звонко. Вновь по тому месту, где глухо отдавались его удары. Ударил три раза по трижды и стал ждать.

Тихо. Решил еще раз ударить трижды по три раза. Подождал. Вновь — тишина в ответ. Хотел уже с досадой отшвырнуть камень, подумав, что вход в храм не здесь, а в каком-либо ином месте, даже не из пещеры, но в это самое время в грот вошел с улицы жрец в белых одеждах и внес с собой в прохладную застойность свежесть солнечного тепла. Вопросил с поклоном:

— Кто вы, беспокоящие бога Эона?

Узнав все о гостях, жрец заговорил с почтительным благоговением:

— Там, за тайным выходом, гроб Эона, рожденного Каре, непорочной Девой. Он открывается только один раз в году. В Рождество Эона. Время этой мистерии через неделю. Великому Посвященному будет дозволено, если он пожелает, принять в ней участие. А сейчас следуйте за мной.

В нескольких метрах за гротом жрец повернул на тропинку, круто взбиравшуюся вверх. Не сказать, чтобы она была хоженая, но и скрытой ее никак не назовешь. А храм-то, как ему говорили, — тайный.

Еще более удивился Иисус, когда жрец храма остановился у зубчатой скалы, довольно высокой, густо увитой плющом, и, дождавшись Иисуса со слугами, немного приотставшими, раздвинул ветви плюща с пояснением:

— Вот здесь вход в храм Карейоны.

И в самом деле, в скале был пробит тоннель. Широкий настолько, что позволил бы разойтись встречным пешеходам. Длина его не превышала сотни шагов, ибо конец тоннеля был хорошо виден.

«Желающему проникнуть в храм трудно ли будет отыскать в него путь-дорожку?»

Выход из тоннеля даже не был закрыт плющом, и, еще не миновав окончательно тоннеля, Иисус увидел первые колонны на каменной ровности, когда же шагнул на эту самую ровность, сразу же охватил взором весь храм. Совсем небольшой, как сама площадка. Видимо, в какие-то давние-предавние времена гора в этом месте просела и образовался прогал между скал. Его-то и нашли жрецы-служители бога Зона, рожденного Каре, непорочной Девой, пробили сюда тоннель, обсадили обрывистые стены плющом, и получилось уютно: безветренно, солнечно и в то же время не жарко от спускавшейся сюда прохлады со снежной вершины Иермона.

Храм без стен. Лишь крыша на нескольких колоннах из песчаника, а возле каждой колонны — мраморные идолы языческих богов. И только у дальней стены, под легкой крышей, — жилища для жрецов. В центре этого однообразного ряда, довольно убогого, — более высокие и более просторные помещения с террасой перед ними.

«Видимо, для молений», — предположил Иисус, но явно ошибся. Здесь жил настоятель храма и имелось несколько комнат для почетных гостей.

Туда и повел Иисуса жрец. Через храм. Мимо статуй богов.

Встретил хотя и неожиданного, но великого гостя сам настоятель храма. Он вышел на террасу в окружении сонма жрецов.

— Служители бога Зона с благосклонностью предоставят тебе, Великому Посвященному, слугам и ученикам твоим убежище в храме.

— Благо дарю вам, гостеприимные священнослужители…

— Мы наслышаны о твоих, Иисус Назаретянин, проповедях о Царстве Божьем не только в небесных сферах, но и на земле…

— Истинно — Царство Божье в нас самих. В наших сердцах. Великий Творец…

— Мы наслышаны об этом, — продолжил настоятель храма, словно Иисус вовсе не перебивал его, хотя взгляд настоятеля стал строже и суше. — Поэтому я хочу с полной серьезностью попросить тебя: не вноси в наш храм свое слово, не искушай нашу веру, ибо она — незыблема. Она от Всевышнего, который устроил мир как устроил. По его воле родился от непорочной Девы Зон, олицетворяющий эпоху. Мы допустим тебя, если проявишь интерес, к мистерии Рождества Зона, и ты поймешь нашу веру. Возможно, убедишься в ее истинности.

Иисус хотел ответить настоятелю теми словами, какими посрамил в свое время брахманов: «Великий Творец сам повелевает движением небесных светил, наблюдая за строгим порядком во времени, и он не поделится своей властью ни с кем, ибо планеты все — суть его члены», но посчитал нужным в данный момент промолчать, понимая возможные последствия своего возражения: ему просто укажут рукой на тоннель, пробитый в скале. А где еще он найдет такую возможность отрешиться от суеты мирской? Однако слова, что не станет проповедовать ни в городе, ни в самом храме Иисус не дал. Он лишь молча, склонил голову в знак покорности.

Потянулись покойные дни, полные раздумий и поисков выхода из того положения, в какое он попал. Лишь на несколько часов в день он отдавал себя в руки настоятеля храма, который подробнейшим образом знакомил его, Иисуса, с богами, находившимися под священной крышей. Пантеон богов Корейонитов почти ничем не отличался от египетского, индийского, греко-римского, и Иисус еще раз убедился, что все религии имеют одни и те же корни, а изменения их от интересов тех или иных групп священнослужителей: волхвов, жрецов, брахманов и других хранителей культов, кто захватил власть над душами своих сородичей. И даже здесь, в храме Эона в Кесарии Филипповой, имелись отличия в трактовке функций богов от трактовки в Карейоне — главном храме Карейонитов, что в Александрии. Там он провел со своим наставником несколько дней, но сейчас решил об этом не говорить, а слушал настоятеля со вниманием, словно все услышанное для него внове.

А вот что касается мистерии по имени Эпоха, для Иисуса было много нового и интересного. В Александрии наставник его и жрецы-карейониты рассказывали об этом в общих чертах, настоятель же карейонийского храма бога Эона пояснял глубинную суть каждого действа мистерии, каждого акта со всеми подробностями. И всякий раз он добавлял:

— Увидишь своими глазами.

— Обязательно приму участие, — отвечал неизменно Иисус, хотя для него знакомство с еще одной мистерией не имело, как он считал, никакого значения. Он жил анализом своей проповеднической деятельности и поиском возможной ошибки, какая привела к тому, что восторженно встречавшие Живой Глагол о Царстве Божьем люди вдруг отвернулись от него и даже настроились враждебно под влиянием фарисейства.

Иисус признавал влияние фарисеев на народ пока еще довольно сильным, ибо израильтяне чтили их как главных вдохновителей и организаторов тех побед, какие достигнуты были при Халдейской династии. И в самом деле, заслуга хасидим, то есть правоверных, велика именно в том, что евреи, оказавшись в рабском изгнании, нашли в себе силы вернуть могущество свое. Возникшая тогда религиозная партия смогла встать во главе национального движения, сплотить сородичей на основе одной идеи: страдание Израиля от грехов, от нарушений закона, составленного Моисеем по завету с Господом. Пророчествуя и проповедуя об этом, они способствовали победам Макковеев над Сирией, объединению в единое сильное государство Идумеи, Самарии, Галилеи, всего Поморья от мыса Кармила до Синайского перешейка. А память народа — крепкая память. Хотя с годами хасидим переименовал себя в перушим, то есть — отделение (в греческой транскрипции — фарисей), изменив, таким образом, самою сущность свою.

Внешне все вроде бы выглядело по-прежнему: они — хранители чистоты закона, но разве можно жить по закону Моисея, находясь под игом римлян-захватчиков?! А фарисеи призывают народ к сдержанности, объясняя, что за грехи свои несут кару Господню, и, чтобы Господь сжалился и протянул над народом своим длань свою, нужно неустанно молить его об этом, всячески показывая ему покорность свою. Главным же показателем своего преклонения перед Господом — жертвоприношение. И не где-либо, но только в Иерусалиме. Лишь в Храме Соломона, после принесения жертв, могут быть отпущены грехи. И только служителями Храма.

Сами же фарисеи, холеные, разряженные в богатые одежды, как бы выпяливали свою набожность. Они даже милостыню подавали только прилюдно, требуя от принявшего ее знаков великой благодарности и почтения, будто милостыня получена от самого Господа.

Именно против этого, как Иисус называл его, фарисейства он и поднял свой голос. Всевышнему не нужны жертвы того, что он создал для блага человека, повелев ему владеть этими благами. Ни жертвы, ни внешняя обрядность не есть суть истинной веры в Единого Творца, а внутренняя убежденность, вера душой и сердцем, но ни в коей мере не показуха.

Его религия — религия сердца, религия души, религия разума; та религия, когда сам человек осознает свое место на земле, свое место среди соплеменников и придерживается законов, предписанных человечеству Великим Творцом: закону соучастия в деяниях природы и стремлению к тому, чтобы никому не внушать боязни, а наоборот, исполняться добром и приязнью; закону кротости и бескорыстия, милостивости к людям, зверям, птицам небесным и даже травам, цветам и деревьям; закону правды не только на словах, но и в делах — это высокие законы, многоправные, рожденные вместе с человеком, должны оставаться с ним во всю его жизнь. Ни храмы, ни мистерии, ни обряды и моленья, а полное осознание себя Человеком — вот религия его, Иисуса.

Выходило так, что он против храмов, через которые фарисеи поддерживают в народе свой авторитет, властвуют над душами доверчивых людей, тем самым поддерживая и свое благополучие через подаяния и жертвоприношения. Вот, пожалуй, главное, отчего фарисеи и саддукеи возненавидели его и намереваются с ним покончить. Но зачем нужны посредники между человеком и Богом?

Можно ли пойти на уступки ради мира, который пошел бы на пользу всему Израилю?

Сколько ни искал Иисус путей сближения по этому вопросу, ничего он не находил приемлемого.

«Я на правильном пути! Обрядность — не вера! Сила веры во внутренней убежденности! В осознанной убежденности!»

Еще одно новое слово его, Иисуса, не пришлось ко двору фарисеям и саддукеям: объект внимания проповедника. Блюстители чистоты закона Моисеева презирают нищих, убогих душой и телом, мытарей, да и вообще всех, кто не из избранного Господом народа; для него же, Иисуса, все равны перед Отцом Небесным. Более того, кто сильнее нуждается в заботе и лечении, кому нужней помощь и поддержка — конечно, не праведным и богатым. У фарисеев же с саддукеями одна мерка: в состоянии жертвовать Яхве, а значит, и Храму, достоин благодати. Все остальные — презираемые, не достойные внимания.

Но как такое может быть от воли Великого Творца? Бог не пристрастный деспот, избравший Израиль своим народом и покровительствующий ему против всех и вопреки всем. Создавший человека Великий Творец есть Бог всего человечества, Бог всеобщего братства. И не господин он, но Отец Наш.

Господином может называться любой, но не Бог, создавший по образу и подобию своему человека и наделивший его великой любовью и нескончаемым милосердием, поэтому и сам Великий Творец не может быть иным, кроме как любящим, заботливым, сострадательным, не внушающим боязни, а тем более — карающим неистово. Он — любящий Отец Небесный, признающий всех равными своими сынами, одинаково опекаемыми, и ответ человека на отцовскую любовь Бога — сыновняя любовь.

«Я на правильном пути! Единые права, равные возможности — вот источник процветания человечества! Вот истоки свободы!»

А есть ли путь примирения с саддукеями и фарисеями по вопросу Царства Божьего — главной мечты всех простых людей? Где ему быть и когда? Рай лишь в пиршествах с Авраамом, патриархами и пророками для праведников и геенна огненная для отступников от законов Моисея, маловеров, многобожников и иных грешников?

Вера в воскресение из мертвых и определение места в раю или в аду воскресших, твердо установленный догмат фарисеев, принят им, Иисусом. Он лишь против того, что лишь опасение попасть в ад за неправедную жизнь должно направлять человека на путь праведный. Нет, только внутренняя потребность творить добро, осознанно приобретенная через веру в Отца Небесного, является твердой и непоколебимой верой. Страх перед возможной карой — не путь к душевной свободе, к Царству Божьему.

Но Тора, воспитывая религиозный фанатизм, давала все же избранному народу кое-какие послабления, что же касается отступивших от закона Моисея, то здесь вступал в силу кровавый кодекс, кодекс смерти отступнику. С этим Иисус никак не мог согласиться даже под угрозой расправы над ним.

«Я — на правильном пути! Страх — не вера!»

Самому себе Иисус сейчас признавался, что не вдруг окончательно и, как он считал, по-новому он стал проповедовать именно свое слово о Царстве Божьем. Да, он тоже в одно время склонялся к тому, чтобы словом своим поднять соплеменников на обретение житейской уверенности, на накопление богатства или хотя бы на безбедность, на среднюю зажиточность, и это соответствовало бы кодексу, но вскоре он отбросил эту несбыточность, поняв, что жить мечтой о благополучном в материальном отношении земном Царстве Божьем, не значит его построить. Он не единожды представлял себя вождем царства бедных и обездоленных, но он отмел подобные устремления, как несбыточные, как зряшные.

Второй путь к Царству Божьему — через апокалиптические видения, относящиеся к Мессии. Но и этот путь не выдержал испытания при здравом осмыслении его.

Поиск лучшего привел к твердому выводу: Царство Божье сеть царство души, а грядущее освобождение от рабства и беззакония в равенстве всех перед Богом и Законом и его Заветами. По именно это вызвало особенное негодование со стороны фарисеев, ибо он, Иисус, не подправлял заветы Моисея, а создавал свой, совершенно новый культ, более чистый, более отвечающий интересам народным, нежели культ Моисея.

«Я не сверну с избранного мною пути! Ни за что!»

Какое предвидение успеха своей идеи в веках грядущих, какие глубокие мысли, какая решимость! Ибо если бы он сам не показал пример пренебрежения к богатству и никогда не изменял бедности; если бы он стал не более как энтузиастом, заплутавшимся в Апокалипсисах, на которых зиждилось народное воображение, воспитанное не одним десятилетием, то он остался бы очередным проповедником, каких много было до него и после него на земле Израиля, без всякого успеха — но он как бы соединил все имеющиеся понятия о Царстве Божьем, причем каждое из них в его проповедях опиралось одно на другое, что и привело к великому торжеству гениального умозаключения.

Не менее серьезным разногласием с фарисеями и саддукеями Иисус считал предсказание о будущем религии. Законники полагали, что со временем весь мир станет жить по законам Моисея, ими же видоизмененным, приспособленным более для самих себя, чем для человечества. Точнее об этом стремлении, об этой заоблачной мечте не скажешь иначе, чем словами, какими пророчествовал Даниил в беседе с Навуходоносором: «Бог Небесный воздвигает царство, которое во веки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу, оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно…»

Он же, Иисус, считает более верным путь духовного господства, а значит, и державного, приобщение всех народов к единой вере, которая должна быть привлекательная для всех, всех захватить не силой, а словами любви и соучастия. Его религия не над всеми, а для всех.

Можно ли в этом вопросе идти на сговор с фарисейством, с лицемерием, не потеряв лица своего?

«Нет! Я на верном пути!»

Не вдруг вот эта, пожалуй, самая главная притягательная идея Иисуса будет оценена по достоинству и принята теологами христианства. Даже ученики его не проникнутся глубиной мысли своего учителя ни теперь, в ежевечерних беседах, на которых он делился с ними своими выводами, сделанными в ночных бдениях и дневных размышлениях, ни даже после, когда по воле его станут продолжателями великого дела им начатого. Когда апостол Петр окрестит впервые необрезанного, его осудит община назаретская в Иерусалиме, во главе которой будет стоять брат Иисуса, Иаков.

И все же через века его поистине гениальное умозаключение найдет полное понимание христианских богословов, их безоговорочную поддержку. Иисус восславится за верность свою избранному пути, за поистине великое предвидение успеха Живого Глагола Божьего.

Не единожды искушали законники Иисуса в его более внимательном отношении к маловерам и даже к язычникам, не признающим Единого Бога, Творца Всего Сущего, и Иисус иной раз даже начинал сомневаться в верности своего выбора, но долгие раздумья и даже диспуты с фарисействующими все более убеждали его: проповеди, Живой Глагол Божий более нужны нищим духом и заблудшим, нежели правоверным, ибо маловеры и нищие духом исцелятся и обретут духовную благодать.

«Я продолжу подавать руку помощи тем, кто в ней более нуждается!»

Вот так, перебирая один за другим спорные вопросы, он подходил к главному своему выводу: где дальше проповедовать? В Галилее ли, лишь время от времени наведываясь в Десятиградие, в сам Иерусалим, либо смело перенести Живой Глагол Божий в сердце Израиля — в Иерусалим и во всю Иудею, чтобы его слова услышало как можно больше народа в те дни, какие остались ему для проповедей его.

Вроде бы уверился он в своей правоте и путь его в Иерусалим; но ему еще хотелось получить поддержку через видение, и он решил провести ночь в полном уединении, покинув храм Непорочной Девы и поднявшись выше на гору Иермона. Перед этим же молить денно и нощно Отца Небесного, дабы благословил тот его, Иисуса, через посланника своего, как благословлял он Раму-Гермеса, как благословлял Авраама, Зороастру, Ману, Моисея…

Иисус готовил себя к видению.

Его необычно долгие молитвы не остались без внимания настоятеля храма, и тот спросил:

— Не нужна ли наша помощь? Скажи, Великий Посвященный, и мы вознесем молитвы по твоему слову.

— Хочу уединиться, поднявшись по горе Иермона. Пойду один. Если Отец мой Небесный намерен меня благословить, он свершит это через видение.

— Воля твоя принадлежит тебе. Никто не вправе помешать тебе исполнить ее, но я позволю себе дать совет, возьми с собой тех из учеников, кого считаешь лучшими. Пойди вверх до захода солнца по тропе, какую укажет тебе один из жрецов, кого и уполномочу. Она приведет тебя и учеников твоих к роднику Преображения. Там уединяются те из жрецов храма, чья душа утеряла покой, а разум твердость.

Отвергнуть бы совет Главы языческого храма, но Иисус без особых колебаний принял его рекомендации. Пройдя к ученикам своим, сказал Симону и братьям Заведеевым Иоанну и Иакову.

— После полудня поднимемся выше к роднику Преображения. Вы станете свидетельствовать, благословил ли меня Отец Небесный на дела мои, мною задуманные. Возьмите у жрецов войлочные хламиды. Ночь предвижу холодную.

— И тебе, равви?

— Нет. Мне не нужно.

Он не разучился еще волей своей заставлять себя потеть на снегу, а у родника, как он полагал, еще не начинается снежная шапка горы.

Тропинка, едва заметная, местами шла прямо вверх, местами огибала острозубые валуны, и через пару часов неспешной ходьбы Иисус с учениками своими оказался у родника Преображения. Родник полнокровно выбивался из-под валуна, затем радостно журчал, словно наслаждался обретенной свободой, увы — не долгой: пробежав вольно с десяток шагов, он с сердитым урчанием проваливался в темную расщелину.

Да, символично.

Свершив вечернее омовение, Иисус повелел устроиться ученикам своим на одном краю ровности, какая была окрест родника под нависшей скалой; сам же прошел на другой ее конец, откуда открывался необозримый простор темнеющего неба, далекие зеленые горы на западе, а внизу — южные окраины Кесарии Филипповой, за стенами которой шли возделанные поля, постепенно уступающие место сплошным тростниковым зарослям, сквозь которые он, Иисус, и пробирался, чтобы обрести временный покой от суетности.

Темнело быстро, и Иисус, опустившись на колени, принялся бить молитвенные поклоны, входя в святая святых своего духовного сознания, переносясь в мир чистой духовности и божественного экстаза.

Вот уже мрак окутал все окрест, а Иисус все продолжал молиться, призывая Бога Всевышнего снизойти к его просьбе и проявить свою волю. Иисус, даже памятуя об обещаниях Изиды в любое время прийти к нему на помощь, воззвал к ней, ибо она — от Великого Творца, его Дух, его Воля.

Время шло. Темнота так сгустилась, что, казалось, ее можно даже погладить ладонями, однако, молитвы Иисуса все еще оставались без ответа. Душа его начала искушаться сомнениями.

Подавил, однако, Иисус это искушение в самом зародыше и продолжил истово бить поклоны.

Увиделось ему, наконец, светлое пятно вдали. Очень похожее на то, какое появлялось, когда он лежал в саркофаге царской гробницы.

«Не Изида ли?»

Нет. Небесный свет разлился безгранично, и в его ласковом сиянии легионы эфирных тел образовали как бы твердь небесную, только белую, как снег на вершине горы — из этой снежно-белой тверди вырывались зарницы, образуя что-то очень похожее на подножие небесной тверди. Вот на том самом подножии вдруг появилось шесть величественных фигур в одеждах первосвященников; в соединенных руках они держали золотую чашу, подобную той, какую подносил Иисусу Глава тайного братства ессеев на ритуале посвящения его в Великие Посвященные четвертой степени.

Иисус сразу же понял, что перед ним те Мессии, которых чтит Израиль, как своих кумиров, и что они приглашают его седьмым испить Жертвенную Чашу. А Сыны Божьи тем временем подносят чашу все ближе и ближе — Иисус протягивает руки, чтобы принять ее, но Сыны Божьи, склонившись ниц, не передают чашу в руки Иисуса, а вскидывают ее на поднятых руках — ангелы подхватывают чашу и уносят ее в сияющую бесконечность.

— Осанна! — торжественно прокатывается по тверди небесной от края до края, затем так же внезапно твердь замолкает, и раскатистый голос возвещает Иисусу:

— Земля стонет о помощи! Ты должен испить Жертвенную Чашу до дна! Час этот приближается! Ты выполнишь волю Отца Небесного, как в свое время выполнил ее Авраам, готовый во имя Господа отдать сына своего Исаака на всесожжение.

Все. Темная бездна внизу. Как Колодец Истины в Храме Озириса. Иисус стремительно падает в бездонность.

Вернулся Иисус в реальность, когда небо чуточку посветлело, а звезды потеряли свою ночную яркость. Он не спешил подниматься с колен, хотя каменистая шершавость врезалась в них до болезненности. Сердце его вдруг то начинало нестись вскачь, то замирало, будто сдавливала его лохматая лапа тоски. Мысли водопадно бурлили. С трудом Иисусу удалось овладеть собой, чтобы успокоиться и осмыслить видение.

Да! Ему придется испить Жертвенную Чашу до дна. Великий Творец еще раз благословил его на этот подвиг. Но почему Мессия не подала чашу ему в руки, чтобы он испил из нее? Отчего небесный голос или самого Всевышнего, или его посланника вспомнил об Аврааме, безропотно поведшего сына своего на заклание? Исаак остался жив. От него взял начало великий народ…

«Не то ли самое будет со мной?! Оставшись живым, положу начало великой вере — вере любви и надежд, вере в Царство Божие на небе и на земле. Не об этом ли слово Отца Небесного?!»

Поднявшись с колен, Иисус поспешил к ученикам своим, чтобы узнать их мнение о благословляющих словах Великого Творца, увы, апостолы, укутавшись в хламиды и привалившись спинами к скале, крепко спали.

«Несчастные, — осудил учеников Иисус. — Чего ради я звал их с собой?»

Апостолам же, всем троим почти одинаково, привиделась во сне чудная картина: средь ночной темени стоял, облитый радужным светом, их равви. Лик его лучился мягкой нежностью, а одежды его будто пылали солнечной яркостью. Долго он был один среди кромешной тьмы, но вот справа и слева от него появились прозрачные образы, в которых все трое апостолов признали Моисея и Илию. Те почтительно склонили головы перед Иисусом.

Пробудились апостолы все трое разом и еще под впечатлением либо сна, либо яркой реальности увидели учителя своего, стоящего перед ними, и поняли: он был вроде бы такой же, как и вчера, но в то же время совершенно иной, просветленный, преображенный. Ученики пали перед ним ниц.

В их памяти ночное видение и преображение учителя, слившись воедино, останется до конца их дней, а человечество узнает об этой ночи от евангелиста Матфея.

— Вот что други мои, — не стал упрекать Иисус апостолов за их небдение. — Сейчас — вниз. После мистерии Зона — в Иерусалим. Отец Небесный благословил меня испить Жертвенную Чашу до дна.

О своем видении Иисус не стал рассказывать ни ученикам своим, ни настоятелю храма, а продолжал вести себя так, будто ничего особенного не случилось. Не прекращал он и ежедневных бесед с настоятелем, и тем продолжительней они становились, чем меньше оставалось дней до шестого января.

И вот, наконец, последняя перед мистерией беседа. Настоятель храма, будто ненароком напоминает Иисусу об обете молчания:

— Мы, как и ты, Великий Посвященный, храним истину священной тайны, строго следим за тем, чтобы не узнали о ней те, кто не Посвященный. Мы свою сокровищницу стережем в сердцах своих не как золото или серебро, что являются преходящими, а как самое бесценное богатство — знание Причин Всего и Добродетели, а так же третье — дитяти первых двух — Логоса. Ты это поймешь по ходу мистерии. Учеников же твоих всех мы оставим в комнатах их под присмотром жрецов.

— Пусть будет так.

Ровно в полночь все жрецы собрались под крышей храма на молитву, чтобы восславить рождение Зона. В руках у каждого довольно толстая горящая свеча. Более часа пели гимны во славу Приснодевы, родившей сына — олицетворение эпохи, затем, сменив свечи в полном молчании, жрецы направились к тайному входу, который ни за что бы Иисус не увидел, не покажи его настоятель храма.

Сейчас вход был открыт настежь. Широкие ступени круто уходили в непроглядную темноту, которая оттеснялась факельщиками, спускавшимися по ступеням перед настоятелем и Иисусом. А уже за ними, со свечами в руках, беззвучно, словно белые тени, спускались все остальные жрецы.

Долог путь в каменную глубину, но вот, наконец, и он — рукотворный, как и спуск, склеп в тверди песчаника. Просторный, освещенный семью факелами. В самом центре склепа — мраморная гробница. В ней лежит в погребальных пеленах бог Зон, деревянный идол. Искусно выточенное лицо его будто живое и источает божественное благородство. На лбу его поблескивает золотой крест.

Рядом с гробницей — паланкин. Из ливанского кедра. Инкрустированный золотом и серебром. Наплечная жердь обита войлоком, чтобы не слишком жестко было плечам жрецов-носильщиков, на сам же паланкин как бы наброшена кисейная пелерина.

Гробницу и паланкин окружали жрецы с опущенными в почтении головами.

И вдруг, заставив вздрогнуть Иисуса от неожиданности, настоятель храма громогласно возвестил:

— Настал миг рождения Эона! Слава Приснодеве!

Жрецы запели гимн. Торжественно-радостный. А двое из них принялись с благоговением освобождать бога Зона от погребальных пелен, и чем больше обнажалась деревянная фигура бога, тем гимн звучал громче и торжественней, вскоре он стал будто ощутимой плотностью, спрессовавшейся в каменном мешке; но вот потайной выход открыт, и гимн вырвался через грот на вольный простор, а в склепе стало намного легче дышать.

Эон распеленай. Теперь золотые кресты сияют на каждом предплечье и на каждом колене. Символы вечного солнечного света.

