загрузка...
Перескочить к меню

Точка "Омега" (fb2)

- Точка "Омега" (пер. Ю. Семенычев, ...) (а.с. Собрание сочинений-1) (и.с. Мистика и фантастика) 2.62 Мб, 512с. (скачать fb2) - Альфред Элтон Ван Вогт

Настройки текста:



Альфред Элтон Ван Вогт Точка “Омега”

Перед логикой я порой останавливаюсь в нерешительности. А невозможное, на первый взгляд, представляется вполне вероятным.

Альфонс Алле, французский писатель-юморист



Собрание сочинений


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

“Представим себе привидения, богов и демонов.

Выдумаем круги ада и райские кущи, города, летающие в небесах и поглощенные пучиной.

А также единорогов, кентавров, колдунов и магов, джинов и эльфов.

Добавим к ним ангелов и ведьм, чары и заклинания, души одномерные, родственные и демонического склада.

Нафантазировать все это — не так уж сложно: люди занимаются этим не одну тысячу лет.

Изобретите звездолеты и набросайте черты будущего.

И это — по силам: завтрашний день не за горами, и космолетов в нем будет предостаточно.

Но есть ли что-нибудь такое, что ТРУДНО вообразить?

Безусловно!

Подумайте о крохотном сгустке материи, куда включены и вы, человек, сознающий, что он существует и размышляет, а следовательно, понимающий, что он — реальность, способная изрядно встряхнуть тот самый комочек материи, частью которой он является, вздрючить его и усыпить, одарить любовью и покорить.

Мысленно создайте Вселенную — какую хотите: конечную или беспредельную, — состоящую из миллиардов миллиардов миллиардов солнц.

Теперь представьте себе некий, не очень чистенький, шарик, который как угорелый носится вокруг одного из этих солнц.

И наконец, дорисуйте в эту картину самого себя, возвысившегося на этом комочке грязи, стремительно мчащегося вместе с ним куда-то в пространство и время ради неведомой ему цели.

Вообразим-ка этакое!”.

Эта превосходная миниатюра Ф.Брауна — гимн Человеку с его неуемной фантазией. Но читая ее, невольно вспоминаешь того, кто прослыл “астронавтом вымысла”, писателем с “ничем не ограниченным воображением” — Альфреда Элтона Ван Вогта. Каких только титулов не присваивали ему придирчивая критика и не менее разборчивые читатели: “Бальзак фантастической литературы”; выдумщик множества фантасмагорических космических чудищ, своеобразный “монстровед”; “мэтр парадокса”, “играючи манипулирующий Пространством и Временем”, изучающий “поведение Материи, как если бы речь шла о человеческом существе” и т. п.

И в то же время А.Э.Ван Вогт — фантаст, вокруг творчества которого ведутся нескончаемые споры. Для его противников оно — “рационализированное безумие”. Для сторонников — “образец” жанра. Достается ему и за “далеко не лучший стиль” (а ведь последний, как утверждал Ж.Бюффон, — “это — сам человек”), за “подмену научных концепций” запредельной игрой причудливого ума, нередко заводящей его в “невразумительность” и “противоречия”. Так, публикация в 1945 г. его романа “Мир Нуль-А” вызвала такой поток недоуменных вопросов со стороны читателей, требовавших разъяснений, “о чем же все-таки этот роман?”, что было обещано самим Дж. Кэмпбеллом дать ответ “через несколько дней”, которые, увы, затянулись до сих пор.

Эти утверждения не лишены оснований. Он, несомненно, сложный писатель, как по содержанию, так и по форме. Труден для перевода.

Но, может, тем и люб он своим многочисленным поклонникам, гордо именующим себя “вогистами”? Не эта ли раскованность разума, пульсация отчаянно смелых, “безумных” (в понимании Нильса Бора) идей придают очарование его произведениям? А тематическую сумятицу он объясняет сам, и довольно своеобразно: “Когда я приступаю к работе, мои первоначальные задумки бывают временами настолько неопределенными, что кажется просто невероятным, что из столь тщедушного исходного фантома в конечном счете получается законченное произведение…. У меня сложилась привычка включать в ту историю, над которой я работаю, все бродящие у меня в голове в данный момент мысли. Частенько бывало, что они, казалось бы, никак не к месту, но, поразмышляв, я всегда находил тот угол, под которым их можно было использовать…”, поскольку “мозг человека противится негативному процессу откладывания свежих мыслей про запас”. Вот так.

Творческий путь А.Э.Ван Вогта в фантастике складывался далеко не просто. Родившись в 1912 г. в Канаде в семье натурализованных голландцев (в США он окончательно обосновался лишь в 1944 г.), А.Э.Ван Вогт в юности перепробовал немало профессий, пока в двадцать лет не решил связать свою жизнь с литературой. Но к художественной научной фантастике шел еще долгих семь лет, оттачивая перо литературной поденщиной в виде любовных новелл, коммерческих статеек и сценариев для радио. Но уже тогда был ревностным читателем начинавших входить в моду специализированных “сайенс фикшн” журналов.

Рубежный для него год — 1939. Во-первых, он обзаводится семьей (причем жена — Эдна М.Халл — тоже фантаст, в сотрудничестве с которой написаны некоторые ранние его произведения). Во-вторых, А.Э.Ван Вогт дебютирует в самом престижном журнале фантастов — “Эстаундинг” — рассказом “Черный разрушитель” (справедливости ради заметим, что первым им был все же написан “Склеп зверя”, который редактор, однако, завернул на доработку).

Успех пришел сразу, но закрепился — и уже навсегда — после выхода в свет романа “Слэн”. Даже сам этот термин как синоним гонимого ординарностью таланта закрепился тогда в разговорном языке, подобно тому, как это произошло со словом “робот”, введенным в свое время в оборот К.Чапеком. А.Э.Ван Вогт вместе с Р.Хайнлайном, Т.Старджоном, К.Саймаком, Э.Ф.Расселом, А.Азимовым, Ли Брэкетт, А.Бестером и другими мастерами высочайшего класса закладывает основы того славного периода американской фантастики, который по праву называют ее “золотым веком”. Именно на 40-е годы приходится пик его творчества — 17 романов. В 1947 г. по итогам опроса читателей его признают “самым популярным” в США фантастом.

“Религиозный в самом глубоком смысле этого слова” (по оценке известнейшего критика С.Московца), А.Э.Ван Вогт всю жизнь ищет позитивное начало в Человеке, начиная с самого себя. Лейтмотив всех его произведений: человек способен достигнуть, всего, если действительно приложит к тому усилия. Эта неизбывная тоска по идеалу и вере постоянно толкает его на поиск новых для него доктрин и учений, в том числе и в области псевдонаук и экзотических знаний. В конечном счете это обернулось для А.Э.Ван Вогта творческим надломом: увлекшись “дианетикой” Рон Хаббарда, он практически забрасывает писательство, ограничиваясь перелицовкой старых рассказов. Примечательно, что это — вообще одна из особенностей его творчества: например, из своего первого опубликованного рассказа он впоследствии выстроил один из лучших своих романов — “Путешествие космического “Бигля”, из повести “Потеряно: пятьдесят солнц” получилась “Миссия к звездам”, а “Варвар” был переработан в дилогию “Империя Атома” и “Колдун Линн”. Более этого: некоторые романы выходили под разными названиями!

Новый взрыв творческой активности пришелся на начало 60-х годов. С 1970 по 1973 гг. он, например, выпускает сразу шесть романов. Всего же А.Э.Ван Вогт написал порядка пятидесяти произведений.

Трудно найти тему, которую этот классик американской фантастики так или иначе не затронул бы в своем творчестве: иные формы жизни, лабиринты времени, головокружительные приключения в межзвездных далях, “сверхчеловек” и “суперзнание”, бурная жизнь Межгалактической Империи, Бог как герой повествования, интереснейшая трактовка многих проблем мироздания, эволюция общества, тех или иных конкретных наук или систем познания мира. Как художник он отлично владеет технологией писательского мастерства, большими и малыми формами, всегда сосредоточен на действии, а не на описании среды или душевных переживаний действующих лиц. Но для конкретного, логического склада ума его фразы порой недостаточно конкретны, чувствуется недосказанность, создается возможность неодномерного понимания высказанных мыслей. Его личный литературный вкус — волшебные сказки и творчество Томаса Вулфа.

Вот таким он и предстает перед нами, этот неповторимый, всегда немного загадочный, но неодолимо притягательный А.Э.Ван Вогт. И видимо, права одна из антологий 70-х годов: “Ван Вогт остается самым умным и самым компактным американским писателем. Через неоспоримую научную культуру ему удалось выразить не только дерзкие, но и сугубо личные идеи”.

Отметим некоторые из его наиболее примечательных романов: “Путешествие космического “Бигля” (1939–1950 гг.), “Слэш (1940, 1947, 1951 гг.), трилогия “Мир Нуль-А” (1945 г.), “Игроки Нуль-А” (1948–1949 гг.) и “Нуль-А-Три” (1985 г.), дилогия “Оружейные дома Ишера” (1941, 1942, 1949–1951 гг.), “Оружейники” (1943, 1946–1953 гг.), а также “Библия Пта” (1943 г.), “Империя Атома” (1956 г.) и “Колдун Линн” (1968 г.), “Силки” (1964 г.), “Корабль-скиталец” (1965 г.), “Вечный дом” (1967 г.), “Клетка для разума” (1958 г.), “Бесконечная война” (1971 г.), “Сумерки Даймондии” (1971 г.), “Галактический секрет” (1975 г.), “Колосс-анархист” (1977 г.), “Сверхразум” (1977 г.). Стоит упомянуть также: “Война с руллами”, “Зверь”, “Творец Вселенной”, “Крылатые люди”, “Миссия к звездам”, “Дети будущего”, “Последняя земная крепость”, “В поисках будущего” и др. За кадром остается множество повестей и рассказов, часть из которых собрана в таких солидных сборниках, как “Больше, чем сверхчеловек”, “Далеко и вовне”, “Назначение: Вселенная” и др.

Из всего творчества этого выдающегося американского фантаста нашему читателю до недавнего времени были известны лишь менее десятка рассказов (в том числе великолепные “Чудовище” — 1948 г. и “Зачарованная деревня” — 1950 г.). Сейчас положение выправляется, свидетельством чего, в частности, является и эта подборка. Не предвосхищая ее содержание, обратимся лучше к самому автору:

“Вы вступаете в сказочную страну неисчислимых чудес. Справа — обширный и глубокий океан вымысла, зеркало которого испещрено многочисленными островками причудливых наслаждений. Слева — джунгли из столь хитроумно сплетенных заговоров и интриг, что за последние годы никто так и не смог по-настоящему сквозь них продраться. Едва ли стоит самому прокладывать путь через эту чащобу или, подняв паруса, без опытного пилота пускаться в плавание по коварным водам. Отважным людям неплохо заплатили за то, чтобы они раздобыли драгоценные камни, скрытые в пустынях. Наберитесь терпения. Найденные сокровища непременно появятся на книжном рынке, сверкая привлекательной обложкой, и обойдутся вам намного дешевле, чем самому организовывать поход на ними”.

Ю.Семенычев.

РАССКАЗЫ

Звездолет мрака

Одно дело — решиться на что-то, находясь на Земле, другое — осуществить те же планы в межгалактическом пространстве, подумал д’Орман. Прошло уже полгода, как он покинул Солнечную систему, как начал удаляться от гигантского колеса спирали нашей Галактики. Настал момент погружения в пучину Времени.

Чуть подран…”шей рукой он отрегулировал приборы, чтобы совершить прыжок во времени в трехмиллионный год. Он уже дотронулся до нужной клавиши, но вдруг заколебался. По теории Холлея, жесткость законов, регулирующих поток Времени на планетах, значительно ослабевала здесь, в мрачных и пустынных глубинах Космоса, куда не проникали лучи Солнца. Это создавало возможность легко обойти эти законы. Согласно тому же Холлею, в этих целях следовало сначала разогнать звездолет до максимальной скорости, подвергая ткань пространства максимальному натяжению, что и приведет к темпоральному броску.

“Вот он, нужный момент!” — мелькнула мысль у д’Ормана. С него градом катил пот. Он изо всех сил надавил на клавишу. От резкого толчка сердце, казалось, выдавилось к горлу. Нестройно взвыл раздираемый напряжением металл. А затем все перекрыло ощущение нормального полета.

В глазах д’Ормана потемнело. Чтобы освободиться от подступавшей дурноты, он несколько раз потряс головой. Поняв, что эти неприятные ощущения вот-вот пройдут, он вымученно улыбнулся, как человек, рисковавший жизнью и выигравший в этой лотерее.

Ясность зрения разом восстановилась. Он обеспокоенно наклонился над панелью пульта управления машиной времени. И тут же в полной панике выпрямился. Ее не было на месте.

Не веря самому себе, он оглядел свою каюту. Это не отняло у него много времени, так как в сущности его корабль был небольшой монокапсулой со скомпонованными вместе генератором, спальней, кухней и всеми необходимыми резервами. Скрыть что-либо в этом помещении было попросту невозможно. И тем не менее машины времени — как не бывало!

Он вспомнил о скрежете металла в момент старта. Вот оно что! Вперед по времени умчалась только сама машина, а не звездолет. Следовательно, д’Орман потерпел неудачу. Он крепко ругнулся про себя. В этот момент его внимание привлекло какое-то движение сбоку. От неожиданности он так резко повернулся, что болезненно дернулись мышцы. И он увидел в иллюминаторе силуэт черного звездолета.

С одного взгляда д’Орману стало ясно, что пропажа темпоральной машины совсем не означала его фиаско.

Чужой звездолет был совсем рядом. Настолько близко, что в первую минуту д’Орман счел, что видит его столь хорошо потому, что оказался его соседом в результате пространственного перемещения. Однако он тут же вспомнил о нашедшем на него таинственном помрачении. От восхищения д’Орман округлил глаза: ну конечно же, то, что он так прекрасно видел перед собой, было звездолетом из трехмиллионного года!

Но вскоре его вновь начали одолевать сомнения, а первоначальная завороженность зрелищем чужого корабля сменилась чувством ошеломленности. Ненормальным был не только тот факт, что он мог видеть какой-то незнакомый звездолет, но и сам внешний вид последнего.

Тот наверняка прямехонько вынырнул из какого-то кошмара. Его размеры составляли по меньшей мере три километра в длину и полтора в ширину. Корабль был прямо-таки создан для плавания по мрачным просторам Космоса. Ибо по форме это была всего-навсего платформа, дрейфующая в ночи межзвездного вакуума.

И на этой громадной платформе находились люди — мужчины и женщины. Они были совершенно обнаженными. Ничто, абсолютно ничто, никакой, даже самый хрупкий барьер не отделял их тела от космического холода. Они не могли дышать в этом вакууме, лишенном атмосферы. И тем не менее они жили.

И не только жили, но и разгуливали по своей громадной темной палубе. Они поворачивались в сторону д’Ормана и подавали ему знаки присоединиться к ним. Они явно звали его. И это был самый необычный зов из тех, которые когда-либо получал простой смертный. Это не было просто мыслью, а чем-то более глубоким, несравненно более сильным и жгучим. Это напоминало то, что испытывает организм, когда неожиданно осознает, что нуждается в пище или его терзает жажда. Сила призыва все нарастала, он становился неотвязным, как муки наркомана, лишенного очередной дозы.

Д’Орман чувствовал, что ему абсолютно необходимо совершить посадку на платформе, выйти из корабля, смешаться с этими людьми, надо было… Возникла потребность, главенствующая над всеми остальными. Она не поддавалась никакому контролю и ужасала невозможностью избавиться от нее.

Его капсула рванулась к платформе. Опалившее д’Ормана желание, не потеряв своего пугающего и неистового характера, сменило форму и превратилось в неодолимое желание заснуть.

В его мозгу мелькнула лишь одна-единственная, полная отчаяния мысль, молнией сверкнуло предупреждение: сопротивляйся! Уходи! Прочь! Немедленно!

В состоянии всецело поглотившего его страха д’Орман впал в глубокий сон.


Тишина… Он лежал с закрытыми глазами, и мир был так же беззвучен, как…

Д’Орман почему-то не мог подобрать подходящего для сравнения слова. Его просто не существовало. Никогда в своей жизни он не знал ничего, что могло бы сравниться с этой напряженной тишиной, с этим полнейшим отсутствием звуков, что сжимало его, как… И опять он оказался неспособным подыскать соответствующий образ. Нет, никакого давящего ощущения не было. Была только тишина.

“Все это очень странно”, — подумал он. И впервые почувствовал смутное искушение открыть глаза. Но оно тут же куда-то исчезло. Отныне в мозгу д’Ормана безраздельно господствовала убежденность, что кому, как не ему, дано постигнуть полное значение этой тишины — ведь он столько месяцев провел в одиночестве на борту космического корабля.

Но то была тишина другого рода. Тогда ее все время нарушали его приглушенные пришептывания на вдохе и на выдохе. Почмокивания, которые порой срывались с его губ, сжимавших трубку питания, какие-то движения его собственного тела. Сейчас же это было… А что, собственно говоря, было?

Его мозг был неспособен найти этому состоянию какое-либо определение. Д’Орман открыл глаза. Первое ощущение — какие-то едва уловимые колебания. Он лежал наполовину на боку, наполовину на спине. Недалеко от него пятном на фоне звездного неба выделялся торпедообразный силуэт размерами около девяти на три с половиной метра. Ничего, кроме этого, он больше не видел, разве что отдельные звезды да мрак Космоса.

Все казалось ему вполне нормальным. Он не испытывал чувства страха. Было такое впечатление, что разум и весь его духовный мир отдалились куда-то далеко-далеко. А память стала не более чем еще более дальним придатком. Однако через какое-то время в нем пробудилось желание изменить свое физическое положение по отношению к окружавшей его среде, и это подстегнуло его волю.

Постепенно стали возвращаться воспоминания, причем очень отчетливо. Итак, сначала появился черный звездолет. Затем он заснул. А сейчас его окружала звездная ночь с рассыпанными в ней созвездиями. Он, должно быть, все еще сидит в кресле пилота и через иллюминатор наблюдает панораму Космоса.

Но — и д’Орман мысленно поморщился — на самом-то деле не сидит, а лежит на спине и смотрит снизу вверх. Снизу вверх! И что же он видит? Набитое звездами небо и темное пятно, напоминающее формой космический корабль.

С отрешенностью совы разум отказывался верить этим ощущениям. Ведь его корабль был единственным в этом участке Вселенной. Второго звездолета просто не могло быть. Неожиданно он заменил, что стоит. Причем произошло это совершенно неосознанно. Просто в какой-то момент он лежал, вытянувшись во весь свой рост, а через мгновение уже покачивался на нетвердых ногах…


Он находился рядом с кораблем на платформе, которую прекрасно видел, хотя и в какой-то сумрачной дымке. Всюду вокруг него, рядом и вдалеке стояли, сидели и лежали обнаженные мужчины и женщины. Одни стояли, другие сидели, и никто не обращал на него ни малейшего внимания.

В следующий момент он уже вцепился одеревенелыми пальцами во входной люк корабля, пытаясь его открыть. Это сработала его неопределенно долго молчавшая реакция космонавта. Именно она продиктовала эти автоматические и исступленные действия. Постепенно он осознал, что с беспокойством рассматривает входной механизм и неуклюже теребит его, пытаясь открыть. Тогда он отступил на шаг и окинул взглядом весь свой маленький корабль.

Из каких-то скрытых в самой глубине сознания остатков спокойствия возникло желание, которое тут же преобразовалось в действие. Шаг за шагом он обошел корабль и прильнул к его иллюминатору. Его снова на время охватила какая-то шальная паника, как только он увидел, словно в темном колодце, столь знакомые ему приборы и различные металлические предметы. Однако на сей раз он справился с ней достаточно быстро и камнем застыл на месте. Пытаясь изгнать из сознания все посторонние мысли, он целиком сосредоточился только на одной из них, такой простой, но одновременно столь необъятной, что ему понадобилось мобилизовать весь свой интеллектуальный потенциал, чтобы выделить ее, удержать.

Все более и более тягостным становилось осознание того факта, что он очутился на какой-то кочующей в Космосе платформе. Против этого восставал весь его разум, чувства. Его терзали сомнения, страх и неверие. И все же в мыслях он постоянно возвращался в прошлое. Он был вынужден делать это, так как не видел впереди никакого рационального пристанища или убежища. А сам д’Орман был бессилен, обречен на бездействие и на ожидание того, что похитители своим поведением как-то проявят наконец свои намерения в отношении его. Тогда он сел и стал ждать.

Истек час. Беспрецедентный во всей истории человечества час, когда он, человек благословенного 2975 года, наблюдал за тем, что происходило на космическом корабле в году трехмиллионном!

Этот час целиком ушел на то, чтобы окончательно убедиться в том, что смотреть было не на что. Разве что на совершенно невероятную обстановку вокруг. Никто ничего не делал. Никто, кажется, даже смутно не замечал его присутствия. Время от времени кто-то в этом сумрачном мире двигался. И тогда его силуэт отчетливо выделялся на фоне низко расположенных звезд. Впрочем, хорошо просматривались и вся остальная погруженная в темень палуба и скученные на ней нечеловеческие существа.

И никто не проявлял желания хоть как-то удовлетворить его все возраставшую потребность разобраться в том, что происходит вокруг. И тогда, в каком-то потрясении, д’Орман вдруг понял, что первые шаги предстоит сделать ему самому, что именно он должен брать все это дело в свои руки.

Внезапно он осознал, что драгоценные минуты истекают бесцельно. Это потрясло его. В каком же надо было быть шоке, чтобы вот так, полусидя-полулежа, оставаться столько времени в прострации. Впрочем, чему тут удивляться!

Но с этим пора кончать. Приняв столь смелое решение, он резко вскочил на ноги, но тут же заколебался. Его била дрожь. Неужели он действительно намеревался вот так запросто обратиться к одному из членов этого корабля ночи и расспросить его обо всем, причем сделать это с помощью телепатии?

Его пугала странная природа этих существ. Они не были людьми. Три миллиона лет отделяло его от них, и связующая их нить имела не большее значение, чем та, что существовала в прошлом между крупными антропоидными обезьянами и его далекими предками.

Три миллиона лет. И каждую секунду этого трудновообразимого отрезка времени кто-то рождался, кто-то умирал, жизнь шла своим леденящим душу ходом до тех пор, пока по истечении несчетного количества эонов на шкале геологических часов не появился последний человек. Эволюция достигла таких высот, что было покорено само пространство непредсказуемым и поразительным прогрессом биологической адаптации. И этот процесс был настолько удивителен и прост, что всего за один сеанс сна д’Орман, инородное в этом мире существо, чудесным образом преобразовался и находился теперь в таком же, как и они, состоянии.

Поток его мыслей прервался. У него возникло неприятное чувство, острое понимание того, что ему совершенно неизвестно, сколько же времени он проспал. Может быть, несколько веков. Ведь для спящего человека времени не существует.

Ему внезапно подумалось, что самое важное сейчас — это узнать, что же все это значит. Примерно в тридцати метрах он заметил медленно прогуливавшегося пассажира платформы.

Д’Орман направился к нему, но в последний момент испуганно отпрянул. Однако было уже поздно: его вытянутая рука уже коснулась обнаженного незнакомца.

Человек обернулся и посмотрел на д’Ормана. Тот отдернул безвольную руку и весь сжался под взором, опалившим его подобно огненной струе, вырвавшейся из узкой бойницы.

Странно, но нахлынувшие на д’Ормана волны страха были вызваны не демоническим характером этого взгляда, действующего ему на нервы, а самой душой, выплеснувшейся из этих пылающих глаз. В них светился нечеловеческий, чуждый ему дух. Человек смотрел на него с напряженным непониманием.

Затем он повернулся и удалился.

Д’Орман дрожал как осиновый лист. Но вскоре он понял, что ему уже более невмоготу оставаться без ответа на свои вопросы. Не раздумывая, он пошел следом за таинственным незнакомцем и догнал его. Теперь они шли рядом мимо стоявших кучками людей — мужчин и женщин. Только сейчас д’Орман отметил одну деталь, которая до настоящего времени как-то ускользала от него: женщин на платформе было раза в три больше, чем мужчин. По меньшей мере.

Однако он быстро оправился от своего удивления и продолжал свою необычную прогулку, вышагивая рядом с компаньоном. В этот момент они шли по самому краю платформы. С нарочитой небрежностью д’Орман сделал шаг в сторону, и его взгляд уперся в глубочайшую бездну миллиардов световых лет.

Он стал обретать уверенность в себе и принялся ломать голову над тем, каким образом перебросить мостик через интеллектуальную пропасть, отделявшую его от этого мрачного и чуждого ему человека. Он пришел к выводу, что эти существа вынудили его посадить звездолет на их платформу наверняка при помощи телепатии. Таким образом, подумал д’Орман, если он сосредоточится на какой-то одной мысли, то, может быть, ему удастся получить на нее ответ.

Он раздумывал над этим, когда ход его мыслей внезапно прервался. Уже не в первый раз он отмечал, что в отличие от всех пассажиров этой платформы он был одет. Впрочем, теперь он взглянул на эту проблему под другим углом: незнакомцы явно позволили ему остаться одетым. Какими психологическими причинами они руководствовались при этом? Он совершенно ничего не понимал. Просто шел, понурив голову, за незнакомцем и глядел на свои одетые в брюки ноги рядом с передвигавшимися в размеренном темпе обнаженными ногами своего спутника.


Мысль просочилась в его сознание извне так постепенно и незаметно, что д’Орман почти не осознал этого. Что-то имевшее отношение к неминуемо приближавшейся битве… Причем до баталии он должен был представить какие-то доказательства. И тогда он навсегда останется на борту этого корабля. В противном случае его ждало изгнание.

Это приходило постепенно. В какой-то момент посторонняя мысль была расплывчатой и неясной. Затем резкий спазм вывел ее на иной уровень понимания, прояснявший ему ситуацию.

Сделанное ранее предупреждение становилось все более настоятельным. В приступе вновь возникшей паники д’Орман бросился к своему звездолету. Силясь открыть входной шлюз, он вдруг с безнадежностью понял, что корабль никоим образом не помогал ему убежать от этой действительности. Обессилев, он рухнул на палубу. Его ошеломила глубина завладевшего им чувства ужаса. Сомнений насчет причин такого состояния не было. Его о чем-то проинформировали и о чем-то предупредили. И от всего сообщенного повеяло жутким холодом, зловещим настроем, стальной непреклонностью. От д’Ормана требовали, чтобы он разделил образ жизни на корабле прежде, чем его пассажиры вступят в грядущую фантастическую схватку. И лишь доказав свою значимость, он будет жить вечно.

…Вечно! От одной только мысли об этом у д’Ормана на несколько долгих минут голова пошла кругом, но мало-помалу все вошло в норму. Он вдруг подумал, что неправильно истолковал сообщение незнакомца. Неминуемая схватка! Но ведь это абсурд! Что-то доказать этим существам под угрозой вечного изгнания! Но что именно?

Д’Орман еще раз восстановил в памяти доведенную до него информацию, однако иного смысла в ней не нашел. Да, действительно, речь явно шла об изгнании и ссылке. “Может быть, это означало смерть”, — отрешенно подумал он.

Д’Орман лежал на платформе с застывшей на лице гримасой, злясь на самого себя. Он вел себя как последний дурень! Потерять хладнокровие в тот самый момент, когда ему кое-как удалось вступить в контакт!

Ведь в сущности он своего добился: спросил и ему ответили. В этом положении ни в коем случае нельзя было отступать. Следовало ухватиться за эту возможность, сосредоточиться и последовательно задать сотни мучивших его вопросов. Кто эти люди? Куда направляется космический корабль? Какую энергию он использует для движения? Почему женщин на платформе втрое больше, чем мужчин?

Он окончательно запутался в своих мыслях. Внезапно д’Орман резко дернулся, почти сел: менее чем в двух метрах от него лежала женщина.

Д’Орман снова медленно прилег. Глаза у женщины сверкали, и она не мигая смотрела на него. Через минуту он почувствовал себя неловко, перевернулся на спину, напряг мускулы и замер, устремив пристальный взгляд к светлому пятнышку Галактики, которую с позиций нынешнего момента так давно покинул. Световые точки, из которых складывался этот великолепный блистательный вихрь звезд, были сейчас от него дальше, чем когда-либо.

Его жизнь до сих пор — все эти долгие и недолгие странствия к другим планетам, недели, приятно проведенные в самых неведомых уголках Космоса, — казалась ему сейчас каким-то сном. Причем еще более далеким от него в интеллектуальном, нежели в пространственно-временном плане.

Д’Орман сделал над собой усилие, чтобы встряхнуться. Не тот сейчас момент, чтобы упиваться ностальгией. Он должен был четко вбить себе в голову, что столкнулся с критической ситуацией. Ясно, что эта женщина появилась здесь не ради того, чтобы посмотреть на него. Что-то уже пришло в движение, и этому “что-то” надо было противостоять. Он напряг всю свою волю, перевернулся на бок и снова очутился лицом к лицу с этой женщиной. Впервые он внимательно присмотрелся к ней.