Жрецы-носильщики, двое спереди и двое позади, подняли паланкин, куда с великим почтением был переложен бог Эон, и пошагали к выходу в грот. Гимн смолк. Настоятель храма омыл новорожденного ключевой водой, возродив тем самым и его дух, затем вроде бы по-товарищески попросил бога Эона:

— Дай возрождение Солнцу. Отреши его от зимней скудности…

Носильщики подняли паланкин на плечи свои и гуськом пошагали по тропинке вверх, к храму. Им освещали дорогу факельщики. Настоятель с Иисусом и остальные жрецы следовали за паланкином шаг в шаг.

Вот паланкин поставлен в центре храма. Звучит гимн, теперь уже сопровождаемый звонкой музыкой. Долго. До надоедливости. Но вот настоятель поднял руку, и жрецы-носильщики тут же подняли паланкин. Все расступились, продолжая петь, и паланкин как бы поплыл между колонн.

Семь кругов. Неспешных. Рассчитанных так, чтобы к концу последнего круга восток озарился солнечными лучами.

— Свершилось! — возликовал настоятель, и жрецы дружно подхватили его восклицание, как громогласное эхо.

Переждав восторженное эхо, настоятель обратился к богу Зону.

— Ты, великий бог, дал свежую силу солнцу, и теперь оно с каждым днем станет светить дольше. Ты же отдыхай от содеянного тобой, набирайся сил, дабы через год вновь отдать их солнцу.

Снова гимн. Снова музыка. Теперь умиротворенно-печальная. Паланкин водружен на плечи жрецов-носильщиков, путь которых через грот в склеп.

Когда мистерия была завершена, настоятель вопросил Иисуса:

— Теперь ты понял тайный смысл увиденного? Эон — эпоха. Он по воле Великого Творца отсчитывает года и опекает солнце. На всю его эпоху.

Ни понять этого, ни тем более принять Иисус не мог. Не смог на этот раз и смолчать.

— Великий Творец сам следит за движением светил, членов своих, во времени и пространстве. Он никому не перепоручает своих обязанностей, никому не передает свои права. Он Творец, он судья, он — Блюститель Порядка.

Иисус заметил, как внимательно прислушивались к его словам жрецы и как наливается гневом лицо настоятеля, но продолжал:

— Бог един. И только ему, Создателю Всего Сущего, мы должны поклоняться как Отцу Небесному, считая себя…

— Ты нарушил наш уговор не входить в храм Эона со своим уставом! Ты обязан покинуть нас!

Иисус хотел было возразить, что он не давал никакого обещания, поэтому не является отступником от слова своего, но передумав, кивнул согласно.

— Завтра утром я сделаю это.

— Нет! Сейчас! Ученики твои и слуги соберут в дорогу все необходимое для тебя.

— Пусть будет так.

Иисус, казалось бы, выгнанный из храма с позором, все же остался доволен собой: он бросил в души жрецов-карейонитов семена истины, и Бог даст, они найдут благодатную почву, а сказанное им не почит в бозе.

Не мог Иисус даже подумать в тот момент, что мистерия, против которой он так решительно выступил, продолжит многовековую жизнь, только уже связанная с его божественным именем. Ежегодно станут проводить мистерию именно 6 января, назначив этот день днем его рождения, а мать его, окрестив ее Марией, Девой Непорочной, вознесут в ранг Богородицы. Более того, мистерия, тоже ежегодная, станет проводиться по поводу его воскресения, и назовут ту мистерию Пасхой, чем введут в заблуждение многих верующих из простолюдинов: пасха еврейская по поводу освобождения евреев от египетского рабства, при чем же тут пасха христианская? Тоже от египетского рабства свобода? Или от какого другого?

В Иерусалим

Но не вдруг. Не взяв ноги в руки, и вперед без остановок. Он вполне осознавал, что в Иерусалиме проповедовать можно будет лишь в Храме Соломона, а там священнослужители, наторевшие в дискуссиях, вполне могут поставить его в тупик; там фарисеи, которым тоже пальца в рот не клади. Они станут цепляться за каждую букву Закона, за каждую невольную оговорку, лишь бы отстаивать свое привилегированное право безраздельно влиять на души народа Израиля и, стало быть, пользоваться всеми благами, вытекающими из такого господства. Оттого-то он и решил испытать себя в синагогах Капернаума, Дальмануфы, Магдалы, Вифсаиды, Хоразина. Не заходить только в Тивериаду, чтобы не угодить в руки Антипе; обходить стороной также Иулиаду, Диокссарию и Сабасту, творения Иродов, где все было скорее римское, а не израильское, и где нельзя чувствовать себя спокойно, где невольно раздражаешься, глядя на однотипные дворцы с одинаковыми толстыми колоннами. Для Иисуса все это было чуждо и неприемлемо, и он не стерпел бы и заговорил об этом в проповедях своих, но это пока еще делать было рано, иначе не дойдешь до Иерусалима. Схватят.

Выбор очень верный, ибо возможность в провинциальных синагогах проповедовать была полной: священников как таковых в них не было. Вне Иерусалима синагоги имели лишь выборного председателя, старейшин, шаммаша или книгаря, гаццана, то есть сторожа и исполнителя решений синагоги о телесных наказаниях, которые имели обязательную силу для общины. Были при синагогах еще посыльные для связи с синагогами других городов. В этих провинциальных синагогах каждый желающий мог, взойдя на кафедру, читать параша или гафтара — места из Священного Писания и Пророков, установленные для каждого дня. Имел он и полное право на индраш — свое суждение о прочитанном. Но всякий, сидевший в храме, мог и возразить лектору, и задать вопросы, вот и получался как бы свободный обмен мнениями.

Хорошо было и то, что люди Геннисаретской равнины, что тянулась по берегу моря, с достатком воды и тучной землей, всю неделю трудились на полях или ловили рыбу, а лишь в субботу все собирались в синагогах. Охват получался полный, к тому же для подготовки к очередной проповеди у Иисуса имелась в распоряжении целая неделя.

Но была и опасность в задуманном предприятии: вдруг не утихли еще страсти, окружавшие недавно его, тогда вполне возможен возврат к гонениям, и если председатель и старейшины примут решение изгнать его из синагоги, а тем более побить камнями, путь в ту общину будет ему заказан. Поэтому, проводя свою идею о вере и нравственности, нужно опираться, без всяких неточностей и ошибок, только на высказывания Пророков, на Пятикнижие Моисея.

Не легко. Но это хорошая разминка перед предстоящими диспутами в Иерусалимском храме.

Начать Иисус решил с Капернаума. Войти в город без лишней огласки и остановиться в доме Симона и Андрея (они имели кроме дома у самой тони еще и до в Капернауме), где он уже останавливался не единожды и где его всегда встречали с радостью и почтением. Часть же учеников он разместил у Заведея, отца Иоанна и Иакова. До субботы оставалось несколько дней, и Иисус посвятил их повторению Священного Писания, отменив даже ежевечерние беседы с учениками своими.

Вот и суббота. Горожане потянулись к синагоге. Иисус не торопился смешаться с толпой. Он уже послал Симона к председателю с просьбой предоставить ему кафедру и получил на это согласие, поэтому он посчитал лучшим появиться в синагоге тогда, когда почти все будут в сборе. Появиться в сопровождении своих учеников.

Что определено для чтения в эту субботу, он знал и увидел в этом знамение: читать предстояло об исходе Израиля из Египта и о завете Моисея с Господом на горе Синай, — именно то, что еще в детстве потрясло его и вызвало неприятие обмана и жестокости, какие тогда свершались по повелению Господа; и он был уверен, что, не обидев твердых почитателей Закона, направит их мысли к вере любви, а не вере покорности и страха.

Читая повеление Яхве выпросить якобы лишь для праздников драгоценности у соседей-египтян, Иисус в мыслях переносился к объяснению матерью этого обмана тем, что первый Завет не имел в себе запрета на обман, тем более на обман людей из народа неизбранного. Не прекращая чтения, Иисус как бы вторым планом воспроизводил услышанное тогда от матери: не поклоняйся иному богу; не делай себе литых богов; все первородное принадлежит мне; шесть дней работай, а в седьмой день отдыхай; праздник опресноков соблюдай в месяц, когда заколосится хлеб; соблюдай праздник седьмиц, праздник первых плодов пшеничной жатвы и праздник собирания плодов в конце года; не изливай крови жертвы моей на квасной хлеб; тук от праздничной жертвы моей не должен оставаться нею ночь до утра: самые первые плоды земли твоей принести в дом господа твоего; не вари козленка в молоке матери его.

«Обязательно кто-то вспомнит о Завете на скрижалях, возражая мне».

Закончив читать и сделав небольшую паузу, чтобы отдать Священное Писание гаццану и определить, с чего начать свою проповедь-гафтара, подумавши, начал с вопроса:

— Кто считает, что Завет Господа «не обмани ближнего своего» не надлежит исполнять свято? Верно, никто. Но сам Яхве повелел обманным словом завладеть богатством египтян, с которыми жили евреи в близком соседстве.

Возражение ожидаемое. И что прозвучит оно из уст перворядных, тоже не сюрприз.

— Идолопоклонники-многобожники — не ближние избранному Господом нашим народу.

— Отруби себе палец, — с усмешкой ответил Иисус. — Большой ли, указательный или мизинец — одинаково больно. Как пальцы рук твоих тебе, так и Отцу Небесному народы все, им созданные.

Одобрительный говорок на средних и дальних рядах. Иисус, воспользовавшись этим, вновь начал с вопроса:

— Кто скажет, что завет Господа «не убей» не надлежит исполнять свято? Тоже — никто. Отчего же Моисей передал сынам Левиным слово Яхве: «так говорит Господь Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего. И сделали сыны Левины по слову Моисея: и пало в тот день народа около трех тысяч человек».

— Господь народа Израиля сам ведает, что творит! — гневно возразил один из перворядных, но Иисус, будто не услышав реплики, продолжал свое слово, идя к главному, им намеченному.

— Но не те три тысячи главные виновники, а Аарон, брат Моисеев. Он потатчик. Но он остался безнаказан. Более того — возвысился. Как и в Египте по упрямству фараона страдал весь народ египетский, а не фараон…

— Богохульство! Сколько страдал Израиль за непочтение к Заветам Господа нашего, к Закону, оставленному Моисеем?! И сегодня мы далеко не в фаворе. Сколько можно?!

Шумок по рядам явно не в пользу Иисуса, он, однако же, был готов к этому.

— Не Закон осуждаю я, но проповедую его. Истинно говорю вам. Только мне лично по душе Господь наш, о котором пророк Неемия сказал: «Ты Бог, любящий прощать, благий и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый…». Мне больше по душе тот Господь, который, вразумляя Иону, пожалевшего растение, наставлял его: «Ты пожалел растение, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало. Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличать правой руки от левой, и множество скота?»

— Но если Господь любит, он испытывает. Как с Иовом. А тот, кто как Иов останется верным Господу в трудный час, тому возвратится сторицей. Это нам, грешным рабам Господа, не стоит забывать.

— Легко вам, перворядным, говорить об испытании Иова Господом, как о благе. Легко было и друзьям Иова Елифазу Феманитянину, Вилдаду Савхеянину и Софару Наамитянину утешать несчастного, ибо они сами не потеряли того, что имели. Каково же было самому Иову? Вот его слова кои сохранило Священное Писание: «Погибни тот день, в котором я родился, и ночь, в которую сказано: „Зачался человек!“ День тот да будет темью; да не взыщет его Бог свыше, да не воссияет над ним свет! Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя! Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, как выпал из чрева?» Не скажет ли кто из вас этого же, когда потеряет он семью и богатство свое, покроется проказой? А ни один из вас, сидящих в первом ряду, не равен по благочестию, по милосердию своему Иову. Легко судить, не испытав подобного на себе.

Весело зашелестели средние, но особенно задние ряды, которые, что ни говори, завидовали тем, кто по богатству своему имел право восседать на первом ряду; по богатству, не всегда нажитому честным трудом. Люди представили, как вот эти, расфуфыренные окажутся вдруг прокаженными, без денег, без рабов и рабынь, отвергнутые всеми, и это невольно вызывало у них торжествующую радость: наказывает Господь за скаредность, за гордыню и немилосердие.

Иисус, понявший настроение большинства в синагоге, заговорил о милосердии, о необходимости делиться своим имуществом с теми, кто имеет нужду, о вере в Бога не как в сурового Господа, а как в Отца Небесного, и тогда приблизится Царство Божье на земле. Начнется оно в душах каждого, затем станет в душе народа его, а дальше — среди всего рода людского. Но не насильно, а через смирение.

— Вспомним предка моего Давида, который одолел ненавидящего его царя Саула. Саул гонялся за ним, чтобы убить его, Давид же дважды мог сам убить Саула, но не сделал этого, оставляя лишь знаки о себе. И Саул раскаялся. Не так ли стоит поступать каждому, ныне живущему? Возлюбив Отца нашего Небесного, держа его в сердце своем, любить любовью божьей всех близких своих, а зло побеждать не злом, а смирением и кротостью. Нужно всегда помнить: перед Отцом Небесным мы все равны, равной должна быть и наша жизнь. Богатый да позаботится о бедном, дабы стать с ним равным.

Вот так, открыто, Иисус еще не говорил о Боге Любящем, о Царстве Божьем на земле, подобном Небесному. Хотя большинство сидящих в синагоге и сами слышали его прежние проповеди, или знали о них благодаря молве, теперь же им потребовалось время, чтобы переварить в головах своих услышанное.

Несколько минут царила в синагоге тишина, затем начался обмен мнениями, поначалу очень робкий, но постепенно набирающий силу, захватывающий все новые и новые ряды скамеек и даже антресоли для женщин. И вот уже синагога стала похожей на растревоженный улей, и Иисусу не оставалось ничего делать, кроме как покинуть кафедру.

Он мог вообще уйти из синагоги, уверенный в том, что председатель и старейшины не смогут навязать своего решения, если даже очень захотят, направленное против него; но Иисус предпочел остаться и послушать споривших — он прошел мимо оставленного для него места в первом ряду к самым задним рядам, где, потеснившись, ему уступили краешек скамьи, и он весь обратился в слух. А чем больше он заслушивался, тем яснее понимал: сторонников его больше, нежели противников. Он торжествовал, душою празднуя свой успех.

Из синагоги он пошел в окружении учеников своих, гордых за него, и в сопровождении множества народа из тех, кто принял его слово.

Ученикам он сказал:

— Завтра — в Магдалу. Сразу же после утренней трапезы.

Он конечно же мог не спешить: готовиться к предстоящей проповеди в синагоге Магдалы можно было и в Капернауме, тем более, что для этого имелось здесь больше возможности, чем в Магдале, но он торопился по велению сердца своего, хотя даже сам себе в этом не хотел признаться. Когда, спустившись по Иордану к берегам Галилейского моря, узнал он, что Мария Магдалина взяла в свой дом Марфу и Марию, чтобы вместе ждать его, Иисуса, он намерился было сразу направиться в тот город, однако он пересилил свое желание и поступил так, как подсказывала логика — начал проповедовать в Капернауме, первом городе на его пути, в котором кроме всего прочего у него было много как друзей, так и врагов. Ему было важно одолеть врагов.

Так он и остался в Капернауме для первой проповеди; теперь же, добившись столь значительного успеха, он не стал больше противиться своему желанию идти в Магдалу, минуя Вифсаиду. В этот город наметил он вернуться после Магдалы.

Еще одна причина побуждала его идти в Магдалу в первую очередь: в синагоге Магдалы определено было на эту субботу читать первую книгу Моисея «Бытие». Синагога же в Магдале крытая, поэтому есть там и особый вход для женщин, и антресоли со скамейками для них, а Магдалина наверняка приведет с собой в синагогу достаточно много своих подруг и родственниц, которые, послушав его слово о женщинах, проникнутся к нему уважением и любовью. А это многое значило для успеха в борьбе с фарисействующими.

Все, на что рассчитывал Иисус, так и произошло. Когда он окончил читать установленное на эту субботу, прозвучал сразу же лобовой вопрос:

— Ведомо, что ты проповедуешь о женщине, как о святой. Сказано же в Писании, какое ты сейчас читал: из ребра человека Бог сотворил для него жену. Жена взята из кости мужа, как же она может быть святой? За грехопадение ее Господь сказал ей: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей: в болезни будешь рожать детей своих; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобой. По вине жены Господь выслал из сада Эдемского Адама, предопределив ему в поте лица добывать хлеб свой и возвращаться в прах, ибо сотворен был из праха.

— Отвечу так: матерь твоя от семени отца твоего выносила тебя в чреве своем, и если ты почитаешь ее рабыней, почитаешь нечистой, то и ты, сын ее, от рабыни рожденный, раб, от нечистой рожденный — нечист.

Сдержанный смешок прошелестел по рядам. Вопрошал из первого ряда самый чванливый богатей, считавший себя пупом земли.

Иисус между тем продолжил:

— Имеющий уши да слышит обеими, а не одним: «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и пополняйте землю, обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Услышав это, не можно ли задать себе вопрос: отчего Бог не указал людям путь к размножению? Отчего он возгневался, когда женщина, послушав змея, открыла этот путь? И почему Адам, изгнанный из Рая, не осерчал на жену свою, а нарек ее Евою. Жизнью. И она стала матерью всех живущих на земле. За это ли унижать, попирая ее честь и достоинство? Я пророчествую: святей матери нет никого на свете! И нет никого ближе жены! Не зря же сказано: потому оставит человек отца своего и мать свою, прилепится к жене своей; и будут одна плоть.

Переждал немного, не зададут ли еще вопрос, не возразят ли, готовый на любой из них смело высказаться со ссылками на Священное Писание, но не отходя от того, что он сам считал истиной; никто, однако, не открыл рта своего, и тогда Иисус продолжил:

— Вы, фарисействующие, не пускаете женщин в синагоги без кровли которые, а в те, что под крышей, женщинам отведен отдельный вход и отдельное место на антресолях. Вот там, — указал место на антресоль, на скамейках которой теснились донельзя женщины, — святейшие после Бога. По воле вашей нельзя им входить и с непокрытой головой. Я же зову в Храм Отца Небесного всех, ибо самый надежный храм — сердце человека. В сердце его храм его. Право свое иметь храм в сердце своем, в душе своей разве не дано женщине?! Дано. Такое же, как и мужчине. И кто не принимает этого, тот уподобляется кицаям — окровавленным лбам.

Вновь смешок со скамеечки рядом. Галилеяне с насмешкой относились к тем фарисействующим, которые, демонстрируя свою верность закону Моисея, ходили с закрытыми глазами, чтобы не видеть творившихся греховных дел на святой земле. Натыкаясь на стены и иные препятствия, они набивали себе шишки на лбах, а иногда разбивали лбы и носы до крови.

Иисус ждал, что здесь тоже, как и в Капернауме, начнется спор тех, кого он обидел в проповеди своей, с теми, кто принял его слово; но подобного не случилось — синагога начала пустеть, и это несколько озадачило Иисуса: неужели все усилия напрасны, а семена, им брошенные, угодили на каменистую почву да к тому же иссохшую? И как же возликовал он, когда выходя из синагоги, оказался перед толпой, его ожидающей. В первых рядах этой многочисленной толпы стояли женщины. Едва он сделал несколько шагов встречь людям, как Мария Магдалина пала перед ним ниц. Ее примеру последовали остальные женщины, а затем и мужчины.

— Поднимитесь, чада Отца Небесного. Не мне ваши поклоны, но Отцу Небесному. Его почитайте, уверовав в меня. Почитайте в сердце своем, в душе своей.

В тот вечер женщины не разошлись по домам своим, а уха живали за Иисусом, соревнуясь меж собой за право омыть ноги пророку, за право прислуживать за трапезой. Некоторые из них, особенно молодые, не имеющие мужей, определили себя в спутницы Иисуса. К неудовольствию Марии Магдалины, которая боялась, как бы Иисус не увлекся какой-нибудь спутницей, начав уделять ей больше внимания.

В ревности своей она забыла, что ее любимый скован обетом безбрачия.

Иисус, заметивши смену настроения Марии Магдалины, даже спросил у нее:

— Что тревожит тебя?

— Глупые мысли любящей женщины.

Вот и все. Объяснились. И как ни странно, вполне поняли друг друга. Иисус дал себе слово относиться к Магдалине со столь же нежной внимательностью, как и прежде. Не в ущерб, конечно же, сестрам Лазаря — Марии и Марфе. Не в ущерб и тем, которые решили сопровождать его, Иисуса, в пути его.

От проповеди к проповеди в городах Геннисаретской равнины росло число его сторонников, это вдохновляло Иисуса, давало надежды на успешное проповедование в Храме Соломона, но он все же никак не решался на последний шаг, что, понятное дело, весьма беспокоило и слуг-жрецов и особенно Великих Посвященных, определенных жребием довести решение Собора до конца. Они, хотя и оставались в стороне, не выпускали, однако же, Иисуса из вида ни на день, ни на час.

Они искали пути воздействия на него и, как им показалось, нашли, наконец, верный ход: повлиять на мать Иисуса и братьев его.

Дело в том, что приближался праздник Скинопигии (Доставление кущей), на который обычно в Иерусалим съезжается множество паломников. Из Галилеи, как правило, на праздник Поставления кущей отправляется целый караван. Вот с ним-то и хотели отправить Иисуса в Иерусалим его приставы, повлияв волей своей на семью его.

Первый шаг им удался. Мириам, мать Иисуса, и братья его пришли к нему с поклоном и пригласили ехать в Иерусалим вместе с ними. Иисусу, однако же, это предложение показалось неприемлемым: смешаться с толпой паломников, прийти с ними в Иерусалим безвестно? Нет. Не зря же он так много сделал, неся людям Живой Глагол Божий. Однако он не стал делиться своим сокровенным с родными, памятуя неприятие его деяний и Иаковом, и даже матерью. Ответил так:

— Мне еще много предстоит проповедовать в синагогах Геннисаретской земли. Слово мое слушают здесь со вниманием.

— Яви себя миру, а не единой Галилеи, — вроде бы посоветовал с братской доброжелательностью Иаков. — Много ли пользы от твоих проповедей в одной земле? Кто делает дела, подобные твоим, в тайне? Пойдем в Иерусалим. Пусть слово твое услышит и оценит весь народ Израиля.

Уловил Иисус в словах брата неприятный для себя подтекст, но не возмутился, а ответил смиренно:

— Наступит час, явлю себя в храме Иерусалимском. Теперь еще не время.

Иаков, пожав плечами, пошел прочь. Помешкав немного, последовала за ним и Мириам. Остальным тоже не оставалось ничего делать, как оставить брата своего с его желанием.

Приставы, поначалу насторожившиеся отказом Иисуса идти караваном паломников в Иерусалим, поразмысливши, оценили решение Великого Посвященного весьма мудрым: лучше, если он войдет в Священный город в сопровождении учеников своих и толпы сторонников, да если еще подготовить ему соответствующую встречу, тогда его вход в Иерусалим станет именно таким, каким он и должен быть.

Конечно, в самом Иерусалиме мало кто знает проповедника из галилейского Назарета, а что он Великий Посвященный никто даже не может предположить. По твердому убеждению иудеев галилеянин не может быть пророком. Пророков дает только Иудея. Зато в дни входа Иисуса в Иерусалим в городе будет много паломников из Галилеи, которые и зададут тон. А их непременно поддержит большинство народа из Иудеи, если загодя распространить слух, якобы тайный, что вот-вот в городе появится пророк из рода Давидова, рожденный в Вифлееме, где родился сам Давид, и пророк этот возьмет грехи человеческие на себя ради воцарения Царства Божьего на земле.

Расчет точный: слух этот, передаваемый с опаской, сразу же взбудоражит город, ибо каждый воспримет его по своему разумению, по своему чаянию, а оно у всех, разнясь в личных интересах, объединится в одном — надежде на освобождение от римского ига. Вот тогда не избежать Иисусу скорой жертвенной казни ради освобождения рода людского от грехопадения.

Приставы договорились влиять на Иисуса общей волей, одновременно распуская слух в Иерусалиме, готовя ему достойную встречу.

Впрочем, воля Посвященных мало что изменила в действиях Иисуса и его замыслах. Он уже сам, помня благословение на горе Иеромона, определил вход в Иерусалим с таким расчетом, чтобы оказаться в нем в канун пасхальной недели, когда в городе соберется наибольшее число паломников. Он войдет в Храм и станет проповедовать, а если кто попытается помешать ему, он сам прогонит того из Храма.

Вскоре после того, как караван паломников отправился в Священный город, Иисус объявил ученикам своим:

— Ждет и нас дорога к Храму Соломона. Но в пути станем проповедовать и крестить. Понесем Живой Глагол Божий по городам Иудеи. Чтобы не сказали, что лишь в Галилее слышали люди мое пророчество.

Учеников своих он разделил. Одним, среди них Иаков и Иоанн Заведеевы и Симон с Андреем Ионины, велел идти берегом Иордана, чтобы крестили те его именем, с остальными же и с иными, сопровождавшими его, — намерился идти по Иерусалимской дороге. Встреча в Вифании. В доме Лазаря в самом начале весны. Или в доме Симона, которого он исцелил от проказы в Капернауме еще в самом начале своей пророческой деятельности и после чего стали стекаться к берегам Галилейского моря страждущие в надежде получить исцеление из земель всех колен Израилевых и даже из стран многобожников.

Несколько раз после этого Иисус останавливался у Симона, находя отменное гостеприимство.

Иисус не собирался ни проповедовать, ни пророчествовать в синагоге Вифании, чтобы не повторилось то, что произошло после воскресения Лазаря. Он в этом городе, от которого до Иерусалима рукой подать, будет готовиться ко входу в Храм Соломона, сбивая вокруг себя крепких мужчин, чтобы при необходимости они бы применили силу к тем, кто станет сопротивляться в Храме ему, Иисусу. Размещаться же уверовавшие в него и готовые стать стеной на защиту его будут не в Вифании, а в пещере Иеремии. Так он определил.

Во время вечерней трапезы и обычной беседы после нее Иисус рассказал ученикам своим о планах, призвав их всеми силами содействовать их исполнению. Это весьма ободрило апостолов. Наконец-то от слов равви переходит к делу, и если все сложится удачно, он вполне может объявить себя первосвященником, а затем и царем всего Израиля. Народ поддержит его, потомка Давида, ибо истосковался по свободе. Рим же, опасаясь великого восстания, признает Иисуса царем, и тогда они, апостолы, сядут по правую и левую руку его. Тогда исполнится обещанное им, когда он звал их с собой.