Внешне она выглядела вполне симпатично. Лицо с правильными чертами казалось молодым. Черные волосы были растрепаны, редковаты и производили не лучшее впечатление. Ее тело…

Д’Орман от изумления даже приподнялся и сел. До сего момента он как-то не замечал, что эта женщина отличалась от других. И только сейчас до него дошло, что она одета! На ней было длинное темное платье с прилегающим лифом и широкой юбкой, из-под которой нелепо торчали голые ноги.

Она была одета! Не было никаких сомнений в том, что это было сделано ради него, д’Ормана. Так чего же все-таки ждали от него в ответ?

Остановившимся взглядом он в смятении смотрел на нее. Глаза женщины, напоминавшие бездушные сокровища, окунулись в его. “Какие невероятные мысли скрываются за этими двумя сверкающими зеркалами души?” — подумал д’Орман, вздрагивая. Это — закрытые дверцы, за которыми скрывался образ мира, старше его реальности на три миллиона лет!

Его неожиданно пронзила мысль, странно защекотавшая нервы: женщина — это нодальный элемент, мужчина — анодальный, вдруг подумал он. Их взаимодействие дает начало всем видам энергии, причем анодальный элемент может совмещаться с тремя и более нодальными.

Усилием воли д’Орман заставил себя остановиться. Неужели это его мысли? Ничего подобного ему в голову никогда и не приходило!

Он вздрогнул. Снова необычный способ общения — напрямую через нервы, — которым пользовались эти существа, застал его врасплох. Он только что узнал, что одна, две, три и даже четыре женщины могли взаимодействовать с одним мужчиной. Этим, видимо, и объяснялось отмеченное им превосходство женщин на корабле незнакомцев.

Охватившее его было сверхвозбуждение спало. Ну и что из того? Это ведь никак не объясняло, почему эта женщина находилась здесь, совсем рядом с ним. А может быть, речь шла о каком-то фантастическом предложении взять ее в жены?

Он снова всмотрелся в нее, и на ум пришла полная сарказма мысль. Такое произошло с ним впервые за много месяцев. Это надо же было случиться такому: в течение двенадцати лет он успешно противостоял всем попыткам молодых особ, озабоченных поисками мужа, а здесь он наконец-то попадает в западню! Следовало немедленно выяснить, действительно ли эта молодая женщина подошла к нему, руководствуясь сугубо матримониальными мотивами.

Угроза, которая прозвучала в предупреждении того мужчины, была до сверхъестественного ясна: д’Орман знал, что для него отсчет времени уже начался. Он пододвинулся к женщине, обнял ее и поцеловал. “Есть такие критические ситуации, — подумал он, — когда надо не ходить вокруг да около, а действовать напрямую, без всяких там хитростей и условностей”.


Но почти сразу же ему пришлось расстаться со своим столь решительным настроением. Губы женщины были вкусны, но совершенно бесчувственны. Она не сопротивлялась, но, казалось, не понимала смысла поцелуя. Целовать ее было все равно что ласкать ребенка: все время чувствуешь себя перед святой невинностью.

Ее столь близкие теперь к д’Орману глаза выглядели как два подсвеченных изнутри озера, в которых читались покорность и непонимание, а также настолько глубокая пассивность, что она выходила за рамки нормальной. Было более чем очевидно, что молодая женщина и слыхом не слыхивала о таком явлении, как поцелуй. Ее взгляд был по-нечеловечески безучастен.

И завершилось все это в конце концов самым поразительным образом. Подсвеченные изнутри озера ее глаз расширились от нескрываемого удивления. Быстро и изящно она отодвинулась от него, без видимых усилий встала, повернулась и ушла. Она даже не обернулась. И вскоре тень поглотила ее расплывчатый силуэт.

Д’Орман, чувствуя себя крайне неловко, проследил за ней взглядом. Какая-то часть сознания подталкивала его к тому, чтобы воспринять ее бегство и, следовательно, нанесенное ей его стараниями поражение с удовлетворением, сдобренным долей иронии. Но по мере того как протекали секунда за секундой, в нем росла уверенность в том, что на самом деле побежденной стороной оказался он. Ведь это для него шел отсчет времени, а его первая попытка как-то приспособиться к жизни на корабле мрака закончилась полным провалом.

Чувство растерянности несколько ослабело, но полностью не исчезло, но д’Орман не стал ничего предпринимать, чтобы окончательно от него освободиться. Пусть этот урок постоянно напоминает о сделанном ему предупреждении. Из двух — одно: либо это предупреждение имело какой-то смысл, либо не имело его. Исходить из того, что оно не имело его вовсе, было бы чистым безумием.

Он вытянулся на полу и закрыл глаза. Космонавт чувствовал себя прескверно. Перед ним прошел уже целый жизненный цикл ииров, а он никакой гармонии в этой жизни так и не усмотрел.

Что такое? Ведь это же не его мысль!

Д’Орман вздрогнул, открыл глаза и инстинктивно попытался отодвинуться: его окружали мужчины с пылающими взглядами. Пилот даже не успел подумать, как это им удалось так быстро собраться всем вместе.

Мужчины сразу же приступили к действиям. Один из них поднял руку. В ней, возникнув из ничего, засверкал нож. Каждая частица его лезвия пламенела. Тут же все остальные незнакомцы бросились на д’Ормана и прижали его к полу, в то время как нож, такой живой на вид, опустился к его груди.

Он хотел закричать во весь голос. Его рот, лицо, гортань конвульсивно дергались, как если бы он кричал на самом деле, но с его губ не сорвалось ни звука. Лишенная воздуха, всеобъемлющая тьма Космоса насмехалась над охватившим его человеческим ужасом.

Д’Орман дернулся, пытаясь встать, но это было уже движением агонизирующего человека, поскольку нож разодрал грудь. Однако космонавт не почувствовал никакой боли, даже намека не нее. Все происходило, как во сне, когда ты видишь себя при смерти. С той лишь разницей, что его попытки вывернуться из цепких рук и вскочить на ноги были вполне реальными, как и то, что, отчаянно сопротивляясь, он одновременно тупо наблюдал за траекторией ножа.

Они вырвали у него сердце. Под обезумевшим взглядом д’Ормана один из этих демонов взял сердце в руки и стал его рассматривать.

Все происходило как в бреду: на ладони монстра ритмично и медленно билось его собственное сердце.

Д’Орман прекратил бесполезное сопротивление. Подобно птице, загипнотизированной круглым глазом змеи, он наблюдал за вивисекцией над собой.

В каком-то последнем проблеске хладнокровия он увидел, как его потрошители, осмотрев по очереди все его внутренние органы, аккуратно положили их на прежние места. Некоторые из них они изучали дольше, чем другие. В конечном счете было очевидно, что они внесли в организм определенные изменения.

Теперь его тело стало воспринимать информацию незнакомцев. Уже с первых мгновений он смутно понял, что единственным препятствием к абсолютно полному пониманию поступающей информации было то, что он переводил ее в мысли. А эти сведения по своей природе носили исключительно эмоциональный характер. Они трепетно скользили вдоль нервов, приятно возбуждая их утонченными переливами, обещая бесконечное многообразие необычных наслаждений.

Медленно, как переводчик, не знающий ни с какого, ни на какой язык он переводит, д’Орман преобразовывал в мысленные образы этот дивный поток информации. Но в ходе этого процесса преобразования она теряла всю свою многоликость и специфику. Пилот очутился в положении человека, который, раздавив козявку, удивленно рассматривает ее остатки, хотя он сам лишил это существо жизни.

И все же в его голове выстраивались в единую картинку беспощадные и суровые факты. Эти создания называли себя иирами. Платформа была не космическим кораблем, а силовым полем, которое они направляли туда, куда им заблагорассудится. Полное единение с энергией жизни — такова высшая радость бытия, которой сама Природа наделила человека. Для создания поля требовалась нодальная сила женщины, но мужчины — ее анодальный элемент — были единственным источником этой лучезарной энергии.

Мощность этого поля энергии жизни зависела от единства мыслей всех пассажиров корабля. Поскольку предстояло неминуемое сражение с другой аналогичной платформой, наиглавнейшим для ииров делом в настоящий момент было достижение максимально возможной степени единства и полнейшей чистоты и непорочности в соблюдении установленного образа жизни. Это был их единственный шанс мобилизовать все их энергетические резервы, чтобы одержать победу.

Он, д’Орман, являлся фактором дисгармонии в этом ансамбле. Он уже вывел на время из строя одну из женщин как нодальную силу. Ему следовало встроиться в это единство. При этом быстро.

Чудо-нож покинул его тело и исчез в том же небытии, из которого и возник, а люди, точно обнаженные привидения, растаяли в сумеречном свете.

Д’Орман и не пытался последовать за ними. Он обессилел. А хладнокровная агрессия, которой он подвергся, сильно травмировала его.

Каких-либо иллюзий он не питал. В течение нескольких минут его еле мерцающий и подчиненный чужой воле разум так близко приблизился к бездне безумия, что даже сейчас он все еще находился на грани умопомрачения. Еще никогда в жизни он не был настолько деморализован. Это было безошибочным сигналом.

Его потрясенный мозг стал понемногу восстанавливаться. Способность жить в Космосе явилась, без всякого сомнения, результатом радикальной эволюции, потребовавшей исключительно много времени. И все же ииры его приняли, а ведь он не прошел этой эволюционной перестройки. Весьма любопытно…

Но все это не имело значения. Он находился в аду, и было абсолютно бесполезно прослеживать сейчас логику поступков, которые завели его сюда. Нужно было восстановить свое собственное восприятие мира. И немедленно!

Он поднялся. Этот продиктованный отчаянной решимостью шаг привел к тому, что он заметил еще одну деталь, на которую раньше не обратил внимания, — наличие силы тяжести.

Он быстро подсчитал, что она составляла порядка одного “жи”. Ничего необычного в этом в материальном плане не было. Даже в его эпоху искусственная гравитация была рядовым явлением, но сам этот факт, хотя ииры, возможно, и не догадывались об этом, доказывал их земное происхождение. Действительно, зачем нужна сила тяжести существам, обитающим в самых неведомых участках Космоса? Впрочем, если уж идти до конца, зачем им вообще этот корабль?

Д’Орман позволил себе безрадостно улыбнуться: даже спустя три миллиона лет люди оставались алогичными существами! Это мимолетное проявление юмора придало ему силы и уверенности в себе. И он поспешил выкинуть из головы этот парадокс.


Он направился к своему звездолету. Не потому, что тот конкретизировал в его глазах какую-то малейшую надежду на бегство. Просто отныне д’Орман был обязан не пренебрегать ничем, изучать все возможности, а корабль все же являлся одной из тех, которую нельзя было не принимать в расчет.

Но пилота ждало горькое разочарование: сколько он ни тянул, ни стучал, ни толкал механизм, который открывал входной шлюз, тот упорно отказывался повиноваться. Отчаявшись, д’Орман заглянул через иллюминатор вовнутрь, и тут он заметил нечто такое, от чего у него зашевелились на голове волосы. При первой своей исступленной попытке открыть эту же дверь он не взглянул на приборы. Сейчас же он увидел, что они слабо светились. Значит, все они были под током.

Д’Орман с такой силой вцепился в выступы иллюминатора, что был вынужден сделать специальное усилие над собой, чтобы спокойно взвесить все вытекающие из этого факта колоссальные последствия. Итак, вся аппаратура работала. Так или иначе, но, совершая посадку на корабль мрака и движимый, скорее всего, непреодолимым стремлением покинуть звездолет, он не отключил питание. “Но почему же в таком случае звездолет не взлетел?” — подумал он, в высшей степени ошарашенный своим открытием. Ведь тогда он должен был по-прежнему мчаться с сумасшедшей скоростью!

На ум приходило лишь одно-единственное объяснение: сила тяжести на платформе не имела ровно ничего общего с ощущениями самого д’Ормана. Да, для него это было один “жи”. Но одновременно это было и столько “жи”, сколько требуется, чтобы удержать на платформе космический корабль, обладавший громадной тягой.

Это не ииры препятствовали проникнуть ему в свой корабль. По соображениям элементарной безопасности выходные отверстия у подобных небольших звездолетов не открывалась до тех пор, пока не обесточивали контролирующую их аппаратуру. Просто так они были сконструированы. Как только уровень поступавшей энергии упадет ниже определенной отметки, дверь входного шлюза поддастся его самым малейшим усилиям.

Д’Орману оставалось только одно: продержаться до тех пор, пока она снова не откроется, а затем стартовать на максимальной скорости. Платформа наверняка не сможет противостоять взлетной тяге его корабля, когда он задействует атомные реакторы.

Это был магистральный путь надежды, не оставлявший места сомнениям. Д’Орман остро нуждался в том, чтобы укрепить в себе уверенность в возможности побега. Но предварительно надо было отыскать ту молодую женщину, чтобы помириться с ней, а заодно и побольше разузнать об этой универсальной анодальной энергии.

Ему было совершенно необходимо выжить в предстоящем сражении.

А между тем время шло своим чередом. В этом мире сумрака д’Орман бродил по платформе темным, окутанным саваном ночи силуэтом, разыскивая женщину, которую он поцеловал, а под его ногами ослепительная галактика заметно перемещалась по небосводу.

Его угнетала бесплодность усилий. Дважды он пристраивался к группам, состоявшим из одного мужчины и нескольких женщин, надеясь на установление контакта или на то, что ему предложат другую партнершу. Но по специфическому каналу общения ииров к нему не поступало никакой информации. Ни одна женщина даже не удостоила его взглядом.

Д’Орман мог дать только одно объяснение этому абсолютному к себе равнодушию: ииры знали, что отныне он был готов подчиниться их образу жизни. И этого им было достаточно.

Нуждаясь в моральной поддержке, д’Орман возвратился к своему кораблю и вновь попытался открыть входной отсек. Механизм по-прежнему был заблокирован, и тогда пилот улегся на палубу. В этот момент платформа резко изменила курс.

Боли он не почувствовал, но толчок, видимо, был колоссальной силы, так как д’Орман под его воздействием заскользил по палубе. Он сдвинулся сначала на три, затем на десять… тридцать метров. Все вокруг него быстро менялось, сделалось нечетким. Распластавшись на палубе, он силился привести в порядок свои бессвязные мысли, когда увидел второй корабль.

Он тоже выглядел как платформа и был, на первый взгляд, почти тех же размеров. Второй корабль закрыл для д’Ормана весь правый участок неба и снижался по наклонной траектории. Видимо, именно поэтому ииры так резко сменили курс. Маневр был рассчитан так, чтобы битва между противниками проходила в равных для каждого из них условиях.

В голове д’Ормана гудело, как от близко работающего мотора, нервы натянулись как струны. “Это безумие, — подумал он. — Это кошмар. То, что происходит, не может быть на самом деле”. От возбуждения он приподнялся, чтобы лучше наблюдать за предстоящим грандиозным спектаклем.


Платформа пиров снова сменила курс. От легкого толчка д’Орман покачнулся, но удержался на руках и даже сумел подняться, движимый лихорадочным любопытством.

Обе платформы выровнялись в одной плоскости, борт о борт. На палубе второй платформы плотными рядами стояли обнаженные мужчины и женщины, ничем не отличавшиеся от ииров. Д’Орман прекрасно понимал тактический замысел этих начальных маневров.

Ему предстояло стать свидетелем такого же, как в старину, абордажа, пиратского нападения, неслыханного по своей жестокости. “Это — насилие в кристально чистом виде”, — подумал он. И в этих грандиозных событиях, готовых поколебать ни в чем не повинные небеса, он не должен был стать вносящим разлад элементом.

Дрожа от невыразимого волнения, он сел. И это послужило каким-то своеобразным сигналом. Откуда-то из ночи вынырнула та же самая молодая женщина и бросилась к нему. На ней было прежнее платье темного цвета, но она едва замечала, что его складки мешают ее бегу. Она опустилась рядом с пилотом. В ее громадных глазах овальной формы пылал огонь неистового возбуждения и — что потрясло д’Ормана — беспредельного ужаса.

И в тот же миг его нервы скрутило под исходившим от нее эмоциональным, редким по силе и плотности, воздействием. Снова поступило необычное послание о том, что ему предоставлялся еще один шанс. Если теперь он сумеет воспользоваться контактом с ней, чтобы стать анодальным центром, то будет тем самым способствовать победе. И тогда ей не будет грозить изгнание. В прошлый раз женщине понравилось то, как он с ней поступил, но это нарушило требовавшуюся степень чистоты и невинности.

Она передала ему что-то еще, но перенасыщенный разум д’Ормана уже перестал переводить в мысли получаемые от нее эмоции. От удивления космонавт даже привстал. Сначала это сообщение его не поразило, но затем он вспомнил слова одного из мужчин-ииров о том, что однажды он уже на время вывел из строя одну из их женщин в ее роли нодального центра.

И всего-то из-за одного поцелуя!

Таким образом, старые, очень старые проявления близости мужчины и женщины до сих пор не потеряли своего мощного воздействия. Д’Орман с легким озорством представил себе, как он бегает вдоль всей платформы и, словно вор в ночи, срывает с губ всех встреченных им женщин поцелуи, чем полностью дестабилизирует корабль мрака.

Сделав над собой усилие, он отогнал эту мысль. “Дурень! Ну и бестолочь! — обругал он самого себя. — Вынашивать такие мысли в тот самый момент, когда каждая частица твоего тела должна была сосредоточиться на решении высшего смысла задачи — действовать сообща с этими людьми и выжить самому”.

Молодая женщина яростно встряхнула д’Ормана, возвращая его к действительности. Какое-то мгновение он еще сопротивлялся. Но затем сила воли этой женщины заполнила его целиком, диктуя действия: сесть по-турецки, взять ее за руки и заблокировать свое сознание…

Так он и поступил. Он видел, как она опустилась перед ним на колени, охватила его руки своими и опустила веки. Словно молилась.

Повсюду вокруг них ииры разбились на группы, приняв ту же позу: мужчины, сидя скрестив ноги, держали за руки стоявших на коленях женщин. Сначала в полумраке д’Орман с трудом мог вообразить себе, как все происходит в том случае, когда на одного мужчину приходились две и более женщины. Но почти в тот же миг слева от себя он заметил группу такого рода. Все четверо образовали круг, сцепившись руками.

Д’Орман взглянул на другой корабль. Там тоже мужчины и женщины держались за руки.

Все чувства у пилота были предельно обострены. Ему вдруг подумалось, что звезды взирают сейчас на спектакль, ради которого они не рождались, — последние и благоговейные приготовления к битве. С чудовищным и нескрываемым цинизмом он ждал, когда же закончится этот сеанс очищения и наконец-то из него возникнут сверкающие кинжалы, которые жадно схватят истосковавшиеся по делу руки.

И как тут не быть циничным перед столь глубоко деморализующим фактом, что и по истечении трех миллионов лет все еще существует война? Способы ее ведения претерпели коренные изменения, но война от этого не перестала быть таковой!

Именно в этот мрачный момент д’Орман стал анодальным центром.

Что-то похожее на пульсацию возникло в его теле. Это напоминало удар током, но без ощущения терзающего болью ожога. Это было беснующимся пламенем, беспредельно усиливавшимся, перераставшим в ликование, материализовавшимся в калейдоскоп различных форм.

Космос заметно посветлел. Стрельнула лучом Галактика. Звезды, эти еле различимые в беспредельной Вселенной точки, при взгляде на них чудовищно раздувались. Но когда он отворачивался, они снова возвращались в прежнее состояние.

Исчезали расстояния. Свертывалось все пространство, покорно повинуясь его тончайшему восприятию мира. Миллиард галактик, квадрильон планет раскрывали свои неисчислимые секреты его необычайно острому взгляду.

Прежде чем ставшее безмерным сознание выплыло из этого немыслимого погружения в бесконечность, он увидел немало такого, чему просто затруднялся дать определение. Но когда он все же сумел вернуть свои мысли на черный корабль, он с удивительной ясностью понял цель разыгрывавшейся баталии. В ней противостояли друг другу не тела, а интеллектуальные потенциалы. И победит тот корабль, чьи пассажиры сумеют лучше использовать потенциал своего корабля, чтобы раствориться в универсальной энергии.

Самопожертвование было высшей целью каждого экипажа. Составить единое целое с Великим Началом, навсегда погрузить свой дух в вечную энергию, если…

Если ЧТО?

Д’Орман чувствовал, как из самых сокровенных глубин его существа поднялась волна отторжения. И экстаз померк. Сразу же. Мгновенно. Д’Орман молниеносно осознал, что, ужаснувшись той судьбы, которую ииры рассматривали как свою наивысшую победу, он отпустил руки молодой женщины, разорвав тем самым контакт с универсальной энергией. И мрак поглотил его.


Д’Орман закрыл глаза, напряг каждый свой нерв, чтобы помешать возобновлению этого гнусного шока. Что за невероятная и дьявольская судьба! И самое ужасное состояло в том, что он лишь чудом, в самый последний момент, сумел этого избежать.

Так как ииры выиграли, им удалось достичь столь желанного для них состояния конечного растворения в мировой энергии. “Анодальное состояние, — как-то изумленно подумал он, — само по себе вещь неплохая”. Но лично он не был готов стать частью общности великих сил тьмы.

Тьмы? Его мысль замерла. В первый раз он обратил внимание на одно обстоятельство, которое в вихре волновавших его эмоций как-то от него ускользнуло. Он уже не сидел на корабле ииров. И вообще больше не существовало никакой палубы.

Было до жути темно.

Д’Орман скорчил гримасу: он увидел корабль противника. Очень высоко над ним и далеко, страшно далеко. Постепенно тот и вовсе исчез.

Итак, битва закончилась. Ну и каков же итог?

Тьма! Повсеместный мрак! Д’Орман отчетливо понял, что ииры одержали победу. Теперь они с почетом интегрировались в универсальную энергию и слились с ней в экстазе. А их платформа, когда ее пассажиры канули в вечность, вернулась к более фундаментальному энергетическому состоянию — она перестала существовать. Но что стало со звездолетом д’Ормана?

Его захлестнула волна безрассудного страха. Сначала д’Орман безуспешно рыскал взглядом одновременно по всем направлениям, упорно вглядываясь в окружавшую его темень. Все впустую. Но в ходе этих поисков ему открылась истина.

Звездолет, видимо, продолжил свой полет в тот самый момент, когда дематериализовалась платформа. Поскольку оставались включенными все его системы, корабль устремился по курсу со скоростью девяносто девять миллионов миль в секунду.

Д’Орман остался один, плавая в бескрайней межгалактической ночи.

Это и было изгнанием.

Постепенно приступы страха стихли, спрятались слоями где-то глубоко в нем. И порожденные этим ужасом мысли, пройдя гамму всевозможных оттенков, будто устав, опустились в самые далекие закоулки сознания д’Ормана.

Он с испугом подумал, что это всего лишь начало. Пока он не сойдет окончательно с ума, подобные эмоциональные и интеллектуальные всплески будут все время повторяться, но с течением времени их интенсивность спадет. И ему еще не раз вспомнится та молодая женщина.

Внезапно его мысли потекли по другому руслу. Мучимый легким подозрением, он нахмурил брови, повернул голову направо, затем налево. Наконец он увидел силуэт той самой покинутой им женщины, выделявшийся легкой тенью на звездном фоне далекой Галактики.

Взяв себя в руки, он пришел к выводу, что она находится совсем близко от него. Всего в нескольких метрах. Причем их медленно сносило друг к другу, и скоро они, повинуясь законам небесной механики, начнут вращаться друг вокруг друга по очень небольшой орбите.

И даже настолько короткой, что смогут, например, установить нодально-анодальный контакт. И тогда благодаря невероятной энергетической мощи, которая при этом выделится, д’Орман сможет выяснить, где находится сейчас его звездолет, и мигом, практически мгновенно, оказаться в нем.

И это было концом ночи, концом одиночества.


Вернувшись в звездолет, д’Орман сразу же попытался определить свое местоположение. Он остро чувствовал присутствие молодой женщины рядом с собой, но сейчас все его внимание должно было быть сосредоточенным на решении именно этой задачи. В первую очередь, вооружась терпением и прибегнув к методу проб и ошибок, следовало выяснить свои новые галактические координаты, широту и долготу гигантского небесного маяка, каким являлась звезда Антарес. Высчитав их, он легко установил ту позицию, которую занимала блистательная Мира в созвездии Кита в этот благословенный трехмиллионный год новой эры.

Но Миры на вычисленном месте не оказалось.

Пораженный д’Орман встряхнул затекшими пальцами и пожал плечами. Хорошо, тогда в качестве маяка можно использовать звезду Бетельгейзе.

Но и она не помогла. Да, имелся большой красный гигант точно таких же размеров, но на расстоянии ста трех световых лет от того положения, которое он должен был бы занимать по его расчетам. Недоставало ста трех световых лет! Но это же нелепо! Это привело бы к обратному отсчету!

Д’Орман не мог унять внутреннюю дрожь. Он нерешительно начал рассчитывать позицию Солнца, исходя из той возможности, о которой начал смутно догадываться.

Да, он совершил прыжок во времени, но не в будущее, а в прошлое. К тому же и машина времени была плохо настроена, так как, умчавшись сама дальше, она оставила его примерно в 37 000 году до новой эры.

Мысль д’Ормана замерла, как бы готовясь к новому испытанию. А существовали ли вообще люди в эту эпоху?

Он с тягостным ощущением повернулся к молодой женщине, которая сидела, поджав ноги, на полу каюты. Он сделал ей знак встать на колени. Протянул свои руки. Анодальная сила, которая должна будет при этом возникнуть, перенесет их вместе со звездолетом на Землю.

Однако д’Орман с удивлением отметил, что женщина не сделала никаких попыток приблизиться к нему. Ее темные глаза, различимые в рассеянном свете кабины его монокапсулы, смотрели на него равнодушно.

Судя по всему, она ничего не поняла. Д’Орман поднялся, подошел к ней, взял ее за руку и знаком показал, что надо встать на колени.

Она гневно вырвала свою руку. Ошеломленный, он взглянул на нее и сообразил, что женщина решила больше никогда не служить ему нодальным подспорьем. Вместо этого она подошла к нему, обняла и поцеловала его.

Он оттолкнул женщину. Затем, сам пораженный своей грубостью, ласково потрепал ее по плечу. Медленно, очень медленно он подошел к своему креслу пилота, сел в него и начал просчитывать орбиты, отклоняющее воздействие ближайших звезд, количество оставшейся в его реакторах энергии. В итоге д’Орман пришел к выводу, что ему понадобится семь месяцев, чтобы достичь Земли своим ходом. Времени предостаточно, чтобы научить молодую женщину хотя бы основам человеческой речи…

Первым четко произнесенным ею словом было его имя. В ее устах оно звучало как Идорн. Это было искажение достаточно известного ему имени, чтобы направить мысли д’Ормана в правильную колею. Теперь он знал, как следовало окрестить ее.

Когда он посадил звездолет на обширную девственную планету, покрытую зелеными лесами, она уже вполне могла изъясняться, хотя и не без трудностей. Но страстность и усердие, звучавшие в ее голосе, почти целиком скрадывали в ней черты, говорившие о ней как о существе другого мира.

Отныне в ней легко угадывалась Ева, прародительница всего человечества.

Пастораль

Лес отдыхал, купаясь в сиянии лучей далекого светила. Он, конечно, уловил появление космолета, пронзившего легкую дымку верхних слоев атмосферы. Но не покидавшая его ни на минуту настороженность к этому чуждому предмету не сразу переросла в тревогу.

Могучий и обширный, Лес раскинулся на десятки тысяч квадратных километров, опираясь на невообразимое переплетение корней и беззаботно шелестя кронами в ответ на лениво-ласковый ветерок. За его пределами, по горам и холмам, вдоль чуть ли не бесконечного морского берега тянулись другие, столь же внушительные зеленые массивы.

Лес смутно припоминал, что когда-то он спас свои владения от не совсем ему понятной угрозы. Теперь ее характер стал проясняться. Она исходила от кораблей, аналогичных тому, который спускался в эти мгновения. Память четко подсказывала, что тогда ему пришлось выдержать бой, хотя он и позабыл, каким именно образом отстоял себя.

По мере того как Лес все отчетливее осознавал приближение корабля, который уже мчался над ним в серо-красном небе, листья пошептались друг с другом о былых, неизвестно когда состоявшихся и выигранных сражениях. Вдоль сенсорных каналов лениво потекли мысли, а несущие ветви тысяч деревьев едва заметно заколыхались. Вскоре дрожь охватила все деревья. Постепенно возникал глухой шум, появилось чувство напряженности. Сначала почти незаметно, как от шаловливого бриза, прошмыгнувшего вдоль зеленой долины, затем, обретая размах и силу, ворчание переросло в трубный гул. Лес ощетинился, заходил ходуном от охватившей его враждебности, подстерегая этот корабль в небе.

Ждать пришлось недолго.


Корабль, меняя траекторию, увеличился в размерах. Сейчас, вблизи, его скорость и масса оказались значительно большими, чем предполагал первоначально Лес. Незнакомец угрожающе спланировал, затем опустился еще ниже, ничуть не заботясь о вершинах деревьев. Взвихрилась огнем молодая поросль, с хрустом ломались ветви, целые деревья были сметены, словно ничего не значащие, бесплотные и беспомощные существа. Звездолет продолжал свой спуск, продираясь сквозь стонавший и завывавший ему вслед Лес. Наконец он тяжело вдавился в почву в трех километрах от первой задетой им при посадке вершины дерева. В тянувшейся за ним сквозной просеке царил хаос разрушения, покалеченные деревья содрогались, трепеща листвой в лучах солнца. Лес внезапно вспомнил, что все это в точности повторяло уже однажды происходившее.

Он начал отсекать от себя поврежденные участки, оттянул оттуда сок и унял озноб. Позднее Лес запустит в них новые побеги для замены уничтоженного, но пока он смирился с частичной смертью. Его переполнил страх. Но страх вперемешку с гневом. Он стойко терпел этот корабль, развалившийся на порушенных деревьях, прислонившийся к той его части, которая еще не погибла. Лес чувствовал холод и жесткость стальной обшивки корабля, и его испуг, как и гнев, усилились.

По его сенсорным каналам прошелестела мысль. “Послушай, — будоражила она, — ведь я помню то время, когда прибывали чудовища, похожие на это”.

Но память не желала восстанавливаться. В состоянии напряжения и неуверенности Лес изготовился к первой атаке. Он начал обволакивать корабль.


Лес уже давно осознал свою поразительную способность быстро расти. Это случилось еще тогда, когда его размеры были намного меньше нынешних.

В те времена, в один прекрасный день, он вдруг обнаружил, что вот-вот войдет в контакт с другим, во всем подобным ему лесом. Два бурно разраставшихся лесных массива, два колосса на мощных опорах из скрученных в тугой узел корней медленно сблизились. Каждый из них был начеку, но испытывал восторженное удивление, открыв, что все это время могла существовать другая, тождественная ему форма жизни. Оба леса сошлись, коснулись друг друга и… развязали многолетнюю войну.

Во время этой продолжительной баталии жизнь в центральной части Леса практически замерла. Деревья перестали растить ветви. Соответственно уплотнились листья, растянув на более длительное время свой жизненный Цикл. Корни развивались медленно. Все свободные силы Леса были брошены на отработку средств нападения и защиты. За ночь воздвигались целые стены из деревьев. Громадные корни, ввинчиваясь в почву, прогрызали многокилометровые туннели. Продираясь сквозь скалы и залежи металлов, они создавали неприступный для агрессора барьер из живого дерева.

На поверхности растительные заслоны уплотнились до такой степени, что более чем на километр в глубину деревья стояли почти впритык друг к другу.

На этом великая битва завершилась. Оба леса признали неодолимость возведенных ими препятствий.

Позднее Лес вынудил к подобному же статус-кво второй массив, наступавший на него с другой стороны.

Вскоре эти границы стали для него столь же естественными, как и безбрежное море на юге или ледяной холод, круглый год царивший на заснеженных вершинах гор.


Руководствуясь навыками борьбы с соседями, Лес сосредоточил теперь всю свою энергию на корабле.

Деревья прорастали со скоростью одного метра в минуту. Вьющиеся растения карабкались по ним и захлестывали космолет сверху. Поток буйной растительности вскоре обежал металлические стенки и сомкнулся с деревьями на противоположной стороне. Корни глубоко зарылись в землю и закрепились в скалистой породе, более прочной, чем любой из когда-либо создававшихся кораблей. Стволы утолщи-лись, а лианы превратились во внушительные канаты.

С наступлением сумерек этого первого дня корабль оказался погребенным под тысячами тонн настолько густой растительности, что под ней было невозможно ничего различить.

Для Леса настало время переходить к финальной части операции по его уничтожению.

Как только вступила в свои права ночь, микроскопические корешки принялись ощупывать корпус звездолета. В своей начальной стадии их диаметр не превышал и двух дюжин атомов. Посему такие крепкие на вид стенки были для них практически прозрачными. Они без труда проникали даже сквозь самую закаленную сталь.


И в этот момент корабль отреагировал. Его металлический корпус стал разогреваться, постепенно раскалившись докрасна. Большего и не потребовалось. Скорчившись, погибли микроскопические корешки. Медленнее, но все же сгорели по мере продвижения иссушающего жара более толстые корни, вплотную примыкавшие к обшивке.

Вакханалия разыгралась и над землей. Космолет изрыгнул пламя из сотни открывшихся в его броне отверстий. Сначала полыхнули лианы, затем занялись деревья. Это не было неконтролируемой вспышкой или разгулом стихии огня, неотвратимо и неуемно перебрасывавшегося с дерева на дерево. Лес уже давно научился тушить пожары от молний или самовозгорания. Для этого нужно было всего лишь послать к пораженным пожаром участкам побольше соку. Чем зеленее было дерево, чем больше его пропитывал сок, тем труднее было устоять и разгуляться пламени.

Лес не смог сразу вспомнить, что когда-то уже имел дело с такого рода огнем, который мог вот так стремительно прорываться сквозь шеренги деревьев, несмотря на то что те буквально исходили капающим из трещин коры соком. Но извергавшийся огонь был именно таким, необычным. Это было не только пламя, но и поток энергии. Оно поддерживало себя не тем, что пожирало деревья, а питалось таившейся в нем самом силой. В конце концов констатация этого факта восстановила Лесу его память. Обостренно и безошибочно он вспомнил о своих действиях в прошлом, позволивших освободить себя и планету от корабля, подобного этому.

Он начал с того, что отступил от корабля, оставив догорать нагромождение из деревьев и листьев, с помощью которых пытался раздавить эту чужеродную структуру. По мере того как драгоценный сок возвращался в те деревья, которым предстояло стать вторым щитом обороны, огонь в пораженной части бушевал все яростнее, растекаясь все шире и освещая окрестности феерическим светом.

Прошло некоторое время, прежде чем Лес убедился в том, что звездолет больше не выпускал раскаленных струй, а сохранившиеся еще пламя и дым исходят, как при обычном пожаре, только от горящего дерева. Это также соответствовало воспоминанию о происходившем когда-то событии.

Исступленно, хотя и с отвращением, Лес обратился к тому единственному, как он теперь убедился, способу, который позволял выпроводить незваного гостя.

Исступленно потому, что был твердо убежден в способности корабля уничтожить своим пламенем целые леса.

С отвращением из-за того, что используемое при этом средство — он это знал — чревато для него страданиями от энергетических ожогов, лишь немногим уступавших тем, что вызвала эта машина.

Десятки тысяч корней протянулись к тем слоям почвы, которые он так старательно избегал трогать со времени посещения планеты предыдущим кораблем. И хотя была необходимость действовать быстро, сам процесс протекал неспешно.

Микроскопические корни, вздрагивая от нетерпения, побудили себя вплестись в недоступные ранее залежи руды и благодаря сложному осмотическому взаимодействию извлекли из первоначально нечистых минералов крупицы чистого металла. Они были почти столь же микроскопических размеров, что и те корешки, с помощью которых Лес чуть ранее проникал сквозь оболочку корабля. Растительный сок стал разносить эти ничтожные по величине частицы через лабиринт своих корней-крепышей.

Вскоре тысячи, а затем и миллионы крупинок металла плыли по каналам внутри деревьев. И хотя каждая из них была невидима для невооруженного глаза, их скопление в почве на месте назначения вскоре засверкало при свете угасавшего пожарища. С появлением над горизонтом солнца все пространство вокруг корабля на триста метров стало отсвечивать серебристым блеском.

Вскоре после полудня корабль отреагировал вторично Раскрылось с дюжину шлюзов, из которых появились летательные аппараты. Приземлившись, те стали собирать этот беловатого цвета порошок. Специальные насосы безостановочно втягивали вовнутрь тонкую металлическую пленку.

Они работали с величайшими предосторожностями и за час до заката собрали более двенадцати тонн тончайше распыленного урана-235.

К концу дня все двуногие существа скрылись внутри корабля. Задраили шлюзы. Длинное, торпедообразное туловище космолета плавно оторвалось от земли и устремилось ввысь к еще блиставшему в небе светилу.

Лес впервые понял, что в ситуации произошли изменения, тогда, когда глубоко заведенные под корабль корни просигналили уменьшение на них давления. Прошло еще несколько часов, прежде чем он окончательно решил, что вражеский корабль изгнан. Потом истекло еще немало времени, пока Лес не осознал необходимость очистить почву от остатков урановой пыли из-за чрезмерно расходившейся от нее радиации.

Затем по очень простой причине произошла крупная неприятность. Лес первоначально извлекал эти радиоактивные частицы из различных скал, а чтобы избавиться от них, следовало, как он считал, просто вернуть их в ближайшие урановые породы, особенно в того типа скалы, которые поглощали радиацию. Решение вопроса представлялось Лесу предельно ясным.


Однако спустя час после начала осуществления этого плана в небо вздыбился гриб атомного взрыва.

Он поразил большую площадь, настолько обширную, что это выходило за рамки понимания Леса. Он не видел и не слышал этого зловещего силуэта — посланца смерти. Но того, что он почувствовал, было более чем достаточно. Ураган смел с лица земли растительность на много квадратных километров вокруг. Выделившаяся при этом тепловая энергия и поток радиации вызвали пожары, для тушения которых ему понадобились многочасовые усилия.

Страх уже начал спадать, когда Лес неожиданно вспомнил, что и раньше все происходило точно так же.

Но гораздо более отчетливо, чем этот всплеск памяти, перед ним стала вырисовываться картина тех действий, которые он мог бы предпринять, опираясь на то, что произошло. Уместность их не вызывала у него сомнений.

На рассвете следующего утра он начал свое наступление. Жертвой пал лес, который, как он смутно припоминал, когда-то захватил его изначальную территорию.

Вдоль всей границы, разделявшей двух лесных великанов, раздалась серия небольших атомных взрывов. Прежде незыблемая стена из деревьев, служившая соседу передней линией обороны, не устояла перед этими последовательными ударами с использованием столь неотразимой энергии.

Реагируя в обычной для леса манере, противник мобилизовал свои резервы сока. Но когда он целиком втянулся в создание нового защитного барьера, взметнулись новые взрывы. Они полностью уничтожили основную часть его резервов сока. Теперь, когда лес-сосед перестал понимать, что происходит, он был обречен.

В “ничейную зону”, образовавшуюся между ними, Лес выдвинул бесчисленное множество отростков. Всякое проявление сопротивления сметалось силой атома. Вскоре после полудня следующего дня гигантский взрыв уничтожил деревья, составлявшие сенсорный центр противника. Битва закончилась победоносно.

Лесу понадобилось несколько месяцев, чтобы прорасти на территории поверженного противника, расчистив ее от корней и оттеснив отныне беззащитные деревья. Он установил свое полное господство на этих землях.

Выполнив эту задачу, Лес с яростью обрушился на соседа с другого фланга. Он и на этот раз атаковал его атомными взрывами и попытался подавить огненным шквалом.

Но его атака захлебнулась, встретив равный по силе атомный контрудар!

За прошедшее время приобретенные Лесом новые знания успели просочиться через барьер переплетенных между собой корней, отделявший его от соседнего леса.

Оба монстра почти полностью истребили друг друга. Они превратились в искалеченные существа, вынужденные восстанавливать былое могущество медленным приращением своих массивов. С годами эти события постепенно стерлись из памяти. Впрочем, это уже мало что значило. К этому времени зачастили корабли. И даже если бы Лес вспомнил о них, он в любом случае не смог бы производить атомные взрывы в присутствии космолета.

Ведь единственный способ заставить эти корабли покинуть планету состоял в том, чтобы окружить каждый из них тончайшим слоем радиоактивных веществ. Тогда звездолет втягивал в себя распыленный металл и улетал.

Стало так легко одерживать постоянные победы.

Лес зеленый…

— Тут, — повелительно сказал Меренсон.

Острие карандаша уперлось в центр зеленого пятна. Глаза буравили сидевшего напротив астронавта.

— Именно в этом месте будет разбит лагерь, господин Кладжи, — уточнил он.

Тот подался вперед, вглядываясь в указанную точку. Когда он поднял голову, Меренсон почувствовал на себе изучающий взгляд его серо-черных глаз. Неспешно выпрямившись в кресле, Кладжи спокойно спросил:

— Почему именно здесь?

— О! — ответил Меренсон. — Просто мне кажется, что соку тут побольше.

Слово “кажется” взвинтило атмосферу. Кладжи, сглотнув слюну, тем не менее продолжил свойственным ему ровным тоном:

— Этот участок джунглей опасен. — Поднявшись с места, он склонился над картой планеты звезды Мира в созвездии Кита и, несколько повысив голос, произнес: — Например, даже в этом гористом районе работать уже не так просто, но там хоть еще можно эффективно бороться с местной фауной и флорой. Да и климат сносный.

Меренсон отрицательно покачал головой и снова ткнул в зеленое пятно.

— Здесь, — безапелляционно подтвердил он.

Кладжи вернулся в кресло. Немало светил смолили лицо этого худощавого человека. Меренсон физически ощущал жесткость его взгляда. Астронавт весь подобрался, казалось, готовясь к острой словесной перепалке. Но затем вдруг, видимо, решил пока не идти на открытый конфликт с начальством.

— И все же ПОЧЕМУ? — повторил он, выдавая свое замешательство. — Ведь, в конце концов, проблема-то простенькая. Строится громадный космический корабль, и мы так нуждаемся в органическом соке потомства животных с этой планеты.

— Вот именно, — согласился Меренсон. — А посему разобьем лагерь как раз там, где они главным образом и проживают, то есть в лесу.

— А почему бы не предоставить право выбора тем, кто “в поле”… охотникам?

Меренсон медленно положил карандаш на стол. Он привык к спорам с теми, кто выступал против его идей. Считал себя человеком спокойным, но терпение подходило к концу.

Иногда он подробно обосновывал свои решения, порой воздерживался от этого. На сей раз он предпочитал обойтись без комментариев. Да и время поджимало. Взглянув на часы, он отметил, что было уже без десяти минут четыре. Завтра в этот час он будет выходить из своего офиса, чтобы отбыть с Дженет в месячный отпуск. А до этого момента предстояло еще завершить кучу важных дел. Пора было кончать с этим препирательством. Поэтому он официальным тоном заявил:

— Всю ответственность за это решение беру на себя. А теперь, господин Кладжи…

Он спохватился, поняв, что этого говорить не следовало. Неприятные сцены нечасто происходили в этом роскошном, расположенном на сотом этаже кабинете, из окон которого открывался чудесный вид на столицу Галактики. Обычно личность Энсила Меренсона и его зычный голос производили ложное впечатление на астронавтов-дальнепроходцев. Но сейчас, взглянув на Кладжи, он понял, что взялся с этим человеком за дело не с того конца.

Кладжи, пылая гневом, весь подался вперед. И Меренсона поразила бездонная глубина выплеснувшихся эмоций… мгновенный, без каких-либо промежуточных ступеней, переход от любезного тона к абсолютной ярости.

— Так легковесно, — произнес астронавт стальным голосом, — может говорить только законченный бюрократ.

Меренсон моргнул. Он совсем было открыл рот, чтобы достойно ответить, но прикусил язык. Он начал было изображать улыбку, но передумал. За его плечами стояла такая долгая жизнь в Космосе, что он просто не мог вообразить себя членом стаи канцелярских крыс. Меренсон прокашлялся.

— Господин Кладжи, — мягко возразил он, — меня удивляет, что в чисто государственное дело вы привносите личный мотив.

Но Кладжи не сдавался. Он отрезал ледяным голосом:

— Господин Меренсон, а разве это не так, когда человек направляет себе подобных в опасный район сугубо по своей прихоти? Вы принимаете жизненно важное решение, от которого зависит судьба многих тысяч ваших мужественных соотечественников. При этом вы, видимо, не понимаете одного: джунгли на планете Мира 92 — сущий ад. Ничего подобного в известной нам части Вселенной просто не существует, может быть, лишь в секторе Галактики, контролируемой ивдами, найдется что-нибудь схожее. Круглый год они буквально кишат потомством этого лимфатического зверя. Меня лично удивляет только одно: как это я еще не врезал по вашему холеному лицу.


Упоминание об ивдах дало Меренсону желанную возможность поправить положение.

— Если вы не возражаете, — холодно заметил он, — я направлю вас на экспертизу по обнаружению световых иллюзий. По вине этих ивдов у меня дьявольские трудности на линиях снабжения. Есть что-то неестественное в том, что такой человек, как вы, столь энергично противится обеспечению флота лимфатическим соком.

Кладжи в улыбке оскалил зубы.

— Да, — горько отозвался он. — Лучшая защита — это нападение, верно? И вот из меня уже делают ивда, который мастерски владеет искусством световых иллюзий, чтобы внушить людям, что он тоже человек.

Он поднялся. Но прежде чем он смог закончить свою тираду, Меренсон свирепо прорычал:

— Это благо, что за кулисами действуют такие руководители, как я. Добытчики на местах склонны не слишком-то надрываться и ищут пути полегче. Но я отвечаю за снабжение Верфей лимфатическим соком. За регулярные и в достаточном количестве поставки его, ясно вам? И никаких поблажек! И не собираюсь писать объяснительные о том, что, видите ли, охотникам удобнее ходить туда-сюда от леса к горам и обратно. Вопрос для меня стоит так: либо я обеспечиваю поступление сока на заводы, либо я уступаю место более достойному. Господин Кладжи, если я зарабатываю по сто тысяч долларов в год, значит, я умею принимать правильные решения.

— Мы получим его, этот сок, — буркнул Кладжи.

— Да, но пока дальше разговоров дело не идет.

— Мы только-только разворачиваемся. — Он склонился над столом. Его серые глаза отливали стальным блеском. Астронавт тихо произнес: — Мой дружок, душа бумажная, вы укрылись в своей невротического характера норке, полагая, что самое жесткое решение и есть самое правильное. Мне плевать на то, чем вас напичкали, но я вам заявляю следующее: когда я получу ваше распоряжение, на нем должен стоять адрес: “Лагерь в горах”, или же вы узнаете, почем фунт лиха.

— Предпочитаю узнать насчет лиха.

— И это ваше последнее слово?

— Вот именно.

Не говоря больше ни слова, Кладжи развернулся и направился к двери. Она с шумом захлопнулась за ним.

Меренсон после секундного колебания вызвал по видеотелефону жену. Та с присущей ей живостью откликнулась тут же — красивая, пышущая здоровьем тридцатипятилетняя женщина. Она улыбнулась, увидев, кто ее потревожил. Меренсон рассказал о случившемся и добавил:

— Теперь тебе понятно, что я вынужден несколько задержаться, чтобы нейтрализовать противодействие моим планам. Так что, наверное, опоздаю.

— Ничего страшного. До скорого.

Меренсон развил лихорадочную деятельность. В ходе первой, дружеской, части беседы с Кладжи он упоминал о своем намерении выехать в отпуск. Поэтому он соединился с Правительственной транспортной службой и послал туда билеты для подтверждения заказа на звездолет до Райской планеты. В ожидании их возвращения он стал наводить справки о Кладжи.

Согласно полученным сведениям тот зарегистрировался вместе с сыном в Клубе астронавтов. Значит, с сыном? Меренсон прищурился. Если Кладжи проявит строптивость, то наилучшим средством давления на него может оказаться этот мальчишка.

В течение следующего часа он узнал, что у Кладжи имелись солидные связи в правительственных кругах, что на его совести четыре убийства — все в дальнем космосе, за пределами сферы действия существовавших законов — и что за ним тянулась репутация человека, предпочитавшего во всем действовать на свой манер.

К этому моменту вернулись билеты. Он улыбнулся при виде отметки: “Годность подтверждаем”. Теперь, если профсоюз астронавтов вздумает противиться его отъезду, против них можно будет возбудить обвинение сразу по трем статьям.

Итак, первый раунд за ним.

Но улыбка тут же угасла. Жалкая виктория над человеком, четырежды убившим.

“Главное сейчас, — подумал он, — не схлопотать неприятностей до того, как мы с Дженет ступим на борт корабля, чтобы вылететь завтра на Райскую планету. Это даст мне передышку на целый месяц”.

Он заметил, что обильно потеет, и печально покачал головой: “Да, совсем уж не тот, прежний Меренсон, — он взглянул на свое сильное, крупное тело. — Поплыл. Уже не смогу выдержать серьезную драчку даже под гипнотической анестезией. — После подобной самокритики он почувствовал себя как-то лучше. — А теперь посмотрим фактам в лицо”.

Зазвонил видеотелефон. Меренсон от неожиданности вздрогнул, затем взял трубку. Появившийся на экране человек сообщил:

— Господин Кладжи только что покинул Клуб астронавтов. У себя в комнате он пробыл не более четверти часа.

— Вам известно, куда он направляется?

— Сейчас он поднимается на борт воздушного такси. Пункт назначения вот-вот появится на табло. Минуточку… плохо видно… В… Е… Р… Ага, ясно, на Верфи.

Меренсон с угрюмым видом покачал головой. Возвращение Кладжи на Верфи, конечно, могло означать разное. Все это надо было тщательно взвесить как факт, интересный с разных точек зрения.

— Не следует ли устроить ему изрядную взбучку? — осведомился этот человек.

Меренсон пребывал в нерешительности. Десять лет назад он, не задумываясь, ответил бы согласием. Бить первым — таков принцип легкой войны между двумя астронавтами. Но все дело в том, что он-то уже не был больше астронавтом. Он не смог бы все так легко объяснить, но чувствовал, что тут затрагиваются вопросы престижа. Если с Кладжи что-нибудь случится, это станет известно официально. И в этом смысле тот имел над ним явное преимущество. Действительно, если бы Меренсон попался на том, что предпринимает какие-то меры против этого человека, то могущественный профсоюз астронавтов разорил бы его. И наоборот, если бы Кладжи по собственной инициативе стал действовать против него, профсоюз все равно бы выступил в его защиту под предлогом, что идет на это в интересах своих членов.

Наконец Меренсон решился.

— Следите за ним и держите меня в курсе, — распорядился он.

Он допускал, что это всего лишь полумера. Но не стоило же рисковать всей карьерой из-за какого-то частного инцидента. Он запер кабинет и вернулся домой.

Дженет собирала багаж. Она его выслушала с каким-то рассеянным выражением в глазах и в конце концов высказала свое мнение:

— Неужто ты думаешь, что выиграешь подобным образом?

В ее голосе слышалось нечто язвительное. Меренсон поспешил изложить свои доводы, добавив:

— Ты же прекрасно понимаешь, что я не могу так рисковать, как прежде.

— Речь идет не о риске, — уточнила она, — а о моральной стороне дела. — Она нахмурилась. — Мой отец всегда утверждал, что нынче никто не должен позволять себя унижать.

Меренсон смолчал. Ее отец был адмиралом флота и для нее — неоспоримым авторитетом по большинству вопросов. В сложившейся обстановке он скорее был склонен с ней согласиться, если бы не еще одно обстоятельство.

— Самое важное сейчас для нас, — подчеркнул он, — это вылететь завтра вечером на Райскую планету. Если сейчас предпринять что-либо против Кладжи, то я рискую получить повестку в трибунал или даже представитель профсоюза потребует моей явки на заседание комиссии по расследованию… короче, сложилась ситуация неблагоприятная в целом.

— А действительно ли тот способ добычи лимфатического сока, который… ты навязал, наилучший?

Меренсон решительно кивнул:

— Ну конечно же! У нас сохранились архивы чуть больше, чем за триста лет. За это время пять раз приходилось в большом количестве строить космические корабли. И каждый раз охотившиеся за этим соком люди испытывали большие трудности. Какие только методы не перепробовали. Но статистика упрямо свидетельствует, что наилучший из них — порядка на семьдесят пять процентов! — тот, когда люди живут непосредственно в джунглях.

— Ты сказал об этом Кладжи?

— Нет, — озабоченно покачал головой Меренсон.

— Почему?

— Видишь ли, когда-то, два поколения тому назад, один ловкий адвокатишко выиграл процесс против правительства. Верховный суд постановил в то время, что новые методы добычи сока МОГУТ аннулировать весь предыдущий опыт. Пойми хорошенько, что ни тогда, ни до сих пор никаких фундаментально новых способов его получения не изобрели. Но раз это решение состоялось, то люди вообразили, что такие новые методы вроде бы существуют и на самом деле. А раз, утверждали они, новая технология в состоянии положить конец всем прошлым методам, то возвращаться к ним просто не лояльно. Тем более, как они были уверены, правительство — а под ним подразумевали космический флот — представляло в этом разбирательстве наиболее сильную сторону, то есть потенциально всегда способную ущемить интерес простых людей. Поэтому с прошлым надо было кончать, и всякое напоминание о прежнем опыте стало рассматриваться как попытка прибегнуть к недобросовестной тактике. Если сейчас ставить вопрос таким образом, то это автоматически приведет к тому, что флот проиграет процесс.

Меренсон улыбнулся:

— Кладжи, несомненно, ожидал, что я воспользуюсь именно такой аргументацией, чтобы тут же наброситься на меня с тех позиций, о которых я говорил. Хотя не исключено, что я несправедлив по отношению к нему. Он вообще, может быть, ничего не знает о том решении Верховного суда.

— А так ли уж опасны эти лимфатические звери?

Он ответил торжественным тоном:

— Вполне возможно, что по-своему их потомство может рассматриваться как самая опасная из когда-либо созданных природой тварей.

— Как они выглядят?

Меренсон описал их. Выслушав его, Дженет спросила, наморщив лоб:

— Но почему им придают такое значение? Зачем они нам?

На лице Меренсона расплылась улыбка.

— Если бы я ответил на твой вопрос, то вполне вероятно, что после следующего теста на лояльность я бы не только вылетел с работы, но и оказался бы, по меньшей мере, за решеткой до конца своих дней. Меня вообще могут даже приговорить к казни по обвинению в государственной измене. Нет уж, спасибочко, миссис Меренсон!

Воцарилось молчание. Меренсон обратил внимание на то, что после сказанных им слов у него самого по спине пробежал легкий холодок. Засосало под ложечкой. Все же насколько проще сидеть в кабинете, уйти в детали своей работы и напрочь забыть за этим о глубинных причинах существования своей должности.

Ивды появились две сотни лет тому назад из скрытой темной материей зоны центра Галактики. Сначала никто и не подозревал, что они благодаря ячейкам своего тела обладают способностью контролировать световые лучи. Этот феномен обнаружился совершенно случайно, когда полиция подстрелила “человека”, опорожнявшего сейф Исследовательского центра. Только увидев, что тот на глазах превращается в нечто похожее на прямоугольный параллелепипед со множеством ячеистых рук и ног, земляне впервые получили представление о той фантастической опасности, которая им угрожала.

Тогда прибегли к помощи флота, и геликары прочесали все улицы, облучая их радаром для выяснения истинной формы ивдов. Позднее установили, что, владея более тонкими способами контроля энергии, ивды были в состоянии избегать своего выявления этим путем. Казалось, однако, что в своем чванливом пренебрежении к оборонным системам человека они даже не соизволили воспользоваться этим даром. Тогда на Земле и на других заселенных человеком мирах в общей сложности было уничтожено тридцать семь миллионов пришельцев.

С тех пор космические корабли обеих сторон палили друг по другу при одном лишь появлении противника. Война попеременно то разгоралась, то затухала, но несколько лет назад ивды оккупировали группу планет, расположенных близ Солнечной системы. Они ответили отказом на предложение освободить захваченную территорию, и Объединенное Правительство Земли приняло решение построить самый мощный из когда-либо существовавших космических кораблей. И хотя работы были еще в самом разгаре, громадина корабля уже внушительно взмывала на стапелях Верфи ввысь.

Ивды представляли собой форму жизни на углеродно-водородно-кислородно-фторовой основе. Их кожа и мускулы отличались высокой прочностью и не поддавались воздействию химических препаратов и бактерий, губительных для человека. Самой срочной для человечества проблемой стал поиск в известной ему части Галактики организма, который можно было бы использовать в бактериологической войне против ивдов.

Им оказалось потомство лимфатического зверя. БОЛЕЕ ТОГО! Химически выделенный сок лимфы давал значительную часть тяжелой воды.

Стало ясно, что если ивды догадаются, в какой жизненно важной для него степени человек зависит от этих лимфатических животных, то они могут пойти на риск самоубийственного нападения ради уничтожения всей системы Миры. Тяжелую воду можно было получать из многих Других источников, но до сих пор не обнаружили других существ с метаболизмом на базе фтора, которых можно было бы использовать в борьбе с ивдами.