Как они ошибались! Иисус вовсе не думал о власти. Он давно и твердо считал любую власть злом. Храм Соломона ему был нужен лишь для того, чтобы Живой Глагол Божий услышали все колена Израилевы, и каждый, услышавший его, обрел бы в душе своей, в сердце своем Царство Божие. Вот тогда-то вера в Единого Творца, в Отца Небесного, вера любви и свободы, разрастаясь и укрепляясь, сметет все, что станет мешать вольности духа народного. Тогда не удержать Риму ни Израиля, ни иные подъяремные страны. Свобода восторжествует. Вольность духа обретет господство в истинном Царстве Божьем на земле. Ради этого он идет на последний шаг в своей жизни, готовый безропотно испить Жертвенную Чашу до дна.

Какое великое разочарование испытают ученики его, узнав обо всем этом в последние дни перед распятием учителя своего.

И только Мария Магдалина поняла женским чутьем своим, любящим сердцем своим истинные намерения Иисуса и попыталась отговорить его от рокового шага.

— Уйди в Эдессу. Я пойду за тобой.

— Нет. Я благословен Отцом моим Небесным дошагать по своей судьбе до самого конца.

Грустно вздохнула Магдалина и вновь упрямо поклялась себе:

«Ты будешь жить! Я не дам тебе умереть!»

Но в тот момент она, как и прежде, еще даже не представляла себе, каким путем этого добьется.

В Вифанию Иисус пришел раньше своих учеников, которых направил по Иордану. На сей раз серьезных конфликтов с фарисействующими в иудейских городах у него не происходило. Он проповедовал в синагогах, исцелял больных, не вызывая явной вражды со стороны тех, кто видел в нем реформатора законов Моисея и никак не желал никаких новшеств, ибо видел в них ущерб своему авторитету. Однако и уверовавших в него почти не прибавлялось, но не потому, что таких не было, а потому, что он сам, своей волей, отбивал желание идти с ним — он лишь выбирал крепких мужей, молодых годами, с которых брал слово быть ему послушными и преданными.

Но и их Иисус не звал с собой в Вифанию, а оставлял в пещере Иеремии, заверив их, что станет приходить к ним два-три раза в неделю, когда же пробьет час, он позовет их с собой. В пещере осталось несколько женщин, чтобы ухаживать за ними, а Иуда Искариот, хранитель казны, выделил им добрую сумму на расходы.

В таких условиях можно жить, тем более, питая надежду на значительный взлет в будущем: пророк ведь из рода Давидова, и этим все сказано!

Сам же Иисус, остановившись в доме Лазаря, даже не приближался к местной синагоге, а через день ходил в Иерусалим, чтобы побывать в Храме Соломона. Сопровождали его лишь слуги да Мария Магдалина. Иногда с сестрами Лазаря.

Маршрут его разнился. То он входил в Иерусалим через ворота Стефана в Новый город и через Предместье в Овечьи ворота, затем уже в Храм; то сразу шел в Храм через Золотые ворота, а дважды в неделю, как и обещал, заходил прежде в пещеру Иеремии, а уж оттуда, пообщавшись с мужами и учениками, шел через Дамасские и Рыбные ворота в Храм. В Храме он даже не пытался ни проповедовать, ни, тем более, пророчествовать. Прогуливался в портике Соломона и по его двум крытым галереям, заходил во двор женщин, когда с ним была Магдалина и сестры Лазаря; но чаще всего во двор рабов, беседовал с ними как равный с равными. В этом дворе он проводил много времени, ибо обычно женщины покидали его сразу же при входе в Новый город, и в Храм он приходил один. Для него же беседы с нищими и рабами имели великий смысл, ибо ради них он и проповедовал.

Впрочем, неактивность эта угнетала Иисуса, и все же он терпеливо изучал Храм, присматривался к торговцам и менялам, определяя именно с них начать свои активные действия. Он ждал предпасхальных дней, когда город набьется паломниками. Он ждал прихода главной части своих учеников, которые к тому же приведут с собой крепких и верных мужей.

Меж тем, он все чаще и чаще слышал в Храме, особенно во дворе рабов, о каком-то Мессии, который в предпасхальные дни войдет в Иерусалим, чтобы отдать себя в жертву ради создания Царства Божьего на земле, царства обездоленных и угнетенных. Тогда свершится невиданное: богатые низвергнутся, бедные возвысятся, и все станут равны меж собой, Все свободны. Свободны телом и духом. Ему, Иисусу, говорили об этом шепотом, озираясь, не подслушал бы кто-нибудь из римских приспешников — Иисус все более и более убеждался, что речь идет именно о нем, но пока никак не мог определить, как ни напрягал свою волю, откуда идет молва, где ее истоки. От учеников? Не может быть. От укрывающихся до времени в пещере Иеремии? Тоже маловероятно. От слуг-жрецов? Но они все время у руки его. Может, от Магдалины? Она знает о нем, Иисусе, более всех учеников его. Он даже рассказал ей о видении на горе Иермона.

Решил спросить ее без обиняков. В день, когда она сопровождала его одна, без сестер Лазаря.

Магдалина, как обычно, покинула его в Новом городе, а к вечеру ждала за воротами на дороге в Иерихон, чтобы вместе идти в Вифанию. Они отошли довольно далеко от города, тогда Иисус жестом попросил слуг отстать, дабы не стали они свидетелями его разговора с Марией Магдалиной, и как только они исполнили волю Великого Посвященного, он спросил Марию:

— Ты знаешь ли о молве при вход в Иерусалим Мессии?

— Да.

— От кого пошли слухи? Не от тебя ли?

— Нет, — ответила Мария с дрожью в голосе, и глаза ее набухли едва сдерживаемыми слезами. — Нет.

Иисус понял, что жестоко обидел женщину, погладил Марию нежно по пышноволосой ее головке и, как бы извиняясь, высказал свои тревоги:

— О моих истинных намерениях знают немногие. Молву же кто-то не только пустил, но, как мне кажется, кто-то еще и подпитывает ее.

— Мне тоже так видится. Но меня удивляет другое: ты — Великий Посвященный, читающий мысли других, умеющий влиять на души других, отчего не можешь распознать творящегося вокруг тебя?

— Это и мне совершенно непонятно, — признался он со вздохом и вдруг его осенило: «Великие Посвященные! Приставы! Они! Значит, час жертвенной смерти действительно близок!»

Тоскливо стало на душе. Очень тоскливо. Что ни говори, а с жизнью расставаться ему не хотелось.

Мария Магдалина сразу же уловила смену настроения Иисуса и встревожилась:

— Что с тобой?!

— Глупые мысли.

И вновь они хорошо поняли друг друга. Она же настойчиво подстегнула себя:

«Еще проворней нужно действовать. Иметь всюду и уши свои и глаза свои!»

Но о своих думах, надеждах и действиях она не собиралась говорить Иисусу. Пусть до времени идет все так, как шло. Пусть он считает, что она навещает родственников и подруг, живущих в городе. И хотя он может догадаться, что у нее не так уж много домов, где ее визитам рады, но догадываться одно, а знать — совсем иное. Не станет же он, проповедующий свободу духа, свободу мысли, свободу поступков, свободу во всем, допекать ее расспросами или назидать с целью ограничения ее вольности. Ее же совесть чиста. Она любит его, а общается с другими мужчинами только ради него. Ради них двоих. Ради их будущего. Чтобы стать единой плотью.

Вот так и тянулось время, пока не появились ученики. С довольно внушительным отрядом крепкотелых мужей. У многих под плащами на бедрах короткие римские мечи — гладиусы. Ученики, однако, поступили мудро: не вошли со всем этим вооруженным многолюдьем в город, а лишь дали знать Иисусу о своем прибытии и стали ждать его слова, раскинув стан в десятке стадий от Вифании в оливковой роще.

Иисус поспешил на зов. Выслушав их отчет, поблагодарил учеников своих и не упрекнул за то, что они привели вооруженных людей и сами опоясались мечами. Лишь повелел:

— Всех, согласных поддержать меня и уверовавших в меня, отведите временно в пещеру Иеремии. Там останутся с ними Симон, Андрей и Иаков. Всем апостолам мечи отправить с ними. Пусть до времени хранятся там.

В город вернулся с оставшимися апостолами и разместил их и домах Симона, Марфы и Марии. Строго наказал не разгуливать по городу, а в синагоге и вовсе не появляться.

Подобное поведение Иисуса несколько удивило апостолов: учитель их, даже когда за ним была установлена настоящая охота, не переставал проповедовать и исцелять; но они сочли за лучшее не задавать лишних вопросов.

После прибытия учеников Иисус стал ходить в Храм Соломона каждый день и брал с собой не слуг-жрецов, а по паре апостолов, удивляя их тем, что и в Храме он не проповедовал, только внимательно присматривался к тому, что там происходило и прислушивался к разговорам. Сам же вступал в них очень редко.

Вот уже начали появляться первые паломники. Добавилось и женщин в окружении Иисуса. Первой прибыла Сусанна, юная дочь сотника из Капернаума. Затем — Саломия. Жена Заведея, мать Иакова и Иоанна. Следом за ней — Иоанна, жена одного из управителей Антипы по имени Куза. Иисус заметил, что появление этих женщин весьма взбодрило Марию Магдалину, словно у нее выросли крылья и ей, выпущенной из клетки, дозволен вольный полет.

Все верно. Приехавшие женщины были богатыми, и когда Магдалина, не раскрывая всего замысла, попросила у них помощи ради успеха задуманного Иисусом, они не пожалели ничего. И теперь Мария Магдалина могла действовать решительней, одаривая тех, кто соглашался сообщать ей, что происходило в среде священнослужителей, в среде слуг прокуратора Иудеи Понтия Пилата. Она даже смогла завести знакомство среди римских легионеров. И не только солдат, но и командиров. А это было особенно важно, ибо размещались они в своей крепости, которая как бы нависла над Храмом Соломона, и был Храм в постоянном ее поле зрения.

Время же стремительно приближало Пасху. Все больше и больше паломников. Пора готовиться к торжественному входу в Иерусалим и овладению Храмом. Пора более предметно поговорить с теми, кто ждет его решающего слова в пещере, подчинить их своей воле; пора собрать и апостолов воедино, чтобы определить окончательно день овладения Храмом. Но где собраться лучше, у Лазаря-воскрешенного или у Симона-прокаженного?

Когда Лазарь узнал о затруднениях Иисуса, то заявил твердо:

— В моем доме. Только в моем.

— Хорошо. Пусть будет так. Марфа и Мария оповестят апостолов, чтобы собирались они поодиночке. Зачем дразнить фарисействующих?

— Вечеря тайная?

— Да. Но ты будешь на ней. Позови и Симона.

С благодарностью воспринял Лазарь приглашение Иисуса на тайную вечерю (кому из простолюдинов такое выпадет?) и сразу же поспешил к Симону-исцеленному сообщить и ему благостную весть.

После Симона — к сестрам. Дабы поспешили они готовить все необходимое к торжественной трапезе.

Впрочем, это была не столько трапеза, сколько определение тактических действий при входе в Иерусалим и Храм. Мнениями обменивались свободно, так как Иисус на сей раз старался вовсе не влиять своей волей на апостолов, на Лазаря и Симона и верно поступал: много толкового было предложено, и перво-наперво главное, входить ли в Иерусалим с посохом в руке, либо въехать на коне. Начало было одолевать мнение в пользу коня, но тут свое слово сказал Фома:

— Конь — знак воинственности. Не насторожатся ли, равви, легионеры, когда увидят тебя, въезжающего на коне? Не лучше ли на ослице? С миром, значит, ты пришел.

Да, есть о чем поразмыслить. Пауза, однако, длилась не долго. Иисус заявил решительно:

— На ослице подъяремной. А еще лучше, с осликом ее.

— Устроим, — пообещали Лазарь с Симоном одновременно.

Золотую середину не так сразу нашли и по поводу пасхальных жертвоприношений. Иисус категорически отрицал любые жертвоприношения, ибо все сущее на земле даровано Богом человеку, и Богу ничего от дарованного не нужно, но сейчас это его мнение поддержали всего несколько апостолов, большая же часть опасалась, как бы не оттолкнуть от себя твердо придерживающихся закона Моисея. Остановились на таком варианте: Иисус и апостолы станут убеждать в никчемности жертв, наносящих обиду Отцу Небесному, который сотворил все сущее на земле для человека, а дареное не отдаривают, если же кто не воспримет их слова, пусть возлагает жертву на алтарь.

Вот так гопали они, еще не перепрыгнувши. Уверены были, что легко перепрыгнут. Не напрасно ли?

Два дня они отвели на оповещение паломников из Галилеи и других, уверовавших в Иисуса, о часе входа его в Иерусалим и на уговоры встретить Мессию торжественно перед Храмом. С пальмовыми листьями и радостными криками. Галилеяне, хорошо знавшие Иисуса по его проповедям и исцелениям, сразу же согласились и даже пообещали увлечь с собой, у кого была такая возможность, друзей и родственников из самого Иерусалима; укрывшиеся в пещере Иеремии тоже должны были прибыть в урочное время к Храму, и там дано твердое заверение поддержать проповедника из Назарета — все вроде бы складывалось как надо, но то, что увидел Иисус и его ученики сразу же, как ослица, на которой восседал пророк, и ослик, семенивший за ней, въехали в Золотые ворота, потрясло их: улицы, ведущие к Храму были забиты людьми до отказа, а при виде въезжающего Иисуса, воздух вздрогнул от многоголосья:

— Осанна сыну Давидову! Осанна царю Израиля! Под ноги ослицы полетели пальмовые листья и даже одежды. И богатые, и ветхие.

Народ ликовал, на Иисуса же навалилась тоскливая тревога. Он понял, откуда ветер: не дремали Великие Посвященные. Понял и то, что замыслу его не суждено свершиться, ибо не обойдется без вмешательства римских легионеров, а их осилить он даже со своим многочисленным отрядом сторонников не сможет. Римлян в крепости Антипы восемьсот человек. Целая мора. Кафедра Храма теперь не достанется ему ни на час. Не удастся ему сказать народу Израиля то, к чему он так долго готовился.

Ехать, однако, он продолжал с гордо поднятой головой, приветствуя восторженную толпу помахиванием руки, как бы осеняя их своей благодатью.

А в Храме уже забеспокоились. Первосвященник Каиафа растерялся. И дело было в том, что он, являясь по званию первосвященником, ничего не делал по собственному уразумению и почину, а каждый шаг согласовывал с тестем своим Ханааном. Тот долго занимал место первосвященника, хотя с тех пор, как Иерусалимом стали управлять прокураторы, первосвященников надлежало менять ежегодно. Но даже когда Ханаан в конце концов потерял первосвященство, он сумел передать его своему старшему сыну. Целых пятьдесят лет род Ханаана оставлял за собой первосвященство; пятеро сыновей Ханаана, сменяя друг друга первосвященствовали, и неудивительно поэтому, Ханаан сохранил за собой полную власть.

Зять Ханаана Каиафа, став первосвященником, не нарушал установившегося статуса. Вот и на сей раз Каиафа тоже срочно послал к Ханаану вестника с тревожным сообщением, и Ханаан поспешил в Храм.

Всполошились и легионеры. Со стен их крепости, на которых постоянно прохаживались часовые, хорошо были видны и дорога к Храму, и сам Храм, и такое скопление народа в канун иудейского праздника не предвещало, по мнению легионеров, ничего хорошего. Может начаться бунт. Но в Храм им, многобожникам, как их называли израильтяне, прокуратор Иудеи Понтий Пилат велел не заходить без особой на то нужды, чтобы не вызвать недовольства единобожников. Этот приказ особо строго исполнялся после нескольких крупных конфликтов с иудеями, возникших по причине невнимания прокуратора к обычаям израильтян. Основательно вразумил мятеж израильтян против императорских знаков с изображением лика римского императора, что противоречило иудейской религии, запрещающей изображать человека в живописи и скульптуре. Не знавший этого или не желающий знать Понтий Пилат, таким образом, оскорбил Священный город. Встретившись с массовым протестом, очень смелым, Пилат вынужден был тогда уступить прямому напору; потом он уступал еще и еще и, наконец, стал более уважителен к вере подвластного ему народа. Он даже заверил первосвященников Храма, что если кто из его слуг или ратников войдет в то место Храма, куда запрещено ступать ноге многобожника, тот будет предан смерти.

Но как же оставаться равнодушным, видя такое скопление народа и слыша, как провозглашают едущего на ослице царем Израиля?!

Выход один — немедленно послать слугу к первосвященнику, дабы узнать, что происходит по дороге к Храму.

Ответ слуга принес неудовлетворительный:

— Они сами не знают. Кто-то из Галилеи возмущает народ. Его именуют сыном Давида. Великого в прошлом царя Израильского.

Полемарх, получив такой расплывчатый ответ, тут же снарядил надежного декана к Понтию Пилату, в Кесарию, где была его резиденция, приказав коня не жалеть. Посчитал нужным полемарх известить об этом первосвященника.

В Храм уже прибыл Ханаан. Узнав о посылке полемархом гона в Кесарию, он настойчиво посоветовал зятю послать вестника и от себя, одновременно попросив полемарха, чтобы тот подготовил свою меру к возможному вмешательству в ход событий.

Меры приняты, но если признаться откровенно, ни тесть, ни зять, ни остальные священнослужители пока не смогли понять, что же на самом деле происходит перед Храмом и чего можно ожидать от Иисуса из Назарета. Но на всякий случай они решили еще и собрать всю стражу Храма в единый кулак. В дома тех стражников, которые отдыхали после смены, понеслись посыльные со срочным вызовом в Храм. При оружии.

Тем временем Иисус, оставив ослицу и ослика у входа в Храм, направился к рядам менял и торговцев скота. Вооружившись толстым обрывком каната, он решительно принялся опрокидывать на пол столики менял, рассыпая деньги, и если кто-либо пытался вступиться за себя, его тут же окружали следовавшие за Иисусом крепкотелые мужи, многие из которых для внушительности будто непроизвольно откидывали полы плащей, дабы увидели все на поясах их гладиусы в ножнах.

Все, что менялы не успевали унести с собой, тут же исчезало проворством сопровождавшего Иисус отряда и многочисленных паломников.

После менял — скототорговцы. Более предусмотрительные из них, узнавши о творимом с менялами, поспешили со скотом своим к выходу из Храма, а те, кто упорствовал, получили по желанию их: канат прохаживался не только по спинам быков, овнов и козлов, но и по хозяевам их. Прохаживался безжалостно. До тех пор пока не были изгнаны из Храма все скототорговцы вместе с их скотом.

Они алкали прибытка, надеясь распродать скот желающим принести праздничную жертву, а вышло так, что едва не потеряли все. И то ладно, что отделались синяками.

Пока Иисус изгонял скверну из Храма, большая часть охранников уже сплотилась вокруг священнослужителей у входа в святая святых, и когда пророк подступил к заветной цели, то увидел, что внезапность, на которую он рассчитывал, не сработала: стражники сжимали в руках толстые палки, а лица из не предвещали ничего хорошего.

«Не нужно было начинать с менял и скототорговцев!»

Да, не смог он вовремя перестроить свой план, рассчитанный на внезапность. Его нужно было изменить уже тогда, когда толпы людей встретили его у Золотых ворот и крики восторга, что вошел в город царь Израиля, сопровождали его до самого Храма — достаточно прошло времени, чтобы противной стороне приготовиться к встрече незваного гостя. Не иначе, как опьянила его столь торжественная встреча, а то непременно бы он вспомнил о своем первом приходе в Иерусалим с наставником из тайного центра ессеев, когда им, собравшим вокруг себя лишь небольшую толпу, пришлось улепетывать в пещеры.

Вот теперь лишь он вспомнил об этом и предостерегающе поднял руку, останавливая своих сторонников от их желания оголить мечи. Он понял, что на сей раз проиграл, поэтому решил отступить, чтобы через день повторить свои действия, но уже более продуманно, с большей предусмотрительностью.

Подтолкнула к поспешному уходу из Храма и тревожно сообщенная весть:

— Во дворе язычников — легионеры. До пентакосты.

Сотня вооруженных римских легионеров, ловких в обращении с оружием, — нешуточная сила. Тем более, что с благословения первосвященника римляне могут появиться даже здесь, в Храме. Тогда — конец. Бесславный конец мятежника, конец бунтаря. Он не стремился быть услышанным тысячами как пророк, как Мессия. Он хотел диспутов с фарисеями и саддукеями. Многолюдных диспутов.

Впрочем, они все же состоятся, хотя и не такими, к каким он стремился. Народ, однако, узнает о них.

Сейчас же Иисус, молча, развернулся и направился вон из Храма. Первосвященники не повелели его преследовать и схватить. Они побоялись сделать подобное зло, ибо толпа, его сопровождавшая, и толпа, остававшаяся за пределами Храма, могла взбунтоваться и отбить Иисуса. Тогда непременно вмешаются легионеры, а тем проливать кровь невинных, что поливальщикам освежать улицы водой.

Священнослужители этого не хотели. Они жалели соплеменников.

Иисус же, вышедши из Храма, поражен был безлюдьем на улице. Как стремительно все меняется! Одно лишь появление сотни легионеров испугало людей.

Увидел он и то, что толпа, сопровождавшая его в Храме, начала стремительно таять. И даже те, кто пришел с ним и учениками его, чтобы силой поддержать все действия пророка, о чем они дали твердое слово, начали откалываться. Сначала поодиночке, тайком, а вскоре группами и демонстративно. Испарялись, как утренний туман под лучами восходящего солнца.

«Как мимолетна слава! Она спутник лишь удачливого и сильного!»

Иисус вторично, в дни гонений и вот сейчас, оказался брошенным теми, кто малое время назад устилал его путь пальмовыми листьями и сбрасываемой в восторженном экстазе одеждой.

Он не знал, что легионеры для устрашения толпы схватили двух наиболее шумливых мужчин, чем продемонстрировали свою решимость (он узнает об этом в претории, когда его и тех, схваченных на улице, начнут мучить перед тем, как взвалить на их спины кресты), но если бы он даже знал об этом, растерянность его не была бы менее сильной. Все дело в силе духа, в силе веры. Когда собранным на стадион противникам вноса в Иерусалим знака императора с его изображением Понтий Пилат пригрозил смертью, они не раскаялись, не разбежались, а пали ниц, подставляя свои выи под мечи. И именно это отрезвило прокуратора, и он признал свое поражение. Отчего бы и теперь не повторить подобное уверовавшим в него, Иисуса?

Не прониклись до глубины души люди его идеями — вот первопричина трусливости!

Выйдя из города и свернув с Иерихонской дороги, Иисус поднялся на гору Елеонскую, которую еще называли Масличной, чтобы прийти в себя от случившейся неудачи в общении с добрыми фермерами, и продумать следующие шаги. Ему было совершенно ясно, что теперь все мосты сожжены и что сочтены его дни. Ему оставалось одно: сделать так, чтобы Живой Глагол Божий услышало как можно больше соплеменников, а неудача в Храме лишила, можно сказать, его такой возможности. Как быть?

Иерусалим с Елеонской горы хорошо виден. Особенно крепость Антипы, где размещался римский гарнизон, находилась претория и откуда римские легионеры зорко следили за всем происходящим в городе; столь же хорошо виден Храм Иеговы, который просто обязан был сосредоточить в своих стенах идею освобождения всех колен Израилевых от ненавистного ига Рима. На самом же деле, служители его заботились лишь о внешней обрядности и личном благополучном спокойствии, заблуждая народ в том, что только соблюдение закона Моисея без малейших отступлений умилостивит Господа и он дарует избранному народу своему все блага, простит его грехи — позиция ложная, ибо как можно исполнять заветы Господа под ярмом язычников?!

«Только духовное очищение, а не обрядности приведут Израиль к вожделенной свободе! Я скажу это во всеуслышание. В диспуте с фарисеями и саддукеями!»

Сознавал Иисус, что это будет его последним шагом. Осознавал он и то, что оставят его и ученики-апостолы, ибо, несмотря на все усилия, не сумел он создать из них твердых своих последователей. Они не прониклись всей душой и всем сердцем его священными мыслями, его болью к взывающим о помощи обездоленным.

Вот они, поодаль отстоящие от него с понурыми головами. Такими ли они были, когда возгорались мечтой сесть по правую и левую руку его — первосвященника и царя Израиля. Они не поняли главного — не к светской власти его стремление, ибо любая власть есть зло, а к духовной, и уже через нее к созданию счастливого общества для обездоленных, общества равных возможностей, общества свободного духа и тела — Царства Божьего на земле.

Можно вполне сказать: утопия. Но он искренне верил в конечное торжество своей идеи и очень хотел, чтобы так же беззаветно верили в него и его ученики.

Увы, это тоже — утопия. Но таков человек. Если он к тому же гениален.

— Сейчас — в Вифанию. Завтра войдем в храм. Ранним утром. Мы одни. Я и вас двенадцать. И я начну пророчествовать. С кафедры первосвященника.

Пригласив апостолов жестом следовать за собой, Иисус спустился на Иерихонскую дорогу и пошагал к Вифании, не оборачиваясь. И без того знал, что ученики его приободрились. Пред ними вновь забрезжила надежда.

Перед Вифанией их встретила Марфа. Женщины давно уже вернулись и оповестили Лазаря с Симоном о случившемся, и те послали Марфу встречать Иисуса с апостолами, остальным же велели готовить трапезу.

— Тебе, равви, и ученикам твоим путь к Симону, — передала волю брата и Симона Марфа. — Но входите в город и в дом Симона поодиночке. Фарисеи на все могут пойти.

— Спасибо. Сделаю все во славу Лазаря и Симона. Я пойду, Марфа, с тобой.

Только через час собрались все они в доме исцеленного от проказы. Женщины внесли водоносы и умывальницы, чтобы омыть уставшие ноги гостям, но Иисус сам взял умывальницу, скинув верхнюю одежду и опоясавшись полотенцем. Несколько удивленные апостолы не поняли намерений учителя своего, он же подошел первым к апостолу Симону, чтобы омыть ему ноги. С великим смирением подошел. Симон же запротестовал:

— Равви! Тебе ли омывать мои ноги?

— Что я делаю, ты поймешь после, — ответил Иисус, но это не повлияло на Симона.

— Не умыть тебе, равви, моих ног вовек.

— Если не омою ног твоих, не удостоишься быть у руки моей.

Покорился апостол Симон. Далее безропотно принимал услуги Иисуса, показав тем самым пример всем остальным. Когда же Иисус омыл ноги всем ученикам своим, то пояснил назидательно:

— Вы называете меня учителем и даже сыном Отца Небесного и правильно говорите. И вот если я, учитель ваш, благословенный Отцом Небесным, омыл ноги ваши, то и вы должны умывать друг другу ноги. Я дал вам пример, чтобы вы делали то же, что сделал я вам. Заповедь даю вам: любите друг друга, как я возлюбил вас. Сила в вас до тех пор, пока любовь иметь будете меж собой.

Ученики бросились к оставленной Иисусом умывальнице, стараясь опередить друг друга, чтобы обрести честь омыть ноги учителю, но в комнату вошла сестра Лазаря Мария с полным сосудом миро.