Поэтому получение тяжелой воды служило “прикрытием” для истинного назначения лимфатического сока. Тешили себя надеждой, что если ивды когда-либо заинтересуются этой проблемой, то ограничатся обнаружением только этого его свойства.

Дженет вздохнула и прервала затянувшееся молчание.

— Да, вполне очевидно, что жить стало нелегко! — ограничилась она одной фразой без каких-либо других комментариев. После обеда она уединилась в своей комнате, чтобы собрать в дорогу чемоданы. Когда чуть позже Меренсон заглянул к ней, свет был потушен и молодая супруга уже находилась в кровати. Он тихонько прикрыл за собой дверь.


До десяти вечера нанятый им детектив Джерред так и не позвонил. Меренсон прилег и, видимо, забылся, потому что резко вздрогнул, когда раздался зуммер его видеофона. Быстрый взгляд на настенные часы — уже за полночь, другой взгляд на экран — объявившийся наконец-то инспектор.

— Я нахожусь в клубе, — сообщил тот. — Докладываю о том, что происходило. Прибыв на Верфи, Кладжи сразу же направился в профсоюз астронавтов. Немедленно состоялось заседание комиссии, рассматривавшей его требование об отмене принятого вами решения. Однако после трехчасового обсуждения его просьбу отклонили с мотивацией, что вопрос относится к компетенции высших правительственных структур и никак не затрагивает интересы профсоюза.

Так как Меренсон никак не реагировал, детектив продолжал:

— Кладжи, судя по всему, с этим постановлением смирился. Действительно, он не настаивал на том, чтобы отказ носил официальный характер, что потребовало бы присутствия Меренсона в качестве свидетеля. Напротив, он вернулся в клуб, где поужинал вдвоем с сыном в своей квартире. Затем Кладжи в одиночку сходил на спектакль, откуда и возвратился с полчаса тому назад. Завтра он намеревается позавтракать в клубе, а в одиннадцать утра подняться на борт грузового судна, которое через несколько дней должно доставить его на Миру 92.

В заключение Джерред заявил:

— Скорее всего, он сделал этот демарш перед профсоюзом только затем, чтобы подстраховаться на тот случай, если его работники начнут выражать недовольство вашим приказом. Поэтому, добившись заключения профсоюзов, он успокоился.

Меренсон тоже считал это вполне возможным. Ему уже приходилось иметь дело с аналогичными маневрами, и по большей части они носили чисто формальный характер. Видимо, и этот инцидент относился к той же самой категории.

С учетом оставшегося до отлета на Миру времени Кладжи пришлось бы теперь из кожи лезть вон, решись он продолжать добиваться отмены его указаний.

И все же Меренсон распорядился:

— Пусть за ним наблюдают до самого отлета.

Спал он превосходно, но, видимо, чрезмерно расслабился. Когда он, позавтракав, направился к своему гирокару, стоявшему на крыше дома, то не заметил двух неизвестно откуда вынырнувших молодых людей.

— Господин Меренсон? — уточнил, подойдя, один из них.

Меренсон поднял глаза. Перед ним стояли молодые, хорошо одетые и крепкие на вид парни.

— Да, это я, — ответил он, — в чем…

Ему разрядили газовый пистолет прямо в лицо.


Меренсон очнулся, его душил гнев. Сознание медленно выкарабкивалось из каких-то глубин, в теле клокотало бешенство. В тот самый момент, когда он окончательно пришел в себя, он понял, что за ярость бушевала в нем. Он буквально разрывался от страха.

Меренсон лежал неподвижно, закрыв глаза и стараясь равномерно дышать, как во сне.

У него было ощущение, что под ним — брезент раскладушки. В центре она прогибалась, но в целом лежать ему было достаточно удобно.

Легкий ветерок ласково коснулся щеки. В ноздри ударил прогорклый густой запах. “Джунгли”, — мелькнула мысль. Так пахнут гниющие растения вперемешку с острым ароматом бесчисленной поросли. Заплесневелая пахучесть влажной земли и что-то еще… терпкость в самом воздухе. Какая-то необычная атмосфера, которая раздражающе, словно сера, действовала на органы обоняния.

Да, он явно находился в джунглях, причем не на Земле.

Меренсону вдруг вспомнились те два молодых человека, выскочивших откуда-то с лестницы, когда он уже собрался подняться на борт гирокара. Он проворчал про себя: “Боже! Да в меня прыснули газом. Так просто попасться в примитивную ловушку! Но почему это случилось? НАПРАВЛЕНО ЛИ ЭТО ЛИЧНО ПРОТИВ МЕНЯ… ИЛИ ЖЕ ЭТО ДЕЙСТВУЮТ ИВДЫ?” При мысли о последнем его невольно передернуло. Гнев внутри окончательно растаял, оставив после себя лишь ледяной страх. Он полежал еще какое-то время, симулируя глубокий сон. Понемногу он очнулся окончательно, и его разум снова заработал в полную силу. Меренсон принялся анализировать сложившееся положение. Первое, что пришло на ум, — это проделки Кладжи, но он быстро понял, что полной уверенности в причастности астронавта к случившемуся у него нет. Следовало помнить, что как глава всей службы снабжения строительства корабля он по роду своей службы неоднократно задевал самолюбие многих опасных и бесстрашных людей.

Это было одним из возможных объяснений событий.

Напрашивалось и другое: враги человека ивды как-то используют его в одной из своих комплексных попыток задержать строительство корабля. В таком случае все значительно осложнялось. Ум у хозяев света был весьма извращенным, и они исходили из принципа, что любой простой план быстро раскроют.

Меренсон мало-помалу стал дышать свободнее. Он был жив, руки не связаны, и главный для него сейчас вопрос стоял так: что произойдет, когда он откроет глаза?

И он их открыл.

Сквозь густую листву виднелось небо красноватого оттенка. Оно, казалось, исторгало пламя. Меренсон внезапно осознал, что весь исходит потом. Странное дело: поняв это, он немедленно начал чуть ли не задыхаться от жары. Под воздействием этого ощущения он сначала весь подобрался, но затем распрямился и медленно встал на ноги.

Его действия словно послужили сигналом для поступления информации извне. Справа от него, из-за зарослей кустарника, донесся шум базы, внезапно пробудившейся к жизни.

Меренсон только сейчас заметил, что он с головы до ног одет в легкий костюм-сеточку. Прозрачная ткань покрывала даже обувь. Это вызвало у него шоковое состояние, поскольку подобная одежда являлась тем типом охотничьего снаряжения, которое использовалось на примитивных планетах, кишевших самыми разнообразными формами враждебной человеку жизни.

Так что же это за планета и почему он на ней очутился? В нем снова начала крепнуть уверенность, что все это — фокусы Кладжи и что он находится на знаменитой Мире 92, где обитали лимфатические животные.

Он пошел в сторону раздававшихся шумов.

Меренсон отметил, что толща кустарника, мешавшего ему оглядеться, не превышала шести метров. Как только он его пересек, то убедился, что находится не где-то на обочине, а чуть ли не в самом центре базы. Потом он обнаружил, что красное небо в известной степени было всего лишь иллюзией, поскольку составляло часть возведенного вокруг базы электронного экрана. Этот красноватый оттенок был не чем иным, как реакцией энергетического барьера на необычное солнце Миры, щедро заливавшее его своими лучами.

Теперь Меренсону дышалось легче. Вокруг него суетились люди… сотни людей… стояли и двигались машины. Он успокаивался. Даже целая группа самых хитроумных ивдов не сумела бы создать столь массовую иллюзию. К тому же высочайшее искусство манипулировать светом было присуще каждому ивду индивидуально, а не являлось коллективным творчеством.

Люди прокладывали просеку в густом массиве леса. Все настолько мельтешило перед глазами, что было совершенно невозможно различить действия отдельного работника. За десять лет глаз Меренсона отвык от подобного зрелища, но он все же сумел сориентироваться в обстановке почти мгновенно. Слева от него сооружали пластиковые убежища. Справа готовились к этому. Ясно, что кабинет Кладжи должен был находиться где-то в уже возведенной части.


С мрачным видом Меренсон направился к блоку домиков. Дважды по пути ему попадались рокочущие “землеройки”, закапывавшие в почву ядохимикаты против насекомых. Он пробирался мимо них, соблюдая большую осторожность, так как на первых порах эти яды были столь же опасны для человека, как и для всех других живых существ. На вывороченных комьях нехотя шевелились, отсвечивая черным цветом, длинные черви. Это были знаменитые “красные клопы” Миры, которые парализовали свои жертвы электрическим разрядом. Виднелись и другие, ему неизвестные “штучки”. Дойдя до строений, он прошел вдоль них, пока не натолкнулся на вывеску, гласившую: “ПРОРАБ АЙРИ КЛАДЖИ”.

Внутри помещения, сидя в кресле за конторкой, явно лентяйничал парень пятнадцати-шестнадцати лет. Он поднял на вошедшего вялые, но дерзкие глаза служащего, хозяин которого в отлучке. Затем демонстративно повернулся к нему спиной.

Меренсон толкнул дверцу конторки и схватил парнишку за шиворот. Но тот, видимо, успел уловить его движение, поскольку ловко выскользнул из-под руки и рывком вскочил на ноги. Он обернулся с искаженным от ярости лицом.

Меренсон, сдерживая замешательство и охватившее его бешенство, прорычал:

— Где Кладжи?

— Я выгоню вас за эту выходку с работы! — взвизгнул парень. — Мой отец…

Меренсон оборвал его:

— Послушайте, великий босс. Я Меренсон из Главного управления и не из тех, кого выставляют за дверь. Так что лучше отвечайте, да поживее! Как я понял, Кладжи — ваш отец?

Парень весь напрягся, но затем утвердительно кивнул:

— Где он?

— В джунглях.

— Как долго он будет отсутствовать?

Тот заколебался:

— Он наверняка придет к обеду… господин.

— Ясно.

Меренсон обдумывал полученную информацию. Его удивило, что Кладжи отсутствовал и тем самым оставил базу пусть временно, но под его началом. Это его вполне устраивало. Вырабатывая план предстоящих действий, он неожиданно натолкнулся на другую мысль.

— Когда прибывает следующий корабль? — спросил он.

— Через двадцать дней.

Меренсон наклонил голову. Кажется, он начал понимать, в чем тут дело. Кладжи был в курсе того, что он собирался улететь в отпуск, и решил сорвать его. Он вознамерился заставить его вместо чудесного отдыха на Райской планете прозябать все это время на примитивной и полной опасностей Мире 92. Лишенный других возможностей заблокировать его распоряжение, Кладжи отомстил ему, навязав личный дискомфорт.

Меренсон закусил губу. Он поинтересовался:

— Как вас зовут?

— Питер.

— Вот что, Питер, — сурово произнес Меренсон. — У меня полно работы для вас. Займемся этим сейчас же!


Какое-то время сыпался лишь град вопросов:

— Где это, Питер, где то? Куда подевалась печать для документа?

За час он издал пять распоряжений. Закрепил за собой домик модели “А”. Сам себе разрешил разговоры с Землей по визирадио. Прикрепил себя к столовой, где питался Кладжи. Реквизировал два бластера и геликар вместе с пилотом для служебного пользования.

Пока Питер относил четыре его указания в соответствующие службы, Меренсон написал статью в местную газету. Отослав ее редактору и дождавшись возвращения Питера, он почувствовал себя несравненно лучше. Он сделал все, что мог, в создавшемся положении. Раз уж ему, по-видимому, суждено провести здесь ближайшие двадцать дней, то пусть люди думают, что он прибыл на базу с инспекционными целями. Собственно говоря, статья в газету была написана как раз на эту тему.

Нахмурив брови, хотя и чувствуя частичное удовлетворение от содеянного, Меренсон направился в радиорубку. Никто не оспаривал его требования немедленно переговорить с Землей. Он присел в ожидании установления связи, что оказалось делом сложным и длительным.

За пределами радиорубки люди и машины трудились над тем, чтобы хотя бы временно превратить сугубо враждебный человеку участок джунглей в сносную для него среду обитания. Меренсон, глядя на панель с приборами, обдумывал свои последующие шаги. Доказательств причастности Кладжи к случившемуся у него не было. То, что он вопреки своей воле оказался здесь, — не обязательно дело его рук. Ему надлежало во всем обстоятельно разобраться, пройти по многим застарелым и запутанным следам.

— Земля на связи, — наконец-то сообщил ему оператор. — Кабина номер три.

— Благодарю вас.

Для начала он побеседовал со своим адвокатом. Изложив ситуацию, в которой оказался, он спросил:

— Мне нужен ордер, разрешающий местному юристу допросить Кладжи с помощью детектора лжи с последующей полной амнезией астронавта. Это необходимо, чтобы защититься от его происков на все время пребывания на базе. Возможно ли это сделать?

— Нет проблем, завтра же вы его получите, — заверил адвокат.

Затем он добрался до Джерреда, возглавлявшего его службу безопасности. На лице детектива появилась улыбка, когда он увидел, с кем имеет дело.

— Старина! — воскликнул он. — Куда вы подевались?

Он молча выслушал сообщение Меренсона и покачал головой.

— Нанесение вам оскорбления, — заявил он, — имеет для нас все же и позитивный аспект. Оно ставит нас в лучшее с юридической точки зрения положение. Теперь мы, возможно, узнаем, кто была та женщина, которая звонила домой Кладжи в одиннадцать часов вечера накануне вашего похищения. На звонок, кажется, отвечал его сын, но он, должно быть, передал содержание разговора отцу.

— Что еще за женщина? — удивился Меренсон. Джерред только пожал плечами:

— Неизвестно. Мой человек сообщил об этом факте только на следующее утро. У него не было возможности перехватить разговор.

Меренсон продолжил:

— Постарайтесь пока разузнать, не было ли свидетелей моего похищения. Тем временем поступит ордер на допрос Кладжи, и мы узнаем от него и от сына, кто была эта женщина.

— Можете на нас рассчитывать. Мы сделаем все, что в наших силах, — искренне заверил его детектив.

— Жду результатов, — подытожил Меренсон и прервал связь.

Следующий вызов он сделал домой. Однако экран визифона оставался безжизненным. Лишь спустя некоторое время прошла магнитофонная запись: “Супруги Меренсон вылетели на Райскую планету и будут отсутствовать до 26-го августа. Не желаете ли передать им что-нибудь?”

Заметно потрясенный этим сообщением, Меренсон отключил визирадио и тихо вышел из переговорной кабины.


Охвативший было его страх постепенно уступил место решимости не впадать в панику. Должно было существовать какое-то рациональное объяснение отъезду Дженет. Он не очень хорошо представлял, с какой стороны в это могли бы затесаться ивды.

Но Меренсона раздражало то обстоятельство, что его мозг сразу же, как только поступило это известие, нацелился на подобную возможность.

Минуту спустя он усталым жестом открыл дверь своего домика. Войдя, он снял сапоги и растянулся на кровати. Но отключиться из-за наплыва мыслей так и не сумел. Менее чем через пять минут он уже стоял на ногах, готовый отправиться в контору Кладжи и подождать его там. У него было что сказать Айри Кладжи, и эти слова будут не из самых приятных для него.

Выйдя из помещения, он внезапно приостановился. Возвращаясь к себе после разговора с Землей, он как-то не обратил внимания на открывавшуюся перед ним панораму. Холм, где располагался его домик, возвышался на сотню футов над джунглями и центральной частью базы. С его высоты перед Меренсоном расстилалось бесподобное великолепие блестевшей на солнце зелени, которой не было видно ни конца ни края. Да, Кладжи превосходно выбрал место для базы. Раз уж у него не получилось с горами, простиравшимися на сотни километров к югу, он сумел отыскать среди волнистых просторов джунглей возвышенность, плавно поднимавшуюся примерно на триста метров над уровнем моря. Меренсон находился на ее самой высокой точке, венчавшей длинный, целиком покрытый растительностью склон.

Взгляд Меренсона радовался отблеску протекавших далеко внизу рек, ярким краскам не знакомых ему деревьев. Созерцая эту дивную картину, он почувствовал, как в нем эхом отозвались когда-то переполнявшие его душу впечатления от внеземных планет. Он вскинул голову и вгляделся в это знаменитое, удивительное солнце планеты Миры. Его энтузиазм угас только тогда, когда он вновь обратился к мыслям о своем нынешнем положении и о тех задачах, которые предстояло решить. Твердым шагом он стал спускаться с холма.

Оба Кладжи, отец и сын, находились в конторе, куда спустя несколько минут вошел Меренсон. Астронавт встал при его появлении. Он выглядел скорее удивленным, чем дружески настроенным.

— Питер мне как раз говорил о вас, — вместо приветствия произнес он. — Итак, вы решили лично проверить, как мы тут устроились?

Меренсон проигнорировал эту реплику. Суровым тоном он изложил свое обвинение в адрес Кладжи, закончив его словами:

— Если вы надеетесь, что это сойдет вам с рук, то зря.

Кладжи в замешательстве смотрел на него.

— Что за бред? — удивился он.

— Вы что, отрицаете, что похитили меня?

— Естественно! — возмутился Кладжи. — Памятуя о разрешенном теперь использовании детектора лжи, я не пошел бы на столь идиотский шаг. К тому же это не мой стиль.

Он произнес это так искренне, что Меренсон на мгновение даже смутился. Но он быстро взял себя в руки и заявил:

— Если уж вы столь категоричны в своем отрицании, то ничего другого не остается, как немедленно проследовать со мной к юристу базы и пройти тест на детекторе. Кладжи насупился. Он казался заинтригованным.

— Именно так мы и поступим, — спокойно проговорил он. — Но и вы будьте готовы к точно такой же проверке. В этой истории есть что-то необычное.

— Хорошо, пошли, — согласился Меренсон.

— Питер, побудь здесь до моего возвращения, — бросил Кладжи сыну с порога.

— Конечно, отец.


Шагая рядом с Кладжи, Меренсон подумал, что быстрое согласие этого человека принять брошенный ему вызов говорит само за себя. Это довольно убедительно свидетельствовало в пользу того, что астронавт, видимо, на самом деле согласился с мнением профсоюза. Судя по всему, его участие в этой ссоре закончилось вечером того же дня, когда она вспыхнула.

Кто же тогда воспользовался сложившейся ситуацией? Кто пытался извлечь пользу из инцидента? Ивды? Но ничто на это не указывало. Тогда кто же?

Оба теста заняли не более полутора часов. Кладжи говорил правду. Но и Меренсон не лгал. Убедившись в этом, оба они обменялись изумленными взглядами. Молчание прервал Меренсон:

— А что это за женщина звонила вашему сыну накануне вашего отлета с Земли?

— Какая женщина?

Меренсон сердито проворчал:

— Не хотите ли вы сказать, что ничего об этом не знаете? — Он замолчал, обдумывая положение. — Минуточку. Как же так получилось, что Питер ничего вам об этом не сказал?

В голове у него вдруг мелькнула фантастическая догадка. Понизив голос, он произнес:

— Думаю, что следует немедленно взять в окружение вашу контору.

Но, придя на место, они никого там не обнаружили. Питера вообще не было ни в одном из обычно посещаемых им мест.

Кладжи посерел лицом, поняв, что произошло.

— После моего согласия с проверкой на детекторе лжи он понял, что пора выходить из игры.

— И тем не менее надо докопаться до истоков, — медленно произнес Меренсон. — Теперь ясно, что в какой-то момент ивд подменил собой вашего сына. Он прошел вместе с вами в Солнечный город, избежав тем самым те ловушки, которые мы расставили вокруг Верфей в целях обнаружения разведчиков ивдов. Мне думается, что он все время находился в своей комнате, довольствуясь, видимо, поддержанием связи с другими ивдами посредством визирадио. Женщина, которая звонила ивду в облике вашего сына, — это второй ивд. А третий сейчас играет мою роль…

Он замолчал. Потому что этот третий ивд в настоящее время находился с Дженет. Меренсон в спешке кинулся в радиорубку, бросив Кладжи через плечо:

— Надо немедленно связаться с Землей!

Радиорубка была в неописуемом беспорядке. На полу лежал обезглавленный человек… Меренсон даже не мог с уверенностью утверждать, что это был оператор. С дюжину приборов были забрызганы кровью, а вся установка межзвездной связи обуглилась, нещадно исполосованная перекрестным огнем мощного бластера.

Меренсон поспешил выскочить из радиорубки. Возвратившись в контору Кладжи, он оставался там ровно столько, сколько потребовалось, чтобы услышать от этого обезумевшего от горя человека, что ближайший радиопост находится на холме примерно в полутора тысячах километрах к югу.

Кладжи предложил предоставить в его распоряжение геликар с пилотом. Но Меренсон отрезал:

— В этом нет необходимости. Сегодня утром я подписал распоряжение о реквизиции этой машины в свою пользу.

Через несколько минут он был уже в воздухе.

Скорость понемногу успокоила Меренсона. Мускулы расслабились, а мозг приобрел присущую ему гибкость. Глядя на зеленое море джунглей, он думал:

“ЦЕЛЬ ИВДОВ — ЗАМЕДЛИТЬ СНАБЖЕНИЕ ЛИМФАТИЧЕСКИМ СОКОМ. ЭТО — ГЛАВНЫЙ МОМЕНТ, КОТОРЫЙ Я НЕ ДОЛЖЕН ЗАБЫВАТЬ”.

Первый удар они нанесли там, где этот сок добывали. С этой целью они легко подменили сына Кладжи. Это соответствовало их обычной тактике — внедряться на производственном уровне. Но потом в дело вмешался новый фактор. Они пришли к выводу, что можно реализовать план саботажа в более изощренном варианте с использованием Энсила Меренсона. И тогда два ивда под личиной землян напали на него, применив газовый пистолет, и отправили его тело грузовым кораблем на Миру.

Одновременно другой ивд в облике Меренсона, по-видимому, отправился утром вместо него на работу, а после обеда вместе с Дженет вылетел на Райскую планету.

“НО ПОЧЕМУ ОНИ ОСТАВИЛИ МЕНЯ В ЖИВЫХ? — подумал он. — ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ИЗБАВИЛИСЬ ОТ МЕНЯ СРАЗУ ЖЕ?”

Этому нашлось только одно рациональное объяснение. Они все еще нуждались в нем. Ивды рассчитали, что сначала он утвердит свое присутствие на базе и обретет необходимые властные полномочия, а затем — но не раньше! — они намеревались его ликвидировать. И тогда ивд, выступая как Меренсон, приказал бы Кладжи перенести базу в далекие горные районы. Им было бы легко убедить Кладжи в том, что Меренсон, лично разобравшись в обстановке, признал правильность его точки зрения.

Меренсон почувствовал, как кровь отливает от лица… потому что наступал момент развязки. Все, что им требовалось, — это его подпись под соответствующим приказом Кладжи. Не исключено, что им не требовалось даже и этого, если за время этой операции им удалось достать образец его подписи. Но каким способом они попытаются реализовать финальную часть своего плана?

Чувствуя, что ему не по себе, Меренсон выглянул наружу из своего геликара. Он был абсолютно беззащитен. Напрасно он так поспешно покинул базу. Поддавшись порыву поскорее что-то предпринять ради безопасности Дженет, он сам заточил себя в эту крохотную машину, которую так легко было уничтожить. “ЛУЧШЕ ВЕРНУТЬСЯ”, — подумал он.

Меренсон прокричал пилоту:

— Поворачивайте обратно!

Меренсон помахал рукой и показал пальцем в направлении базы. Пилот, казалось, заколебался, но затем… перевернул геликар вверх днищем. Меренсона швырнуло о потолок. Пока он судорожно пытался обрести равновесие, машина опрокинулась еще раз. Меренсон, однако, успел ухватиться за стойку и смягчить силу удара. Он судорожно пытался достать бластер.

Теперь геликар устремился прямо на джунгли, и пилот раскачивал его по осевой. Меренсон угадал его намерения и сообразил, наконец, кем тот был. Его обуял страх. Какую же он совершил глупость, столь безрассудно устремившись в расставленную ему ловушку! Ивд, догадавшись, что он попытается срочно связаться с Землей, судя по всему, убил настоящего пилота… и ему ничего больше не оставалось делать, как ждать, что этот дурень Энсил Меренсон поступит так, как он рассчитал.

Меренсон видел стремительно надвигавшиеся на него деревья. Ему стал ясен план врага. Вынужденная посадка. Слабая человеческая плоть не выдержит. Он потеряет сознание или вообще разобьется. А ивд, имеющий углеродно-водородно-кислородно-фторовую основу, несомненно выживет при аварии.


Мгновение спустя последовал страшный удар, от которого у Меренсона затрещали кости. Ему казалось, что в течение последовавших после этого нескольких секунд он все время находился в сознании. Он даже отдавал себе отчет в том, что ветви крупных деревьев самортизировали падение геликара и, возможно, спасли тем самым ему жизнь. Более смутно он помнил момент, когда с него снимали бластеры. Туман окутал сознание лишь тогда, когда его сбрасывали с машины на поверхность планеты.

Когда вернулось зрение, Меренсон увидел, как на соседнюю полянку садился второй геликар. Из него выпрыгнул ивд в образе сына Кладжи и подошел к сородичу. Оба они уставились на распростертого Меренсона.

Тот собрался с силами. По существу, он был уже мертв, но подняться на ноги его побудило желание встретить смерть в борьбе и лицом к лицу. Однако встать он так и не смог. Его руки были крепко привязаны к ногам.

Обессилев, он снова рухнул. Меренсон не помнил, как его связывали. Значит, он ошибался, когда счел, что не терял сознания. Впрочем, это не имело значения. Он с отвращением посмотрел на тех, кому удалось его пленить.

— Что сталось с настоящим Питером Кладжи? — наконец выдавил он из себя.

Но оба ивда продолжали молча разглядывать его своими ничего не выражавшими глазами. Отвечать не было никакой необходимости. Ясно, что в какой-то момент в ходе проводившейся комбинации сын Кладжи был убит. Было вполне возможно, что эти два ивда вообще об этом ничего не ведали.

Меренсон тогда сменил тему разговора и с наигранной удалью заявил:

— Вижу, что допустил ошибочку. Ну что ж, предлагаю заключить сделку. Вы меня освобождаете, а я вам помогаю покинуть планету без осложнений.

Образы обоих ивдов стали расплываться — признак того, что они разговаривали между собой при помощи световых волн, не воспринимавшихся человеческим взглядом. В конце концов один из них произнес:

— Нам ничего не грозит. Мы покинем эту планету тогда, когда сочтем нужным.

Меренсон коротко хохотнул. Но этот смех прозвучал фальшиво даже для него. Однако сам факт, что они соизволили ответить, обнадеживал. И он снова заговорил суровым тоном:

— Ваша игра проиграна. После переговоров с Землей возникло легкое подозрение, что в этой авантюре замешаны ивды. Тут же были приняты срочные защитные меры. Впрочем, особой нужды в моем сеансе связи с Землей вообще не было, поскольку участие в этом заговоре ивдов уже выяснилось в связи с моей женой.

Это был выстрел наугад, но ему отчаянно хотелось узнать, не пострадала ли Дженет. И вновь контуры двух ивдов в образе человека поплыли, указывая на то, что они обменивались мнениями между собой. Затем тот, кто выступал под личиной Питера Кладжи, заявил:

— Это невозможно. Лицо, сопровождающее вашу жену, получило инструкцию устранить ее при возникновении малейшего подозрения.

Меренсон пожал плечами:

— Лучше уж верьте тому, что говорю я.

Его охватило сильнейшее возбуждение. Сделанный им анализ ситуации целиком подтверждался. Дженет отбыла на отдых в сопровождении существа, которое она принимала за своего мужа. Опять же, это был типичный для ивдов прием: когда они подменяли собой кого-нибудь из людей, то предпочитали находиться в компании с настоящим человеком, что могло оказаться для них очень полезным. В реальной жизни было много такого, что ивды могли делать с большим трудом. Существовало столько мест, где они не отваживались появляться в одиночку. Именно поэтому мнимый Питер Кладжи шел на риск, проживая совместно с отцом подлинного Питера, а ложный Энсил Меренсон отправился с реальной Дженет на Райскую планету.

Пилот-ивд продолжил:

— Нам нечего беспокоиться, когда речь идет о небольшой группе людей. Например, те, кто давно женат, относятся друг к другу довольно прохладно. Проходит много дней, а они даже не поцелуются. Другими словами, тот, кто выступает сейчас в вашей роли, застрахован от разоблачения контактным способом по меньшей мере в течение недели. А к тому времени наш план будет уже успешно реализован.

— Не будьте же идиотами! — возразил Меренсон. — Вам достанет глупости угробить нас всех троих. Печально, что мы здесь погибнем. Никто этим и не обеспокоится. Стоит ли играть в героев? При попытке к бегству вас живьем поджарят бластерами, а я… — Он на миг прервался. — Кстати, а какие у вас планы в отношении меня?

— Сначала мы хотели заставить вас подписать один документ, — сказал ивд в образе младшего Кладжи.