— Присядь, сын Божий. Я умою ноги твои и голову твою.

Все до капли излила она миро на голову Иисуса и его ноги, затем, разбив об пол пустой сосуд на счастье, своими волосами стерла миро с ног и головы Иисуса — весь дом исцеленного от проказы наполнился благовониями. Вошедший в этот момент в комнату Симон пригласил гостей:

— Пора возлечь за трапезным столом.

Трапеза началась в глубоком молчании. Поступок Марии потряс всех. Особенно Иисуса. Омыть ноги гостю из умывальницы, оказать, значит, уважение, но фунт миро, цена которого очень высока, израсходовать вместо воды, разбить дорогой сосуд, да еще отереть голову и ноги волосами — это знаково.

«Прощание со мной, — думал Иисус. — Женщины, не зная всего, сердцем своим почувствовали скорую мою кончину. И, по слову Исайи, мученическую».

Мысли угнетающие. Однако Иисусом пока еще не овладело искушение. Он еще надеялся возгласить о Царстве Божьем при великом скоплении народа в Храме Соломона, царстве бедных и обездоленных на земле, царстве любви и милосердия. Смерть после этого не страшна. Ибо в этом — судьба его.

И как бы в поддержку этой уверенности всплывали пророческие слова Исайи: «…Он взял на себя все наши немощи, и понес наши болезни… Он отвергнут от земли живых; за преступление народа моего претерпел казнь… Когда же душа Его принесет жертву умилостивления, он узрит потомство долговечное, и воля Господа благоуспешно будет исполняться рукой Его. На подвиг души своей он будет смотреть с довольством… оправдает многих, и грехи их на себе понесет».

Что же, если прощаются с ним, то и ему самому не грешно проститься с учениками своими. Первым делом он разломил хлеб на равные доли по числу трапезующихся, стараясь, чтобы куски были одинаковой величины, и стал их поочередно раздавать всем.

— Вкушайте от тела моего.

Да, вечер странностей. Разламывать хлеб на торжественных трапезах — не ново, но при чем здесь тело равви? Или в самом деле он Сын Божий?

Лицо Иисуса, однако, оставалось задумчиво-спокойным. Он как бы подчеркивал этим, что знает, о чем говорит и что делает.

После хлеба он собственноручно, хотя женщины проворно и почтительно ухаживали за гостями, разлил вино из кувшина в кубки и словом своим вновь удивил и апостолов, и Лазаря с Симоном:

— Пейте от крови моей.

Вот тогда только дошло до всех, что пророк прощается с ними, и за столом вновь воцарилась тягостная тишина. Все, кто мечтал вместе с ним возвыситься и восславиться, поняли: мечтам и надеждам их не сбыться теперь никогда.

И не думали они, что став первоапостолами, сами будут практиковать содеянное за трапезой Иисусом под именем Евхаристии, как напоминание о жертве, принесенной Мессией. А ритуал этот станут повторять в веках, определив конец ему лишь со вторым пришествием Сына Божьего.

Женщины хлопотали, пытаясь услужливостью своей развеять грусть, но это мало помогало. У каждого в голове свои мысли.

Иисус тоже как бы подтвердил, что он далек от стола, вопросом:

— Отчего нет Магдалины среди нас? Ответила Иоанна:

— Она осталась в Иерусалиме.

— Не в руках ли она легионеров?

— Нет. Она предупредила меня, что останется.

Иоанна промолчала, что Мария Магдалина взяла у нее изрядную сумму денег. Она, конечно же, не утаила бы от Иисуса сей правды спроси он ее прямо, но он больше не задал ни одного вопроса.

Когда доеден был агнец, испито достаточно вина и трапеза несколько оживилась, Иисус посчитал возможным огласить свой дальнейший план.

— Оставаться в Вифании нам бессмысленно, — не сказал опасно, щадя учеников и хозяев, — и мы подойдем поближе к Иерусалиму. Ночь проведем на горе Елеонской у кого-либо из фермеров, а лучше — в Гефсиманском саду. Едва рассветет, подойдем к Золотым воротам, и как только их откроют — сразу же — к Храму Соломона. Когда заполнится Храм народом, я стану проповедовать.

Ученики взбодрились моментально: выходит, не все потеряно! Объявит еще Иисус себя первосвященником! Он, встав во главе народа, поднимет его против Рима! Он станет царем Израиля, как Давид!

Апостолы поспешили высказать учителю свою единодушную поддержку:

— Мы готовы, равви! Лишь опояшем бедра свои мечами.

Вроде бы верный расчет на полную неожиданность, а следовательно, на успех. Увы, запоздалый. Пока они будут идти к саду Гефсиманскому, в Иерусалиме произойдет много событий. И самое главное из них — в город въедет прокуратор Понтий Пилат с целой морой своей личной охраны, и станет в Иерусалиме уже не восемьсот легионеров, а тысяча шестьсот.

Прокуратор остановится во дворце Ирода и тут же соберет совет. Выслушав полемарха и чиновников из претории, поймет возможную опасность беспорядков при столь великом скоплении паломников. А возмутить народ вполне может проповедник из Галилеи, откуда всегда исходили смутьяны, призывающие к свержению Римского права.

А нужно ли прокуратору такое? За бунт, который он мог предотвратить, но не сделал этого, его не погладят по голове. Одним упреком может дело не закончиться, его могут отозвать отсюда и понизить в должности. Такого исхода он не мог желать.

— Смущающего народ галилеянина, откуда все беспорядки, нужно арестовать, едва он войдет в город. — И полемарху. — На всех воротах внешней стены поставить по десятку с деканами во главе. Взять галилеянина и — в крепость Антипы.

И тут вкрадчивый голос одного из советников:

— Не лучше ли руками синедриона?

Что же, совет более чем полезный. Пусть расправляются сами с собой, а прокуратору можно постоять в сторонке, зорко лишь следя за событиями и при необходимости помогая легионерам. Понтий Пилат повелел:

— Звать первосвященника. Спешно, — но подумавши немного, добавил: — И Ханаана тоже.

Он был хорошо осведомлен о взаимоотношениях в среде священнослужителей и не мог оставить без участия в таком важном деле бывшего первосвященника, но до сего дня не потерявшего своей власти.

— Ханаан мудрей Каиафа. Он и более влиятелен.

Тесть с зятем прибыли во дворец Ирода мгновенно. Они ждали вызова и были готовы к разговору. У них была даже заготовлена просьба, чтобы Пилат распял Иисуса как смутьяна, внушающего людям, что он от корня Давидова, а значит, имеет все права и на первосвященство, и на царствование в Израиле.

— Народ может пойти за ним, — предрекал Ханаан, — и тогда польется кровь и израильтян, и римлян. Не лучше ли сделать так, чтобы погиб один человек, а не весь богоизбранный народ?

Он считал свои слова убедительными настолько, что подвигнут они прокуратора к решительному действию, к свершению казни, какие не были редкостью, и тогда не пророком прослывет Иисус, не Сыном Человеческим, не Мессией, а бунтарем, каких множество распинают на крестах.

Каиафа тоже вставил свое слово:

— Арестовать его лучше ночью. Пусть он не войдет в город и не смутит народ.

— Принимаю ваш совет, — согласился Понтий Пилат. — Собирайте стражников вашего Храма, собирайте своих сторонников и, найдя его, арестуйте для суда синедриона. Если нужно, я дам вам в помощь пару эномотин и продержу до утра лжепророка в крепости Антипы. А дальше — судите. Приговаривайте к камням, огню, усекновению головы — я утвержу любой ваш приговор, какой вы посчитаете лучшим из ваших правил. Охрану казни обеспечу целой пентакостой.

Вот это — недолга. Если бы им одним решать, тогда бы вышло все просто. Можно собрать массу обвинений, и за грехи его, за отступничество от Закона предать смерти. Побить камнями, сжечь на костре, повесить или отсечь голову, но синедрион?! Кроме них одних, первосвященников, решать судьбу Иисуса станут не только служители Храма, которые послушны, но и старейшины. Найдется и защитник для него хороший. Словом, не все так просто: арестуйте, судите и приговорите.

А Понтий Пилат хитер. Чужими руками хочет загрести жар. К тому же уверен в удаче своего коварства. Понимает он, что они, тесть с зятем, расстараются довести дело до конца, опасаясь отставки за неумение исполнять волю прокуратора.

— Разузнаем, где Иисус, и с твоей помощью арестуем его! — заверил твердо Каиафа. — Ночью арестуем, а утром завтра осудим. До самой Пасхи тянуть нельзя.

Откланявшись, они поспешили в Храм, чтобы начать поиск Иисуса из Назарета.

О том, что фанатично преданные фарисеи и саддукеи во множестве разосланы на поиски Иисуса, Мария Магдалина узнала через несколько часов после состоявшейся встречи Понтия Пилата с первосвященниками. Первая ее мысль — упредить. Известить Иисуса прежде, чем обнаружится его местопребывание. Она поспешила, едва сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, из города через ворота Стефана. Она побежала бы во всю прыть, но опасалась привлечь к себе внимание легионеров. Когда же оказалась за воротами на Иерихонской дороге, остановилась в раздумье:

«Где Иисус? В Вифании? А может, где-нибудь на ферме на Елеонской горе?»

Решение пришло разумное: побывать сперва у фермеров, какие уверовали в пророка и всячески его поддерживали, а если у них он не укрылся после неудачи в Храме, тогда спешить в Вифанию.

Расспросы безрезультатны. И только один совет, мимолетный, оказался стоящим.

— Погляди на всякий случай в Гефсиманском саду. Иисус не единожды бывал в нем.

Верно. Несколько раз они поджидали друг друга в этом саду, чтобы вместе возвращаться из Иерусалима в Вифанию.

Быстро начало темнеть. Возникла явная опасность сбиться с правильной дорожки, и Магдалина молила Господа помочь ей, и он, похоже, услышал ее молитву. Пожалел любящую душу.

Через четверть часа торопливо-тревожной ходьбы она вошла в сад. Но он большой. И не может быть, чтобы Иисус сейчас находился под кипарисами, где обычно они встречались. Он не станет красоваться на виду у возможных посетителей сада, а они, как правило, в большинстве своем располагаются на отдых под развесистыми кипарисами. Но если не там, то где?

«Подальше от опушки. Где-то поближе к подножию».

Магдалине повезло и на этот раз. Она шла без выбора все глубже и глубже в сад, петляя меж оливами, смоковницами и пальмами, и когда уже намерилась возвратиться, так и не встретив никого, услышала голоса. Решила на всякий случай подойти поближе: вдруг и в самом деле Иисус с апостолами. И вот — узнаваемые голоса. Сердце забилось радостно, и она прибавила шаг.

Мало сказать, что апостолы крайне удивились появлению Марии Магдалины. Фома даже протер глаза, они просто остолбенели. Иисус же сразу понял: случилось что-то серьезное. Напрягшись, прочитал мысли Марии и предложил ей:

— Отойдем поодаль. Расскажешь.

Они не видели, что за ними тайно, даже стараясь быть незамеченным остальными апостолами, последовал Иуда Искариот. Любопытства ради. А еще, чтобы пересказать услышанное своим товарищам.

Когда же вник в суть рассказа Магдалины о творившемся в Иерусалиме, перепугался. Особенно его смутило то, что Мария Магдалина настойчиво предлагала Иисусу бежать, а тот не ответил ей отказом.

— Переправившись через Иордан, подождешь меня. Я, приготовив все нужное, приду к тебе. Тебе нужно уходить в Эдессу. Я пойду с тобой.

Иуда долго ждал, что скажет на это Иисус, быть может, с большим нетерпением, чем сама Мария Магдалина, но тот молчал.

«Сбежит?! Скорее всего, да!»

А в мыслях тот разговор с неведомым гостем, появившемся на вечерней трапезе невесть откуда, его мягкое, как бы нехотя сказанное жесткое предвидение: если предназначенный к жертвенной казней умудрится сбежать, в жертву приносили его спутников.

Великое желание возникло у Иуды воротиться к товарищам и рассказать им об услышанном, но, поразмыслив, он посчитал это малоприемлемым: начнется непременно спор, Иисус услышит его, и все дело может быть испорчено.

«Они поймут меня и верно оценят мой поступок, ибо я спасу всех, а не только себя», — наконец определился он и тихо, чтобы не привлечь к себе внимания, направился вон из сада, поначалу очень неспешно, крадучись, когда же отдалился от Иисуса с Марией изрядно, прибавил шагу.

Его путь — в Храм. Лично к первосвященнику. А что тот в Храме, Иуда не сомневался.

Он стремился к лучшему для всех апостолов. Ясно, что теперь им уже не удастся возлечь на трапезе с царем Израиля и первосвященником, зато они останутся живы.

Книга вторая СУД СИНЕДРИОНА

Иисус молчал очень долго; а Мария Магдалина ждала ответа его с трепетом, до последнего мгновения надеясь, что он последует ее совету, и всю оставшуюся жизнь они проведут вместе, обогреваемые ее верной любовью; увы, этого не случилось.

— Я должен, Мария, пройти по судьбе до конца, — грустно, но решительно произнес Иисус. — Я благословен Отцом моим Небесным.

У Марии подкосились ноги, и Иисус едва успел подхватить ее. Притянув ее к себе, он по-отцовски поцеловал ее в лоб; она, обмякшая, безвольная, прижалась к нему, прильнув головой к его груди.

— Ты знаешь, судьба моя от матери моей, — продолжал Иисус. — Она еще в чреве своем посвятила меня Богу. На всех посвящениях меня в Великие я давал слово проповедовать людям о любви к Великому Творцу и о его ответной любви, хотя я был не единожды предупрежден о своем смертной конце во имя спасения от грехов рода человеческого. Я — Сын Человеческий, одновременно — Сын Божий, им благословенный. Я готов к такому концу!

— Я не оставлю тебя. Я буду с тобой рядом, — заверила Магдалина робко, сама же упрямо повторяла как заклинание свой обет: «Ты должен жить! Ты будешь жить!»

И именно эта решимость придала ей силы, помогла справиться с безвольной своей слабостью.

Иисус почувствовал, что Мария Магдалина обрела прежнюю твердость духа, попросил ее:

— Оставь меня одного. Пойди к апостолам и побудь там, не рассказывая им ничего.

Она покорно отошла, и от его твердости духа, какую демонстрировал он Марии, мало что осталось. Он, конечно же, не лгал, когда говорил ей о полной своей готовности испить Жертвенную Чашу, но ему, как и всякому человеку, очень хотелось жить, и искушение, уже в какой раз, охватило его: не зряшной ли окажется его добровольная жертва? Не махнуть ли рукой на все и не податься ли в Эдессу?!

Но тогда он предаст тех, кто уверовал в него, кто воспринял его слово о Царстве Божьем с надеждой! Тогда он предаст учеников-спутников своих, близких своих, особенно женщин, так трепетно к нему относящихся. Не только в нем разочаруются последовавшие за ним и при каждом воспоминании о нем станут отплевываться; они разочаруются во всем на свете и до конца жизни будут считать, что никому верить нельзя; неверие это они передадут сынам своим, внукам и правнукам.

«Что такое жизнь?! Стоит ли она такого отступничества, такого позора?!»

И хотя Иисус продолжал шептать песнь восхищения: «Из глубины взываю к тебе, Господи! Услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих…», душевная скорбь его начала отступать, медленно покидая бренное тело.

Вот он встал и вполне уверенно пошагал к ученикам своим. Предстал пред ними в обычном спокойствии, чувствуя их смятение. Оглядел их и, не увидев Иуды, спросил:

— Где Искариот, воитель наш?

— Должно быть, отошел по нужде и вот… Нет его. Выходит, не ошибся он, почувствовав, что разговор его с Марией Магдалиной кто-то слышит. Значит, первый беглец есть. Но, скорее всего, доносчик, спасающий не только себя. Выходит, совсем не заслуженно носит он громкое Искариот. Не воитель он, но трусливый заяц. Испугался, что покину я их, и придется им нести за это ответственность перед Великими Посвященными-приставами, а те, безусловно, смогут своего добиться.

Все это так, но еще не время говорить апостолам о сокровенном, тем более, что у него нет желания подставлять их вместо себя. Сказал со свойственным ему спокойствием:

— Ясно. Можно разводить костер.

Но, кроме него самого, никому не ясно ничего. Даже Марии Магдалине. Отчего вдруг — костер? Они же намеревалась не раскрывать своего присутствия здесь до самого рассвета, а он наступит еще не скоро. Ну а если велено развести костер, отчего же не разжечь его? Ночь довольно прохладная, и тепло костра не станет лишним. Возле него и подремать можно.

Прошло чуть больше получаса, огонь уже набрал силу, и вокруг него уютно расположились все. Иные из апостолов успели даже задремать, как вдруг на дальней оливковой плантации замельтешили факелы. Они все ближе и ближе. Вот они уже хорошо видны меж смоковниц, вот они уже освещают стройные пальмы, а голоса идущих с факелами в руках хорошо уже слышны. Иисус встал. Поднялись и остальные.

— Что это, равви?!

— Они — за мной.

Апостолы Симон, Андрей и другие обступили его, требуя:

— Беги, равви! Мы обнажим мечи и задержим их здесь!

— Нет! — твердо сказал Иисус. — Поглядите, идут не только стражники Храма Иеговы с палками, но и легионеры. Их даже больше. Да и зря кровопролитие. Я покидаю вас.

Он поклонился ученикам низко, коснувшись пальцами травы, затем передал посох Симону.

— Отныне ты — Петр. Краеугольный камень той веры, какую познали слушавшие меня и уверовавшие в Царство Божие.

Повернувшись, пошел навстречу приближавшейся хромовой страже и римским легионерам, которые поспешили обнажить мечи.

Петр, выхватив из ножен гладиус, опередил было Иисуса, некоторые из апостолов тоже поспешили за ним, но Иисус громко повелел:

— Не ищите смерти! Вам продолжать мое дело! Нести Живой Глагол Божий! Исцелять страждущих! Не окажитесь рядом со мной, не обвинили бы и вас в бунтарстве! Все! Исчезните! Воля моя беспрекословна для вас!

И больше не оглядываясь, пошагал к идущим арестовать его.

— Вот я, Иисус из Назарета. Сын Человеческий!

Храмовые стражники связали ему руки, опетляли веревкой торс его, и двое самых сильных взяли концы веревок в руки свои.

— Идем. В крепость Антипы.

Отчего туда?! Там же легионеры. Там — преторий! Если на суд синедриона, тогда — в Храм.

Не унизил, однако, себя вопросом. Гордо пошагал, окруженный двойным кольцом: внутренним — стражников с палками; внешним — легионеров с обнаженными мечами-гладиусами.

Путь до крепости Антипы через Золотые ворота близок.

Там, не сняв с Иисуса пут, втолкнули в застенок и затворили за ним массивную дубовую дверь, обитую кованым железом. Лязгнул массивный засов, проскрипел ключ в замке и — полная тишина непроглядной темени.

И вдруг из дальнего угла недовольный голос:

— Не дают спокойно поспать перед распятием. Ироды!

Тут же подал голос еще один арестованный. Но не сердитый, а участливый.

— Кто ты?

— Я — Сын Человеческий. Иисус из Назарета.

Еще один, третий арестованный, присвистнул и малое время спустя заговорил усмешливо:

— Мессия? Потомок Давида? Богочеловек, творящий чудеса? Отчего же не сотворишь чуда, спасая себя? Или для того дал арестовать себя, чтобы через чудо спасти нас, бросавших одежды свои под ноги ослицы твоей?

Иисус не нашелся сразу, что ответить, и тут заговорил первый из заключенных:

— Я не махал пальмовыми листьями. Я хотел под шум этот разжиться оружием, а меня захватили как вора-разбойника. Но я же не дурак, чтобы сказать нет. Сознаться, что я зелот-кинжальщик именем Варавва, — глубоко вздохнув, добавил отрешенно: — А-а-ау все одно крест. Что разбойнику, что сикарию, убивающему ненавистных римлян и продавшихся им евреев! Если, конечно, не сотворишь ты, Назаретянин, чуда…

— Нет. Не сотворю.

— Тогда на рассвете — на крест, — огорченно заключил один из захваченных в торжествующей толпе у Храма.

— Нет. Завтра не распнут.

— По твоему чуду? — хмыкнул Варавва.

— Нет, — ответил Иисус. — Но я это знаю.

— Тогда, может, помилуют ради Пасхи?

Ничего не ответил Иисус. В тайне он тоже на это надеялся, и ему все чаще и чаще вспоминалось благословение посланца Великого Творца на горе в Кесарии Филиппа, из которого вытекала надежда на замену его жертвы на жертву овном. А то, что завтра не произведется распятие, он знал точно: утром суд синедриона, затем утверждение приговора (оправдательного или смертного) прокуратором, а на все это уйдет почти полный день. Послезавтра же — канун Пасхи.

Совсем немного длился разговор в темном подземелье, и узники затихли. Может, уснули? Иисус же не смежил глаз. Ом готовился к суду, к открытой, безбоязненной дискуссии и подбирал самые убедительные ответы на вопросы по главным мотивам расхождения его идеи с тем, как лицемерно подогнали закон Моисея фарисействующие под свое понимание морали, подменив глубинную суть Закона на внешнюю обрядность.

Вместе с тем, нет-нет да и всплывает в памяти глас посланца Божьего на горе Иермона. И вот… Храм Соломона на горе Мериа, где некогда Авраам приносил в жертву Богу своего сына Исаака. Не символично ли это, не произойдет ли замена на агнеца?

Прошло довольно много времени. Должно быть, уже утро. Вот-вот за ним пожалуют. Они постараются провести его в Храм по лестнице из крепости Антипы до того, как в Храме соберется много паломников, Иисус раскусил замысел первосвященников и верных им служителей: все провести быстро и без большой огласки.

Чувство времени не подвело. Вот послышались дальние шаги. Приближаются медленно, но верно, гулко тормоша мертвую тишину. Вот скрежет ключа в амбарном замке, вот щелчок задвижки, и громогласно звучит повеление:

— Иисус из Назарета, выходи!

Тройка легионеров ведет его из подземелья к выходу, где его уже ждут храмовые стражники с палками в руках. Со стражниками еще и пара членов синедриона. Те объявляют Иисусу:

— Тебя ждет высший праведный суд. Ты обвинен в соблазне.

— Я готов опровергнуть все обвинения.

Не освободив от пут, Иисуса повели в плотном кольце к лестнице, ведущей из крепости в Храм через портики и двор язычников.

Портики миновали без остановки, спешно пересекли двор язычников, там стражники особенно плотно облепили Иисуса, хотя во дворе еще никого не было. Наконец, заведя во двор священников, освободили Иисуса от веревок и передали в руки ожидавших его священнослужителей Храма, которые поведи Иисуса в одну из комнат в правой пристройке давигра.

Комната перегорожена тонкой стенкой из свежевыструганных досок. На столе, перед лавкой — две свечи. Иисус понял, что сейчас начнется допрос для свидетелей…

Процедура суда над соблазнителем, который обвиняется в покушении на чистоту религии, расписана в Талмуде до самых мелочей: обвиняемого заманивают в комнату, разделенную перегородкой на две части, в одной из которых находятся те, которые согласились свидетельствовать против обвиняемого; во второй половине — сам обвиняемый. Тонкая перегородка позволяет слышать ответы обвиняемого, а две свечи, которым надлежит гореть на половине «соблазнителя», символизируют то, что свидетели «видят» его. Священнослужители Храма или кто-либо из приглашенных со стороны задают провокационные вопросы, а затем требуют, чтобы обвиняемый отрекся от своих взглядов. Если же он упрямится, его ведут в суд.

Знавший все это Иисус не стал дожидаться вопросов, а попытался избавить себя от наивно-унизительной игры.

— Я ничего тайного не совершал. И слово мое открытое — Живой Глагол Божий. Его я нес людям тоже не тайно, проповедуя прилюдно.

Замешательство среди приведших Иисуса в комнату для допросов. Но быстро они нашли выход из неловкости. Один из священнослужителей довольно резко опросил:

— Ты против установок Талмуда?!

— Нет.

— Тогда не кощунствуй, но поступай по предписанию его. Свидетели слышат тебя и видят. Вот свечи горят.

— Спрашивайте.

Иисус решил следовать букве Талмуда, чтобы не дразнить гусей. Здесь, в комнате «для встречи со свидетелями», отвечать лишь утвердительно, если вопросы будут не слишком каверзными, а подробно о своем проповедовании, своей цели объяснить лишь членам синедриона.

Повторил еще раз:

— Спрашивайте.

— Ты исцелял людей в субботу и в субботу же воскресил Лазаря?

— Да.

— Ты именем Господа благословляешь людей и прощаешь им грехи их?

— Именем Отца моего Небесного.

— Ты называешь себя Сыном Человеческим, а еще кощунственней — Сыном Божьим?

— Да.

— Ты против Храма Господнего, и утверждаешь, будто храм и душе у каждого из нас?

— Да.

— Ты проповедуешь святость женщины, виновницы в грехопадении Адама?

— Да.

— Ты проповедуешь не только избранному Господом народу, но также многобожникам и идолопоклонникам?

— Да.

— Значит, ты соблазняешь против закона Моисеева? Признаешь ли ты это и отрекаешься ли ты от этого?

— Не признаю. Не отрекаюсь.

— Ты предопределил приговор себе. Пошли! Тебя ждет суд синедриона!

А Иисус в этом не сомневался: приговор давно уже вынесен, надежды, однако, на свою победу не терял. Вошел в «зал суда» твердой походкой и сел на отведенную для обвиняемого скамейку, едва сдерживая улыбку от чопорности, царившей в зале.

Все, как и полагается, на своих местах. На возвышении, за столом, — первосвященник номинальный Каиафа и первосвященник действительный Ханан. Справа и слева от них, на скамьях, словно распахнутые крылья хищней птицы, — члены синедриона и старейшины. Все в пурпуре, от которого рябит в глазах.

Лицом к синедрионцам, на отдельных скамейках, перед каждой из которых высится кафедра, — обвинитель и защитник. Не глядят даже друг на друга, словно давние и непримиримые враги.

После того как Иисуса ввели в зал, его начали заполнять стражники и служки, и это вполне устраивало Иисуса: услышавшие его разнесут, с приукрасами, его слова в защиту Живого Глагола Божьего.

По знаку Каиафы за свою кафедру встал обвинитель. Заговорил так, словно выплевывал изо рта камни:

— Я обвиняю Иисуса Галилеянина в смертных грехах, главный из которых — отступничество от заветов Господа нашего, от законов Моисея и соблазнение к этому других! Этому есть свидетели. Я готов представить их высокому суду!

Каиафа к адвокату:

— Возражает ли защита?

— Нет. Против допроса свидетелей — нет.

«Хорошо бы и в дальнейшем отмахивался. Я сам защищу себя», — подумал Иисус и стал ждать привода свидетелей. Ввели первого из них. Каиафа вопрошает:

— Иисус из Назарета, ты знаешь, кто свидетельствует на тебя?

— Нет. Я проповедовал в синагогах и в поле при множестве народа и знаю лишь тех, кто уверовал в меня, несущего тем, кто имеет уши, Живой Глагол Божий.

Обвинитель:

— Но свидетель утверждает, что он слышал и видел тебя.

Иисус хотел бросить в ответ: «Через перегородку при горящих свечах», но передумал. Все происходившее предписано Талмудом, а спорить с ним себе дороже. Ответил поэтому с покорностью:

— Пусть свидетельствует, — и чуть уверенней: — Я ничего не делал тайного. Слово мое к народу открытое и не вопреки Закону, а по его истинной сути.

Ханан насупился, старейшины покачали головами, Каиафа угрожающе хмыкнул и повелел свидетелю:

— Говори.

— Он грозил разрушить Храм Иеговы! Он обещал на его месте построить новый! Я свидетельствую об этом.

Обвинитель:

— Так ли это? И почему ты намеревался разрушить Храм, захватив его?

— Это говорит свидетель, это говоришь ты. Я говорю о Храме Божьем в душе каждого. Я говорю: отторгни от себя лицемерие, ханжество, жадность, злобство, зависть и создай в себе храм Любви, храм благочиния, храм милосердия. Вот какой храм я хочу разрушить, а какой создать, ибо не Господь ли наш заповедал нам, говоря Моисею: объяви сынам израилевым и скажи им: святы будьте; чтите мать свою и отца своего; не крадите, не лгите и не обманывайте друг друга; не обижай ближнего твоего и не грабительствуй; не злословь глухого, и перед слепым не клади ничего, чтобы протянуться ему; не делай неправды в суде, не будь лицеприятен к нищему, не угождай лицу великого, по правде суди ближнего твоего; не восставай на жизнь ближнего твоего, не враждуй на брата твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя. Не то ли самое проповедую я, говоря о Храме Божьем в душах и сердцах каждого, отрицая лицемерие и ханжество, отрицая лишь внешнюю обрядность, но не веру в Отца нашего Небесного?

Передохнув немного, чтобы перейти ко второй части обвинения и определяя с чего начать: со слов ли Господа Соломону или с действий Неемии и его молитвы — определившись, Иисус заговорил вновь:

— Что изгнал я из Храма менял и торговцев, не осудительно то, ибо сказал Господь Соломону: Я освятил сей Храм, который ты построил, чтобы пребывать имени Моему там вовек; и будут очи мои и сердце Мое во все дни. И если ты будешь ходить перед лицом Моим, как ходил отец твой Давид, в чистоте сердца и в правоте, исцеляя все, что Я заповедовал тебе, и если будешь хранить уставы Мои и заветы Мои, то я поставлю царский престол твой над Израилем, вовек не прекратится у тебя сидящий на престоле Израилевом. Если же вы и сыновья ваши отступите от меня и не будете соблюдать заповедей Моих, то истреблю Израиль с лица земли, которую Я дал ему, и Храм, который Я освятил имени Моему, отвергну от лица Моего. Не исполнил ли сего Господь, наказав Израиль за грехи его, за отход от заповедей Господа? И с чего начал Неемия, определивший себе вернуть могущество Израиля? Придя в Иерусалим, изгнал из него всякую нечисть, велел выбросить все, что нарушало священство Храма, а затем в молении своем Господу Богу поведал об этом и попросил Господа: «Помяни меня за это, Боже мой, и не изгладь из усердных дел моих, которые я сделал для Дома Бога моего и для служения при нем». Не вознести ли и мне подобную молитву Отцу моему Небесному? Каиафа — защитнику:

— Твое слово.

— Я хотел говорить это же, что сказал Иисус Галилеянин в свою защиту. Добавлю: по этой статье он не отступил от Священного Писания и не может быть обвинен в соблазнительстве.

— А как быть с тем, что Галилеянин именует себя то Сыном Человеческим, то, а это еще кощунственней, — Сыном Божьим? — сурово вопросил Ханан и — к свидетелям: — Вы свидетельствуете об этом?

— Да! Он говорил: Отец мой Небесный, имея в виду Господа нашего, Сыном же Человеческим называл себя каждый раз. Он же именем Отца своего благословлял людей, отпуская им грехи их. А кто это может делать кроме первосвященника и священнослужителей-левитов Дома Божьего, Храма Иеговы?

И не успел еще закрыть рот свидетельствующий, как к кафедре своей встал обвинитель:

— Се недопустимо! Назаретянин виновен в кощунстве и в отступничестве от законов Моисея! Он заслуживает определенной по такому обвинению кары — побитию камнями до смерти! И еще один страшный грех на нем: он исцелял в субботу! Он, как утверждают праведные, в Вифании в субботу же воскресил Лазаря! Не это ли отступничество?! За это тоже — смертная кара.

Защитник встал к кафедре своей, собираясь сказать свое слово, но Иисус опередил его.

— С позволения первосвященников я отвечу сам, — склонил голову перед столом председательствующего в суде. — На все вопросы, на все свидетельствования.

— Разрешается, — снизошел Каиафа, чем вызвал явное недовольство своего тестя, который даже шепнул что-то Каиафе на ухо, и мимо Иисуса это не прошло. Он больше решил не играть с огнем, испрашивая разрешение на свое слово, а начинать говорить в свою защиту сразу же, как его обвинят свидетели. Не заткнет же первосвященник рот силой. Не пойдут же Ханан и Каиафа на прямой подлог. Однако на сей раз поблагодарил первосвященников за якобы добрый жест и лишь после этого перешел к сути.

— Бог, создав человека по образу своему и подобию, вдохнул в бренное тело Дух. Он и есть единственная бессмертная субстанция в бесконечном пространстве и времени. Тело же наше смертно, изменчиво, мимолетно. Душа же человека в руках самого человека, если он покоряет ее, поднимается над ней, следуя заповедям Великого Творца: наполняйте землю и обладайте ею, и властвуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся на земле. Вот, человек троичен, несущий в себе мир божественный — Дух, мир человеческий — душу, мир естественный — тело. Он, созданный по образу и подобию Великого Творца, есть тело Бога, Всемирного Разума, соединяющий в себе Отца, Мать и Сына, — сущность, субстанцию и жизнь. Вот почему человек, образ и подобие Бога, может стать его Живым Глаголом. С благословения Бога. А Бог благословил меня во чреве матери моей, посвятившей меня Ему.

Иисус сделал небольшую паузу, чтобы перейти от философствования к конкретности и в то же время, чтобы не помешали ему каким-либо ненужным вопросом, сбивающим с толку, торопливо потер лоб ладонью и продолжил.

— Все уважаемые члены синедриона хорошо знают, что школу пророков Израиля основал Самуил… Сам-у-ил — Внутреннее сияние Бога. Да, отец Самуила — Елкан. Но мать, зачавшая его по воле Божьей, озарилась плодом его и видела в зачатии Сущность самого Бога. Не то ли отнести можно и ко мне? Посвящая меня в назареи, матерь моя вверила меня Господу, Отцу Небесному, дабы благословил он посвящение и в мире появился бы пророк. И кто скажет, что посвященный Богу не есть сын Божий?

Вновь пауза, дабы начать ответ на вторую часть обвинения. На этот раз тоже не очень долгая.

— Каждый праведник скажет, что Господь наказывает человека лишь за грехи его. Господь насылает на грешников немощи и болезни. И если Отец Небесный благословил меня исцелять страждущих, не значит ли это, что благословен я и отпускать грехи, исцеляя недуги, за грехи полученные?

Каиафа строго:

— Что скажет защитник?!

Первосвященник не мог не оценить логику в рассуждениях Иисуса из Назарета, его манеру обращаться к Священному Писанию напрямую, что делает его слова еще более убедительными, поэтому он и перебил Иисуса, надеясь на то, что адвокат даст повод запутать обвиняемого. Иначе Каиафа поступить не мог, чтобы не вызвать недовольства тестя, но главное, — недовольство прокуратора, следствием которого вполне может быть отрешение от поста первосвященника:

— Слушаем твое слово, адвокат.

— Пока мое слово будет лишним, — ответил защитник, понявший уловку первосвященника, но решал все же не сжигать мосты, а дать ему надежду. — Я скажу его, когда обвиняемый объяснит, отчего не придерживается субботы.

Для Иисуса тоже все ясно, и он с благодарностью воспринял ловкий шаг защитника. Заговорил с еще большей уверенностью:

— Завет Господа каков? Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся, чтобы отдохнул вол твой и осел твой, и успокоился сын рабы твоей и пришелец. Но не сказано: не ударь палец о палец, если возникнет необычное. И еще заповедовал Господь: шесть дней работай, а в седьмой день покойся; покойся во время посева и жатвы. Запретив сеять и жать в день субботний, не сказал же Господь ни о чем другом. Как поступит пастух в субботу, если вдруг овца его угодит в яму! Не вытянет ли он ее из ямы, дабы не погибла она? Если он отступит от буквы Закона, но никак не от духа его. Повторю: покойся, не есть не свершай ничего. Даже не готовь пищу для себя? Просто не делать того, что можно отложить на другой день, но главное, дай покой душе твоей, не терзай ее злобством, тщеславием, завистью, лицемерием. Вот и я: если немощный просит моей помощи в субботу, разве могу я пройти мимо, как не пройдет мимо пастух, увидевший гибнущую овцу? Разве мог я отказать в просьбе убитых горем сестрам и всем родственникам Лазаря и пройти мимо? Силой духа своего, от Отца Небесного данного, я воскресил Лазаря, не свершив никакого греха, никакого отступления от Священного Писания. Зато те, кто считает себя законниками, грубо нарушили заповедь Господню — они в злобстве своем намеревались побить меня и воскрешенного мною Лазаря каменьями, разорить дом его. И это — в субботу. И это когда мы, упокоив себя, возлежали за субботним трапезным столом! Так кто же отступник? Отец Небесный не дал свершиться злодеянию, оградил мышцей своей меня, не свершившего никакого греха, но злобствующие не восприняли знака Божьего, гонялись за мной многие месяцы, а один из них сегодня свидетельствует перед великим судом. Не грешит ли он и этим?

— Твое слово, защитник?

— Иисус из Назарета сам оправдал себя. Мое слово одно: по свидетельству о субботе Назаретянин не виновен.

Гордый своей смелостью и решительностью пойти поперек воли первосвященника, адвокат воссел на свою скамейку.

Иисус тоже гордился собой, своей верной аргументацией в свое оправдание. Он понимал, что по первым свидетельствам при любом лицемерии обвинить его члены синедриона никак не смогут, но понимал он и то, что впереди более сложная борьба. Расслабляться никак нельзя. И главное, не перейти к обычной своей манере, когда главная мысль укрыта в иронической фразе, в нравоучительной притче. Что нужно толпе, то никак не приемлют синедрионцы. Только через Священное Писание обелять себя, показывая, насколько оно иногда ложно трактуется фарисеями и саддукеями, и в то же время не отходить от своей идеи, от веры любви и милосердия, от веры в Царство Божье на земле для нищих и обездоленных.

Он так и вел свою линию, отвечая все на новые и новые обвинения свидетелей, которые горячо поддерживал обвинитель.

Впрочем, ничего неожиданного для Иисуса не возникало. Все повторялось, как в городах Геннисаретской долины, в которых приходилось ему дискутировать с перворядными. И те, и эти будто от одной матери и имеют одни и те же мысли в головах своих.

Как хорошо, что он прошел как бы школу в тех синагогах, прежде чем прибыть в Иерусалим.

Правда, не на такой диспут с фарисействующими рассчитывал он, на многолюдный, а не перед лицом лишь членов синедриона да малой толикой служителей Храма. Но что делать? Выше головы не прыгнешь…

И вот последний, самый, пожалуй, главный пункт его разногласий с фарисеями и саддукеями, краеугольный камень его религии, его идеи равенства и братства на всей земле под дланью единого для всех Отца Небесного — религии любви и милосердия.

Сам Ханан вопрошает, не доверяя ни лжесвидетелям, ни даже своему зятю. Вернее, не вопрошает, а внушает:

— Ты утверждаешь, будто проповеди твои не отступают от Священного Писания, от Пятикнижья Моисея и Пророков, сам же проповедуешь народу, не только избранному Господом? А сказано Господом: «Если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов: ибо Моя вся земля…»

— Доскажи, первосвященник, остальные слова Завета Господа, — не задержался с защитой Иисус. — Или, если позволишь, я это сделаю сам? — он не стал дожидаться согласия Ханана, хотя и понимал, что вызовет недовольство истинного первосвященника. — «А вы будете у Меня царством священников и народом святым…». Вдумайтесь в этот Завет: царство священников. Священников Единого Творца для всей земли. Вспомните еще один Завет Господа Моисею: один устав будет у вас, как для пришельца, так и для туземца. Даниил, проповедуя, говорил: царство же и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет и роду святых Всевышнего, которого царство — царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему. Моя же заповедь не о повиновении от силы, а о повиновении от слова. В этом я вижу великую силу великих свершений в грядущем. Я говорю: как новорожденный находит в темноте грудь матери своей, так и народы найдут истину. Наступит на земле Царство Божье, где все будут равны в делах своих, а слово Отца Небесного понесет избранный им народ по всем странам, по всем землям.

Гробовое молчание. Даже те, сидевшие позади Иисуса и не обремененные ответственностью за решение суда синедриона, примолкли, услыша что-то новое, очень непривычное, создавалось такое впечатление, что все как-то съежились: и боязно, и дух захватывает от величественного будущего — они все левиты, проповедники и судьи, ведущие пасомых за собой не силой меча, но силой слова, силой любви и великой нравственности.

Да, такое стоит поворочать в головах своих.

Поднялся адвокат.

— Сказаны великие слова! — вдохновенно произнес он и добавил: — Ведущий к великому не может быть виновным!

Иисуса вывели из зала суда: не при нем же спорить, высказывая свои мнения. Обвиняемому надлежит лишь услышать решение синедриона. Но Иисус, напрягши свою волю, проник за закрытые двери и возрадовался душой, чувствуя, что лучшие синедрионцы не обвиняют его, но оправдывают. Особенно на его стороне старейшины, которые увидели в идее веры для всех, а не только для избранных, прекрасное начало великому.

Иисус же, радуясь, вспоминал не случайное сравнение с тем, как Яхве отвел в последний момент жертвенный нож от Исаака.

«Свершается предсказанное на горе Иермона. Сбывается! Овн уже запутался в кустах! Ангел Божий укажет на него!»

А там, за закрытой дверью, какое-то время Ханан с Каиафой пытались изменить настроенность старейшин и тех членов синедриона, какие склонялись к их поддержке, но старейшины не только не поддавались, а становились все более настойчивыми. Они слово в слово повторяли сказанное адвокатом, рассуждая вслед за этим о радужной перспективе. И они одержали верх. Даже сомневающиеся синедрионцы взяли их сторону, а первосвященники отступились. Хотя и с великой неохотой.

И вот, как бы в завершение спора, прозвучали пророческие слова одного из старейшин:

— Не отвергать завета Иисуса-Мессии, а принять его и проводить в жизнь нами потомкам нашим. Так судим мы.

Пророческие эти слова сбудутся, пройдя через тысячелетние испытания. Конечно, идея Иисуса из Назарета не останется в таком виде, в каком ее проповедовал сам Иисус. Более того, во имя Иисуса в большинстве стран станут подвергаться гонениям, предаваться пыткам и смерти великие мыслители лишь за то, что пытались докопаться до истины, какую нес людям Иисус; но постепенно, пройдя через века, через наслоения и очищения, хотя и изменившись до неузнаваемости, обретет все же право называться мировой религией. Подавляющее большинство народов всех континентов земли подпадут под влияние Живого Глагола Божьего, хотя он потеряет в значительной степени свой первоначальный смысл, заложенный Пророком из Назарета.

Об этом позаботятся старейшины. От поколения к поколению, оттачивая и совершенствуя идеи Иисуса, согласно своему пониманию веры и с учетом требования времени.

Верен поэтому был вывод синедриона: разве можно осудить родоначальника новой по своей сути веры? Конечно же, нет.

Иисуса позвали часа через два. Члены синедриона взволнованы, еще не остывшие от горячего спора. Он уже узнал, что они скажут ему, определяя по лицам (мнение каждого узнать — слишком много потребуется энергии, а она ему ой как еще пригодится), кто ратовал за его оправдание, а кто противился, и с удовлетворением видел, что его сторонников подавляющее большинство.

Каиафа объявляет. Торжественно. Хотя, как понял Иисус, через великую силу:

— Синедрион признал тебя невиновным.

Облегченно вздохнул Иисус. Теперь, если прокуратор утвердит решение суда, ему, Иисусу, дозволено будет беспрепятственно проповедовать и пророчествовать в Доме Господа. А чтобы такое свершилось, придется повлиять всей силой своей воли на Понтия Пилата.

Не вспомнил в тот волнующий момент о возможном тайном влиянии на прокуратора Великих Посвященных, призванных исполнить предписание Соборов. Не подумал и о том, что их объединенная воля значительно сильнее его воли.

Не принял во внимание Иисус еще и то, что упрямый, жестокий и в то же время тугодумный солдафон, как бы на него не давили, не отступится от принятого им решения. Если не удался его хитрый, как он считал, ход, то непременно сбросит с себя маску. Спокойствие в подвластной ему провинции для него важнее всего.

Что стоит для Рима жизнь одного человека? Пусть особенного, считающегося среди части евреев Мессией? Риму важно полное подчинение всех подвластных земель. А сколько ради этого будет казнено людей — так ли уж важно.

Тем временем служки храмовые внесли белые одежды и облачили в них Иисуса. Теперь его путь лежал во дворец Ирода по улицам Верхнего города. Пока они полупустые. Не много на них и паломников, и горожан. Но слух о том, что пророка из Назарета сопровождают к прокуратору в белых одеждах и первосвященники, и все члены синедриона, и даже старейшины, разнесся по городу стремительно, и улицы стали заполняться любопытствующими сторонниками Иисуса.

А вот апостолов не видно. Иисус ожидал встретить их во дворе мужей, но там их не оказалось. Не было их и во дворе язычников, нет их и на улицах, ведущих ко дворцу Ирода. Нет их и среди спешащих преклонить колено пред Мессией или упасть ниц перед ним. Нет и среди тех, кто встречает его и провожает ненавидящим взглядом. Однако Иисус, хотя и желал бы увидеть среди людей своих учеников, не слишком расстраивался по поводу их отсутствия. Он понимал их хорошо: они боятся оказаться обвиненными в покушении на власть римского императора.

Но вот екнуло сердце, а душу сдавила когтистая тоска: он увидел Марию Магдалину, которая пряталась за спинами зевак, явно боясь выказать свою заинтересованность к происходящему.

«И она вместе со всеми?!»

Он почувствовал себя таким одиноким, брошенным на произвол судьбы, что хоть вой от тоски.

Как быстро могут меняться люди?! Они — хамелеоны!

Ой, как неправ был Иисус в скороспелых своих оценках. Если апостолы и впрямь укрылись, рассеявшись в различных домах, чтобы переждать страшные события, ибо действительно боялись, что их тоже арестуют, как соучастников захвата Храма, то Мария Магдалина не заслуживала хулы или даже малейшего подозрения в неверности. Просто она, ради предосторожности, ради воплощения в жизнь задуманного, не желала действовать слишком откровенно. Ее дела — тайные. Сейчас ей предстояло узнать без промедления, каким будет решение прокуратора Пилата, после чего поступать так, как подскажут обстоятельства.

Главная же ее цель сейчас, сразу же, как синедрионцы выйдут от Понтия Пилата, встретиться с Иосифом и Никодимом, тоже членами синедриона, все узнать от них и обо всем с ними поговорить.

Иосиф с Никодимом были тайные приверженцы Иисуса, а Мария много сделала, чтобы еще более утвердить их веру в Мессию. С ними она еще ночью уговорилась об этой тайной встрече после суда и решения прокуратора.

Зря, выходит, Иисус посчитал и ее отступницей, даже не попытавшись проникнуть в мысли, которые укрывались в пышноволосой головке.

Впрочем, он тоже не заслуживал осуждения, ибо берег он свою силу духа для более серьезного момента, который мог возникнуть совершенно непредвиденно. А что во дворце Ирода не псе пройдет гладко, он уже начал предчувствовать.

За сотню шагов от дворца ворота для синедрионцев с Иисусом — настежь. А за процессией во двор ввалились и все желающие. Двор вскоре заполнился до отказа и стал походить на разворошенный улей. Возникали даже потасовки между теми, кто одобрял решение синедриона, и теми, кто осуждал его; легионеры же словно не видели потасовок — они вообще не обращали внимания, как казалось внешне, на сборище во дворе; они лишь ждали выхода прокуратора, готовые моментально действовать по его слову.

Пилат не спешил. Ему уже донесли, что Иисуса ведут в белых одеждах, а это значит, что его воля не исполнена, его намерение вытащить из огня каштаны чужими руками не свершилось. Он возгневался, но гнев — плохой советчик в любом деле, тем более в таком щепетильном: паломников в Иерусалиме тьма, особенно много из Галилеи, где Иисус почитаем, и его казнь вполне может быть использована непримиримыми борцами с римским владычеством — зелотами. В ответ на казнь последуют либо наглые массовые убийства римлян и тех, кто к ним лоялен, либо, что еще хуже, начнется смута, зелотами организованная и ими же руководимая.

Подумаешь, прежде чем решиться на распятие проповедника.

Но и оставлять без внимания явный вызов римской власти, вызов ему, прокуратору, назначенному сюда своим императором, тоже никак нельзя. Даже если ничего особенного не произойдет, в Риме все равно узнают, что вселюдно провозглашался царь Израиля, потомок якобы Давида, и если он, прокуратор, не примет мер против оскорбления Империи, его карьера рухнет с треском.

Пилат хорошо помнил тот наказ, какой давали ему, направляя на прокураторство в Иудею: не рассчитывать на сыновей Ирода Великого Антипу, тетрарха Галилеи и Переи, и даже на более мудрого Филиппа, тетрарха Гавлонитиды и Васана, Иерусалим же полностью возложить на свои плечи, ибо после смещения Архелая, этнарха Иерусалимского, город не имеет правителя из израильтян.

Более конкретным был императорский легат в Сирии, кому непосредственно подчинялась Иудея, а стало быть, и он — прокуратор. Публий Сульпиций Квириний прямо сказал: не повтори ошибок предшественников Колония, Марка Амбивия, Анния Руфа, Валерия Грата, которые тем только и занимались, что тушили вулкан, постоянно извергавшийся под их ногами. Не тушить извержение, а упреждать его — вот верный путь.

«Я шел им и пойду им же дальше!»

В этот миг он вовсе запамятовал, сколько извержений провоцировал сам, не учитывая характер нации, наплевательски относясь к великой преданности израильтян своей вере, но все же он инстинктивно опасался повторения прошлых ошибок. Крикнул, хлопнув в ладоши:

— Советников ко мне!

Советникам не нужно было объяснять, что хочет услышать от них властелин их, они уже прокрутили ситуацию в своих хитрых головах, поэтому каждый из них высказался резко:

— Распни!

— Распни!

— Распни!

Такое единодушие повлияло на Понтия Пилата, но он все же не сразу согласился принять рекомендацию советников. Высказал сомнение.

— Через день — еврейская Пасха. Завтра я должен кого-либо помиловать, как было всегда. И вот думаю: обвинив Иисуса в оскорблении Империи, все же помиловать его и тех, кого арестовали возле Храма за беспорядки на улице?

— Не опасно ли подобное, прокуратор? Не возомнит ли и без того непокорный народ о силе своей? Разве случайно сказал вчера первосвященник их: пусть лучше погибает один, чем весь народ. Если не лишить жизни галилеянина, разве не станет он более настойчивым в своем стремлении обрести царский трон. Не без его ведома, считаем, возглашал народ его потомком Давида, любимого царя Израиля. К тому же свое стремление Иисус из Назарета выказал, намереваясь захватить Храм Соломона.

— Но когда к нему подсылали человека, — возразил молчавший до сих пор один из советников, — с вопросом о податях, ибо была молва, будто он против податей, Иисус ответил не осудительно: Богу — Богово, кесарю — кесарево. Не толпа ли возвеличивала его без его ведома?

— Вполне может быть. Но толпе тоже нужен урок!

Понтий Пилат поднял руку, останавливая начавшийся спор. Все тут же смолкли, и прокуратор объявил:

— Смерть на кресте! Его самого и возвеличивавших его! — затем спокойней: — Оставайтесь здесь. На литостротон я иду один.

Судилище, или как его называли израильтяне, гаввах, представляло собой вымощенную каменными плитками площадку без кровли с возвышением — бимой, войдя на которую прокуратор обычно объявлял свое решение. Бима эта проклята была народом, ибо отсюда очень часто звучало страшное: в трибунал, что означало неизбежное распятие на кресте.

Вот Понтий Пилат спускается по парадной лестнице. Синедрионцы предполагают, что он подойдет к ним и выслушает их приговор, но прокуратор, даже не удостоив их взглядом, прошагал к судилищу и взошел на биму. Это ничего хорошего не предвещало. С бимы прокуратор еще ни разу не провозглашал оправдательных слов.

А прокуратор громогласно повелевает растерявшимся первосвященникам и синедрионцам:

— Подведите ко мне царя иудейского, царя Израиля!

Подвели. Поставили перед прокуратором. Тот, глядя сверху вниз на Иисуса, спросил с усмешкой:

— Не воздать ли тебе царские почести, галилеянин? Ты же говоришь, что ты — царь Израиля, потомок Давида?

— Потомок Давида — да. А царь Израиля? Это говоришь ты…

Пилат вспыхнул гневом, хлопнул в ладоши и приказал подбежавшему десятнику из личной стражи:

— Воздать царские почести потомку Давида!

Декан призывно махнул рукой, и вся его десятка тут же оказалась рядом. Солдаты склонили головы перед Иисусом, а некоторые даже преклонили колена. Затем, грубо схватив его, поволокли в дальний угол двора, где стояли хмурые, низкорослые строения.

Иисус не сопротивлялся. В мыслях его высветилось: «как овца веден был Он на заклание, и, как агнец перед стригущими его безгласен, так Он не отверзал уст своих…»

С Иисуса сорвали белые одежды, облачили в красную власяницу, предварительно оплевав его, полуголого. Когда же власяница была напялена, принялись пинать, приговаривая со злорадством:

— Принимай почести царские по римскому закону!

Солдатня отводила душу до тех пор, пока не принесли богатые одежды, с плеча самого прокуратора. Это даже для солдат было совершенно неожиданно. Они намеревались вывести Иисуса к народу именно во власянице. Пилат, выходило, определил иначе.

— Ого! — с завистью воскликнул декан. — Самого прокуратора хитон и хламида.