Он замолчал, а Меренсон вздохнул. Все его предположения оказались настолько точными… но слишком поздно пришли ему в голову.

— А если я откажусь? — спросил Меренсон слегка дрогнувшим голосом.

— Ваша подпись всего лишь облегчит нашу задачу. В этой операции мы были вынуждены действовать так быстро, что в настоящее время на этой планете не оказалось ни одного из наших соплеменников, кто бы мог подделать вашу подпись. Это можно было бы поправить в течение нескольких дней, но, к счастью для вас, мы предпочитаем действовать быстрее. Поэтому мы предлагаем вам альтернативу: подписать или нет.

— Превосходно, — сыронизировал Меренсон. — В таком случае я выбираю… не подписывать.

— Если вы подпишете, — неумолимо продолжал ивд, — то мы убьем вас безболезненно.

— А если я откажусь?

— Мы бросим вас здесь.

Меренсон моргнул. Поначалу эта угроза показалась ему лишенной смысла. Потом…

— Вот именно, — удовлетворенно прокомментировал псевдо-Питер. — Мы оставим вас здесь на потребу потомству лимфатического зверья. Насколько я знаю, они любят глодать все, что попадается им на пути… Незавидное приключение, в результате которого легко сбрасывают немало лишних килограммов!

Он рассмеялся. Это был чисто человеческий смех, замечательная его имитация, учитывая, что его производила световая волна, воздействовавшая на резонатор в брюшной полости.

Меренсон ответил не сразу. До этого момента он полагал, что ивды знали о повадках этих исключительно опасных созданий столько же, сколько и люди. Но сейчас ему показалось, что ИХ сведения об этих тварях были неполными, сколь точными они бы ни казались до сего момента, но…

— Само собой разумеется, — уточнил тот, кто скрывался под маской Питера Кладжи, — сами мы уходить отсюда не собираемся. Мы просто поднимемся в кабину геликара и понаблюдаем за этим спектаклем. И когда вам это надоест, мы добьемся от вас этой подписи… Устраивает ли вас это предложение?

Краешком глаза Меренсон уловил какое-то движение в стороне. Это напоминало всего лишь стайку метнувшихся над поверхностью теней, скорее какое-то шевеление гумуса, нежели что-то более основательное. На лбу Меренсона выступили холодные капельки пота. “МРАЧНЫЙ ЛЕС МИРЫ, — подумал он, — КИШАЩИЙ ПОТОМСТВОМ ЛИМФАТИЧЕСКИХ ЗВЕРЕЙ…” Он замер, не глядя ни вправо, ни влево, ни на ивдов, ни на эти шевелившиеся тени.

— Ну ладно, — промолвил псевдопилот. — Мы будем тут поблизости, чтобы увидеть наконец-то этих зверушек, о которых мы столько слышали…

Они уже удалялись, когда говоривший внезапно смолк, так и не закончив фразы… Меренсон не шелохнулся, не рискнул бросить хотя бы взгляд в его сторону. Он почувствовал рядом чье-то резкое движение, затем полыхнула вспышка, осветившая мрачные своды полога джунглей. Даже глаза Меренсона не двигались в орбитах. Он безмолвствовал, как покойник, застыл словно пень. Какая-то мразь вползла ему на грудь, остановилась на полупарализованном теле… потом с шорохом соскользнула.

Вспышки становились все ярче и беспорядочнее. Слышались глухие удары, как если бы массивные тела исступленно метались во все стороны. Меренсону не было нужды поворачиваться, поскольку он прекрасно знал, что оба его врага бились в предсмертной агонии.

Таким мучительным и бесповоротным для себя образом еще два ивда познали на самих себе, что земляне интересовались лимфатическими безмозглыми животными потому, что те действительно были столь же опасны для их хитроумных противников, как и для них самих.

Меренсону было исключительно мучительно оставаться полностью неподвижным. Но он стойко держался до тех пор, пока вспышки света не сделались редкими и слабыми, как пламя угасающей свечи. Когда они прекратились совсем, а установившаяся тишина продержалась более минуты, Меренсон позволил себе исключительную роскошь: чуть-чуть повернул голову.

В поле его зрения попал лишь один из ивдов. Он лежал опрокинувшись — вытянутая, прямоугольная и почти черная форма с множеством ячеистых рук и ног. Без них его вообще можно было принять скорее за искореженный металлический брусок, чем за чью-то плоть. Там и сям на его теле высвечивали стекловидные, черноватого цвета, блестки — неоспоримое свидетельство того, что некоторые контролировавшие свет ячейки все еще продолжали жить.

Меренсону оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы насчитать семь обесцветившихся рваных ран в видимой ему части тела ивда… Это означало, что по меньшей мере семь особей молодняка лимфатического зверя проникли вовнутрь. Совершенно лишенные мозга, они даже не отдавали себе отчета в том, что кого-то убили и что их жертвы яростно сопротивлялись.

Эти твари жили только для того, чтобы поглощать пищу, и нападали на любой движущийся предмет. Если этот объект замирал до того, как они до него доберутся, то животные немедленно забывали о его существовании. Они без разбора атаковали дрожащие на ветру листочки, покачивающиеся ветки и даже весело бегущие струйки воды. Ежемесячно миллионы этих похожих на змеек тварей гибли, бессмысленно устремляясь на неживые, но по каким-то причинам перемещавшиеся предметы. Лишь очень небольшой процент их достигал возраста больше двух месяцев после появления на свет, чтобы воплотиться в конечную форму.

Создав лимфатического зверя, природа реализовала одно из своих самых фантастических чудес равновесия. В своей завершающей стадии животное напоминало улей со скорлупой, НЕСПОСОБНЫЙ ДВИГАТЬСЯ. Трудно было, углубляясь в джунгли Миры 92, не натолкнуться на одну из этих структур. Они попадались всюду: на поверхности, на деревьях, на склонах холмов и в долинах… В любом месте, где молодого монстра захватывал процесс метаморфозы, он оседал в виде “взрослой” особи. Последняя фаза длилась недолго, но отличалась исключительной плодовитостью. “Улей” жил только за счет тех элементов, которые он накопил за время своей молодости. Поскольку “улей” был двуполым, он проводил всю свою короткую жизнь в экстазе непрерывного воспроизведения потомства. Но нарождавшиеся малыши не отторгались “ульем”. Они проводили свой инкубационный период внутри него, и, как только отмирала внешняя скорлупа, они немедленно доедали все, что оставалось от родителя. Они заглатывали и друг друга. Однако рождались они тысячами и в ускоренном темпе. Поэтому довольно значительная их часть, непрерывно пожирая друг друга, все же успевала выбраться наружу в относительно безопасные для них условия.

В редких случаях внешняя скорлупа не размягчалась достаточно быстро, и тогда молодняк почти полностью, уничтожал самого себя в пароксизме всеобщего взаимопоглощения. В таких случаях, разумеется, потомства значительно поубавлялось.


Внимательно осмотревшись, Меренсон ослабил, как мог, путы, поднялся на ноги и… благоразумно постоял еще некоторое время неподвижно, вторично тщательно осматривая окрестности. Затем, соблюдая крайнюю осторожность, шаг за шагом, он доковылял до второго геликара севшего недалеко от разбившегося. Он неспешно отделался от сковывавших его пут.

Несколько минут спустя он был уже на базе. По его указанию Кладжи объявил всеобщую тревогу. После этого на новом геликаре, пилот которого был предварительно проверен на возможную принадлежность к ивдам, он отправился на дальнюю базу, служившую для отдыха персонала. Там его поджидали новости.

Вся банда ивдов была разгромлена. Дженет быстро заподозрила лже-Меренсона и ловко содействовала его поимке. Полиция тем самым сразу же вышла на надежный след и довольно легко по цепочке прошлась по всем втянутым в это дело лицам.

Меренсону пришлось протомиться еще целый час, пока его соединили с Дженет на Райской планете. Он облегченно вздохнул, увидев ее лицо в визифоне.

— Я весьма забеспокоился, — признался он, — когда ивды сообщили мне, что они рассчитывали на холодок в отношениях между давно женатыми парами. Им, конечно, и в голову не пришло, почему мы предприняли эту поездку.

Дженет проявила нетерпение.

— Завтра на Мире сделает остановку полицейский корабль, — сообщила она. — Загружайся в него и прилетай как можно скорее!

И добавила:

— Я рассчитываю по крайней мере хоть вторую часть своего второго медового месяца провести со своим мужем!

Склеп

Существо еле передвигалось. Оно стонало от страха и боли, испуская противный, тонкий и дребезжащий звук. Без определенной формы и очертаний, оно при каждом конвульсивном движении непрестанно их меняло.

Создание ползло по длинному коридору космического корабля, мучительно сопротивляясь неодолимой тяге своих элементов принять форму окружающих его предметов. Похожая на магму в состоянии распада, серая масса тянулась, вздымалась и опадала, катилась и текла. В каждом ее движении отражалась отчаянная борьба с ненормальным стремлением преобразоваться в стабильную форму.

Неважно в какую! Оно готово было стать отливающей холодным голубоватым блеском стенкой из прочнейшего металла грузового корабля, стремительно летящего к Земле, или плотной резиновой дорожкой на полу. И если противиться притягательной силе пола ей было нетрудно, то совсем иначе обстояло дело с металлом, который влек к себе неудержимо. Было бы так просто навечно застыть в металле.

Но что-то мешало этому. Какое-то встроенное в него самого предназначение. Приказ, воспринятый на уровне электронов, продолжавший звучать в вибрации атомов и похожий своей неизменной напряженностью на особого рода пытку:

“Найти самого выдающегося математика во всей Солнечной системе и доставить его на Марс в склеп из конечного по своей структуре металла. ВЕЛИКИЙ должен быть освобожден! Для этого нужно открыть замок склепа с шифром, ключ к которому — простое число”.

Таково было предписание, будоражившее все его элементы нескончаемым страданием. Таково было предначертание, заложенное в базовом сознании породившими его великими силами зла.

В конце коридора возникло движение. Открылась дверь и раздались шаги. Насвистывая, шел человек. Существо с легким металлическим скрежетом, похожим на полу вздох, расползлось по полу, приняв за какой-то миг вид лужицы ртути. Затем оно побурело и, сливаясь с полом, стало им, легким слоем каучуковой дорожки, тянувшейся вдоль многометрового коридора. Какое неописуемое блаженство вот так запросто раскинуться, превратиться во что-то плоское, принять наконец-то форму, приблизиться тем самым к состоянию, столь близкому к смерти, что отступает любая боль. Вечный покой был так сладок, так безмерно желанен, а жизнь — донельзя невыносимой агонией, кошмаром беспрерывных терзаний. Только бы приближавшаяся форма прошла поскорее. Если она остановится, то эта животная стихия преобразуется в нее — так силен зов жизненной силы, превозмогающий металл и вообще все на свете. Эта жизнь на подходе означала пытку, борьбу, страдание.

Тварь напряглась. Сейчас плоская и гротескная, она была способна трансформироваться в стальные мускулы. Полная ужаса, она ожидала начала смертельной схватки.

Космонавт Парелли, жизнерадостно насвистывая, вышагивал вдоль ярко освещенного коридора в направлении машинного отделения. Он только что получил весточку из дома. Жена родила сына и чувствовала себя превосходно. Восьми фунтов, как уточнялось в радиограмме. Он еле удержался, чтобы не закричать “ура” и не пуститься в пляс. Парень! Хорошая штука жизнь!

Распластавшееся на полу Нечто, охватила боль. Она была примитивной, разъедающей, словно кислота, каждую его частицу. Под ногами Парелли трепетали все атомы коричневого пола. Вспыхнуло нестерпимое болезненное желание рвануться к нему, принять его форму. Существо отчаянно сопротивлялось неодолимому стремлению, боролось с паникой и с этим гадким ужасом. Оно тем сильнее осознавало свое состояние, что уже могло думать через мозг Парелли. Судорожная волна ходуном пробежала по коридору вслед за космонавтом.

Бороться было бесполезно. На какое-то мгновение вспучился шальной бугорок, неумело попытавшийся смоделировать человеческую голову. Серая кошмарная масса демонического вида. Весь свой ужас она исторгла в свистящем металлическом звуке. Содрогаясь, она опала, дергаясь в болезненном спазме. Парелли шел быстро, слишком быстро для скорости ее перемещения ползком.

Слабый, но жуткий свист стих. Нечто растеклось и вновь слилось с полом. Оно успокоилось, хотя и вздрагивало на уровне атомов от неистребимой и неподвластной контролю жажды жизни — вопреки мучениям, глубинному страху и своей примитивной тяге к стабилизации формы. А также ради достижения целей, поставленных перед ним алчными и злонамеренными создателями.


Пройдя с десяток метров, Парелли остановился. Мысли о жене и ребенке мгновенно вылетели у него из головы. Он повернулся и неуверенно оглядел коридор.

— Что за чертовщина? — громко спросил он сам себя.

В его сознании, не умолкая, раздавался какой-то звук, слабый, причудливый, но неоспоримо вызывавший страх. По спине пробежал холодок. Этот дьявольский свист…

На какое-то время он замер — высокий, обнаженный по пояс мужчина с великолепной мускулатурой. С него градом катил пот от жары, исходившей от реактора, который после молниеносного броска с Марса работал теперь в режиме сброса скорости грузового корабля. Вздрагивая, Парелли сжал кулаки и двинулся в обратном направлении по только что пройденному пути.

Тварь трепетала в ритме неодолимого влечения к этому человеку. Рядом с чуждой ей нервной системой она корчилась в муках борьбы, обжигавшей каждую ее частицу до основания. Внезапно она с ужасом осознала всю неотвратимость и ненасытность своей потребности стать формой жизни.

Парелли в нерешительности остановился. Не веря своим глазам, он тем не менее отчетливо видел, как под его ногами вздыбилась безобразная коричневого цвета волна. Она превратилась в куполообразную, непрерывно колыхавшуюся и испускавшую тонкий свист массу. Из нее появилась злобная голова демона на перекрученных получеловеческих плечах. Уродливые кисти безобразных обезьяноподобных рук угрожающе потянулись к его лицу, дергаясь от безрассудной ярости и меняя на ходу свои очертания.

— На помощь! — завопил Парелли.

Цеплявшиеся за него кисти, сами руки обретали все более человеческий вид, темнели, обрастали мускулами. Появилось красное лицо со знакомыми Парелли чертами, обозначился нос, затем кровавого цвета щель рта. Внезапно возникло все его тело, сформировался весь облик, включая брюки, пот и все остальное.

— …помощь! — эхом отозвался лже-Парелли и с невероятной силой ткнул в него своими похожими на щупальца пальцами.

Тяжело дыша, Парелли все же сумел вырваться, а затем с силой, способной свалить быка, врезал кулаком по этой кривлявшейся роже. Существо, агонизируя, испустило дикий, как в кошмарном сне, крик, повернулось и бросилось бежать. Оно таяло на ходу, судорожно пытаясь остановить процесс распада и издавая странные, почти человеческие крики.

Преодолев охвативший его ужас, Парелли бросился за ним. Его ноги подгибались от только что пережитого по трясения и невероятной схватки. Он протянул руку и ухватился за расползавшиеся штаны двойника. В его руках остался кусок какого-то слизистого желе. Холодного и беспрерывно извивавшегося, напоминавшего на ощупь влажную глину.

Это было уже слишком! Парелли затошнило, и он остановился. С другого конца коридора донесся голос пилота:

— Что случилось?

Парелли заметил открытую дверь в складское помещение. Со сдавленным криком он влетел туда и через мгновение с безумным видом выскочил обратно, размахивая атомным пистолетом. Он увидел окаменевшего, без единой кровинки в лице, пилота, уставившегося полными ужаса глазами на один из больших иллюминаторов.

— Там! — закричал он.

В уголке иллюминатора растворялась серая масса, трансформируясь в стекло. Парелли рванулся вперед, наставив атомный пистолет. По стеклу пробежала волна, деформируя и частично затемняя его. Чуть позже оба космонавта увидели, как неведомое существо появилось по ту сторону иллюминатора, в стуже открытого космоса.

Стоявший рядом с Парелли офицер натужно дышал. Они оба видели, как серая бесформенная масса проползла по корпусу корабля и вскоре исчезла из вида.

Первым из ступора вышел Парелли.

— Я оторвал от него кусок, — воскликнул он, — и бросил где-то в помещении склада.

Обнаружил его лейтенант Мортон. Какая-то ничтожная по величине часть паркета вдруг вспучилась, стала необычайно разрастаться, пытаясь раздуться до размеров человека. Парелли с вылезавшими из орбит сумасшедшими глазами поддел эту массу лопатой. Та засвистела и совсем было превратилась в металл совка, но этому помешала близость человека. Беспрерывно меняя форму, она билась в конвульсиях и надрывно свистела, как змея, в адрес Парелли, который нес ее вслед за начальником. При этом космонавт захлебывался истерическим смехом.

— Я коснулся ее, — беспрерывно повторял он, — я до нее дотронулся.


В момент, когда грузовой космический корабль вошел в земную атмосферу, крупный металлический нарост на его корпусе вяло ожил. Металлическая обшивка корабля раскалилась сначала до вишневого цвета, затем до белого. Существо, однако, никак на это не реагировало и продолжало преобразовываться в серую массу. В нем смутно забродили какие-то мысли, появилось ощущение, что настал момент приступить к действиям.

Неожиданно оно оторвалось от корабля и стало медленно падать, планируя в воздухе, как если бы земное притяжение не оказывало на него сколько-нибудь серьезного воздействия. Ничтожное смещение электронов ускорило падение создания, хотя, как это ни странно, внезапно усилило его аллергию к силе тяжести.

Внизу зеленела Земля. В далекой дымке, отсвечивая в лучах заходящего солнца, показался великолепный город с колокольнями и большими зданиями. Нечто уменьшило скорость своего падения и, подобно сухому листу на ветру, опустилось в узкий канал неподалеку от моста, за чертой города.

По мосту быстрым нервным шагом шел человек. Он был бы ошарашен, оглянись назад и увидя, как из воды на дорогу выползла его точная копия, чтобы хорошим аллюром припуститься за ним следом.

“Найти самого… выдающегося математика!”

Прошел час, и страдание, порожденное этой навязчивой мыслью, превратилось в хроническую, сверлящую боль. Существо вышло на улицу, кишевшую людьми. К предыдущим мукам добавились новые. Теперь пришлось бороться с тягой к этой человеческой толпе, закружившей его в безликом водовороте. И тем не менее сейчас, когда оно обрело тело и мозг человека, ему стало значительно легче думать и сохранять форму.

“Найти… математика!”

“Зачем?” — спросил у твари ее человеческий мозг. Все ее тело даже передернуло от столь кощунственного вопроса. Карие глаза существа рыскали по сторонам, словно ожидая внезапного и ужасного краха. В эти краткие мгновения в голове воцарился хаос, и лицо слегка поплыло. Оно то принимало форму крючконосого мужчины, с которым создание только что разминулось, то властные черты рослой дамы, стоявшей у витрины.

Дернувшись еще раз, существо пыталось подавить страх, но после безуспешной борьбы не смогло не смоделировать гладковыбритого лица молодого человека, вышедшего фланирующей походкой из боковой улицы. Тот бегло взглянул на встречного, отвел глаза, но затем, резко остановившись, уставился на него. До твари эхом донеслась его мысль: “Кто это? Где я уже видел этого типа?”

Приближалась группа женщин. Существо посторонилось, пропуская их, но его лицо буквально свело от бешеного желания стать женщиной. На какое-то мгновение был утрачен контроль над внешними атомами, и его коричневый костюм тут же окрасился в нежнейшие голубые тона платья ближайшей к нему женщины. Его голова загудела от трескотни о тряпках и от мыслей типа: “Дорогая, не правда ли, она ужасно выглядела в этой нелепой шляпке”.

Впереди показался компактный блок небоскребов. Нечто остро прореагировало на них и даже замотало головой, так много металла было напичкано в эти здания. Его очеловеченную теперь сущность все сильнее и неудержимее притягивали силы, придававшие металлу прочность. Существо проанализировало причину этого феномена, воспользовавшись интеллектом тщедушного человечка в темном костюме, вышагивавшего недалеко от него. Оказалось, что он простой служащий. В его голове бродили мысли, окрашенные завистью к своему шефу Джиму Брендеру, возглавлявшему одноименную фирму.

От накала дум этого человека все элементы создания завибрировали сильнее. Оно круто развернулось и последовало за бухгалтером Лоуренсом Пирсоном. Прохожие на улицах обычно не обращают ни малейшего внимания на шмыгающих рядом в толпе безликих для них людей Иначе они весьма бы удивились, увидев, как с интервалом шагов в тридцать шествуют друг за другом два абсолютно идентичных Лоуренса Пирсона. Пошарив в мозгл бухгалтера, существо выяснило, что Джим Брендер окончил Гарвардский университет с дипломом математика, а также специалиста в области финансов и политики, чти он замыкал длинный список финансовых гениев, был тридцати лет от роду и руководил исключительно могущественной фирмой “Дж. П.Брендер и K°”. Выяснилось также, что он только что женился на самой очаровательной в мире девушке. Все эти обстоятельства и явились причиной глубокого отвращения Лоуренса Пирсона к жизни.

“Мне тоже тридцать лет, — ворчал служащий, чьи мрачные мысли воспроизводились с точностью эха в нервной системе твари, — но что меня ждет в жизни? Да ничего! Он пользуется всеми благами, а я в это время обречен на прозябание до конца своих дней в этом дряхлом семейном пансионате”.


Когда оба Лоуренса по мосту пересекали реку, на город опустились сумерки. Существо ускорило шаг, попирая мостовую с такой агрессивностью, на которую сам Лоуренс Пирсон во плоти был бы просто неспособен. В этот последний момент черные намерения создания как-то смутно передались его жертве. Служащий обернулся. С его губ успел сорваться слабый квакающий звук, когда стальные мускулистые пальцы схватили его за горло и, словно чудовищные клещи, разом сдавили его.

Когда Лоуренс Пирсон погружался в небытие, мозг существа окутал беспредельный мрак. Задыхаясь, стеная, отчаянно сопротивляясь стремлению расплыться, оно все же сумело в конце концов восстановить контроль над своими элементами. Жестом косца оно подхватило бездыханное тело и перебросило его через цементную ограду. Всплеснулась, затем забулькала в нескольких метрах внизу вода — и все было кончено.

Нечто, ставшее теперь Лоуренсом Пирсоном, поспешно покинуло мост. Вскоре оно замедлило шаг, очутившись перед большим каменным домом. Усомнившись вдруг в своей памяти, оно внимательно вгляделось в номер и только после этого неуверенно открыло дверь.

В темноту вырвался сноп желтого света. Послышались раскаты хохота, слишком резкого для чувствительного слуха существа. Как и раньше, в толпе, в голову ворвался гул бесчисленных мыслей. Оно мобилизовалось, чтобы не дать им вытеснить дух Лоуренса Пирсона. Несколько одурманенное этими усилиями, оно очутилось в ярко освещенном холле, выходившем в комнату, где за обеденным столом сидело с дюжину постояльцев.

— А вот и вы, господин Пирсон, — воскликнула хозяйка дома, восседавшая во главе стола. Это была женщина с Длинным носом и тонкими губами. Существо быстро, но глубоко прозондировало ее мозг, выяснив о ней все. У хозяйки был сын, преподаватель математики в средней школе. Достаточно было одного пронзительного взгляда, чтобы существо ввело всю правду об этой женщине в сложную атомную структуру своего тела. Как она сама, так и ее сын интереса с интеллектуальной точки зрения не представляли.

— Вы пришли как раз вовремя, — сказала хозяйка, не проявляя никакого удивления. — Сара, принесите тарелку господина Пирсона.

— Спасибо, я не голоден, — ответило создание, и его человеческий разум впервые испытал неведомое ему до сих пор чувство внутренней иронической усмешки. — Я лучше пойду немного отдохну.

Существо провело всю ночь, вытянувшись на кровати Лоуренса Пирсона, не сомкнув ни на минуту своих живых блестящих глаз. Оно все больше и больше осознавало себя.

“Я машина, создание, Нечто, — думало оно. — У меня нет собственного интеллекта. Я пользуюсь разумом других, но в то же время мои творцы дали мне возможность быть больше чем простым резонатором идей. Я мобилизую мозг других в целях выполнения своей миссии”.

Оно задумалось о своих создателях, и паническое чувство разлилось по всем уголкам его собственной нервной системы, заглушая разум человека, в которого оно воплотилось. В его физиологической памяти жило смутное воспоминание о невыносимых муках, об ужаснейшей химической коррозии.

Нечто поднялось на рассвете и прогуливалось по улицам до девяти с половиной, после чего направилось к импозантному мраморному входу в фирму “Д.П.Брендер и K°”. Войдя в здание, оно уселось в комфортабельное кресло с инициалами Л.П. и занялось кропотливой работой над бухгалтерскими документами, которые Лоуренс Пирсон подобрал еще накануне вечером.

Ровно в десять в сводчатый холл вошел молодой человек — высокого роста мужчина, одетый в темный костюм, — и легкой походкой прошел вдоль бюро. Созданию не потребовалось дожидаться дружного “Доброе утро, господин Брендер”, чтобы понять, что его жертва прибыла на место.

Грозное в своей пусть медленно, но все же обретенной уверенности в себе, оно легким и изящным движением, на которое был бы неспособен настоящий Лоуренс Пирсон, поднялось из-за стола и быстро направилось в туалет. Некоторое время спустя вылитый Джим Брендер перешагнул порог и с внушающей доверие уверенностью в себе двинулся к личному кабинету, в который всего несколько минут назад вошел подлинный Джим Брендер.


Существо постучало и, оказавшись в помещении, сразу же осознало три момента. Во-первых, перед ним был тот самый могучий интеллект, на поиски которого его направили. Во-вторых, приобретенный им мозг был не в состоянии воспринять тончайшие оттенки мыслей, которыми так непринужденно оперировал этот молодой человек с темно-серыми глазами, наблюдавший с некоторым удивлением за его приближением. В-третьих, на стене висел металлический барельеф.

Непреодолимая тяга, исходившая от последнего, вызвала в организме твари такую бурю, которая едва не ввергла ее в полный хаос. В каком-то озарении она сразу поняла, что это и есть тот конечный по своей структуре металл, который умели изготавливать мудрые мастера древнего Марса. Люди медленно откапывали из-под песка погребенные в течение тридцати-пятидесяти миллионов лет города марсиан, построенные из металла, с их бесценной утварью, предметами искусства и разного вида изделиями.

Конечный по своей структуре металл! Он не нагревался даже от самого сильного пламени, не поддавался никакому резцу. Земляне так и не научились его производить, и для них он оставался такой же загадкой, как и сила “IEIS”, которую марсиане извлекали, казалось, из ниоткуда.

Все эти мысли пронеслись в мозгу создания, пока оно изучало клетки памяти Джима Брендера. Когда молодой человек поднялся навстречу, оно уловило во всей полноте исходивший от него поток флюидов удивления.

— Боже, — произнес Джим Бренд ер. — Вы кто?

— Меня зовут Джим Брендер, — ответило Нечто не без едкой иронии, одновременно заметив про себя, что, испытывая это чувство, оно делает очевидный шаг вперед в своем развитии.

Настоящий Джим Брендер уже оправился от своего изумления.

— Садитесь, садитесь, — сердечно предложил он. — Это самое потрясающее сходство, которое мне когда-либо доводилось видеть.

Он подошел к зеркалу, занимавшему часть правой стены, посмотрел сначала на свое отражение, а затем на собеседника.

— Поразительно! — воскликнул он. — Просто ошеломляюще.

— Господин Брендер, — сказало создание, — увидев ваше фото в газете, я подумал, что наше удивительное сходство побудит вас меня выслушать; без этого мне, несомненно, не удалось бы добиться встречи. Я недавно прибыл с Марса и нахожусь здесь для того, чтобы убедить вас вернуться туда вместе со мной.

— А вот это, — тут же отреагировал Джим Брендер, — невозможно.

— Подождите, — продолжало создание. — Я сейчас изложу вам свои мотивы. Слышали ли вы когда-нибудь о Башне Зверя?

— О Башне Зверя? — медленно протянул Джим Брендер. Он обошел стол и нажал на кнопку.

Из стоявшей на столе шкатулки тонкой работы раздался голос:

— Слушаю вас, господин Брендер.

— Дейв, добудьте мне все сведения о Башне Зверя и о легендарном городе Ли, где, как предполагают, она находится.