— Возьми это себе, — предложил Иисус вполне миролюбиво. — Мне хорошо и в моих белых.

Тычок под ребра, и Иисус даже ойкнул от неожиданности. Он, когда легионеры перестали истязать его, расслабился, поэтому не готов был принять удар безболезненно. Однако справился с болью сразу же, но больше рта не раскрывал. Как послушный ученик, облачился в то, что ему подали.

«Сейчас поведут на судилище для насмешек».

Нет, не сейчас. Ему пришлось ждать еще добрых полчаса, ибо по воле Понтия Пилата ему спешно готовили «царский» венок: лавровый с терновыми шипами.

Внесли, наконец, венок. Роскошный. Изящно исполненный. С усмешкой предложили Иисусу:

— Водрузи на царскую голову свою.

Иисус не пошевелился. Тогда один из пилатовских слуг, ткнув кулаком под ребра Иисуса, грубо нахлобучил венок на его голову, и терновые иглы сразу же окровянили лоб Великого Посвященного.

«Остановить кровь? Нет. Пусть увидят синедрионцы и весь народ!»

Его вывели во двор, и все ахнули: величавый, разодетый, с царским венком на гордой голове, с лицом бледным, по которому стекают струйки крови.

Понтий Пилат самолично возглашает:

— Осанна царю Иудейскому! Царю Израиля!

— Осанна! — подхватили дворцовая стража и слуги прокуратора.

А двор молчал.

Нет, не получилось у прокуратора задуманного фарса, и он сердито бросил:

— В трибунал его!

Вот теперь двор зашипел, выказывая явное недовольство. Пилат, однако же, делал вид, что ничего он не видит и не слышит. Повторил еще раз. Более решительно!

— В трибунал!

Легионеры поволокли Иисуса туда же, откуда только что привели, а из первых рядов вышел вперед старейшина, заседавший в синедрионе. Волосы его и борода, все еще пышные, были белыми до синевы.

— Внемли моему слову, прокуратор. Послезавтра наша Пасха, и ты всегда изъявлял к этому дню милость. Изъяви ее и сегодня, помилуй Иисуса. Он не жаждет царского трона, он проповедует о Царстве Божьем.

Я знаю, старец, о своем праве, и я помилую. Но не вашего проповедника. Я помилую разбойника. Проповедник же ваш и его сторонники, арестованные за беспорядки, будут распяты. Ибо не один ли из ваших сказал мне вчера: пусть погибнет один, нежели погибнет народ.

Сразу несколько старейшин вышли вперед с упрямой решительностью.

— Не жестокосердствуй, прокуратор.

Им уже ничего не страшно, они прожили долгую жизнь, чтобы бояться смерти. Слишком долгую. Стоят и ждут решения Понтия Пилата, в гневе непредсказуемого, тугодумного солдафона. Сейчас он повелит и их на кресты.

Пилат и впрямь готов был уже крикнуть: «Взять их!», но даже его тугой ум одержал верх над гневом; за старейшин вполне может подняться весь Иерусалим. Старейшины — не галилеянин, которого горожане, можно сказать, не знали до этого. Он — пришелец. Старцы же — синедрионцы. Их не распнешь без осложнений для себя.

Но и уступать старейшинам прокуратор не намеревался. Он и без того уступал упрямому народу. Нет, своего решения он не отменит.

— Я сказал, я сделаю!

— Тогда вели принести умывальницу, — можно сказать не попросил, но повелел старец-лунь. — Мы умоем руки свои.

Известен Пилату этот еврейский обычай: если кто-либо не согласен с происходящим, но не в силах ничего изменить, он принародно умывает руки, отрешаясь тем самым совершенно от всего.

«Что же, пусть будет так!»

Пилат махнул рукой слугам, и умывальница вскоре была принесена. Полная воды.

Первым омыл руки старец-лунь и безбоязненно, чтобы услышал весь народ во дворе, произнес;

— На тебе, прокуратор Понтий Пилат, кровь невинная. На тебе и твоих потомках.

Один за другим умывали руки старейшины, каждый, повторяя сказанное их сотоварищем. После старейшин, помешкав немного, подставляли руки к умывалынице и члены синедриона, что помоложе. Они попугайно повторяли те же слова, кто столь же громко и решительно, а кто более робко, иные же молча, отряхивали с рук капли воды и возвращались на свое место.

Вот остались лишь одни первосвященники. Тесть с зятем. Все ждали, как поступят они, полностью зависимые от прокуратора. Испугаются или встанут за честь суда?

Пауза затягивалась, и сколько бы она продлилась, трудно предсказать, если бы не наглая усмешка Понтия Пилата, торжествующего свою, хотя и очень малую победу: первосвященники на его стороне, а это очень важно. Они в его, прокуратора, руках.

Вдруг решительно шагнул вперед Ханан, оскорбленный наглостью римского сатрапа. Умывши руки, возгласил гордо:

— Не на нас кровь Иисуса, Пилат! Она — на тебе! На тебе и твоих потомках позор вечный!

Ничего не оставалось делать и Каиафе. Он сразу же последовал примеру своего тестя.

Вот теперь — все. Гордо, не сгибая своих вый, пошагали вон из дворца ненавистного Ирода синедрионцы и старейшины, а толпа почтительно расступалась, освобождая им широкий проход.

Едва сдерживал свой гнев Понтий Пилат, но для него все же важней оказалось место правителя Иудеей, чем попранное самолюбие. Он проглотил очередной плевок упрямых евреев, бесстрашно добивающихся своего, когда они этого сильно хотят.

«Ничего! Отыграюсь на назаретянине! Посмотрю, какой он есть Мессия!»

Как только синедрионцы вышли из дворца Ирода, Иосиф с Никодимом сразу же откололись от них и, дав знак Марии Магдалине, которая ждала вестей об исходе встречи синедрионцев с Понтием Пилатом вблизи ворот дворца, углубились в узенький переулок. Отошли подальше от глаз толпа и подождали Марию.

— Страшная весть. Иисуса судьба предрешена. Никого еще трибунал не оправдывал. Иисус обвиняется в попытке завладеть царским троном Израиля.

С великим трудом устояла Магдалина на ногах, но все же справилась со своей слабостью: не до обмороков ей теперь, она должна действовать, если поклялась спасти от смерти любимого. Дрожи в голосе, однако, не сдержала, когда спросила:

— Что же делать? Он не может умереть! Он не должен умереть!

— Увы, мы бессильны, — грустно ответил Никодим. — Злобен и упрям Пилат.

— Казнь на Голгофе, — как бы начал рассуждать сам с собой Иосиф. — На Лысой Горе. Совсем близко от нее моя родовая усыпальница. Я попрошу у прокуратора взять тело Мессии. Я, умывая руки, специально не возгласил вину за кровь Иисуса на Понтия Пилата и его потомков. Он не мог не заметить этого. К вечеру, когда прокуратор немного успокоится от позора своего, я посещу его и испрошу дозволения взять тело казненного Иисуса, чтобы похоронить тело не на кладбище казненных, а в моей усыпальнице. Обо всем остальном, Мария Магдалина, твоя забота. Если нужны деньги, я дам их тебе.

— Деньги не нужны. Мне Иуда, казначей апостолов, дал много…

— Есть ли связь с легионерами? — уточнил Никодим.

— Да.

— Из начальников?

— Да. Пентакостарх.

— Хорошо. Поспеши встретиться с ним и подкупи его щедро. Чтобы он мог поделиться со своим начальником. Пусть возьмет казнь на себя и поставит тех солдат, с кем тебе можно будет тоже договориться.

Она согласно кивнула, но внутри у нее все похолодело. Высокочинному римлянину нужны не только деньги, но кроме денег еще и она сама. Прежде она умело увиливала от домогательства, лукаво питая его лишь надеждами, на сей раз такая уловка может не пройти. Однако не значит же это, что нужно отказаться от обета данного самой себе.

«Он будет жить! Я не дам ему умереть!»

Но Марии Магдалине пришлось очень сильно понервничать, прежде чем она встретилась с пентакостархом. Уже Иосиф побывал у Понтия Пилата и в результате долгого и унизительного разговора с ним получил согласие взять тело Иисуса после казни, о чем Иосиф известил Марию моментально, а ей все еще не везло.

Она подозревала, что римлянин избегает встречи с ней оттого, что либо не может ничем помочь, либо не хочет, но она упрямо ждала и ждала чуть поодаль от крепости Антипы, моля Господа понять ее горе и помочь ей.

Вознаградилось ее терпение. После полудня пентакостарх появился в условленном месте и даже извинился перед Магдалиной.

— Я не мог, Мария, поспешить на твой зов: меня призвал полемарх. Моей пентакосте поручена охрана намеченной казни Назаретянина и двух его сторонников, провозглашавших его царем Израиля.

— Назаретянин Иисус — Мессия. Он проповедовал о Царстве Божьем на земле для всех! И для римлян тоже. Он не домогался трона. По его понятию любая власть — зло. Он хотел одного, чтобы слышали его имеющее уши и видели его имеющие глаза. О нем я пришла молить тебя. Он должен жить. Он будет жить, если ты поможешь мне. Денег я заплачу столько, сколько скажешь.

Пентакостарх задумался. Дать слово, не представляя всей сути той помощи, о которой его просит эта статная красавица, он не желал. Что если она попросит устроить проповеднику побег? Нет, на такое он не пойдет никогда. Из-за какого-то бунтаря и ради мимолетных ласк терять все?!

Мария Магдалина ждала ответа с трепетом. И вот он прозвучал:

— Устроить побег я не смогу.

— Я и не прошу об этом. Пусть он будет распят.

— Это меняет дело. Иди в мой дом. Я приду туда через два часа. Там и обсудим твою просьбу.

Не смутилась Мария предложением римского военачальника, она внутренне готова была его услышать, да ее и не беспокоило сейчас ничто, кроме жизни любимого, и ради этого она была готова пожертвовать не только своим телом, но и жизнью.

Она, покорно склонив голову, все же попросила отсрочки.

— Дозволь мне повидаться с друзьями моими и оповестить их о предстоящем, — увидев же, как насторожился римлянин, успокоила его. — Ни имени твоего никто не услышит даже под пыткой, ни имен исполнителей твоей воли. Но мне нужны деньги для тебя и для тех, кто станет сторожить крест, а затем тело, которое прокуратор разрешил взять синедрионцу Иосифу и упокоить в родовой своей усыпальнице. На закате солнца я буду у тебя в твоем доме.

— Не задерживайся слишком долго, — предупредил на всякий случай пентакостарх.

Он явно взбодрился, услышав от Марии Магдалины о разрешении прокуратора не хоронить бунтаря на кладбище преступников.

«Выходит, и в самом деле Иисус из Назарета — не простой бунтарь. Все намного сложней».

— На закате солнца буду у тебя, — еще раз подтвердила Мария Магдалина и поспешала к Овечьим воротам.

Ее путь в Вифанию. Чтобы рассказать сестрам Лазаря Марии и Марфе, а также Сусанне, Соломее и Иоанне о предстоящем деле, ибо на их плечи ляжет главная тяжесть в задуманном Магдалиной. А уж после того, как она с ними обо всем условится, вернется в Иерусалим, к Иосифу, рассказать и ему об удачном начале и предупредить, чтобы он и Никодим ждали поклонниц Иисуса сразу же, как отворятся ворота города.

Принесение в жертву

Иисуса под усиленным конвоем, да еще дождавшись, когда уже совсем стемнело, перевели в крепость Антония и втолкнули в то же самое глухое подземелье, откуда выводили на суд синедриона. Но дверь за ним не сразу затворили. Стражники стояли в проеме, явно чего-то ожидая.

«Странно. Что им еще нужно? Для истязания еще не время. Не ночью же намерены распнуть?»

Послышались шаги. Начальственные, уверенно-неторопливые. Ближе и ближе. Вот легионеры-солдаты расступились, чтобы впустить высокопоставленный чин в камеру, но тот не перешагнул порога. С чувством величайшего достоинства произнес как дар Божий:

— Разбойник Варавва, выходи! Ты помилован прокуратором в честь Пасхи. Ты свободен!

— Нельзя было до утра подождать? — незлобливо проворчал Варавва, а затем к Иисусу: — Выходит, сотворил ты чудо. С именем твоим на устах я стану колоть сердца врагов Израиля! Клянусь Господом нашим!

— Не клянись всуе Отцом Небесным. И не злобись душой и сердцем. Не сказано ли в Шаббате: возлюби врагов своих? Прости врагу своему и прощен будешь…

— Я уже прощен!

— Я говорю не о прощении для тела твоего, но для души.

— Я хочу быть свободным не только духом, но и телом!

— Благословляю тебя именем Отца нашего Небесного.

И не понятно Варавве, он ли переупрямил пророка, пророк ли благословил исполнять его заветы.

— А-а-а! — махнул он рукой. — Господь разберется и воздаст каждому по вине его. Тебе же, Назаретянин, желаю сотворить еще одно чудо — освободить себя, вот этих безвинных и примкнуть к нам. Под флагом твоим мы бы действовали решительней и победили бы непременно!

— Ты скоро?! помилованный?! — воззвал высокопоставленный чин. — Не заставляй ждать! Дверь для тебя может затвориться!

— Иду-иду.

Пропустив помилованного, дверь плотно затворилась, щелкнула задвижка, проскрипел ключ в замке, потом топот сандалий удалился и — воцарилась гробовая тишина. Двое оставшихся не подавали признаков жизни.

Но вот наконец вопрос:

— Не помилуют ли и нас?

— Мужайтесь и примите с миром десницу Господа. Утром истязание и — казнь.

— Но нас не водили в трибунал?

— Водили меня. Приговор и мне, и вам, моим сообщникам.

— О Господи!

Они вовсе не готовы были к жертвенной смерти, не зная даже ради чего она. К смерти позорной, не на поле боя от меча, не от непосильной работы в поле или в саду, а на кресте — позорном кресте! Они поддались общему ликованию, никогда прежде не слышавшие проповедника, и немного погорячились, когда легионеры принялись грубо разгонять восторженный народ. Они, впервые попавшие в Иерусалим, не знали злобства римской солдатни и вели себя как у себя дома; и вот теперь — крест. Мучение и позор. Они были так удручены этим, что не могли больше произнести ни слова.

Похоже было, будто в подземелье все заснули, но это не так. Двое, охваченные смятением и дикой тоской, пытались подготовить себя к неизбежному, холя в памяти прожитое и нажитое: виноградники, оливковые рощи, дома, озаренные детским смехом и детскими шалостями, ласки жен, а главное — лелеяли надежду, что утром все прояснится и их помилуют. Либо Мессия сотворит чудо: разверзнутся каменные стены, и они, все трое, окажутся на свободе. Он же исцелял больных, воскрешал даже из мертвых, отчего же не позаботиться о себе.

Иисус же никакой надежды питать не мог, хотя и ему нет-нет да и вспоминались слова посланца Великого Творца, услышанные им на горе Иермона, тогда надежда начинала теплиться; он, однако, не давал ей укрепиться. Он твердо знал: прокуратор не отступится от своего решения. Да и заступиться за него, чтобы переупрямить Понтия Пилата, некому. Синедрионцы умыли руки, оставив его на произвол судьбы, Великие Посвященные-приставы довольны, что исполнится, наконец, воля Собора, жрецы-слуги исчезли еще до того, как вошел он с апостолами в Гефсиманский сад (он тогда еще почувствовал в этом дурной знак); но главное — апостолы попрятались по разным домам, а женщины, либо не извещены, либо тоже посчитали за лучшее остаться в сторонке. Даже Мария Магдалина, которая знала намного больше, чем его ученики, и та даже не приблизилась к нему, чтобы сказать, хотя бы ободряющее слово.

Он страдал не от ожидания мученической и позорной смерти, а от покинутости близкими своими, в которых верил, которым отдавал все тепло своей души.

Губы его шептали псалом Давида:

— Господи! путеводи меня в правде Твоей, ради врагов моих; уравняй предо мною путь Твой… И возрадуются все уповающие на Тебя, вечно будут ликовать, а Ты будешь покровительствовать им; и будут хвалиться Тобою любящие имя Твое…

Забрезжил рассвет сквозь зарешеченную отдушину. Сейчас пришагают палачи. И точно. Будто подслушали мысли Иисуса легионеры. Вдалеке обозначились их шаги. Они приближались неотвратимо.

Проскрипел замок, щелкнула задвижка, дверь — настежь.

— Выходи по одному.

Каждого выходящего легионеры грубо хватали и не вели, а волокли во двор, одаривая как бы между делом пинками.

Во дворе — сотня легионеров. Целая пентакоста. С мечами на бедрах, с копьями и щитами в руках. Не шутки шутить собрались. Опасаются возможного восстания. А зря. Кто взбунтует народ? Апостолы попрятались, как суслики по норам. Они даже не помышляют отбить его. Оставлен он, Иисус, всеми. Проведут его по еще сонному городу в кольце легионеров и за воротами — крест на спину.

События же шли своим чередом. В центре двора — тройка истязателей. С толстыми ременными плетьми в руках. У двоих плети со свинцовыми шариками на концах, у третьего — без них.

«Для кого послабление?»

Иисуса подвели к тому истязателю, у кого плеть без свинчатки.

«Странно…»

Напрягся Иисус, пытаясь проникнуть в мысли истязателя, но ему не дали на это времени: начали сдирать одежды. И пошло-поехало. Впору держать зубы стиснутыми и сбавлять боль от хлестких ударов.

Двое его товарищей по несчастью взвизгивали при каждом ударе, а он молчал, твердя упрямо: «Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст своих…»

Сорок ударов. Не больше. Таково строгое ограничение. Чтобы не забил до смерти приговоренного к распятию истязатель, если вдруг он, разгорячившись, увлечется. Можно эти сорок ударов перетерпеть молча. Можно и нужно. Чтобы не дать повода врагам насладиться его слабостью. Не позволить им насмехаться над ним.

Правда, Иисусу было легче, чем тем двоим несчастным. Его тело не разрывалось в клочья свинцовыми шариками, специально отлитыми с острыми выступами, но и толстая ременная плеть в крепкой руке профессионального истязателя тоже не подарок. Не нежное поглаживание по спине мягкой рукой Магдалины.

— Тридцать пять, тридцать шесть, — считал истязатель с каждым ударом, с оттяжкой, взбугривая все новые и новые синие жгуты на спине, пояснице, ягодицах.

Иисус уже едва терпел, соблазняясь к тому же беспрестанным уже завыванием товарищей по несчастью, совершенно, можно сказать, невинных.

Наконец все! Сорок ударов отпущено сполна. Истязатель, похоже, не очень доволен, что так быстро окончилась его работа. Повелел сердито:

— Одевайся!

Смолкли поочередно и сокамерники. Им тоже велено одеваться. У них одежды обычные для паломников, у Иисуса же — царские. С плеча Понтия Пилата. Так и не вернули те белые одежды, в которые облачили его, как оправданного по суду, синедрионцы. Хитрый прокуратор не пожалел своего наряда, лишь бы Иисус не был в белом.

Величественный вид у Иисуса в дорогом наряде. Статный, осанистый, с гордо поднятой головой, он весьма походил на царя. Или — на Сына Божьего.

Но не перед римлянами он величается: он уже почувствовал, что там, за стенами крепости, собирается народ, кем-то оповещенный о его казни. Значит, предвидели римские сатрапы, что не удастся им безлюдно вывести его, Иисуса, за город, вот и приготовили целую сотню сопровождения.

«Что же, триумфальное шествие последнего пути земного!»

Вывели Иисуса за крепостные ворота, плотно окружив. На улице не слишком людно. А те, что осмелился приблизиться к обиталищу римских легионеров, не осмеливались хоть как-то обнаруживать свое отношение к Иисусу. Но чем дальше от крепости, тем народу прибавлялось. Иисус видел, что многие выбегали из боковых улочек на главную запыхавшимися. У многих женщин на руках были дети.

Но странно, все молчали. Многие лишь склонялись в низких поклонах, когда Иисус приближался к ним.

Молча шли и легионеры. Впереди — плотным строем, справа и слева двухрядной оградой, шествие замыкал тоже плотный строй.

И вдруг:

— Осанна! Сыну Божьему!

Девятым валом покатилась по улице многоголосая восторженная здравица и так же мгновенно утихла, как и вспыхнула. Насторожилась толпа, ожидая реакции легионеров, но те даже ухом не повели, и тогда народ возопил:

— Осанна! Сыну Божьему!

— Осанна! берущему на себя наши грехи!

К нему стали подносить детей, прося благословить их. И мужчины, и женщины пытались дотянуться до него, чтобы коснуться хотя бы одежды, Иисус же, благословляя детей вроде бы от всей души, очень расстраивался, что его провожают на жертвенную смерть не как пророка, возвестившего, по сути своей, новую веру — веру любви и милосердия, а как Богочеловека, который всего лишь намечен в жертву, чтобы душа его унесла с собой грехи вот этих беснующихся. Не грехи всего человечества он берет на себя, а лишь малой его кучки.

Сейчас он словно наяву переживал то, что пережил в Индии, когда джайнаиты пригласили его познакомиться с ритуалом жертвенной казни во искупление грехов общины. Ему становилось страшно от одной мысли, что там, на Голгофе, начнутся вокруг него, распятого, оргии, после чего по сигналу Великих Посвященных-приставов (а именно им он приписывал все происходящее на улицах) накинутся на него все, кому не лень, и примутся раздирать его на куски. Он хотел возопить:

«Люди! Опомнитесь! Не ради языческой жертвы пью я Жертвенную Чашу до дна, но ради Отца Небесного, ради Царства Божьего на земле для сирых и обездоленных!»

И в то же время он понимал, что его голоса даже не услышит беснующаяся толпа. Она несказанно рада, что кто-то другой берет их грехи на себя.

Но как бы ни отрицал он в мыслях своих происходящее, принимая все как возврат к язычеству, душа его не гневилась: пусть хоть и такие, но проводы все же не безмолвные и безлюдные. Казнь не тайная, а прилюдная — это хорошо. Его имя все же останется в памяти людской, которая, вполне возможно, возродит и его Живой Глагол Божий.

А путь сокращался. Вот уже конвой у Древних ворот. Остановка по сигналу начальника конвоя, а следом его повеление:

— Ни один мужчина не выходит за ворота! Ослушникам одна кара — смерть на месте!

Совершенно неожиданный приказ. Не вдруг дошла до ликующей толпы суть повеления, и тогда легионеры обнажили мечи.

Подействовало. Как скоры римляне на расправу, иерусалимцам известно. Не в меньшей степени известно и паломникам из всех колен израилевых.

Большая часть конвоя осталась при воротах, меньшая часть вывела Иисуса и его несчастных спутников из города, где чуть поодаль от ворот лежали приготовленные для казни кресты. Из толстых только что срубленных слег. Дальше, как и положено было у римлян, каждый осужденный должен нести свой крест до самой до Голгофы.

Легионеры привязали, растянув осужденным руки, к крестам, а там, за городской стеной, продолжалось многоголосье:

— Осанна! берущему на себя грехи наши!

— Осанна! Иисусу из Назарета!

И никто даже не вспомнил о тех двоих, кто шел на смерть совершенно невинно и со страхом — это не могло не оскорбить их чувства, хотя и притуплённого ожиданием неминуемых мучений и все еще теплившейся надеждой быть помилованными.

Вот кресты крепко прикручены к рукам, чтобы не сползли в пути со спин, и звучит хлесткая команда:

— Вперед!

Довольно узкая каменистая дорога сразу же поползла на подъем. Легионеры тройным кольцом окружили приговоренных, буквально стеснив их, не давая возможность хоть чуточку отклониться в сторону от торчавших местами камней, чтобы не спотыкаться об острые их грани, поэтому все они спотыкались, по особенно часто спотыкался Иисус: три бессонные ночи, напряжение на суде синедриона, не меньшее напряжение во дворце II рода, издевательства и истязания — все это так подорвало его силы, что он едва передвигал ноги под тяжестью массивного креста, который к тому же давил на исполосованную спину. Мешало очень и то, что крест то и дело цеплялся за неровности дороги, словно специально добивался падения несущего его.

Иисус и впрямь вскоре упал. Его подняли пинками, но десятка через два шагов он упал снова. Вновь пинки и — опять вперед.

Новое падение. Теперь уже никакие пинки не в состоянии были поднять его. Он обессилел совершенно, и когда разгневанные легионеры поняли, наконец, что Назаретянин не притворяется, декан приказал паре подчиненных:

— Приведите крепкого мужчину.

Вернувшись в город, легионеры по своей обычной манере грубо выхватили из толпы, все еще возглашавшей осанну Иисусу, приглянувшегося им мужчину и буквально поволокли его пред очи своего командира.

— Ты кто? — вопросил декан.

— Я Симон Киринеянин, — растерянно отвечал мужчина, не понимавший, за что его схватили легионеры.

— Ты славил своего пророка, теперь вот неси крест его, — повелел декан и добавил: — Не трясись, тебя не станем распинать. И без тебя Лысая Гора затрещит под тяжестью вот этих.

И засмеялся, довольный своей остроумной, как он посчитал, шуткой.

Вот она и — Голгофа. Безлесый и бескустарниковый холм, словно плешивая макушка высится над густоволосой зеленью: смоковницами, оливами и густым кустарником меж ними. На вершине — добрый десяток гнезд для крестов.

Иисуса принялись раздевать, не стесняясь женщин, которые уже начали заполнять площадку перед местом для распятия и склоны холма. Он оказался совершенно нагой, и тогда одна из женщин подала палачам свой платок, чтобы использовали его как набедренную повязку.

— Сама и прикрывай срамное место, — с усмешкой повелел декан, и женщина, молча, исполнила его повеление.

— Как имя твое? — спросил Иисус, словно собирался отблагодарить в будущем сердобольную женщину.

— Мария.

Иисус даже вздрогнул, а сердце его сдавила тоска; не вот эта, безвестная Мария, должна была бы крепить платок свой на бедро его как повязку, а Магдалина или — сестра Лазаря Мария, но их нет. И где Марфа, где Сусанна? Где Иоанна? Нет ни одной!

Именно они должны были позаботиться о вине смертного часа, а сделали это совсем другие и то, должно быть, по приказу легионеров. Правило было у римлян такое — давать выпить по паре кубков ароматного вина, но сильно дурманящего, чтобы легче перенес казнимый первые часы на кресте. Но не самим же им готовить такой напиток? Раз распинают израильтян, пусть израильские женщины и трудятся ради блага своих соотечественников.

Невероятный цинизм. Но что возьмешь с них — сатрапов.

С жадностью осушил принесенные кубки первый приговоренный, и его крест тут же воткнули в гнездо. Теперь не крест на нем, а он на кресте, притянутый к нему веревками по рукам и ногам.

Очередь второго. Тоже из рук женщины и тоже с жадностью. Он одолел даже три кубка.

Вот и он — на кресте.