— Нечего и искать, — откликнулся собеседник. — В большинстве марсианских учебников по истории упоминается о звере, который свалился с неба в те времена, когда Марс был еще молодой планетой. Этот факт явился неким грозным предзнаменованием. Когда зверя обнаружили, он был в бесчувственном состоянии, в результате, как утверждают, выпадения из подпространства. Марсиане проанализировали мысли зверя и были до такой степени устрашены его намерениями, притаившимися в самой глубине подсознания, что попытались его уничтожить, но так и не сумели этого сделать. Тогда они соорудили громадный склеп, вероятно, соответственно размерам зверя, то есть порядка пятисот метров в диаметре и полутора километров в высоту, и заточили его туда. Было предпринято немало попыток обнаружить местонахождение города Ли, но ни одна из них не увенчалась успехом. Распространено мнение, что это — миф. Вот все, что известно по этому поводу, Джим.

— Спасибо, — Джим Брендер отключил связь и повернулся лицом к собеседнику. — Ну, что вы на это скажете?

— Это не миф. Мне известно, где находится Башня Зверя, и я знаю также, что он все еще жив.

— Послушайте, — добродушно сказал Брендер. — Да, меня интересует ваше сходство со мной, и я хотел бы, чтобы вас увидела моя жена Пэмила. Кстати, не отужинаете ли с нами? Но, ради бога, не надо просить меня поверить в подобные сказки. Зверь, если он вообще существует, упал с неба тогда, когда Марс был еще молодой планетой. Некоторые компетентные источники утверждают, что марсиане вымерли более ста, ну пусть даже двадцати пяти миллионов лет тому назад. От их цивилизации остались только сооружения из конечного по своей структуре металла. К счастью, к концу своего существования они стали использовать этот металл практически для всех своих нужд.

— Позвольте сообщить вам некоторые детали об этой Башне Зверя, — спокойно ответило создание. — Это — гигантское по своим размерам сооружение, но, когда я видел его в последний раз, оно выступало из окружавших песков примерно на тридцать метров. Вся его верхняя часть — это дверь. Она связана с часовым механизмом, который в свою очередь замкнут линией “IEIS” с конечным простым числом.

Джим Брендер округлил глаза. Создание уловило его удивление, первые проявления неуверенности, первую брешь, пробитую в его скептицизме.

— Конечное простое число! — повторил Брендер. — Что вы подразумеваете под этим? — Он уже пришел в себя. — Естественно, мне известно, что простое число — это то, которое делится лишь на само себя и на ЕДИНИЦУ.

С полки небольшой настенной библиотеки близ стола он взял книгу и полистал ее.

— Самое большое из известных простых чисел — это… ага, вот оно: 230 584 300 921 393 951. Автор этой книги приводит еще несколько примеров: 77 843 839 397, 182 521 213 001 и 78 875 943 472 201.

Он нахмурился:

— Из этого следует, что ваше предложение смехотворно. Конечное простое число — это бесконечность. — Эта мысль вызвала у него улыбку. — Если такой зверь существует, если он замурован в склеп из конечного по своей структуре металла, если дверь в этот склеп встроена в линию “IEIS” с конечным простым числом, то тогда зверь погребен там навечно. Ничто на свете не могло бы его вызволить.

— Напротив, — возразило создание, — зверь меня заверил, что решение этой проблемы по силам земным математикам. Но для этого нужен прирожденный математик, дока во всех математических дебрях, которые земная наука способна породить. И вы именно такой человек!

— Так вы, значит, надеетесь, что я освобожу это приносящее несчастье существо… даже если сумею сотворить такое математическое чудо?

— В звере нет ничего пагубного, — прервал его Нечто. — Это величайшая несправедливость, которую совершили марсиане, заточив его в склеп по причине своей нелепой боязни необычного. На самом деле зверь — это ученый из другого пространства, который нечаянно стал жертвой одного из своих собственных экспериментов.

— Вы что, действительно говорили с этим зверем?

— Да, при помощи телепатии.

— Но доказано, что мысли не проходят через конечный по своей структуре металл.

— Что знают земляне о телепатии? Все, что они могут, так это вступать в контакт при некоторых исключительных обстоятельствах, — пренебрежительно процедило создание.

— Да, это так. Но если ваша история — правда, то тогда этот вопрос заинтересует Совет.

— Он интересует двух человек: вас и меня. Неужели вы забыли, что склеп зверя — это центральная башня большого города Ли и что цена его — многие миллиарды долларов с учетом имеющихся там имущества, произведений искусства и разного рода изделий? Зверь требует, чтобы его освободили прежде, чем кому-либо будет позволено воспользоваться этим богатством.

— Позвольте задать вам один вопрос, — обронил Джим Брендер. — Как вас зовут на самом деле?

— П-Пирс Лоуренс, — заикаясь, произнесло Нечто. Застигнутое врасплох, оно не нашло ничего лучшего, как переставить имя и фамилию своей жертвы, чуть изменив второе из них. Мысли в охватившем его смятении стали путаться, в то время как голос Брендера чеканил слова:

— На каком корабле вы прилетели с Марса?

— Бортовой номер Ф-4961, — промямлило создание. Ярость лишь усилила сумбур в его голове. Оно пыталось восстановить хладнокровие, но чувствовало, что пол уходит из-под ног. Внезапно тварь стала воспринимать притяжение со стороны конечного по своей структуие металла, из которого был сделан настенный барельеф. Это был сигнал-предупреждение, что она вот-вот расплывется.

— Наверное, это грузовое судно, — сказал Джим Брендер. Он нажал на кнопку: — Карлтон, постарайтесь выяснить, был ли на борту Ф-4961 пассажир по имени Пирс Лоуренс. Сколько времени вам нужно, чтобы навести справки?

— Не более минуты, шеф.

— Видите ли, — сказал Джим Брендер, откидываясь в своем кресле, — речь идет о простой формальности. Если вы действительно прибыли на борту этого корабля, я буду вынужден отнестись к вашим заявлениям очень серьезно. Вы должны понять, что я не могу броситься в это дело очертя голову…

Раздался легкий звонок.

— Да, — ответил Джим Брендер.

— Вчера после посадки в Ф-4961 находился только его обычный экипаж в составе двух человек. Никакого пассажира по имени Пирс Лоуренс на нем не было.

— Спасибо, — Джим Брендер поднялся. — До свидания, господин Лоуренс, — ледяным тоном произнес он. — Я не понимаю, чего вы хотели добиться, рассказывая мне эту потешную историю. Признаюсь тем не менее, что она меня глубоко заинтриговала, а поставленная вами проблема весьма хитроумна…

Вновь заверещал звонок.

— В чем дело?

— С вами хотел бы увидеться господин Горсон.

— Хорошо. Пусть приходит.

Создание к этому времени уже лучше контролировало свой мозг и прочло в голове Брендера, что Горсон был финансовым магнатом, чья деятельность по размаху соперничала с его фирмой. Оно уловило и кое-что другое, что подсказало ему необходимость быстро ретироваться из личного кабинета Брендера, покинуть само здание и терпеливо дожидаться появления господина Горсона в импозантном холле. Спустя несколько минут по улице в нескольких шагах друг от друга шли уже два Горсона.


Господин Горсон был крепкого сложения мужчиной, которому едва перевалило за пятьдесят. Он вел активный и здоровый образ жизни. В его памяти хранились суровые воспоминания об иных климатах и планетах, где он побывал. Тварь уловила своей сенсорной системой динамизм его натуры и следовала за ним уважительно и настороженно, колеблясь в отношении необходимости немедленных действий.

“Я прошел долгий путь, — размышляло Нечто, — начиная с примитивной формы жизни, не способной стабильно сохранять свои очертания. По замыслу создателей я наделен способностью усваивать новое и развиваться. Сейчас мне уже проще бороться с тягой к саморастворению, легче быть человеком. В отношениях с Горсоном я должен четко помнить, что моя сила неодолима тогда, когда она используется надлежащим образом”.

Оно скрупулезно прозондировало в мозгу своей потенциальной жертвы точный маршрут, которым тот шел к своему офису. Отчетливо просматривался вход в большое здание. Затем — длинный, облицованный мрамором проход к автоматическому лифту. Тот доставляет его на восьмой этаж к сравнительно короткому коридору с двумя дверями. Одна ведет в приемную Горсона и далее в его личный кабинет. Вторая — в кладовку, использовавшуюся привратником. В свое время Горсон не раз заглядывал туда, и поэтому в его памяти, помимо всего прочего, четко проступал образ большого ящика…

Нечто ожидало, когда ничего не подозревавший Горсон подойдет к двери в свой кабинет. Скрипнули петли. Удивленный Горсон обернулся. Он не успел сделать даже малейшего жеста в свою защиту, как огромный стальной кулак буквально размозжил ему череп.

На сей раз создание уже не повторило своей прошлой ошибки и не поддерживало никакой связи с мозгом своей жертвы. Оно на лету подхватило падавшее тело и вынудило свой стальной кулак вернуться в прежнее состояние подобия человеческой плоти. В страшной спешке оно засунуло атлетическое тело Горсона в большой ящик и тщательно закрыло крышку.

Затем существо быстро покинуло кладовку, прошло в личный кабинет господина Горсона и село за тщательно отполированный дубовый стол. Служащий, появившийся после вызова, увидел перед собой Джона Горсона, который распорядился:

— Криспин, я хочу, чтобы вы немедленно начали продавать вот эти акции через обычный наш тайный канал. Продавайте до того момента, пока я не дам знака приостановить операцию, даже если вы считаете ее безрассудной. Сведения, полученные мною из надежного источника, позволяют мне провернуть на бирже крупное дело.

Брови Криспина по мере ознакомления с перечнем подлежащих продаже акций поднимались все выше и выше.

— Боже мой! — воскликнул он наконец с той фамильярностью, которая является привилегией близких советников. — Эти акции на вес золота. Все ваше состояние неспособно выдержать операцию такого размаха.

— Я вам уже сказал, что не один участвую в ней.

— Но это ведь незаконно — вызывать крах рынка, — запротестовал служащий.

— Криспин, избавьте меня от ваших комментариев! Выполняйте указания. И главное, не пытайтесь войти со мной в контакт. Когда будет нужно, я сам свяжусь с вами.

Нечто, которое было теперь Джоном Горсоном, поднялось, не обращая ни малейшего внимания на поток исходивших от Криспина полных смятения мыслей. Оно вышло через ту же дверь, что и вошло. Покидая здание, оно подумало: “Мне достаточно будет физически устранить с полдюжины финансовых гигантов, начать продавать их акции, а затем…”

К часу дня все было кончено. Биржа закрывалась не ранее трех, но уже в час новость прошла по всем телетайпам. В Лондоне, где к этому времени наступала ночь, вышел специальный выпуск газет. В Ханчжоу и Шанхае занималась великолепная заря, а разносчики газет уже стремглав мчались по улицам в тени небоскребов, выкрикивая, что Дж. П.Брендер признал себя банкротом и что с минуты на минуту начнется расследование…

На следующее утро председатель комитета по расследованию банкротства заявил в своей вступительной речи:

— Мы столкнулись с одним из самых потрясающих совпадений в истории. Старая и уважаемая фирма, чьи отделения открыты во всех странах мира, которая имеет интересы в более чем тысяче компаний самого различного характера, объявлена банкротом в результате неожиданного падения курса всех ценных бумаг, находившихся в ее портфеле. Потребуются месяцы, чтобы выявить, кто несет ответственность за эти неуместные продажи акций, которые привели к катастрофе. Тем не менее я не вижу никаких причин, чтобы не удовлетворить требований кредиторов, как бы это ни было прискорбно для интересов всех друзей покойного Дж. П.Брендера и его сына, и не ликвидировать всю движимую и недвижимую собственность этой фирмы путем продажи с молотка или любым другим подходящим и законным образом…

— По правде говоря, я ее не осуждаю, — говорила одна из женщин своей подруге, когда они прохаживались в просторных покоях китайского дворца Брендера. — Я не сомневаюсь, что она действительно любит Джима Брендера. Но никто не имеет права всерьез требовать от нее оставаться теперь его супругой. Она женщина высшего света, и совершенно исключено, чтобы она разделила участь человека, который будет низведен до уровня простого пилота или даже рядового на марсианских линиях.


Появление командира Хьюза из Межпланетной Лиги в кабинете своего работодателя было бурным. Несмотря на небольшой рост, он обладал железной мускулатурой. Нечто, которое к этому времени стало уже Льюисом Дайером, испытующе взглянуло на него, отдавая себе отчет в силе и мощи этого человека.

— Вы получили мой рапорт в отношении Брендера? — начал Хьюз.

Нечто нервно подкрутило усы Льюиса Дайера, затем, взяв в руки досье, громко зачитало:

“По причинам психологического характера опасно… брать Брендера на службу… он потерпел целую серию последовательных неудач. Разорился, утратил положение в обществе… от него ушла жена. Ни один человек в таких обстоятельствах не сумеет сохранить свою уравновешенность. Надо его поддержать… предложить пост… какое-нибудь тепленькое местечко или определить по меньшей мере на административную работу… где требуются большие способности… но ни в коем случае не брать на космический корабль, где необходимо проявление высочайших физических, духовных и моральных сил…”

Хьюз прервал его:

— Я настаивал именно на этих моментах. Я хорошо знал, Льюис, что вы поймете меня.

— Ну конечно же я понимаю вашу мысль, — сказало создание с язвительной улыбкой, поскольку с некоторого времени оно ясно осознавало свое превосходство. — Ваши идеи, мысли, методы так прочно запечатлены в вашем мозгу, и… — оно поспешило добавить: — вы никогда не давали оснований сомневаться в вашей позиции. И все же, несмотря на все это, в данном конкретном случае я вынужден настаивать. Джим Брендер не согласится занять ни одного ординарного поста, который могли бы предложить ему друзья. Смешно требовать от него ходить в подчиненных у людей, по отношению к которым он выше по всем статьям. Он командовал своим личным космическим кораблем. Что касается математических аспектов нашей работы, то он разбирается в этом лучше, чем все мы вместе взятые. Это не значит, что я критикую наших служащих. Он прекрасно знает все трудности, связанные с обеспечением космических полетов, и считает, что сейчас ему нужна именно такая работа. Поэтому я приказываю вам, Питер, впервые за многие годы нашего тесного сотрудничества, определить его на борт космического корабля Ф-4961 вместо рядового Парелли, который впал в нервную депрессию после той забавной встречи с космическим существом… Кстати, вы отыскали… э-э… образец этой твари?

— Нет, господин Дайер, он куда-то исчез в тот самый день, когда вы приходили взглянуть на него. Мы перерыли весь корабль сверху донизу. Я никогда до сих пор не видел столь фантастического проявления материи. Эта дрянь просачивается сквозь стекло столь же легко, как и свет. Такое впечатление, что они имеют общую природу. Я вздрагиваю при одной мысли об этом. Организм, обладающий большей приспособленностью к среде, чем любой другой, открытый до настоящего времени, — и, уверяю вас, этим еще мало что сказано! Однако выслушайте меня… Не так легко вам будет отвлечь мое внимание от Брендера.

— Питер, мне не понятно это поведение. Я впервые вмешиваюсь в вопросы, относящиеся к вашей компетенции, и…

— Тогда я подаю в отставку, — заявил тот, полный горечи.

Нечто с трудом подавило улыбку:

— Питер, коллектив нашей компании создан вами. Это ваше дитя и творение. Вы прекрасно знаете, что не можете вот так разом все бросить…

В этих словах внезапно проскользнула тревога, так как в голове Хьюза впервые явно обозначилась твердая решимость покинуть свой пост. Одно лишь напоминание ему о проделанном пути, история его горячо любимого дела вызвали такой поток воспоминаний, что Хьюз понял, до какой степени эта угроза постороннего вмешательства является для него невыносимым оскорблением… Создание мгновенно сообразило, к чему привела бы отставка этого человека. Недовольство экипажей… Джим Брендер, который сразу оценил бы ситуацию и отказался бы занять его место. Оставался только один выход: сделать так, чтобы Брендер поднялся на борт корабля, не зная о том, что произошло. Если это удастся, то ему достаточно будет слетать на Марс всего лишь один раз, больше и не потребуется.

Нечто терзалось сомнениями, не наступил ли благоприятный момент, чтобы перевоплотиться в Хьюза. Затем оно в отчаянии поняло невозможность реализации этого замысла, поскольку Льюис Дайер и Хьюз должны были быть вместе до последней минуты.

— Но выслушайте меня, Питер, — начало создание.

В его голове царил хаос.

— Черт побери! — вдруг сорвалось оно, показав тем самым, что весьма похоже на человека по складу ума. Его раздражало впечатление, что Хьюз воспринимал увещевания как проявление слабости. Неуверенность темным облаком опустилась на его разум.

— Через несколько минут здесь появится Брендер и я выскажу ему все, что думаю по этому поводу, — резко заявил Хьюз.

Существо поняло, что произошло самое худшее.

— Если вы воспротивитесь этому, я подаю в отставку… Боже мой!.. Что это с вашим лицом?

На создание сразу навалились и замешательство, и чувство страха. Оно поняло, что, осознав угрозу своим планам, не сумело проконтролировать свое лицо, и то поплыло. Нечто боролось, пытаясь сохранить хладнокровие, вскочило на ноги, отдавая себе отчет в возникновении острой опасности. Сразу же по ту сторону перегородки из матового стекла находился обширный офис… На помощь Хьюзу немедленно придет подкрепление, если тот поднимет тревогу.

Почти зарыдав, создание хотело придать своей руке форму металлического кулака, но в комнате не было металла, к которому оно могло бы воззвать. Имелся всего лишь массивный стол из кленового дерева. С диким криком одним прыжком оно перемахнуло через стол и попыталось пронзить горло Хьюза своей смоделированной в виде заостренной палки рукой.

Хьюз выругался от неожиданности и успел с удесятеренной от ужаса силой перехватить палку. В соседнем офисе сразу же возникла шумная толчея, послышались громкие возгласы, беспорядочный топот бегущих людей…


Встреча состоялась совершенно случайно. Машины остановились рядом перед красным светофором. Джим Брендер рассеянно взглянул на соседнее авто.

На заднем сиденье длинного и блестящего лимузина аэродинамичной формы сидели женщина и мужчина. Женщина безуспешно пыталась избежать его взгляда, стараясь при этом изо всех сил скрыть свою уловку. Заметив, что это ей не удалось, она, сверкнув ослепительной улыбкой, высунулась из машины:

— Привет, Джим! Как дела?

— Здравствуй, Пэмила! — пальцы Джима Бренд ера с такой силой сжали баранку, что их костяшки побелели. Однако говорить он пытался уверенно. Он не мог удержаться, чтобы не спросить: — Когда развод станет окончательным?

— Я получу документы завтра, — ответила она, — но думаю, что свои ты получишь не раньше, чем вернешься из первого полета. Ты ведь стартуешь сегодня, не так ли?

— Через четверть часа. — И, поколебавшись, добавил: — А когда свадьба?

Полноватый, белолицый мужчина, который до этого момента в разговор не вступал, наклонился вперед.

— На следующей неделе, — ответил он и властно положил свою ладонь на пальцы Пэмилы. — Я хотел, чтобы церемония состоялась бы уже завтра, но Пэмила на это не согласилась… э-э… до свидания!

Последние слова он произнес в спешке, так как загорелся зеленый свет и машины тронулись с места, чтобы разъехаться на ближайшем перекрестке.

Остаток пути до аэропорта Брендер проехал как в тумане. Он не ожидал, что свадьба последует так скоро за разводом. Как последний идиот он сохранял еще безумную надежду…

Нет, Пэмила ни в чем не виновата. Ее образование, вся ее жизнь практически навязывали ей этот шаг. Но… всего НЕДЕЛЮ спустя! К этому времени корабль пройдет едва лишь четверть пути до Марса…

Он припарковал авто на стоянке, от которой тянулась дорожка прямо к открытой двери Ф-4961. Тот вздымался практически рядом металлической глыбой диаметром в сотню метров. В это время Брендер увидел бежавшего к нему человека и узнал в нем Хьюза.

Нечто, которое превратилось теперь в Хьюза, приближалось, настойчиво пытаясь взять себя в руки. Для него весь этот мир состоял из полей притяжения и был пронизан самыми противоречивыми силами. Оно сжималось при одной только мысли о людях, набившихся в кабинет, откуда ему только что удалось улизнуть. Все произошло не так, как оно планировало, а совсем наоборот. Создание совершенно не собиралось делать то, к чему его сейчас вынуждали обстоятельства. Основную часть полета до Марса оно намеревалось провести в виде металлической бородавки на корпусе корабля. Сделав над собой усилие, оно подавило панику, заглушило страх и восстановило контроль над мозгом.

— Вылетаем немедленно, — бросило существо в образе Хьюза.

Брендер весьма удивился:

— Но это значит, что я должен просчитать новую орбиту в самых трудных усло…

— Именно так, — прервало его создание. — Мне так много рассказывали о вашем исключительном математическом даровании. Настало время проверить слова делом.

Джим Брендер пожал плечами:

— Я не возражаю. Но как получилось, что и вы отправляетесь в полет?

— Я всегда сопровождаю новичков.

Аргумент казался весомым. Брендер поднялся по забортному трапу. За ним шел Хьюз. Тварь, попав под мощное воздействие металла корабля, стала испытывать первые за последние несколько дней настоящие мучения. В течение долгого полетного месяца придется бороться с возрастающей притягательной силой металла, стараться сохранять внешнюю форму Хьюза… и одновременно решать сотни других вопросов.

Эта первая пронзительная боль охватила все элементы и свела на нет уверенность в себе, которую создание успело выработать, выступая в минувшие дни в облике человека. Внезапно, когда оно, следуя за Брендером, входило в корабль, снаружи раздались крики. Оно бросило быстрый взгляд назад. Из многих строений космопорта выскакивали люди и бежали по направлению к кораблю.

К этому времени Брендер уже углубился на несколько шагов в коридор. Издав какой-то шипящий звук, напоминавший всхлипывание, существо вскочило в корабль и тут же опустило рычаг автоматического закрытия основной двери.

Ему попался на глаза запасной коммутатор антигравитационных экранов, и оно тут же врубило и его. Немедленно появилось чувство легкости свободного падения.

Через широкий иллюминатор создание видело, что внизу, у корабля, вся площадка была усеяна людьми. Все задрали головы, махали руками. Затем все это отдалилось, и вскоре корабль вздрогнул от запущенных с ревом реакторов.

— Надеюсь, я действовал в соответствии с вашими пожеланиями, включив двигатели — осведомился Брендер в момент, когда Хьюз входил в контрольную рубку.

— Да, — ответило Нечто, которое на мгновение запаниковало, чувствуя, как его мозг погружается в хаос, а язык начинает заплетаться. — Я целиком полагаюсь на вас в том, что касается математических расчетов.

Оно не осмеливалось стоять вблизи тяжелых металлических машин, несмотря на то что находившееся рядом с ним тело Брендера помогало сохранять человеческую форму. Оно в спешке устремилось обратно в коридор. Наилучшим сейчас местом для него была бы отдельная каюта…

Внезапно создание замедлило свой стремительный бег, а последние шаги вообще пошло на цыпочках. Из только что покинутой им рубки капля за каплей просачивалась мысль, порожденная мозгом Брендера. Существо чуть не растеклось от ужаса, когда убедилось, что пилот отвечал да настойчивый радиовызов с Земли.

Оно ворвалось в контрольную рубку и замерло. Его глаза широко раскрылись от почти человеческого ощущения беды. Брендер, резко развернувшийся, оказался спиной к радио и лицом к Нечто. Его рука сжимала рукоятку револьвера. Создание мгновенно прочитало в его мозгу, что тот интуитивно понял все.

— Вы то самое… существо, которое приходило ко мне с басней о простых числах и склепе зверя! — воскликнул Брендер.

Он сделал шаг в сторону, чтобы прикрыть открытую дверь, ведущую в другой коридор. Тем самым телевизионный экран попал в поле зрения создания. На нем виднелось лицо настоящего Хьюза. Тот тут же заметил своего двойника.

— Брендер, — зарычал он, — это и есть тот самый монстр, которого Парелли и Мортон видели во время полета с Марса. Он не реагирует ни на пламя, ни на химические препараты, но мы не пытались еще пощекотать его пулями. Стреляйте, ну стреляйте же, бестолочь!


Это было уж слишком: чересчур много металла, чрезмерно путались мысли. С плаксивым криком создание стало расплываться. Притяжение металла превращало его в ужасную полуметаллическую массу. Борьба за то, чтобы остаться в человеческом облике, обернулась появлением карикатурной луковицеобразной головы. Один ее глаз наполовину исчез, остались две похожие на змей руки, выраставшие из наполовину металлического туловища.

Инстинктивно оно приблизилось к Бренд еру, взывая к исходившему от него потоку жизни в надежде сделать свой облик более человеческим. Полуметаллическое тело вновь стало обретать телесную оболочку, яростно борясь за восстановление формы человека.

— Послушайте, Брендер! — настойчиво взывал Хьюз. — Топливные баки в машинном отделении сделаны из конечного по своей структуре металла. Один из них пуст. Однажды нам уже удалось прихватить кусок этого монстра, и выяснилось, что он не способен удрать из емкости, сделанной из него. Если бы вы смогли загнать его в этот бак, воспользовавшись моментом, когда он потеряет контроль над собой, что, судя по всему, с ним случается довольно легко…

— Сделаю все, что в моих силах, — срывающимся голосом заверил Брендер.

Ба-бах! Из неопределенных очертаний щели, заменявшей наполовину человеку рот, вырвался плач-мольба. Тварь попятилась, но ее ноги на ходу расползались в сероватого цвета тестообразную массу.

— Ага, больно? — скрипнул зубами Брендер. — А ну, марш! В машинное отделение, нечисть такая! В бак!

— Давай! Давай еще! — неистовствовал с телевизионного экрана Хьюз.

Брендер выстрелил второй раз. Создание издало противный булькающий звук и снова отступило. Но затем вновь стало шириться, приняло более человеческий облик. В одной из его нелепых рук выросло карикатурное подобие револьвера Брендера.

Оно подняло это находившееся еще в стадии материализации оружие. Выстрел Брендера раздался одновременно с новым воплем монстра. Револьвер упал на пол, трансформировавшись в бесформенную магму, которая, бешено извиваясь, поспешила воссоединиться с породившей ее основной массой и закрепилась, похожая на чудовищный шанкр, на правой ноге.

Именно в этот момент могучие и полные зла умы, создавшие это Нечто, попытались взять своего робота под контроль. Взбешенный, но отдающий тем не менее себе отчет в том, что дело надо вести осторожно, Контролер вынудил свое раздавленное ужасом и полностью рухнувшее создание подчиниться своей воле. Крики агонии следовали один за другим, а нестабильным элементам было приказано преобразоваться. Понадобилось всего мгновение, чтобы существо, на сей раз уже в личине Брендера, воздвигнулось во весь рост. Но вместо револьвера из могучей темной руки вырос предмет, похожий на сверкающий карандаш. Отполированный как зеркало, он блестел, словно невероятный драгоценный камень, всеми своими гранями.

Вокруг металлического предмета возник еле заметный светящийся ореол с неземным оттенком. И в том месте, где только что находился телевизор, на экране которого замер Хьюз, образовалась зияющая дыра. Брендер в отчаянии буквально изрешетил выстрелами появившееся перед ним тело, но создание, хоть и вздрагивало под ударами пуль, тем не менее продолжало невозмутимо смотреть на него. Теперь мерцающее оружие было направлено уже на противника.

— Как только закончите ваше небольшое цирковое представление, — сказало Нечто, — мы, возможно, могли бы вступить в переговоры.

Создание так кротко произнесло эти слова, что Брендер, уже напрягшийся, чтобы встретить смерть, опустил от изумления пистолет. Нечто продолжало:

— Успокойтесь. То, что вы видите сейчас перед собой, — всего лишь робот, который мы задумали и создали для того, чтобы войти в контакт с вашим пространственным и числовым миром. Многие из нас участвуют в этом диалоге, поддерживая связь с неимоверными трудностями, посему мне надлежит быть кратким. Мы живем в мире, где время течет несравненно медленнее, чем у вас. С помощью синхронизатора нам удалось увязать некоторые из этих пространств таким образом, чтобы общаться с вами, несмотря на то что всего лишь один наш день равен нескольким миллионам ваших лет. Наша цель заключается в том, чтобы освободить из заточения в склепе на Марсе нашего коллегу Калорна. Он случайно попал во временной разлом, который сам же и вызвал, и поэтому был выброшен на планету, известную вам под названием Марс. Его жители, безосновательно напуганные его огромным ростом, соорудили для него одну из самых дьявольских темниц. Чтобы вызволить его, нам нужны особые знания, присущие вашему — и только ему одному — пространственному и числовому миру.

Голос продолжал звучать темпераментно, но без всякой агрессивности и с дружелюбной настойчивостью. Были принесены соболезнования в отношении людей, убитых роботом. Более подробно была развита теория устройства миров, согласно которой каждое пространство скроено по своей собственной числовой системе. В одних случаях они полностью отрицательные, в других — полностью положительные, а в третьих представляют нечто среднее между ними. В целом же налицо бесконечное разнообразие, причем каждая математическая система плотно встроена в саму структуру пространства, подчиняющегося ее законам.