Очередь за Иисусом. У него руки свободны. Он принял кубок с поклоном, но пить вина не стал, лишь смочил губы. Рассудил так; вино смертного часа одурманит на какое-то время, но оно лишит его силы воли, и тогда он, трезвея, не сможет уже управлять волей своей и не облегчит сам своих страданий.

Если же быть совершенно откровенным перед собой, то его не покидала надежда, хотя Иисус отмахивался от нее, о появлении ангела-спасителя. И странное дело, чем ближе подступал момент казни, тем надежда эта, вопреки даже самому Иисусу, все настойчивей проникала в его душу.

Поставлен и его крест в гнездо. Появились молоток и гвозди в руках одного из легионеров.

«Что? Не веревками?!»

Да. Его подтолкнули к кресту и грубо потребовали:

— Спиной к кресту! Вот так. Ставь ноги на нижнюю перекладину!

Легко оказать — ставь. Одну поставить — не вопрос. А как вторую? Сразу же полетишь носом вперед.

Но палачи из легионеров — доки в таком деле. Не один уже десяток приговоренных к распятию прибивали они гвоздями к кресту. Один из них подпер руками ребра Иисуса, приподнимая его вверх, другой цепко схватил руку и, растянув ее по верхней перекладине, ловко прибил гвоздем к дереву ладонь.

Пронзительная боль. Иисус, однако, тут же одолел ее, и когда легионер-палач прибивал вторую руку к перекладине, Иисус уже успел собраться и отринуть боль.

Подумавши немного, палачи решили лучше еще пригвоздить и ноги к кресту. Чтобы не соскользнули они, когда распятый обессилит, либо специально пойдет на хитрость, тогда гвозди в ладонях не удержат тела, и распятый спадет с креста — такого не должно быть, ибо за такой брак в работе они получат по меньшей мере нагоняй.

Последнее, что сделали палачи-легионеры, прибили над головой Иисуса дощечку с надписью на трех языках: еврейском, греческом и латинском — «Царь Иудейский».

Голгофа на какое-то время замерла. Женщины стояли с опущенными головами, облитые ласковым, еще не жарким в эти часы солнцем, как ни странно, но в эти минуты не заплакал даже ни один ребенок. Молчали и легионеры, переживающие, должно быть, чувство гордости за прекрасно исполненный долг свой. И только на склонах холма и у его подножия в прохладной зелени кустов и деревьев весело щебетали птахи — что им до страданий людских, у них свои печали и радости.

Звучит команда декана:

— Строиться!

Быстро замерли солдаты в ровных шеренгах, декан прошелся перед строем, будто решая какую-то трудную задачу, даже потер лоб, и лишь после этого объявил имена четырех легионеров, кому надлежало остаться при крестах; строй же весь повел к Древним воротам. Зачем здесь томить много солдат, если на Голгофе только одни женщин? Усилить охрану ворот — вот, что необходимо в данный момент. Всех ворот внешней стены, а не только Древних. Без надобности не выпускать из города ни одного мужчину.

Нужно еще уделить внимание пещере Иеремии. Возможно, поставить постоянную стражу у входа в нее.

Иисус не знал планов пентакостарха, его целей, поэтому весьма удивился столь малой охране у распятий. Ведь даже вот эти женщины, если захотят, сомнут играючи четверку легионеров.

Женщины, однако, оставались бездвижными. Долго.

Вот на дороге от Древних ворот показался раб, несущий на плече, словно женщина, сосуд либо с водой, либо с поской. Скорее всего, с поской — обычным питьем римских воинов. Это была смесь уксуса с водой, что позволяло воде оставаться долго свежей при любой жаре, к тому же не вызывать никаких расстройств желудка и, что не менее важно, предохранять от желтухи и холеры.

Командир стражников, выходит, позаботился о своих подчиненных, чтобы они на своем посту не испытывали жажды.

Легионеры обрадовались посылке. Откупорив затычку из губки, черпали ковшом из сосуда, пили с наслаждением кисловатую холодную воду, забыв, похоже, о висевших на крестах. Этим не замедлили воспользоваться женщины. Вначале подошла одна женщина с ребенком на руках и приложила его к ноге Иисуса. Оглянулась боязливо, не кинутся ли оттаскивать ее легионеры, но те продолжали грудиться у сосуда, даже не обращая внимания на нее. Тогда осмелели и остальные. Подходили попарно, соблюдая очередность, к распятому Иисусу, прикасались к нему и просили:

— Благослови.

Потом с его тела натирали себе грудь и даже лица.

«Господи, прости их, грешных, ибо не ведают, что творят».

Меж тем Иисусу все труднее и труднее дышалось. Выдыхалось, правда, легко, но чтобы вдохнуть, приходилось основательно напрягаться. Он одолел боль от гвоздей в руках и ногах, солнце, хотя все более знойное, не беспокоило его, ибо потное тело, обдуваемое легким ветерком, не могло за час с небольшим перегреться, а вот нормализовать дыхание ему оказалось не по силам; и когда совсем не получался вдох, он упирался пятками в нижнюю перекладину, чтобы хоть чуточку подтолкнуть тело вверх, тогда только удавалось вдохнуть. Не полной грудью, но все же сносно.

В памяти Иисуса всплыли слова, сказанные наставником из тайного центра ессеев, когда они, убегая от преследования легионеров, увидели здесь, на Лысой Горе, несколько крестов с распятыми на них:

«Они умирают от удушья. Мучаются долго. Иные — по несколько дней».

Сила духа медленно оставляла Иисуса, и вот он уже шепчет запекшимися губами псалом Давида:

— Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего… На Тебя оставлен я от утробы; от чрева матери моей. Ты — Бог мой. Не удаляйся от меня; ибо скорбь близка, а помощников нет… Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной… Но ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на помощь мне… Буду возвещать имя Твое братьям моим, посреди собрания восхвалять Тебя…

На дороге из города показались две Марии: Магдалина и сестра Лазаря. Екнуло сердце у Иисуса, прервалось шептание.

«С какой вестью? Не ангел ли спаситель меж них?»

Они встали в хвост жаждущих прикоснуться к Иисусу, дабы передать ему через прикосновение грехи свои и получать силу его в душу свою.

«Неужели и они поддались общему языческому дурману?»

Думай, что хочешь, предполагай, что заблагорассудится, но время не поторопишь: к распятию Мария Магдалина и Мария — сестра Лазаря подойдут не раньше, чем через полчаса.

Вскоре Иисус вновь зашептал очередной псалом Давида, славя Бога и умоляя не оставлять его без благодати своей.

Для Марии Магдалины, у которой сердце разрывалось от вида мук, какие испытывает страстно любимый, стоять в длинной очереди женщин было во много раз мучительней, чем Иисусу ждать ее. Только она знала, какой ценой давалось ей это медленное, шажок за шажком, движение к распятию. Не будь у нее цели, она давно бы бросилась к ногам Иисуса, целовала бы их, беря на себя его боль, а если бы легионеры попытались ее оттащить она вцепилась бы в них, как дикая кошка; но сейчас делать ей этого нельзя, если она хочет исполнить свой долг.

Страдала Магдалина еще и оттого, что она вполне понимала мысли Иисуса, считающего себя брошенным всеми учениками, всеми друзьями и всеми, уверовавшими в него. А ведь эти мысли били совершенно напрасными: ни апостолы не были предателями, ни она, ни все его друзья. А тем более она — безмерно любящая своего кумира — она все сделала, чтобы спасти его. Опомнились от потрясения и ученики его и собрались было решать, что предпринять ради спасения Мессии, но она, Магдалина, попросила их, не раскрывая всего замысла, продолжить укрываться в домах сторонников Иисуса. Убедить их в необходимости временно бездействовать, стоило Марии большого труда.

А намерения у апостолов были такими: пройти спешно по всем пещерам и собрать всех, кто смел, чтобы повести их на Голгофу и отбить распятых. В первую очередь, конечно, Иисуса.

Большую надежду они возлагали на укрывавшихся в пещере Иеремии, не зная того, что она блокирована легионерами и что именно там их ждала полная неудача с кровавыми последствиями. И очень хорошо, что они все же послушали Магдалину: судьбе угодно было сохранить их жизни для великих свершений.

А сама Магдалина? Она не спала и, можно оказать, не ела вот уже вторые сутки, но разве скажешь Иисусу об этом?

«Ничего. Поймет и оценит, когда будет спасен».

Всему, однако, приходит конец. Длинной очереди тоже. Вот Магдалина у креста. Обхватила, словно птица своего птенчика крыльями ноги Иисуса, припала к ним губами, хотя клялась поступить так же, как все женщины, лишь прикоснуться к телу Мессии и натереть грудь его потом, после чего прошептать ему, как он должен вести себя дальше; увы, не справилась со своим порывом, целовала и целовала ноги Иисуса как помешанная и вряд ли оторвалась бы вообще, если бы не подруга ее Мария.

Та силой подняла Магдалину, гневно шепнув ей:

— Ты что?! Хочешь провалить все?!

Опомнилась Магдалина. Будто оправдываясь перед подругой, даже не поднимая головы на любимого, начала чеканить слова столь громко, лишь бы Иисус услышал их, хотя, в общем-то, она не опасалась стражников, ибо они получили свою мзду, однако все же считала излишним говорить слишком громко.

— Вспомни Индию. Поступи так, к чему готовился там, но не свершил. В остальном положись на друзей своих, на любящих тебя, на уверовавших в тебя. Ты возродишься.

Вот это — да! Иисус понял, к чему призывает Магдалина, но все же напрягся, чтобы проникнуть в ее мысли, а осилив это, всячески начал поносить себя: неужели он не мог вместо того чтобы шептать псалмы от горя одиночества, сосредоточиться на Марии Магдалине; но, ругая себя, Иисус ликовал: «Не оставлен! Не одинок!»

Даже вдыхать ему стало намного легче.

Восторженное состояние, однако же, постепенно отступало, а ему на смену являлись серьезные мысли, которые поначалу напрочь отметали ложь. Мог ли он, с самого детства не принимавший ложь, как средство достижения цели, сам встать на путь обмана?!

В своих раздумьях в пещере Искушения у ессеев, в раздумьях в Храме Озириса, в раздумьях у белых жрецов в Индии, в раздумьях у Сарманских братьев в Эдессе, а затем в раздумьях в отчем доме перед тем, как его покинуть и начать проповедовать, он пришел к твердому выводу, что одно слово, пусть даже Живой Глагол Божий, каким бы привлекательным оно не было, не приведет к успеху, если не будет подкреплено делом.

Единство слова и поступков — вот основа основ успеха, особенно в таком деле, какое он взвалил себе на плечи: полный переворот в вере, полное ее обновление.

Разве не было до него проповедников и мыслителей, которые убедительно доказывали, как разрушает основу веры внешняя обрядность, жесткие ограничительные рамки ритуалов, малейшее отступление от которых грозит смертью людям пытливого ума и свободолюбивой души; но их слова, их идеи хотя и были услышаны тысячами, но не подхвачены ими, ибо слово без поступка — пустое слово.

Он же, Иисус, воплощая в себе Живой Глагол Божий, являлся одновременно и ярким, неотступным его исполнителем, проводником высших идей в жизнь. Именно в этом он видел успех своего великого дела.

И вот теперь он оказался перед выбором; честная смерть или жизнь ценой обмана…

Он, посвященный матерью Богу, по доброй воле своей дал слово ессеям, когда имел право выбора. Тогда ему так и было сказано: твоя судьба в твоих руках; и чтобы определиться не скоропалительно, он по совету старейшин и наставников провел долгое время в пещере Искушения в глубоких раздумьях, в борении противоречивых устремлений, а после того твердо заявил:

— Я буду проповедовать!

И разве не говорили ему жрецы Храма Солнца о том, чем кончится триумфальный и скорбный путь? Но он и там столь же решительно заявил:

— Пройду весь путь свой до конца своего!

А когда после возвращения в отчий дом мать и младший брат упрашивали его назорействовать, оставаясь с ними, чтобы молиться неустанно о прощении Господом грехов избранному им народу Израиля, разве не возмутился он тем, что его не поняли родные его?

А на горе Иермона? Гонимый, он вполне мог остаться в храме Корейоны-Приснодевы, поклониться ей и сыну ее Зону, но разве не он сам вынудил жрецов удалить его из храма?

Но там, на горе, ему предсказан, хотя и намеком, добрый конец: повторение того, что сотворил Бог с Авраамом и Исааком — отвел Бог руку Авраама от горла сына его за послушание его, за верность беззаветную в служении ему, Господу.

А разве он, Иисус, хотя бы словом или даже в мыслях оскорбил Отца Небесного. Он искренне преклонялся перед ним, он делал все, чтобы люди тоже верили сердцем своим, душой своей в Единого, не только внешне выказывая свою веру, а всем своим существом, беззаветно отдаваясь глубокой и непорочной вере.

Путалось все в голове Иисуса, схлестывались аргументы за и против, но ни то ни другое никак не могло одолеть противную сторону и как найти золотую середину. Да ее и не было — этой золотой середины. Выбор не велик: либо смерть, либо — жизнь. Иного ничего не существовало.

Борение мыслей Иисуса застопорилось, когда он увидел на дороге от городских ворот пару дюжих рабов с молотами в руках.

«Вот и выбирай!»

Он был наслышан, что распятым дробят кости ног, чтобы те, потеряв возможность подтягивать тело вверх, скорее помирали от удушья. Выходило, кто-то хочет быстрейшей их смерти. Боятся ночи, которая может принести освобождение казненным: навалятся сторонники и снимут с креста, побив стражу.

Не вспомнил отчего-то Иисус, что завтра Пасха, а ее нельзя осквернять распятиями. Напомнил ему об этом один из рабов с молотом в руке. На вопрос стражника «Кто прислал вас и зачем такая спешка?» раб ответил:

— По воле прокуратора. Иудеи упросили его, чтобы снять распятых на закате, — и хмыкнул: — Не живых же снимать.

Он явно повторил слова, сказанные тем, кто направил их на Лысую Гору довершить начатое злодеяние.

— Проверим, крепки ли кости бунтарей! — с вызовом бросил второй раб и сжал рукоять молота в своем пудовом кулаке.

Рабы явно были горды полученным заданием, за выполнение которого их ждало доброе вознаграждение. А, возможно, даже свобода…

«Откуда начнут?! С меня или с другого конца?!»

Иисус напряг волю, чтобы воспринять боль (он справедливо предполагал, что она будет адской) без воплей, достойно, оба раба, однако, направились к крайнему кресту справа.

Значит, еще не конец.

Первый удар по колену и — вопль, дикий, всполошивший птичий мир в округе и согнувший в скорби женщин, стоявших на лобном месте и на склонах холма. Вздохи и причитания вырывались из груди сердобольных женщин, слезы текли по их щекам.

Подстегнул этот вопль и мысли Иисуса: они словно взбесились. Не утихомирить их даже смирительной рубашкой.

Что такое ложь?! Что такое обман?! Противное Отцу Небесному? А если во благо?! Сам Господь надоумил на обман, лишь бы удачным оказался исход, а избранный им народ обрел свободу! Сколько же их, обманов, не осужденных Господом: купленное первородство за чечевичную похлебку — не обман ли? Но от Иакова, обманувшего Исаака, произвел Господь великий народ Израиля. Его тискают, а он живет и множится мышцею Господа!

Не дети ли Иакова продали брата своего Иосифа, а отцу сообщили о смерти его?! Не Иосиф ли сам вернул братьев своих обратно в Египет, подложив Вениамину серебряную чашу, чтобы обвинить того в несовершенном воровстве?!

Сколько их, обманов?! И что изменится в мире, если добавится еще один?

Он, конечно же, пытался еще сопротивляться, он пытался усмирить взбесившиеся кощунственные мысли, но в это самое время раб нанес удар по второму колену несчастного, и тот дико взвыл. Вот тогда Иисус подчинился кощунственной настойчивости, оправдываясь тем, что именно через Марию Магдалину Отец Небесный простер свою длань над ним, сыном своим.

Решение принято. Твердое. Но как осуществить его, чтобы все восприняли сотворенное им правдоподобно?

Молва такая: распятый, испивший воды, умирает намного быстрее. К тому же просьба подать воды привлечет внимание стражников, вперивших взоры свои в корчившегося несчастного, насколько ему позволяли путы на ногах и руках.

Вопль утих, и пока не последовало нового удара молотом по коленам, Иисус попросил как можно громче и как можно жалостливей:

— Пить.

Стоном разрывавшейся души прозвучала эта просьба, и стражники повернули лица свои к Иисусу. Тогда он напряг волю свою, повелевая мысленно ближайшему из стражников:

«Подай воду! Подай! Подай!..»

Трудно определить, что повлияло на стражника, либо гипнотическое воздействие воли Иисуса, либо те золотые монеты, которые подучил он от жгучей красавицы, к которой ко всему прочему благоволит пентакостарх (от солдатских глаз ничего не скроешь), но стражник не остался глух к просьбе распятого Иисуса. К великому удивлению женщин, он, молча, подошел к сосуду с поской, постоял немного, раздумывая, как исполнить весьма непривычное для него дело, и все же нашел выход: обильно смочил губку, затыкавшую амфору и, вонзив в нее копье, поднес губку ко рту Иисуса.

Жадно всосался в мокрую губку Иисус, а ратник поворачивал копье по мере надобности, чтобы распятый высосал всю воду из губки со всех сторон. Вот, наконец, Иисус оторвался от губки. Мгновение, и он исторг из себя громкий вопль:

— Отче! В руки Твои передаю дух мой!

Встревоженным многоголосьем откликнулось царство пернатых окрест, женщины еще ниже склонили головы и не утирали обильных слез, текших по их щекам.

Малая пауза и — вдох облегчения:

— Свершилось!

Голова Иисуса безвольно упала на грудь.

Он больше не слышал воплей распятых с ним, которым рабы с безжалостным вдохновением дробили кости ног, не видел, как некоторые женщины падали в обморок, не выдержав ужасного зрелища и нечеловеческих страданий; как многие, более сильные духом, продолжали оставаться на месте с поникшими головами, а иные уже потянулись по дороге в город, унося с собой ужас увиденного. Они торопливо семенили, словно убегали от чумы.

Иисус больше не дышал. Сердце его остановилось.

Рабы, окончив истязание двух первых, подошли к кресту Иисуса. Один из них, поплевав на ладони, сжал покрепче молот, чтобы ударить со всей силой по колену Иисуса, но стражник остановил его:

— Он умер.

— Проверим. Если он мертв, не все ли равно ему?

— Он умер! — уже строже повторил стражник, но оба раба, получившие от более высокого начальства повеление раздробить кости всем трем распятым, продолжали упрямиться.

— Проверить, не притворился ли, не станет лишним.

— Вы правы, — отступил от своего стражник. — Давайте проверим.

И он ткнул Иисуса в бок копьем.

Иисус не вздрогнул. Не трепыхнулся. Как висел бездвижно, гак и продолжал висеть.

— Ну вот, теперь мы убедились, — делая нажим на слове «мы», заключил стражник. — Он — мертв.

На выступившую из раны кровь стражник вроде бы не обратил никакого внимания, а рабам это не бросилось в глаза по их невежеству.

— Ступайте и скажите пославшему вас, что исполнили урок добросовестно. Скажите, что так оценил я, старший охраны распятых. Один мертв, двое других на последнем издыхании, — повелел стражник рабам, но рабы и тут проявили сомнение.

— Но вот те, двое, сколько еще будут скулить? Не ударить ли их еще по разу?

— Не нужно. Пока вы дойдете до крепости, они испустят дух! — твердо, как знаток своего дела, заявил старший из стражников. — Если я приказал вам о чем докладывать, то и докладывайте. Не сердите меня!

Что оставалось делать рабам? Пошли, подневольные.

Медленно угасал день. К Иисусу, умершему на кресте, продолжали подходить женщины, все так же прикасаясь к нему и прося его душу унести с собой все их грехи, затем поспешно уходили в город по своим делам — готовить праздничные трапезы. И только две Марии неприкаянно стояли поодаль, не спуская залитых слезами глаз с Иисуса.

Магдалина терзалась:

«А что, если и в самом деле отдал душу Господу?! Нет! Не может быть! Не может быть!» — и с укоризной поглядывала на солнце, которое так медленно уходит на ночной покой.

Куда солнцу спешить? У него своя скорость движения, и никакой человеческой воле оно не подвластно; но спешили, но торопились Иосиф с Никодимом: до заката оставался еще добрый час, а они уже миновали Древние ворота. За ними — пара рабов с погребальными носилками, на которых завернутыми в хитон лежали погребальные пелены и плащаница. Отстав еще на несколько шагов, шли назначенные пентакостархом погребальщики для казненных вместе с Иисусом. Тоже с носилками еще и с заступами в руках.

Римлянин рассудил разумно, когда к нему пришли Иосиф с Никодимом за разрешением снять тело Иисуса немного раньше принятого времени — заставить ждать их заката солнца он не мог по уговору с Марией Магдалиной, но снять с креста одного, оставив двух других не снятыми, может вызвать кривотолки, поэтому он послал погребальщиков и от себя.

Марию Магдалину и ее подруг как ветром сдуло при приближении Иосифа с Никодимом: их место теперь не здесь, а возле родовой усыпальницы Иосифа Аримафейского. Там нужно приготовить все необходимое для Иисуса, а еще нужно укрыться Марии Магдалине в самой усыпальнице, дабы не обращаться с лишней просьбой к стражникам, которые, тоже по уговору с пентакостархом, назначены охранять вход в усыпальницу до утра. Возьмут, да и заупрямятся легионеры, требуя новой мзды на доступ к телу Иисуса в усыпальнице; но, во-первых, заплачено им довольно, а, во-вторых, они не знают и не должны знать всего задуманного. И чтобы не оказалось никаких препятствий, женщины решили, что подпоят стражников вином с подмешанным в него снотворным. И — все.

Пока женщины подыскали для Магдалины укромный закуток в дальнем углу усыпальницы за каменным гробом, и она, подстелив одежды, предназначенные для Иисуса, легла на них, поставив в изголовье сосуды с бальзамом и настоем трав на оливковом масле, Иосиф с Никодимом уже сняли с креста Иисуса. И хотя они наблюдали за тем, чтобы рабы предельно аккуратно положили крест с распятым Иисусом на землю и сталь же аккуратно вытаскивали клещами гвозди из ладоней и ступней, они в то же время поторапливали своих рабов и даже сами им помогали.

Иосиф с Никодимом боялись: вдруг Иисус прежде времени вздохнет, и сердце его забьется — считай, тогда все пропало. Всему уговору конец, ибо ни за что не пойдут легионеры на явное нарушение приговора. Ни за какие деньги.

Когда руки и ноги освобождены были от гвоздей, один из рабов намерился было окутать труп пеленами, но Иосиф даже повысил на него голос:

— Не делай этого. Вот, накрой плащаницей, положив на носилки. Да поживей! — но, понявши свою оплошность, добавил миролюбиво: — Не в темноте же нести тело к усыпальнице моей. Путь долог.

Так уж и долог. Не успеет солнце скрыться за Гудейскими горами, как они будут у входа в усыпальницу. Но слово хозяина разве обсуждается? Не пеленать, так — не пеленать. Положили аккуратно тело на носилки, прикрыли плащаницей, и похоронная процессия тронулась по южному склону Голгофы вниз.

В голове — Иосиф с Никодимом, за ними — носилки, а замыкающими — легионеры. С мечами на поясах и с копьями и щитами в руках. Строгие, собранные, готовые отбить любую вылазку, какая может вдруг выскочить из кустов.

Да, они явно опасались засады и мысленно упрекали своего командира, что не прислал он подмоги. Хотя бы десяток товарищей.

Успокоились легионеры лишь тогда, когда подошли к усыпальнице, где никого, кроме нескольких рыдающих в голос и причитающих молодых женщин, не было.

«Плакальщицы, — определили легионеры. — По их обычаю».

Рабы отодвинули камень, прикрывавший вход, и внесли в усыпальницу тело Иисуса. С ними вошли Иосиф с Никодимом. Легионеры не последовали за ними, и тогда Иосиф шепнул рабам:

— Подстилайте хитон. А пелены — под голову. Вот так. Теперь — покроем плащаницей. И не поспешим к выходу. Вроде бы пеленаем.

Только минут через пятнадцать они вышли вон из усыпальницы. Солнце уже закатывалось. Начало быстро темнеть. Рабы задвинули камень к выходу, и женщины тут как тут с кувшинами и кубками в руках.

— Помянем кубком вина и добрым словом усопшего…

Легионеры не отказалась, женщины наполнили кубки; и не заметили римляне, что им вино наливалось не из того же сосуда, из которого налили кубки своим мужчинам.

— Вот вам для ночи, — положила мех с вином одна из женщин. — И вас оно взбодрит, и останется для сменяющих вас.

Выпив еще по кубку, израильтяне распрощались со стражниками, предупредив, что окончательное погребение (бальзамирование и более пышное оплакивание) они проведут после Пасхи, для стражников поднесут еще и завтра.

— Нам пора поспешить к праздничному столу, — как бы извинился Иосиф за то, что оставляет стражников одних.

Вдоль стены пошли они к Ефраимовым воротам, ибо дома Иосифа и Никодима находились в Верхнем городе, а ближние ворота туда от Голгофы — Ефраимовы.

Не пройдя, однако, и половины пути, группа разделилась: мужчины свернули в апельсиновую рощу и там укрылись в ее гуще, женщины же, все до одной, направилась на Иоппийскую дорогу, где в четверти часа ходьбы от Яффских ворот были приготовлены для дальней дороги два мула. Рабов, приведших туда мулов, женщинам надлежало отпустить, самим же ждать прихода Магдалины с Иисусом.

Рабы принадлежали Иоанне, поэтому она повелевала им:

— Ступайте к Зимним прудам и дожидайтесь там утра. В город не спешите входить спозаранку. Поняли?

— Да, госпожа.

Закончена вся предварительная работа. Теперь оставалось только ждать. Теперь все зависело от Магдалины. И еще от того, подействует ли снотворное, подмешанное в вино, на легионеров.

Понимала и Магдалина свою ответственность, поэтому не спешила, хотя эта неспешность давалась ей с великим трудом. Она страстно желала прильнуть к телу Иисуса, обцеловать его, прежде чем начать врачевание целебными настоями, но она боялась испортить так хорошо начавшееся спасение Мессии. Спасение любимого. Она чутко прислушивалась к каждому звуку, доносившемуся извне.

Вот, наконец, ни голосов, ни шагов не слышно. Магдалина еще какое-то время удерживала себя в закутке за каменным гробом, а уж когда донесся до нее могучий храп, решительно поднялась и, все-таки на всякий случай, стараясь ступать бесшумно, подошла на ощупь к саркофагу, в котором лежал Иисус.

Крышка тяжелая. Хорошо, что Иосиф с Никодимом оставили щель, в которую можно протиснуть кисти рук.