Ничего таинственного в силе “IEIS”, в сущности, нет. Это просто поток, переливающийся из одного пространства в другое из-за разницы потенциалов. В то же время эта сила является одной из универсальных, и преодолеть ее может лишь одна-единственная, другая сила, которая и была продемонстрирована несколько минут тому назад. Конечный по своей структуре металл конечен НА САМОМ ДЕЛЕ.

В своем пространстве они располагают подобным металлом, но он состоит из отрицательных атомов. Изучение мозга Бренд ера позволило сделать вывод, что марсиане ничего не понимали в простых числах, поэтому вынуждены были создать его на основе обычных атомов. Следовательно, можно было действовать и таким образом, хотя это и более трудный путь. В заключение голос сказал:

— Проблема сводится к следующему: ваши математики должны указать нам, каким образом, применяя нашу универсальную силу, мы могли бы “закоротить”, обойти конечное простое число, то есть сманипулировать им так, чтобы получить возможность открыть дверь в склеп в любой момент. Вы могли бы поставить перед собой такую задачу: а как возможно влиять на простое число, которое делится только на само себя и на ЕДИНИЦУ. В вашей системе эта проблема может быть решена только вашими собственными математиками. Согласны ли вы взяться за это дело?

Брендер вздрогнул, заметив, что все еще держит в руках револьвер. Он бросил его на стол и спокойно ответил:

— Ваше заявление представляется мне разумным и высказано честно. При намерении искать с нами ссоры самым простым для вас было бы послать сюда экспедицию, состоящую из любого числа ваших соотечественников. Считаю, что этот вопрос следует вынести на обсуждение Совета…

— В таком случае дело стало бы для нас безнадежным… Совет не сможет согласиться…

— Так неужели вы ожидаете, что я выполню то, в чем отказала бы самая высокая правительственная инстанция нашей Системы? — воскликнул Брендер.

— По самой своей природе демократия не может позволить себе играть жизнью своих сограждан. У нас точно такое же правительство, и его члены нас уже предупредили, что в схожих обстоятельствах они не согласились бы допустить в общество неизвестный живой организм. Напротив, отдельные личности могут вести игру там, где правительства абсолютно не имеют права рисковать. Вы признали, что наша аргументация вполне логична. Тогда какими правилами руководствуется в своем поведении человек, если он не опирается на логику?

Через своего робота Контролер внимательно следил за ходом мыслей Брендера. Он ясно видел, как в нем борются сомнение и неуверенность с очень человеческим желанием помочь, основанном на логическом выводе о том, что его собеседник не представляет опасности. Глубже вникнув в сокровенные уголки его интеллекта, он быстро сообразил, что в отношениях с людьми неразумно слишком рассчитывать на логику. Поэтому он продолжал убеждать:

— Имея дело с отдельной личностью, мы можем сделать любое предложение. Если вы пожелаете, мы можем практически мгновенно перенести этот корабль на Марс — не за тридцать суток, а в течение тридцати секунд. Мы раскроем вам способ подобного перемещения в пространстве. Оказавшись на Марсе, вы убедитесь в том, что только вам, единственному из ныне живущих людей, будет известно местонахождение древнего города Ли. Склеп является в нем центральной башней. В самом городе находится несметное богатство в виде конечного по своей структуре металла. По самым скромным подсчетам оно составит миллиарды долларов, из которых согласно действующему на Земле законодательству вам по праву будет принадлежать половина. Восстановив состояние, вы сумеете в тот же день вернуться на Землю, возобновить ваш брак и вновь обрести прежнее положение в обществе. Она, бедняжка, по-прежнему вас любит, но железные законы, по которым живет ее мир, и образование, полученное в молодости, не оставили ей другого выхода. Будь она постарше, у нее хватило бы характера бросить вызов этим условностям. Ее спасение от нее самой сейчас в ваших руках. Готовы ли вы к этому?

Бледный как полотно, Брендер непрерывно сжимал и разжимал кулаки. Его собеседник насмешливо наблюдал за вихрем проносившихся в голове Брендера мыслей. Он, в частности, отметил мелькнувшее у того в памяти воспоминание о пухлой ладони, охватившей пальцы Пэмилы. Он следил за реакцией Брендера на слова, которые точно выражали то, о чем всегда думал математик. Брендер поднял на создание полные муки глаза.

— Ладно, — согласился он, — я сделаю все, что смогу.


Тусклая горная гряда уступила место песчаной долине красновато-серого цвета. Слабенькие ветры Марса разбивались песочным туманом о стены здания.

И какого здания! При взгляде с некоторого расстояния оно представлялось просто величавым сооружением, выступавшим на поверхность пустыни на тридцать метров. Но при диаметре в ПЯТЬСОТ МЕТРОВ. К тому же оно должно было уходить в зыбучее море песка по меньшей мере еще на тысячу метров, чтобы обеспечивать то безупречное равновесие форм, изящный полет линий и волшебную красоту, которых давно вымершие марсиане требовали от всех своих сооружений, независимо от их размеров. Перед подобным великолепием Брендер как-то сник, вдруг почувствовав себя маленьким и незначительным существом. Реакторы его космического скафандра несли его на высоте нескольких метров над песками в сторону этого невероятного здания.

Уродливость, присущая любому гигантизму вблизи, чудесно скрадывалась богатством отделки. Колонны и пилястры устраняли монотонность фасада, беспрерывно то собираясь в ансамбли, то распадаясь на отдельные группы. Плоские стены и крыша теряли унылость под покровом щедрых орнаментальных изваяний и резных фризов, которые, в свою очередь, разнообразила изящная игра светотеней.

Робот летел рядом с Брендером. Заговорил его Контролер:

— Я вижу, что вы много думали над поставленной проблемой, но этот робот, видимо, не способен следовать за абстрактными мыслями, поэтому я не располагаю никакими сведениями относительно исходных посылок ваших рассуждений. Тем не менее у меня такое впечатление, что вы удовлетворены.

— Думаю, что нашел решение, — ответил Брендер. — Но сначала я хочу посмотреть на замок с часовым механизмом. Поднимемся повыше!

Они взмыли вверх и вскоре оставили позади гребень здания. Брендер окинул взором раскинувшуюся ровную поверхность и увидел в центре… Он затаил дыхание.

В бледном свете, царившем на Марсе от далекого Солнца, виднелась структура, которая размещалась, судя по всему, точно по центру обширной двери. Устройство возвышалось примерно на пять метров и, казалось, состояло из серии сегментов в четверть круга, имеющих общий стержень в виде вертикально торчащей металлической стрелы.

Наконечник стрелы не был сделан из массивного металла. Скорее он расчленялся на две части, которые вновь изгибались к центру, но не касались друг друга. Между ними было расстояние в тридцать сантиметров, а в этом интервале зеленел тонкий расплывчатый луч силы “IEIS”.

— Замок с часовым механизмом! — покачал головой Брендер. — Я так и думал, что это будет что-то в таком роде, но ожидал увидеть нечто более внушительное и существенное.

— Не обманывайтесь насчет его внешней хрупкости, — ответил Контролер через своего робота. — Теоретически сопротивление конечного по своей структуре металла бесконечно, а сила “IEIS” может быть преодолена лишь универсальной силой, о которой я уже упоминал. Какой точно от всего этого вмешательства будет эффект — предугадать невозможно, поскольку операция предполагает сдвиг по времени всей числовой системы, на основе которой создан этот особый участок пространства. Ну а теперь скажите, что нам следует сделать.

— Очень хорошо, — Брендер опустился на песчаный холм и включил свои антигравитационные экраны. Он растянулся на спине и задумчиво всматривался в иссиня-черное небо. В эти минуты под воздействием силы воли улетучились все его сомнения, беспокойства и опасения.

— Математика Марса, — начал он, — как и математика Евклида и Пифагора, основывалась на бесконечных величинах. Отрицательные числа не были доступны их философии. Тем не менее на Земле с появлением Декарта возник и математический анализ. Ощущаемые величины и размеры были заменены понятием отношения переменных величин между различными пространственными положениями. Для марсиан между единицей и тройкой существовало только одно число. На самом же деле этих чисел бесконечное множество. С введением понятия квадратного корня из минус единицы и комплексных чисел математика окончательно перестала быть наукой величин, которые можно представить графически. Только переход от концепции бесконечно малой величины к самому нижнему пределу любой воображаемой конечной величины позволил постичь существование переменного числа, колеблющегося между сколь угодно близкими пределами, но всегда отличающимся от нуля. Простое число, выражая концепцию чистой величины, математически не является никакой ПОДЛИННОЙ реальностью, но в данном конкретном случае, которым мы занимаемся, оно жестко связано с реальностью силы “IEIS”. Марсиане знали “IEIS” в форме бледно-зеленого луча, длиной примерно в тридцать сантиметров и развивающего, скажем так, тысячу лошадиных сил (чтобы быть точным, 0 метров 304 275 и 1 021,23 лошадиных сил, но эта деталь несущественна). Из года в год — и так в течение десяти тысяч лет — мощность никогда не менялась, длина луча тоже. Марсиане приняли его размер за единицу длины, назвав ее “el”. Мощность луча также стала единицей измерения под названием “rb”. Из неизменности природы этого луча они сделали вывод, что он вечен. С другой стороны, они знали, что ничто не может быть вечным, не будучи простым. Вся их математическая система опиралась на числа, которыми можно было манипулировать, то есть разложить, уменьшить, и числа, которыми нельзя было манипулировать, то есть разложить или разделить их на более мелкие группы. Всякое число, с которым можно было совершать действие, не могло быть бесконечным. И наоборот, бесконечные числа не должны были обязательно быть простыми. Исходя из таких соображений, они создали замок и встроили его соответственно силовой линии “IEIS” таким образом, что механизм начнет действовать только тогда, когда остановится поток луча “IEIS”, а это произойдет, когда время станет конечным, если в промежутке не вмешается какая-то внешняя сила. Чтобы воспрепятствовать этому вмешательству, они запрятали механизм, производящий луч “IEIS”, в массу из конечного по своей структуре металла, который не подвержен коррозии и неуничтожим. Согласно их математическим принципам, искомый результат был найден.

— Но вы знаете решение этой проблемы, — пылко заявил Контролер через робота.

— Вопрос сводится к следующему. Марсиане придали лучу значение в один “rb”. Если вы хоть на самую малость измените его величину, то это будет уже не один “rb”, а нечто меньшее. Луч, являвшийся универсальным, автоматически станет менее универсальным, менее, чем бесконечность. Предположим, что в результате вашего вмешательства он станет БЕСКОНЕЧНОСТЬЮ МИНУС ЕДИНИЦА. Тогда вы получите число, кратное двум. На самом деле это число, как и большинство больших чисел, немедленно разложится на тысячи частей, то есть его можно будет разделить на десять тысяч еще меньших чисел. Если настоящее время случайно окажется где-то вблизи одного из этих дроблений, то дверь немедленно откроется. По крайней мере, если вы устроите таким образом, чтобы ваше воздействие на луч “IEIS” произошло бы с выходом одного из множителей в настоящей момент.

— Все ясно, — удовлетворенно заявил Контролер, и его создание в образе Брендера победоносно улыбнулось. — Мы используем этого робота для получения нашего универсального луча, и Калорн будет вскоре освобожден.

Он громко рассмеялся:

— Бедный робот яростно протестует против нашего намерения его уничтожить. Но в конце концов, речь идет всего лишь о машине и, право же, скорее заурядной. К тому же по его вине ваши мысли доводятся до меня довольно плохо. Послушайте, как он будет орать, когда я начну его уничтожать ради придания ему другой формы!

От холодной жестокости этих слов Брендер вздрогнул и с абстрактных высот, где витали его мысли, спустился к реалиям. Продолжительные и глубокие раздумья над этой проблемой придали его разуму определенную прозорливость, что позволило ему заметить одну деталь, ускользнувшую от него ранее.

— Минуточку, — сказал он. — Каким образом этот робот, перемещенный из вашего мира, живет в том же ритме, что и я, в то время как Калорн продолжает существовать в ритме, свойственном вам?

— Очень дельный вопрос! — На лице робота появилась триумфальная ухмылка, в то время как Контролер продолжил:

— Потому что, мой дорогой Брендер, вы оказались в дураках. Правильно, Калорн живет в нашем темпоральном ритме, но причина этого — в дефекте нашей машины. Созданный Калорном аппарат, хотя и был достаточно большим, чтобы трансформировать его самого, не был, однако, снабжен в должной мере гибким механизмом приспособления к каждому новому пространству, которое ему приходилось пересекать. Результат: он действительно перемещался среди пространств, но совершенно не был способен к ним адаптироваться. Конечно, нам, его ассистентам, оказалось под силу обеспечить это такому малогабаритному изделию, как робот, хотя о конструкции самой машины мы знаем не больше, чем вы. Короче, мы можем использовать все, что осталось от машины, но секрет ее изготовления заключен внутри нашего особого конечного по своей структуре металла и в голове Калорна. Ее изобретение Калорном явилось одной из тех случайностей, которая по теории вероятностей больше не повторится в течение миллионов наших собственных лет. Теперь, когда вы сообщили нам метод, с помощью которого мы вернем Калорна в наш мир, мы сможем построить бесчисленное количество межпространственных машин. Наша цель — установить господство над всеми пространствами, над всеми мирами, в особенности обитаемыми. Мы намерены стать абсолютными хозяевами всей Вселенной.

Ироничный голос смолк. Брендер продолжал лежать, охваченный ужасом. Последний был вызван двумя обстоятельствами: с одной стороны, чудовищным планом Контролера, а с другой — пульсировавшей в его мозгу мыслью. Он даже застонал от горечи, поняв, что эти его мысли отразятся в автоматическом приемном устройстве в голове робота.

— Постойте, — билась его мысль. — К проблеме только что добавился новый фактор — время.


Создание громко закричало под воздействием неодолимой силы, которая побуждала его раствориться. Крик завершился рыданием, затем наступила тишина. На обширной площадке конечного по своей структуре металла, покрытого коричневатым песком, появилась сложная машина из блестящего металла, который начал слабо светиться. Внезапно это устройство взлетело. Оно поднялось на уровень наконечника стрелы и нависло над зеленым пламенем луча “IEIS”.

Брендер мгновенно включил свой антигравитационный экран и вскочил на ноги. От стремительного рывка его подбросило примерно на тридцать метров. Было слышно, как отрывисто заработали реакторы, и он сжал зубы, готовясь противостоять неминуемому ускорению.

Под ним начала раскручиваться большая дверь Башни, все ускоряя и ускоряя свой бег. Она стала похожа на маховик. Во все стороны разлетался мелкими завихрениями песок.

Когда ускорение достигло максимума, Брендер резко отлетел в сторону.

Это было сделано вовремя. Сначала центробежная сила просто сбросила с этого дьявольского колеса машину-робота. Затем вырвалась сама дверь и, продолжая вращаться теперь уже с невероятной скоростью, вертикально взмыла и исчезла в космосе.

Из мрака склепа взвилась кучка черной пыли. Подавляя страх, но даже вспотев от глубокого облегчения, Брендер на полной скорости ринулся к тому месту в песках, куда забросило машину.

Вместо блестящего металла он увидел всего лишь свалку металлолома, потемневшего от времени. Тусклого цвета металл, вяло растекаясь, в конце концов принял почти человеческую форму. Плоть сохраняла серый цвет и была вся в складках, будто готовая вот-вот распасться от дряхлости. Робот попытался выпрямиться на чудовищных узловатых ногах, но в конце концов замер, отказавшись от этой затеи. Его губы, еле-еле двигаясь, выдохнули:

— Я уловил ваше предупреждение, но не передал его. Калорн теперь мертв. Они поняли, в чем дело, но процесс шел уже полным ходом. Время стало конечным…

Робот замолчал, а Брендер подхватил:

— Да, конечность времени наступила тогда, когда луч стал чуть меньше вечности. Это произошло в критический момент несколько минут тому назад.

— Я был… лишь частично… под его влиянием… имею в виду Калорна… Даже если им повезет… пройдет много лет… прежде чем они изобретут новую машину… а один их год соответствует миллиардам… ваших… я им ничего не сказал… я получил ваше предупреждение… но я его сохранил… для себя…

— Но что побудило вас действовать таким образом?

— Потому что я натерпелся от них. Они хотели меня уничтожить. Потому что… облик человека… мне нравился. Я чувствовал, что… что-то значу!

Плоть стала расплываться. Робот медленно таял, образуя лужицы, напоминавшие лаву. Она быстро высохла и раскололась на бесчисленное множество крупных осколков. Брендер дотронулся до одного из них. Тот рассыпался в тонкую серую пыль. Брендер оглядел мрачную пустынную песчаную долину и громко, с сочувствием, сказал:

— Бедный Франкенштейн!

Он направился к стоявшему вдали космическому кораблю. Им всецело завладело желание побыстрее вернуться на Землю.

Когда через несколько минут он спускался по забортному трапу, то первой его встретила Пэмила.

Она бросилась ему на шею.

— О Джим, Джим! — рыдала она. — Насколько же я была глупа. Когда я узнала, что произошло, что ты в опасности, я… О Джим!

Позднее он ей расскажет о вновь обретенном состоянии.

Сезиг

Ужасен семикилометровый каньон в океане в районе Филиппин. Грозен царь морской, владыка этой бездны, Сезиг. Очнувшись от длительной спячки, он подозрительно оглядел свои владения.

“Как самочувствие, Сезиг?” — спросило “второе я”.

Этот органически присущий ему внутренний голос был для него чем-то вроде колючего, стимулирующего жала и в меру своих возможностей — компаньоном.

Сезиг не удостоил его ответом. Во время сна его снесло к вершине ущелья, крутыми стенками уходившего вниз еще на триста метров. Недоверчивым взглядом он обвел края каньона.

…Никаких зрительных впечатлений. Ни один пучок света не проникал сверху в эти вечно угрюмые океанские глубины. Сезиг воспринимал окружавшую его мрачную среду через испускавшиеся им во все стороны высокочастотные излучения. Как ночная птица, заточенная в слишком темное помещение, он анализировал структуру всех предметов в своем подводном царстве, интерпретируя отражавшееся от них эхо. Фиксировать давление, температуру и капризные течения его побуждало сопровождавшее интеллектуальную работу чувство недоверчивости ко всему на свете. Конечного результата своих наблюдений он не знал. Они составляли лишь часть мощнейшего банка данных, опираясь на которые, дистанционные компьютеры просчитывали взаимосвязи различных явлений в океане и атмосфере и удивительно точно предсказывали тем самым условия перемен в них.

Его собственная система восприятия была на грани полного совершенства. Поэтому с точностью, исключавшей всякую ошибку, Сезиг обнаружил чужака еще на дальних подступах к извилистому ущелью. Судно! Стоит на якорях у вершины скалы в самой дальней части каньона.

“Эй, неужели ты позволишь, чтобы кто-то вторгся на твою территорию?” — шепнул внутренний голос, стремившийся задеть его самолюбие.

Сезиг мгновенно рассвирепел. Он привел в действие реактивный механизм, расположенный в выпиравшем книзу чреве его металлического, почти идеального по прочности тела. Атомный реактор немедленно запустил нагревательную установку. Морская вода, проходя через нее, преобразовалась в негодующе свистевшее облако пара. Сезиг, словно ракета, рванулся вперед.

Достигнув судна, Сезиг термоядерным лучом, выпущенным из головы, перерезал ближайший из четырех якорных тросов. Затем развернулся и проделал то же самое со следующим. После чего направился к третьему.

Но встревоженные на вражеском корабле существа уже обнаружили в черных водах шестиметрового монстра.

Кто-то крикнул:

— Проанализировать тип его эха!

Приказ был исполнен немедленно.

— Пропустить эхо через систему с неограниченным диапазоном до получения ответа!

Результат был впечатляющим: Сезиг позабыл о своей миссии. Он впал в дрейф. Внезапно его “второе я” поддело его:

“Очнись! Неужто они так легко отделаются? А?”

Неудача подстегнула Сезига, удвоила его ярость. Восприимчивость во много раз возросла. Он просто стер копии эха.

Взбешенный унижением, он решил атаковать другим способом.

Его система эха, обычно находившаяся под контролем во избежание нанесения ущерба существам, живущим за счет океана, внезапно заработала на форсаже, перейдя в сверхзвуковую вешу. Сезиг решительно двинулся к судну.

Следя за его приближением, враг решил не рисковать.

— Поднять оставшиеся якоря!

Сезиг устремился к ближайшей к нему части судна. От его сверхзвуковых волн ритмично завибрировал прочнейший корпус, теряя понемногу свою жесткость. Металл застонал под напором воды, давление которой на этой глубине достигало тысячи тонн на квадратный сантиметр. Со скрежетом вскоробилась внешняя обшивка, хотя внутренние перегородки еще, видимо, выдерживали натиск.

И тогда испугавшиеся защитники подвергшегося нападению корабля возбудили контрвибрацию, погасив тем самым ритм посылавшихся Сезигом волн. Спасены!

Но их судну был нанесен очень серьезный ущерб, и оно теперь безвольно отдалось вялому течению. До этого момента чужаки воздерживались от применения таких видов энергии, которые можно было бы засечь на поверхности океана. Они прибыли на Землю с задачей основать опорную базу в целях завоевания этой планеты. Они действовали также согласно инструкции, предписывавшей им собирать данные о подводных течениях, достаточных для того, чтобы иметь возможность покинуть морские глубины, приблизиться при необходимости к берегу, нанести ядерный удар и вновь скрыться. Поэтому они были прекрасно вооружены и не собирались без боя погибать в этих черных водах.

— Что можно противопоставить этому демону?

— Взорвать его! — спешно подсказал кто-то.

— Но это опасно, — сказал, колеблясь, командир.

— Большей опасности, чем сейчас, все равно не будет!

— Верно, — ответил командир, — но, откровенно говоря, не понимаю, почему этот монстр вооружен, и я не могу поверить, что у него есть другие средства защиты. Установить систему возвратного действия. Если он применит новое оружие, оно автоматически обернется против него самого. Пойдем хотя бы на этот риск.

Вторично испытав разочарование, Сезиг окончательно взъярился. Он навел на противника пушку с ядерным зарядом и дважды выстрелил. Через какую-то долю секунды вернувшиеся обратно снаряды разворотили ему череп.

“Неужто ты дашь им спуску?” — завопил внутренний голос.

Но хозяин морской бездны в районе Филиппин был мертв, и теперь ничто на свете не могло уже его возбудить.

Немедленно на главную гидрологическую станцию поступило сообщение следующего содержания:

“В компьютерный Центр перестали поступать сведения от Сезига. Кажется, в который уже раз один из наших военных противолодочных роботов гидрологической службы вышел из строя. Как вы помните, эти электронные монстры были запрограммированы на недоверчивость и гневную импульсивность, на одержимость идеей насчет того, что им принадлежит часть океана. По окончании войны мы так и не смогли поднять их на поверхность ввиду исключительной мнительности и подозрительности этих созданий”.

Океанские течения несравненно более могущественные, чем сопоставимые с ними ионосферные потоки на большой высоте, неустанно двигались, менялись, развивались в регулярном и динамичном ритме. Но в сущности эти квадрильоны движения подчинялись лишь одному закону: взаимно подталкивать и увлекать друг друга.

Так в районе филиппинской бездны зародилось одно из подобных мощных течений. Оно понесло корабль захватчиков по восходящей кривой. Прошло, однако, несколько недель, прежде чем он оказался на поверхности океана, а день — два спустя его обнаружили.

К кораблю приблизился морской патруль. Поднявшись на борт, официальные лица констатировали, что все захватчики уже больше месяца как погибли в результате перенесенной встряски. После оценки повреждений выяснилась и картина случившегося.

А в пучине… уже “пробудился” к первому “дню” своего господства новый хозяин бездны. “Внутренний голос” шепнул ему:

“Ну как, Сезиг, какая на сегодня программа?”

Сезиг с царственной подозрительностью гневным взглядом окинул окрестности.

Гримасы прогресса

Очнулся я внезапно и тут же подумал: “А как там Ренфру?”

Должно быть, просыпаясь, я дернулся, так как вновь болезненно впал в забытье. Не было никакой возможности узнать, как долго длилась эта мучительная потеря сознания. Первое, что я ощутил, придя в себя, — тягу двигателей корабля.

На сей раз я выходил из своего состояния медленно. Я сохранял абсолютную неподвижность. На меня давил груз проведенных во сне лет, и я был решительно настроен в точности соблюдать давнюю рутинную инструкцию, разработанную Пелэмом.

Я не хотел еще раз терять сознание.

Вытянувшись на койке, я размышлял. Беспокоиться о Джиме Ренфру было глупо: он должен был выйти из состояния сна только через пятьдесят лет!

Я начал внимательно следить за светящимся циферблатом установленных на потолке часов. Только что они показывали 23 часа 12 минут. Сейчас уже 23 часа 22 минуты. Срок, когда, согласно Пелэму, нельзя было даже шевельнуться, истек, и можно было переходить к активным действиям.

Я осторожно передвинул руку к краю койки. “Щелк!” — это я нажал кнопку. С легким жужжанием автомассажер начал мягко разминать мое обнаженное тело.

Сначала он растер руки, затем — ноги, а уж потом — все остальное. По мере продвижения он накладывал на высохшую кожу тонкую маслянистую пленку.

Не раз я едва удерживался, чтобы не заорать, — так болезненно возвращалась жизнь в мою плоть, но уже через час я смог сесть и зажечь свет.

Я лишь на мгновение задержал взгляд на столь знакомой мне аскетического вида каюте и сразу же поднялся на ноги.

Опять слишком резко: зашатавшись, я ухватился за металлическую стойку койки. Меня вырвало чем-то бесцветным.

Дурнота прошла, но пришлось сделать над собой усилие, чтобы доковылять до двери, открыть ее и втянуться в узкий коридор, который вел в контрольную рубку.

В принципе я должен был задержаться там ненадолго, но неожиданно мерзкий спазм приковал меня к месту. Совершенно обессилев, я оперся о кресло у приборной панели.

Взглянув на хронометр, прочел: 53 года, 7 месяцев, 2 недели, 0 дней, 0 часов, 27 минут.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ ГОДА! У меня померкло в глазах: там, на Земле, все те, кто были нашими друзьями, товарищами по колледжу, та девушка, что поцеловала меня вечером накануне отлета, — все уже умерли. Или умирают от старости.

Я хорошо помнил ту девушку. Она была красива, полна воодушевления. Мы были совершенно незнакомы друг с другом. Но, протягивая мне свои алые губы, она рассмеялась:

— Этот злюка тоже имеет право на поцелуй.

Сейчас она, видимо, бабушка. Или покоится в могиле.

Набежали слезы. Я смахнул их тыльной стороной руки и начал разогревать банку жидкого концентрата, который составит мой первый завтрак. Понемногу волнение улеглось.

“Пятьдесят три года и семь с половиной месяцев”, — уныло подумал я. Почти на четыре года больше, чем было предусмотрено. Перед принятием следующей дозы эликсира вечности надо будет тщательнее рассчитать дозу. В принципе тринадцати граммов должно было хватить ровно на пятьдесят лет поддержания моей жизни. Ясно, что препарат оказался более сильнодействующим, чем предполагал Пелэм после первых испытаний, проводившихся только на коротких отрезках времени.

Нахмурившись, взвинченный, я раздумывал над этой проблемой. И тут до меня вдруг дошла вся бессмысленность того, чем я занимался. Я громко расхохотался, и этот смех, подобно выстрелу, разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть.

Но это облегчило душу. Что за претензии с моей стороны! Ну что значили эти четыре несчастных потерянных года? Какую-то каплю в океане времени.

Я был жив и молод. Покорены время и пространство. Вселенная принадлежала человеку.

Каждую ложку своего “супа” я проглатывал с нарочитой медлительностью. На это ушло полчаса. И только после этого, чувствуя себя взбодренным, я вышел из контрольной рубки.

На этот раз я надолго замер перед экранами обзора. Идентифицировать Солнце большого труда не составило. Оно блистало, как яркая звезда, примерно в центре экрана заднего обзора.

Сложнее оказалось отыскать Альфу Центавра. Но в конце концов нашлась и она — светящаяся точка в усеянном звездами космическом мраке. Я не стал терять времени на подсчет расстояний до Солнца и Альфы. Они, как представлялось, находились там, где им и было положено. За пятьдесят четыре года мы покрыли примерно одну десятую расстояния от Земли до ближайшей к ней звездной системы. А надо четыре и три десятых световых года…

Вполне удовлетворенный ходом полета, я прошел в ту часть корабля, где находились каюты космонавтов. Пройдусь-ка по ним, решил я. Начнем с Пелэма.

Открыв герметическую дверь в его каюту, я почувствовал, как в нос ударил запах разлагавшегося тела. Икнув, я быстро ее захлопнул и застыл в коридоре, вздрагивая всем телом..

Так прошла минута.

Пелэм погиб.