Поднатужилась — крышка подалась. Еще усилие. Еще… Еще… Теперь оставалось придержать ее, обойдя саркофаг, чтобы не слишком громко соскользнула крышка на каменный пол гробницы.

«Держи! Держи!» — приказывала она себе, напрягаясь донельзя.

Да, она превзошла себя, опустив крышку почти бесшумно. Вздохнула облегченно и прильнула губами к губам Иисуса.

Сколько времени прошло, она не могла определить, но вот все же опомнилась и принялась вдыхать в рот Иисусу воздух, стараясь изо всех сил, чтобы наполнить легкие его воздухом и дать толчок к воскрешению. Одновременно она массировала сердце.

Свершилось, наконец! Иисус вздохнул сам. Сердце его забилось. Часто. Гулко. Будто с перепугу. Вот оно постепенно успокоилось и застучало ритмично, но Иисус отчего-то не открывал глаз своих.

Она метнулась в закуток, схватила сосуд с приготовленными снадобьями и принялась лихорадочно, не забывая однако целовать (то пока еще холодное тело, натирать грудь, живот, ноги целебным и настоями. Ее охватил безотчетный страх оттого, что так долго не приходит в сознание Иисус, хотя уже и дышит нормально, и сердце его бьется ровно и сильно.

«Неужели не одолеет смерти?! Нет! Не может быть! Он должен жить! Он будет жить!» — шептали уста Марии Магдалины, а руки ее проворней и проворней разогревали тело любимого.

И вдруг — голос. Родной.

— Мария?

То ли от неожиданности, то ли от радости сердце Марии Магдалины зашлось в бешеной скачке, потом замерло, и она начала судорожно глотать воздух.

Обошлось, в конце концов. Она пришла в себя. Хотела вновь прильнуть к губам Иисуса, но удержала себя: еще не время открывать ему свои истинные чувства, истинные намерения. Все еще впереди. Страшное, Бог даст, останется в прошлом навечно.

— Тише, — шепнула она Иисусу. — Мы в усыпальнице Иосифа Аримафейского. На улице — стражники. Все остальное расскажу после.

Она сходила за одежами Иисуса, которые служили ей какое-то время постелью, и подала их ему.

— Одевайся. А лучше давай я помогу. И станем ждать полуночи.

Она прижалась к нему — иззябшая, расслабленная; так и сидели они на краю саркофага до тех самих пор, пока входной камень не отодвинули Иосиф с Никодимом.

— Воскрес?!

— Да.

— Поспешим.

Легко сказать — поспешим, а как спешить, если сил почти нет. Даже кубок вина не взбодрил, как следует. А им нужно было, как можно скорей добраться до мулов, где есть чем подкрепить силы, а дальше не медля ни часу — в путь.

Трудно было идти Иисусу еще и потому, что они пошли не тропой вдоль стены, а взяли напрямик к дороге на Иоппию, вот и спотыкался Иисус на кочках, пугался ногами в высокой траве и, возможно, падал бы не единожды, не поддерживай его поочередно то Иосиф, то Никодим.

Мужчины вели уверенно. Они накануне прошли здесь и днем и ночью, поэтому вышли почти точно к ожидавшим Иисуса с Магдалиной мулам.

— Спасибо, верные друзья мои, — с поклоном поблагодарил Иисус всех. — Простите, что несправедливо подумал о вас в смертный час свой. А вам, милые подруги мои, особенно низкий поклон. И просьба: оповестите апостолов, пусть идут в Капернаум. О моем воскрешении пока ни слова. Пусть останутся в неведении до времени.

Он поцеловал всех женщин в лоб, прижимая нежно их к себе, пожал руки Иосифу с Никодимом и с их помощью взгромоздился на мула.

— На Сихемскую дорогу.

Заповеди апостолам

К рассвету они выехали на Сихемскую дорогу, ту самую дорогу, по которой Иисус уже однажды убегал от решивших побить его камнями фарисействующих лишь за то, что воскресил он Лазаря в субботу. Теперь вот — вторичный побег. Неизвестно чем он окончится и куда приведет. Мария Магдалина пока еще не рассказала всего, а напрягаться, чтобы проникнуть в ее мысли, у него не было ни сил, ни желания. Усидеть бы ему на муле. Не свалиться бы, что весьма и весьма нежелательно. Недаром же говорят: если падаешь с верблюда, то как на вату, если с лошади — как на землю, с мула — как на камень. Не успеешь опомниться и — головой о дорогу.

— Тебе, равви, нужен отдых, — предложила Мария, видя его плачевное состояние. — Все страшное позади. Мне тоже отдых не помешает.

— Да, — согласился Иисус, — но не долгий. Нам нужно спешить, чтобы паломники не догнали нас.

— Они начнут возвращаться не раньше завтрашнего дня. Иные даже послезавтра. Не догонят.

— Все же медлить не станем. Я не хочу, чтобы меня узнали до того, как я решу, что делать дальше.

— Не мне, равви, давать тебе советы, но скажу одно: тебе нужно покинуть Израиль. Если, конечно, не хочешь еще раз оказаться на кресте, где тебе обязательно переломают кости ног.

Разве мог Иисус этого желать? Хватит, он побывал в гостях у смерти и возродился лишь благодаря друзьям, благодаря Марии Магдалине. Второй раз подобного не произойдет. Просто не может произойти.

Продолжая разговаривать, они погоняли мулов, пока не приблизилась к густой роще, подступившей справа к дороге.

— Вот в ней и остановимся, — предложила Мария Магдалина, постепенно беря на себя роль заботливой хозяйки.

Иисус согласно кивнул.

Мария, когда нашла уютную поляну в глубине рощи меж кустов и деревьев, начала сама расседлывать своего мула, но неумело, и Иисус, видя неумелость ее, поспешил помочь ей.

— Давай я.

— Ты на пределе сил. Я сама. Расседлаю и своего, и твоего тоже. Отдыхай.

Но он не послушал ее, ибо она никак не могла отстегнуть подпругу — не хватало сил.

— Удивительно, как ты смогла сдвинуть камень с гроба?

— Не знаю. Очень хотела, чтобы ты ожил. Иного объяснения нет.

Иисус потянул конец подпруги вверх, язычок пряжки выпростался, теперь снимать седло. Мария ухватилась было за мягкие луки, но Иисус попросил:

— Позволь мне.

Она не отпускала луку, и руки их соприкоснулись. Да так и прилипли друг к другу. Мария, понявшая женским чутьем своим состояние Иисуса, сродни ее состоянию, возликовала:

«Он станет моим! Он не равнодушен ко мне! — она, однако, пересилила свой душевный порыв и свое телесное желание прильнуть к Иисусу, твердо заключив: — Не время! Оно еще наступит. Его еще много впереди. Вся оставшаяся жизнь!»

Иисус, сразу же почувствовавший резкую перемену в настроении Магдалины, легко одолел искушение. Не подави своего желания Мария, ему пришлось бы намного трудней, чем тогда, когда его соблазняла знойная нубийка, а он никак не хотел нарушать обета, данного не единожды и не одним только ессеям, но и жрецам Храма Солнца и белым жрецам.

Иисус в этот момент был искренне благодарен Марии Магдалине. Более, быть может, чем за то, что спасла она его от смерти. Еще одно отступление от верности взваленному на себя добровольно принципу он, поддавшись соблазну, переживал бы страшно. Мог бы даже не простить это ни себе, ни ей, ибо одно дело, когда на весах жизнь и возможность продолжать начатое, другое дело в потакании плоти.

Но теперь все. Вернулась к ним обычная нежная дружественность.

Иисус возлег возле расстеленной Марией на траве скатерти, она проворно, хотя тоже едва держалась на ногах от усталости, достала из переметных сум куски пасхального агнеца, опресноки, мех с молодым вином, и они принялись за праздничную трапезу. Оба были голодны, оба отдыхали душой и телом.

Насытившись, расстелили потники и попоны, отогнали подальше сбатованных мулов и, подложив под готовы седла, моментально заснули. Иисус же, засыпая, определил себе:

«Не более двух часов».

Такое решение подсказывала необходимость спешить. Конечно, Мария Магдалина рассудила правильно, что лишь завтра паломники, и то далеко не все, начнут возвращаться к домам своим, но великое ли расстояние отделит их от паломников, если сегодня они не отъедут подальше от Иерусалима. Да дело не только в паломниках, в Иерусалиме все может открыться раньше времени, и тогда — конец.

Нет, позволить себе долгий сон Иисус просто не мог, ибо медлительность их чревата самыми непредсказуемыми последствиями. Поэтому вперед и вперед. Без всякой оглядки. Вез всякой жалости к себе.

Пробудился Иисус в точно определенное для себя время, оседлал своего мула, тогда только разбудил Марию. Не будь под ней седла, потника и попоны, он бы приготовил в дорогу и ее мула, увы, как ни жалко было будить ее, так сладко спавшую, но ничего не поделаешь: нужно ехать.

Оседлан второй мул, осушены кубки вина, чтобы взбодриться окончательно, и — в путь.

Дорога пустынна. Такой будет она до самой Самарии. Но и там она вряд ли станет людной: самаритяне в пасхальный день справляют положенное, только не в Иерусалимском храме, а на горе Гаризин. Однако по расчету Иисуса торжественные жертвоприношения и пиршества на горе закончатся к тому времени, как они с Марией подъедут к Гевал-горе, возвышавшейся южнее Сихема. Так что и Сихем они минуют, не привлекая внимания.

Впрочем, среди самаритян мало тех, кто хорошо знает его в лицо, хотя проповеди его нашли среди них доброе понимание, и многие уверовали в него. Особенно после разговора с самаритянкой из Сихема. Она на весь город возгласила его пророком, и он без враждебности, а с почетом был зван родными и близкими самаритянки.

Под вечер они подъехали к Гаризин-горе, и Мария придержала мула.

— Вот здесь можем остановиться на ночь.

— Нет, Марая. Для самаритян гора священна, а мы — с мулами. Не стоит, — подумавши немного, предложил: — Поступим так: остановимся у колодца Иакова, напоим мулов, сменим воду в мехах для дня завтрашнего, затем к Гевал-горе. У ее подножия и травы не меньше, чем у Гаризина, есть и укромные места. До темна успеем. Рукой подать до Гевала.

— Хорошо. Так и поступим.

Остановились у колодца. Мария проворно и ловко принялась наполнять водой колоду для водопоя, мулы с жадностью прильнули к ней, она начала снимать мехи, притороченные к седлам, Иисус же не пошевелил пальцем, чтобы ей помочь: он ушел в себя. Отрешился от мира сего, и Мария, поняв его, не тревожила ни вопросами, ни просьбами.

«Решает, как жить дальше…»

Она заблуждалась. О будущем своем Иисус пока еще не думал. Вернее, боялся даже думать. Иное навалилось на него: захватили воспоминания о том разговоре, который еще при первом побеге произошел здесь, у этого колодца, с самаритянкой. Он, совершенно неподготовленный, сказал тогда то, что стало затем не только предметом глубокого осмысления, но, по сути своей, — стержнем его идеи, которая, обрастая и совершенствуясь, обрела четкие грани.

Слуги его и сопровождавшие ушли тогда в город купить еду и для ужина, и для дальнейшего пути, он же остался у колодца Иакова, их ожидая. Появилась женщина с водоносом на плече; она с опаской поглядела на бородатого мужчину, похожего на назарея, остановилась даже в нерешительности, не повернуть ли обратно к городу, но все же, поборов робость, принялась набирать воду.

Неприязнь, похожая скорее на непримиримую вражду иудеев к самаритянам, в которой не стояла в стороне и Галилея, имела экономические и территориальные корни и еще — свободолюбие самаритян сводилось же внешне все только к обрядовым разногласиям. Самаритяне жили тоже по закону Моисея, по заветам Яхве, но они отрицали единоличное право Иерусалимского храма отпускать грехи и приносить жертвы Господу, вот почему особенно иудеи обвиняли самаритян в отступничестве от истинной веры, при встречах старались словом и делом унизить их, а разговор с ними на равных считали большим грехом.

Иисус еще не представлял, какое значение будет иметь для него самого разговор с самаритянкой, приблизился к женщине и попросил попить воды. Она, удивленная и добротой, звучащей в голосе, и смирением, спросила робко:

— Не осквернится ли назарей, прикоснувшись к моему водоносу?

— Мы едины в верности законам Моисея. Мы верим в Единого. Отчего же я осквернюсь?

— Но отцы наши поклонялись, и мы поклоняемся Единому вот на этой горе, вы же говорите, что место, где должно поклоняться Господу, только в Иерусалиме…

— Поверь мне: настанет то время, когда и не на горе сей, и не в Храме Соломона будете поклоняться Господу, а станете поклоняться Отцу Небесному в духе и истине.

Самаритянка раньше самого Иисуса поняла глубинную суть сказанного, воскликнув радостно:

— Ты, равви, великий!

Вскинув водонос на плечо, она заторопилась в город, и вскоре из ворот высыпала целая делегация во главе с самаритянкой и ее семьей звать в город удивительного проповедника.

— Войди в город и проповедуй там, — с поклоном попросили Иисуса, и он не отказался.

Тогда он два дня проповедовал в Сихеме у самаритян: поясняя суть сказанного у колодца Иакова, и видел, как загораются верой и надеждой глаза слушавших его. Он понимал: простому народу надоела никчемная вражда, он жаждет мира и спокойствия. Мира равноправного, не оскорбительного.

Вот в те два дня Иисус окончательно убедился, что религия для избранных не есть религия масс, она, религия избранных, всячески оберегается ими лишь в своих интересах — в обновлении этой застоявшейся религии, теряющей для простых людей привлекательность, даже в изменении ее сути увидел он свою цель.

Потребуется, однако, время, чтобы эта его идея покорила тысячи, а затем и миллионы, а его слова, сказанные у колодца Иакова, обретут полную возможность стать основой христианской религии, истинной религии человечества… Религии без ограничительных культов, религии совести, религии любви, религии милосердия.

Иисус полностью отдался воспоминаниям, Мария же тем временем управилась со всеми ослами и теперь ждала, когда Иисус возвратится из мира иного на грешную землю. Она даже не глядела на него, опасаясь взглядом своим оторвать его от возвышенных, как она справедливо считала, дум. Солнце, однако, уже коснулось своим боком вершин далеких пальм, рассыпав радостные лучи от прикосновения с нежностью, еще четверть часа и начнет быстро темнеть, луна же ущербная, и взойдет она чуть даже позже полуночи. Вот она и решилась:

— Равви, пора.

Иисус, словно очнувшись, вынырнул из небытия. Оглянулся, где он, и поспешно поднялся.

— Ты права. Пора.

Он подошел к колодцу, чтобы доставать воду мулам и себе в мехи, но Мария с улыбкой остановила его.

— Я все сделала. Мулы напоены. Мехи наполнены.

— Прости, Мария, — виновато глядя на Магдалину, извинился Иисус. — Вспомнил былое. Для меня знаковое.

— Я поняла, поэтому не потревожила.

Он благодарно поцеловал ее в лоб и помог сесть в седло.

До горы Гевал они успели доехать засветло, но трапезу заканчивали уже в темноте. Это, однако, не удручало их, ибо оба они по большому счету были очень счастливы: Магдалина оттого, что исполнила, несмотря ни на какие препоны свой обет, и Иисус жив; сам же Иисус, окончательно понявший прелесть того, что вырвался из когтей смерти, тоже дышал вольно и полногрудно. Он даже начинал подумывать о своих дальнейших делах. Пока еще, правда, робко, не насладившись еще до конца возрождением своим, не дорадовавшись еще вернувшейся жизни, не оценив еще значимость содеянного Марией Магдалиной.

Был еще один стопор, мешающий вольной мысли: опасение возможных неожиданностей, которые могут случиться в пути и возможной погони за ними римских легионеров на конях — пока не укрылся он в своей родной Галилее, он не мог серьезно думать о грядущем. Он наслаждался покоем и думал о сиюминутном.

— Спим, Мария, до восхода луны. Согласна?

— Да, равви.

— Поим мулов, дадим им попастись немного в пути лишь после восхода солнца. Тогда подкрепимся и сами. Нам нужно за завтрашний день доехать до Назарета.

— Нет, — решительно возразила она. — Мы едем в Магдал, — затем смягчила тон на матерински-ровный. — Прикинь: если Понтий заподозрит, а еще хуже, если узнает всю истину свершившегося, не пошлет ли он вестника к Антипе в Тивериаду? А тот, не станет ли искать тебя в Назарете? Мой совет, равви, тебе нельзя показываться людям, даже самым близким друзьям, до тех пор, пока не убедишься ты, что тебя не ищут по воле прокуратора. Тайно мы должны уехать в Эдессу с торговым караваном. До этого времени ты тайно будешь жить у меня в доме. Все заботы я возьму на себя. Отыщу и попутный караван.

— Покинуть на какое-то время Израиль нужно, я с этим согласен. Но не в Эдессу. Она зависима от Рима, и если Рим захочет, он достанет меня там. Не сможет помочь даже Абгар. Опасна Эдесса для меня и Сарманским братством. Если они узнают, что я снят с жертвенного креста, не возмутятся ли?

— Тогда — в Индию. Где ты много лет прожил и где есть большая еврейская община.

— Вполне возможно. Но об этом поразмышляем, когда окажемся на месте и в безопасности.

— Хорошо. Определимся, и я начну действовать.

— Одного я не хочу и не могу избежать: встречи с апостолами. Если не оставлю завета своего им, не начнется ли у них разброда? А мне важно, чтобы они несли Живой Глагол Божий именем моим до моего, — поправился, — нашего возвращения.

Из всего сказанного Иисусом Мария по-настоящему услышала только одно: «Нашего возвращения».

«Он согласен взять меня с собой! Согласен!» — ликовала она. Душа ее пела, глаза искрились радостью, и хотя Иисус не видел в темноте глаз ее, почувствовал ее настроение и даже проник в ее мысли.

«Да, дела…»

Впрочем, не осудительно он подумал, а с волнением и неясной тревогой о том, к чему приведет их совместная поездка. На многие годы.

«Я должен сдержать обет. Я сдержу его!»

Святая наивность. Разве можно утверждать несбыточное.

Столь же наивно оценивал он свое влияние на апостолов, весомость для них своего слова, как непреложного Завета на время его отсутствия. И не потому, что апостолы вычеркнут его из своей жизни, нет — они пойдут под флагом его Живого Глагола Божьего, только каждый из них станет нести его по своему пониманию, на свой манер, со своим к нему интересом.

Все пойдет так, как извечно велось у людей: рождались светлые идеи в головах Великих Мудрых, в душах благословенных Великим Творцом, те же, кто вроде бы подхватывал эти идеи, подминал их под себя, имея впереди всего свою личную выгоду. Лишь единицы способны свято блюсти слово, данное от Всевышнего через уста смертного.

Но об этом если Иисус и узнает, то через слухи, которые станут доходить до него во многом измененные, либо преувеличенные, либо, наоборот, сглаженные.

Все так. Это, однако же, грядущее. А сейчас они, вполне довольные состоявшимся предварительным обсуждением дня завтрашнего, заснули сном праведников, свершивших благое дело.

Но едва луна всплыла над горизонтом, проснулись одновременно оба. Собирались, молча и быстро. Лишь когда сели в седла, Иисус сказал:

— Едем на Гезрель, Сефорис, от него уже в Магдалу.

Такой маршрут подлинней дороги, ведущей к истоку Иордана из Галилейского моря, но зато значительно безопасней. Это неоспоримо. Если будет послана погоня, она, скорее всего, поскачет берегом Иордана, привычным для паломников маршрутом, а если даже появится в Самарии, то от Сихема поскачет прямиком к Тивериаде. В общем, этим решением Иисус постарался себя как можно надежней обезопасить.

Мария, однако, одобрив предложенный Иисусом путь, не могла даже предположить, что ей еще раз придется настойчиво переубеждать Иисуса не заезжать в Назарет. Он тоже поначалу не думал об этом, приняв добрый совет Марии к сердцу, намереваясь обогнуть горы, укрывавшие Назаретскую долину, но чем ближе они подъезжали к родным его местам, тем настойчивей стучалось ему в грудь желание повидаться с матерью, обнять ее, сказать, что жив, и позвать ее с собой в изгнание, когда подойдет к тому время. Не выдержал в конце концов, сказал Магдалине:

— Мать моя услышит от паломников, что распят я, переживет ли страшную весть? Вопреки твоему разумному совету хочу все же заехать в отчий дом.

— Это, равви, смерти подобно! Я лягу под ноги мула твоего, но не пущу!

Он вроде бы отступился сразу, но вскоре предложил иное:

— Ты войди в город и позови ее ко мне. Я подожду, укрывшись.

— Нет. Не свершу и этого. Если даже ты оттолкнешь меня от себя.

— Но как оповестить мать, сестер и братьев? Или хотя бы одну мать?

— Пока никак. Только через несколько дней. И сделаю это я сама. Доверься мне.

Принимая разумность суждений Марии Магдалины, Иисус все же никак не мог избавиться от жгучего желания проведать мать, сообщить ей, что он жив. Он представлял себе, как станет переживать она его позорную смерть на кресте. Время от времени Иисус возобновлял разговор на эту тему, но Мария оставалась твердой как камень. И ее можно было понять и поддержать: она любила безмерно, и для нее ничего больше не существовало, кроме ее любви. Она, сделавшая почти невозможное, чтобы Иисус жил, жил для нее, потери его не смола бы перенести. Появление же его в отчем доме не укроется от глаз соседей, а это уже след, по которому пойдут преследователи, если они будут посланы.

Не останется без внимания и ее посещение родного дома Иисуса. Без причины такого не бывает. И еще один вопрос может возникнуть: почему она воротилась из Иерусалима не вместе с паломниками, а раньше них, и тогда дом ее в Магдале может быть взят под наблюдение, а именно в своем доме она намеревалась укрыть Иисуса, пока не найдет попутного торгового каравана и не договорится с караванщиками о присоединении к ним. А на это потребуется не один день.

Она вышла победительницей. К полудню они обогнули Назаретский хребет и за ним, не доезжая до Сефориса, остановились на небольшой отдых.

Теперь у них оставалась одна забота: как въехать в город, не привлекая к себе особого внимания? Или лучше войти пеше, с посохами в руках, расставшись предварительно с мулами?

Это тоже не дело. Появление бесхозных животных вполне может вызвать подозрение.

В общем, сейчас они походили на тех, кто, даже не обжегшись на молоке, а только предполагая такую возможность, усиленно дул на воду. Они и не могли мыслить иначе — слишком высокая цена любой самой незначительной ошибки или оплошности. Не могли они и прибегнуть к помощи даже самых близких друзей, ибо Иисус уже без всяких сомнений принял совет Марии Магдалины не показываться до времени никому. У него уже начинал созревать план дальнейших поступков своих.

Однако четкость этот план получил, когда Иисус остался один в доме Магдалины под присмотром одной лишь служанки Марии. Ему больше ничего не оставалось делать, кроме того, чтобы думать, думать и думать.

Несколько дней, проникнув тайно в дом Магдалины, они ждали, не появится ли какая опасность, но Мария, выходя в город, приносила при возвращении всякий раз успокаивающие вести: разговор среди вернувшихся паломников был лишь о распятии римлянами любимого их проповедника Мессии. Все, знавшие его и уверовавшие в Царство Божье на земле, царство для обездоленных и притесненных, возмущались донельзя, а зелоты, используя возбужденность людскую, призывали взяться за оружие, чтобы продолжать с мечами в руках борьбу с римским игом, начатую Мессией Глаголом Божьим.

Если Иисуса и Марию успокаивало, что никаких слухов об исчезновении трупа из усыпальницы Иосифа нет, то призывы к восстанию возмущали Иисуса.

— Никчемная кровь! Гибель тысяч лучших сынов и дочерей Израиля! Только торжество свободного духа принесет желанное освобождение от рабства, а это не одного дня, даже не одного года дело. Восстание же отбросит духовное освобождение, а следом и телесное на многие-многие годы!

И все же Иисус понимал, что случись восстание, он никак не сможет оказаться на его обочине, умыв руки. Тогда проклянут его. На веки вечные. Вот они с Марией, тоже понимавшей, как поведет себя любимый, если опояшется народ мечами, все более продуманно выбирали, куда податься им из Израиля и как можно скорее.

Вариантов много. Но лучший из них — Индия. Так виделось Иисусу, так виделось Марии, и она была обрадована, когда услышала от любимого решительное его слово:

— Индия. Иного лучшего нет.

— Хорошо. Я завтра же направлюсь в Кесарию Палестинскую узнать, есть ли в портах Средиземноморских купцы из Индии и когда они намерены возвращаться обратно. Загляну и в Назарет. Одной лишь матери твоей расскажу все. Ей можно и нужно знать.

— Пожалуй, и брату Иакову.

— Ты намерен встретиться с апостолами, приурочь встречу с братом совместно с ними. Но без меня не делай ничего. Я накажу служанке, пусть держит дом на запоре, а ключей тебе не дает.

— Не нужно замков. Я даю тебе слово не покидать дома твоего.

— Ладно. Верю. Когда вернусь, все станет видней. Тогда, равви, все и определим.

О времени встречи с апостолами Иисусу, таким образом, не нужно было размышлять, ибо только возвращение Магдалины расставит все по своим местам, а вот как вести себя с апостолами во время самой встречи, тут поломаешь голову.

Первое и самое простое, самое честное — рассказать апостолам всю правду, но тогда они станут соучастниками подлога, а значит, ответственными за его деяния. Ведь исчезновение его из гробницы Иосифа рано или поздно станет известным фактом, и тогда совершенно неясно, что предпримет прокуратор? Понтий повелит Антипе пытать всех апостолов, чтобы дознаться правды, а то и отконвоируют их в Иерусалим, что еще страшней. И вот все ли выдержат пытки?

Многие тогда примут мученическую смерть. А чего ради?

Не менее опасно вторичное решение Собора Великих Посвященных, который может принять веками сложившееся: принести в жертву тех, кто должен был, став спутником Избранного, одновременно охранять его. Не всех апостолов, но кого-то тогда непременно принесут в искупительную жертву.

А кому это нужно?

Второй путь — продолжить подлог, втянуть в него апостолов без их ведома, без откровенного разговора. Илия же, согласно молве, вознесся на небо телесно. Возносились и другие пророки. Верят израильтяне в телесное вознесение. Давно верят. И почему бы не подкрепить эту веру новым вознесением?

Но сможет ли он создать иллюзию воспарения в небо, в которую поверили бы все апостолы без всяких сомнений?

«Смогу! Напрягу дух свой, волю свою и — смогу!»

Еще одно решение принято. Еще один шаг вперед. Теперь остается тщательнейшим образом продумать заветы апостолам. Конечно, ничего нового, кроме того, что прежде проповедовал и что из тайных учений по крупицам передавал им, он не скажет, но все знакомое и слышанное нужно преподнести в предельно сжатых фразах, в коротких, но очень убедительных притч