Не помню точно, что я сделал тогда. Знаю лишь, что рванулся вперед, открыл каюты Ренфру, а затем Блейка. Я немного пришел в себя, вдохнув приятный и чистый воздух, заполнявший их помещения, и увидев их вытянувшиеся безмолвные тела.

Меня охватила печаль. Бедняга Пелэм! Славный Пелэм! Изобретатель эликсира вечности, сделавшего возможным этот великий рывок в межзвездное пространство, умер, и его открытие уже бессильно в чем-то ему помочь.

Как это он говорил? “Риск умереть незначителен. Но существует то, что я называю фактором примерно десяти процентов смертности, связанным с приемом первой дозы. Если организм вынесет шок от первой, то он выдержит и остальные дозы”.

Видно, фактор смертности превышал десять процентов. Об этом говорили и четыре лишних года, что я проспал сверх рассчитанного срока.

Полный мрачных мыслей, я направился на склад, надел свой личный скафандр и взял брезент. Это было ужасно, несмотря на все принятые меры предосторожности. Эликсир в определенной степени обеспечил сохранность тела, но, когда я его приподнял, оно все же развалилось на части. В конце концов мне все же удалось дотащить брезент с его содержимым до шлюза и предать их Космосу.

Время уже поджимало. Было важно, чтобы пробуждения не затягивались. В это время мы дышали тем, что называли “кислородом на текущие расходы”, а главные резервы было тратить запрещено. Химические элементы в наших каютах медленно по ходу лет очищали этот “кислород на текущие расходы”, восстанавливая его к следующему пробуждению.

Какой-то своеобразный защитный рефлекс помешал нам в свое время принять в расчет возможность столь серьезного и непредвиденного обстоятельства, как смерть одного из членов экипажа. Снимая скафандр, я заметил, что воздух уже в чем-то не тот.

Я начал с радио. Было просчитано, что предельная граница приема от нас сообщения находилась где-то в районе половины светового года, и сейчас мы к ней приблизились.

Я спешно, но тщательно составил отчет, надиктовал его и включил передатчик, запрограммировав на стократное повторение послания.

Чуть более чем через пять месяцев новость облетит все уголки Земли. Я приколол свой письменный отчет к бортовому журналу и добавил к нему личную записку на имя Ренфру. В ней кратко воздавалось должное памяти Пелэма. Написано это было по велению сердца, но, поступая так, я преследовал и другую цель. Ренфру, гениальный инженер, построивший корабль, и Пелэм, великий химик, чей эликсир вечности позволил людям предпринять этот фантастический полет в безмерную даль, были близкими друзьями.

Мне представлялось, что, пробудившись в свою очередь и очутившись в полной тишине мчавшегося с головокружительной скоростью корабля, Ренфру будет нуждаться в этом послании, где отдавался последний долг его другу и коллеге. Я, любивший их обоих, мог позволить себе такую малость.

Покончив с этим, я быстро проверил состояние искривших двигателей, снял показания с бортовых приборов и отвесил свои тридцать три грамма эликсира. По моим подсчетам, этой дозы вполне должно было хватить на сто пятьдесят лет.

Прежде чем заснуть, я долго думал о Ренфру, об ожидавшем его шоке, который глубоко потрясет этого, уже травмированного к тому моменту резким пробуждением к жизни, человека замечательной и тонкой души.

Подобная перспектива производила безрадостное впечатление. В голове еще сверлило беспокойство, когда ночь обступила меня со всех сторон.


И почти тотчас же я вновь открыл глаза. Эликсир! Он не подействовал.

Но одеревенелость тела подсказала мне правду. Я замер, наблюдая за стрелкой часов. На этот раз восстановительная процедура прошла легче, хотя, как и в прошлый раз, я не удержался от того, чтобы не остановиться перед хронометром в контрольной рубке.

Он показывал: 201 год, 1 месяц, 3 недели, 5 дней, 7 часов, 8 минут.

Я проглотил свою чашку “супа” и лихорадочно открыл бортовой журнал.

Абсолютно невозможно описать то волнение, которое охватило меня при виде знакомого почерка Блейка, а на предшествовавших страницах — Ренфру.

По мере того как я читал доклад последнего, это чувство медленно развеялось. Это был сухой отчет и ничего более: гравитационные данные, точный расчет пройденного пути, подробное описание состояния двигателей, а в конце — оценка колебаний скорости в зависимости от семи совместимых факторов.

Это была замечательная работа математика, первоклассный анализ ученого. И все. Ни слова о Пелэме, никаких комментариев по поводу моей записки и ничего о произошедших событиях.

Да, Ренфру пробудился ото сна, но его отчет с таким же успехом мог написать и робот.

Это мне показалось ненормальным.

Когда я стал читать написанное Блейком, то отметил, что и он испытал точно такую же реакцию.

“Билл, КОГДА ПРОЧТЕШЬ ЭТУ ЗАПИСКУ, УНИЧТОЖЬ ЕЕ! Вот так вот, случилось худшее. Более жестокого пинка от судьбы ожидать было трудно! Не могу никак смириться с мыслью, что Пелэм мертв. Что за прекрасный был человек! А какой друг! Но мы все знали, на какой шли риск, а он — больше любого из нас. Поэтому можно сказать только одно: “Спи спокойно, друг. Мы навсегда сохраним память о тебе”.

Но еще хуже обстоит дело с Ренфру. Вспомни наше беспокойство относительно того, как он выдержит тяжкое испытание первого пробуждения. Но мы и не подозревали тогда, что ему придется испытать еще и сильное потрясение от смерти Пелэма… Я думаю, что тогдашняя наша тревога была оправданной.

Ты и я, мы всегда знали, что Ренфру — баловень судьбы. Разве можно вообразить себе какого-либо другого человека, у которого столь удачно сочетались бы шарм, богатство и ум? Его самый главный недостаток состоял в том, что он никогда не беспокоился о своем будущем. У этой столь блистательной личности, за кем увивались все эти женщины, который всегда был окружен всеми этими льстецами, превозносившими его до небес, времени оставалось лишь на то, чтобы заниматься настоящим моментом.

Реальности жизни проскакивали через него с быстротой молнии. Он смог расстаться со своими тремя бывшими женами — и, если хочешь знать мое мнение, они не оставались таким уж “экс”, — даже не поняв, что это — навсегда.

Одного прощального вечера было достаточно для того, чтобы любой человек почувствовал смятение в душе. А проснуться через сто лет, обнаружить, что любимые увяли, умерли, что их гложут черви… (Я сознательно употребляю именно такие крепкие слова, потому что человеческий разум, независимо от своих внутренних цензоров, все рассматривает под удивительно странными углами зрения.)

Лично я рассчитывал на то, что Пелэм явится своеобразной психологической поддержкой Ренфру, и мы оба знали, до какой степени он действительно влиял на него. Теперь нужно искать замену этому воздействию Билл, попробуй что-нибудь придумать, когда будешь занимать. — ся рутинными делами. Помни, что через пятьсот лет мы очнемся и нам придется с ним жить.

Вырви этот листок. Все остальное носит чисто технический характер. Нед”.

Я сжег эту записку в ликвидаторе мусора. Осмотрев обоих спящих космонавтов — в их неподвижности было что-то мрачное, напоминавшее фигуры надгробных памятников, — я вернулся в контрольную рубку.

На экране обзора я увидел сиявшее, как драгоценность на черном бархате, Солнце. Его блеск был ослепительным.

Альфа Центавра светила максимально интенсивно. Было еще невозможно различить отдельные звезды, входящие в нее и в систему Проксимы, но их комбинированное излучение создавало впечатление величавого могущества.

Я весь дрожал от возбуждения и внезапно осознал всю грандиозность нашего полета. Мы были первыми землянами, направлявшимися к Центавру, первыми, осмелившимися устремиться к звездам.

Даже мелькнувшая мысль о Земле была не в состоянии притупить чувство все возраставшего восхищения. Это была мысль о том, что после нашего отлета на родной планете сменилось уже семь, а может быть, и восемь поколений, а девушка, оставившая во мне сладкое воспоминание о своих алых губках, стала для своих потомков — если они еще помнили ее имя — их прапрапрапрабабушкой.

Во всем этом было что-то такое настолько грандиозное, что подавляло своей мощью всякое эмоциональное восприятие.

Я выполнил все, что полагалось по программе, принял свою третью дозу эликсира и улегся на койку. К моменту погружения во тьму я так и не сумел набросать плана действий в отношении Ренфру.

Когда я проснулся, звучал сигнал тревоги.


Но я даже не двинул пальцем. Другого выхода не было. Если бы я пошевелился, то потерял бы сознание. Хотя даже сама мысль об этом являлась мучительной пыткой, я понимал, что независимо от характера грозившей опасности самый быстрый способ отреагировать на нее состоял в том, чтобы скрупулезно, по секундам, следовать всем предписаниям.

Я так и не знаю, как мне удалось принудить себя к этому. Трезвонило вовсю, но я лежал неподвижно до той самой минуты, когда по инструкции мне надлежало встать. В контрольной рубке звенело невообразимо, но я пересек ее, не останавливаясь, и целых полчаса потратил на то, чтобы похлебать положенный “суп”.

В этой обстановке я вопреки всем законам логики даже подумал, что, если этот звон будет еще продолжаться достаточно долго, Блейк и Ренфру наверняка проснутся.

Наконец я почувствовал себя в состоянии встретить опасность лицом к лицу. Я сел у панели управления, отключил сигнал тревоги и оживил экраны обзора.

Позади корабля я увидел зарево. Колоссальный бело-огненный язык, вытянутый больше в длину, чем в ширину, заслонял почти четвертую часть неба. В голове пронеслась ужасная мысль: наверное, мы очутились в нескольких миллионах километров от чудовищной звезды, неожиданно вспыхнувшей в этом участке Космоса.

Я стал спешно рассчитывать расстояние и какое-то мгновение с испугом и недоверием смотрел на цифры, выскакивавшие с металлическими щелчками в своих гнездах.

Десять километров! Всего десять километров! Забавная все же штука человеческий мозг. Только что, когда я думал, что имею дело с ненормальных размеров солнцем, я видел лишь раскаленную массу. Теперь же я ясно различал четкий материализованный силуэт объекта, и его контуры не оставляли ни малейших сомнений.

Ошарашенный, я вскочил на ноги, потому что…

Это был космический корабль! Громадный звездолет длиной более полутора километров. Или, скорее, — и я упал снова в кресло, подавленный этой катастрофой, свидетелем которой я оказался, и стараясь сделать выводы из всего происходившего, — скорее, это был огненный ад, в котором погибало то, что было звездолетом. Выживших в таком всепожирающем пламени быть не могло. Оставалась только одна надежда на то, что экипажу удалось уйти на аварийном оборудовании в Космос.

Как безумный, я стал шарить глазами по небесам, отыскивая какой-нибудь лучик света или металлический отблеск, которые обозначили бы уцелевших в аварии.

Но были лишь ночь, звезды и этот полыхавший гигантский костер.

Прошло довольно много времени, и я заметил, что обломки звездолета вроде бы удалялись и теряли скорость. Как бы ни были могучи силы, создававшие его тягу и выравнивавшие его скорость с нашей, они были вынуждены отступить перед яростными энергетическими вихрями пожара. Я принялся фотографировать звездолет, посчитав, что характер события давал мне право посягнуть на резервы кислорода.

Исчезая вдали, эта миниатюрная “новая”, которая на самом дела была торпедообразного вида звездолетом, изменила цвет. Уменьшилась его раскаленная белизна. Вскоре он казался всего лишь красноватой блесткой во мраке Космоса. Последнее, что я увидел, было нечто продолговатое, излучавшее тусклое свечение, похожее на вишневого цвета срез туманности или на отблеск пожара, подсвечивающего небо где-то далеко за горизонтом.

В перерыве между наблюдениями я проделал все, что Полагалось по инструкции. Снова включил систему тревоги и нехотя вернулся на свою койку, в то время как множество вопросов проносились один за другим в моей голове.

Я размышлял в ожидании, когда начнет действовать последняя доза эликсира. В громадной системе Центавра, видимо, имелись обитаемые планеты. Если я правильно рассчитал, то мы находились на расстоянии всего в одну и шесть десятых светового года от главной группы звезд Альфы, которая чуть ближе к нам, чем красная Проксима.

Доказательства были налицо: во Вселенной имелась по крайней мере еще одна форма жизни в лице высокоразвитых существ. Нас ожидали чудеса, которые превзойдут самые смелые мечты. От подобной перспективы меня зазнобило.

И только в самый последний миг, когда сон уже утяжелял мои мысли, я вдруг вспомнил, что совсем позабыл о проблеме Ренфру.

Но я не почувствовал никакого беспокойства по этому поводу. Ренфру, несомненно, сам сумеет восстановить свою великолепную форму и воссоздать свою личность, когда столкнется со сложнейшей внеземной цивилизацией.

Наши беды подходили к концу.


Даже погружение в сон еще на сто пятьдесят лет не охладило мой пыл, поскольку, просыпаясь, я уже думал: “Ну вот мы и у цели!” Длиннющая ночь, невероятный полет… все это позади. Сейчас мы все проснемся, встретимся друг с другом и начнем знакомиться со здешней цивилизацией. Увидим великие солнца Центавра!

Во время ожидания, пребывая в состоянии неподвижности и эйфории, я поразился странному феномену: на этот раз я вдруг почувствовал, что времени и на самом деле прошло очень много. И тем не менее… Тем не менее реально-то я бодрствовал всего три раза и только единожды в течение целого дня.

Говоря буквально, я всего не более чем полтора дня назад расстался с Блейком и Ренфру, а также и с Пелэмом. Я находился в состоянии бодрствования всего тридцать пять часов с того момента, когда моих губ так неожиданно коснулись ее губы, одарив меня самым чудесным в моей жизни поцелуем.

Откуда же тогда это ощущение, что мучительно тянулись целые столетия, которые таяли секунда за секундой? Откуда это смущавшее и опустошавшее чувство, что ты бродил в самой жути непроглядной глубины безграничной ночи?

Так ли уж легко обмануть разум человека?

В конечном счете я, как мне показалось, все же нашел ответ: в течение этих пятисот лет я действительно жил. Клетки моего организма, его органы существовали. Нельзя было исключать даже и того, что какая-то часть моего мозга все это невообразимое время оставалась в неусыпном бдении.

К тому же, конечно, нельзя было не учитывать и чисто психологический аспект: я знал, что на самом деле прошло пятьсот лет и что…

Какой-то сигнал в мозгу подсказал мне, что десять минут пассивного ожидания прошли. С большими предосторожностями я включил автомассажер.

Деликатные устройства разминали мое тело примерно с четверть часа, когда открылась дверь. В комнату ворвался свет. Передо мной стоял Блейк.

Я слишком резко повернулся, и голова тут же закружилась. Я закрыл глаза и услышал, как подошел Блейк.

Через минуту я уже мог отчетливо его разглядеть. Увидел, что он держит в руках чашку. Но смотрел он на меня до странности хмуро.

Наконец-то его длинное узкое лицо озарилось слабой улыбкой.

— Привет, Билл! — тут же прошептал он. — Не пытайся говорить. Лежи смирно, пока я тебя покормлю супом. Чем скорее ты сможешь подняться, тем будет лучше.

Снова помрачнев, он добавил:

— Я проснулся тому уже две недели.

Блейк сел на бортик койки и покормил меня с ложечки. Единственный звук в каюте издавал автомассажер. Мое тело восстанавливало свои силы медленно, и чем больше проходило времени, тем я отчетливее осознавал, что Блейк был глубоко опечален.

— Как Ренфру? — удалось мне все же хрипло выдавить из себя. — Он проснулся?

Поколебавшись, Блейк утвердительно кивнул. Он сморщил лоб, выражение его лица стало еще более скорбным, и он просто сказал:

— Ренфру сошел с ума, Билл. Полностью. Мне пришлось его связать и запереть в каюте. Сейчас он несколько успокоился, но вначале лишь что-то бормотал, как бедняга, страдающий расстройством речи.

— Что ты городишь? — выдохнул я. — Ну не до такой же степени он чувствителен! Допускаю, что он мог впасть в депрессию, заболеть. Но осознание того факта, что прошло столько времени и все твои друзья умерли, не могло все же свести его с ума.

Блейк покачал головой:

— Не только это, Билл…

Он на минуту замолчал и заговорил снова:

— Тебе надо подготовиться к большой встряске, такой, какой ты еще никогда в своей жизни не испытывал.

Я смотрел на него во все глаза. Неожиданно меня охватило ощущение какой-то пустоты вокруг.

— Я уверен, что ты сможешь это вынести. Не бойся. Ты и я, Билл, мы оба с тобой толстокожие. Настолько нечувствительные, что могли бы спокойно приземлиться равно как в эпохе миллион лет до Христа, так и миллион лет после. И мы удовольствовались бы тем, что пожали бы друг другу руки и сказали: “До чего же забавно очутиться здесь, старина!”

Я прервал его:

— Ближе к делу, Нед! Что случилось?

Он поднялся.

— Когда я прочитал твой отчет о том горевшем звездолете, а потом ознакомился с фото, у меня мелькнула одна мысль. Две недели тому назад солнца Альфы были уже совсем близко. В шести месяцах полета, учитывая нашу среднюю скорость в восемьсот километров в секунду. Я сказал себе: “А дай-ка я попробую поймать их радиопередачи”. (Он безрадостно улыбнулся.) Ну так вот, за несколько минут я поймал сотни станций! Они буквально кишели на семи диапазонах. Их было слышно так же четко, как перезвон колоколов.

Он замолчал и изучающе посмотрел на меня. Его улыбка была несколько вымученной. Он жалобно простонал:

— Билл, мы короли дурней всей цивилизованной Вселенной. Когда я выложил всю правду Ренфру, он потек, как кусок льда в воде.

Блейк снова на некоторое время замолк. Мои нервы были на пределе. Я был уже не в состоянии вынести и далее это молчание.

— Ради бога, старик… — начал я.

Продолжать я не стал и не сделал ни единого жеста. Я все мгновенно понял. Кровь раскатами грома забилась в моих венах.

— Ты хочешь сказать… — наконец еле слышно прошептал я.

Блейк утвердительно кивнул головой:

— Да! Вот так вот! Они нас уже засекли своим ведущим лучом и энергетическими экранами. Скоро появится встречающий нас корабль. Я надеюсь лишь на то, что они смогут что-то сделать для Джима, — закончил он угасшим тоном.

Час спустя я увидел свечение в космическом мраке. В этот момент я сидел за панелью управления. Сначала сверкнула серебристая вспышка, но уже через какой-то миг она выросла в гигантский звездолет, летевший параллельным курсом на расстоянии одного километра.

Блейк и я, мы переглянулись. Я пролепетал неуверенным голосом:

— Разве они не сообщили нам, что корабль вылетел всего десять минут тому назад?

Блейк подтвердил это кивком:

— На полет от Земли до Центавра им нужно три часа.

Я впервые слышал о подобных вещах. У меня как будто что-то взорвалось в черепной коробке. Я заорал:

— Как? Но нам-то понадобилось пятьсот…

Я не закончил фразу.

— Три часа! — задыхался я. — Как же мы забыли о таком понятий, как человеческий прогресс?

Теперь мы замолчали оба. В подобии скалы, возникшей перед нами, внезапно зазияла черная дыра. Я взял курс на эту пещеру.

Взглянув на экран заднего обзора, я увидел, что отверстие за нами затянулось. Хлынули потоки света, сфокусировавшись на какой-то двери. Пока я совершал маневры, чтобы посадить корабль на металлическую поверхность, на экране видео появилось лицо.

— Это Кэслейхэт, — шепнул мне на ухо Блейк. — Это пока единственный парень, с которым я вошел в контакт.

Кэслейхэт имел вид утонченного преподавателя университета. Он улыбнулся и запросто сказал:

— Можете выходить. Достаточно пройти через эту дверь.

Мы с грехом пополам выползли из нашего корабля. Ступив под своды громаднейшего приемного зала, я почувствовал себя в безграничном вакууме. Я помнил, что так выглядели все космические ангары, но в этом была даже не знаю какая, но странность, которая…

“Это расшалились нервы”, — успокоил я себя.

Но было заметно, что у Блейка сложилось точно такое же впечатление. Мы молча прошли в дверь и очутились в роскошной огромной комнате.

Лишь известная актриса и бровью бы не повела, входя в подобное помещение. Все стены были затянуты роскошными коврами. Во всяком случае, на какое-то мгновение я подумал именно о коврах, но тут же понял, что на самом деле это было что-то другое. Это… Я оказался неспособным дать определение.

Когда-то, в некоторых из многочисленных апартаментов Ренфру, я видел ценную мебель. Но эти диваны, кресла, столы блестели так, как будто были сплетены из разноцветных видов пламени. Нет, не точно, они совсем не блестели, они…

И в этом вопросе я оказался не в состоянии разобраться.


У меня не оказалось времени рассмотреть обстановку более тщательно: сидевший в кресле человек, чья одежда была очень похожа на нашу, встал. Я узнал Кэслейхэта.

Он пошел нам навстречу, широко улыбаясь. Внезапно он замедлил шаг и наморщил нос. Быстро пожав нам руки, он поспешил отскочить на почтительное расстояние с несколько напряженным видом.

Какое потрясающее хамство! И все же я был доволен, что он отошел, так как за то короткое время, что мы пожимали друг другу руки, я почувствовал исходящий от него легкий, несколько неприятный аромат. К тому же мужчина, пользующийся духами…

Я встрепенулся. Неужели за это время человечество превратилось в щеголей? Кэслейхэт подал нам знак садиться. Я так и сделал. Странный, однако, это был прием! Наш хозяин начал со следующих слов:

— Что касается вашего друга, то хочу сразу вас предупредить. Он шизофреник, и пока что наши психиатры могут выправить положение только на время. Полное выздоровление может наступить не скоро, причем потребуется ваше активное и всестороннее участие. Вы должны будете с готовностью подчиняться всем желаниям господина Ренфру, если, конечно, состояние его здоровья не будет развиваться в опасном направлении.

Кэслейхэт бросил улыбку в нашу сторону и продолжал:

— Но позвольте мне все же от имени четырех планет Центавра сказать вам: добро пожаловать! Для меня это великий момент. С самого раннего детства я был воспитан в духе одной цели — быть вашим наставником и гидом. Естественно, я очень рад тому, что наступило время, когда углубленное изучение языка и нравов американского переходного периода, чему я себя посвятил, наконец-то может принести свои плоды.

Но Кэслейхэт, казалось, не испытывал при этом безграничного восторга. Он все время, как я уже заметил, смешно дергал носом, а в целом его лицо выражало скорее раздражение. Но меня, главным образом, задели его слова.

— Что вы подразумеваете, когда говорите, что изучали английский? Разве люди больше не пользуются универсальным языком?

Он улыбнулся:

— Да, конечно. Но он эволюционировал до такой степени, что, откровенно говоря, у вас возникнут определенные трудности в понимании самых простейших слов.

— Ох!

Воцарилось молчание. Блейк покусывал нижнюю губу. Наконец и он разразился вопросом:

— Можете ли вы кое-что уточнить относительно планет Центавра? Во время наших разговоров по радио вы дали понять, что население вернулось к городским структурам.

— Я буду счастлив показать вам любые крупные города, которые вы пожелаете увидеть. Вы наши гости, и каждый из вас располагает счетом в банке на несколько миллионов кредиток, которыми он волен распоряжаться по своему усмотрению.

Блейк присвистнул.

— Тем не менее я должен вас предупредить об одном обстоятельстве, — пояснил Кэслейхэт. — Крайне важно, чтобы вы не разочаровали наших соотечественников. Поэтому мы настойчиво просим вас не разгуливать по улицам и никоим образом не смешиваться с толпой. Все контакты будут иметь место исключительно через кино и по радио. Или же вы будете передвигаться в закрытой машине. Если вы рассчитывали жениться, сразу же откажитесь от такого намерения.

— Я что-то не понимаю, — с удивлением произнес Блейк.

Я бы мог сказать то же самое. Кэслейхэт продолжал твердым тоном:

— Необходимо, чтобы никто не догадался, что от вас исходит дурной запах. Это чревато значительным ухудшением вашего финансового положения. — Он поднялся. — А сейчас я вас покину. Надеюсь, вы не будете возражать, если отныне в вашем присутствии я буду надевать маску. С наилучшими пожеланиями, господа… — Он замолчал, и его взгляд устремился куда-то поверх нас. — Ага! Вот и ваш друг.

Я живо обернулся, увидев, что то же самое проделал и Блейк.

— Привет, ребята! — радостно еще с порога воскликнул Ренфру. — Как все же здорово нас надули! — добавил он с гримасой.

С комком в горле я бросился к нему, схватил за руку и крепко сжал ее. Блейк пытался последовать моему примеру.

Когда наконец наши пылкие излияния чувств завершились, Кэслейхэт уже упорхнул.

И это было к лучшему. Потому что после его последних заявлений мне так хотелось как следует врезать ему!


— Ну что ж, приступим! — сказал Ренфру.

Он по очереди оценивающе оглядел нас, Блейка и меня, улыбнулся, весело потирая руки, и добавил:

— Вот уже неделю, как я обдумываю вопросы, которые следует задать этому болтуну, и…

Он повернулся к Кэслейхэту.

— Почему скорость света — константа? — начал он.

Кэслейхэт ничуть не смутился.

— Скорость света равна кубу кубического корня “gd”, — ответил он, — где “d” — это глубина пространственно-временного континуума, а “g” — тотальная толерантность — вы бы сказали “гравитация” — всей материи, содержащейся в этом континууме.

— Как образуются планеты?

— Необходимо, чтобы звезда нашла равновесие в своем пространстве. Она исторгает из себя материю, как корабль выбрасывает якоря в море. Это сравнение, конечно, лишь приблизительно отражает действительную картину. Я мог бы вам изобразить все это в виде математической формулы, но потребовалось бы ее написать, а я, в конце концов, не ученый. Это просто факты, известные мне с детства, во всяком случае, так мне кажется.

— Минуточку, — сказал, сдвинув брови, Ренфру. — Получается, что звезда выбрасывает материю всего лишь потому что… что ей хочется обрести равновесие?

Кэслейхэт широко открыл глаза:

— Ну конечно же нет! Заверяю вас, что ее вынуждает к этому очень мощное давление. Если она не достигнет этого равновесия, то выпадает за пределы того участка пространства, в котором она находится. Лишь несколько солнц-холостяков приспособились поддерживать свою стабильность, обходясь без планет.

— Несколько чего? — воскликнул Ренфру.

Я видел, что он уже позабыл о тех вопросах, которыми собирался забросать Кэслейхэта, но вскоре и мое внимание целиком сосредоточилось на объяснениях последнего.

— Солнце-холостяк — это очень старая охладившаяся звезда класса М. Самая горячая из известных нам имеет температуру всего восемьдесят восемь градусов по Цельсию, а самая холодная — семь градусов. Холостяк — это в буквальном смысле слова одиночка, которого возраст сделал нелюдимым и брюзгой. Его главная забота — противиться присутствию материи в своем окружении. Он на дух не выносит планет, даже межзвездный газ.

Я воспользовался тем, что Ренфру с задумчивым видом смаковал этот ответ, чтобы перевести разговор в другое русло:

— Вы сказали, что это вам известно, хотя вы и не ученый. Это меня заинтересовало. У нас, к примеру, все мальчишки разбирались в принципе действия атомной ракеты уже при рождении или что-то около этого. В возрасте восьми — десяти лет они разбирали и собирали специальные игрушки. Они думали в терминах атомных ракет, и всякий прогресс в этой области легко и немедленно ими усваивался. Хотелось бы знать ваш эквивалент этому увлечению?

— Это — аделедикническая сила. Я уже пытался объяснить господину Ренфру, что это такое, но его разум, кажется, отказывается принять даже самые простые ее аспекты.

Ренфру оторвался от своих дум и с недовольной гримасой воскликнул:

— Он хочет заставить меня поверить, что электроны думают. Нет уж, тут я пас!

Кэслейхэт покачал головой:

— Нет, они не думают, но обладают психологическим чутьем.

Я воскликнул:

— Электронная психология!

— Речь идет просто об аделедикнической силе. Любой ребенок…

Ренфру прервал его, заворчав:

— Знаю, знаю: любой шестилетний пацан в состоянии мне это объяснить. — Он повернулся к нам: — Вот почему я и подготовил целую серию вопросов. Я подумал, что, постигнув некоторые фундаментальные понятия, мы, возможно, смогли бы наподобие их детишек разобраться в этом вопросе с аделедикнической силой.

Он снова обратился к Кэслейхэту:

— Вопрос следующий: что такое…

Кэслейхэт поглядел на часы и прервал его:

— Сожалею, господин Ренфру, но, если мы хотим успеть на катер, отправляющийся на планету Пелэма, надо трогаться сию минуту. Вы зададите мне ваши вопросы по дороге.

— Что это значит? — полюбопытствовал я.

— Он меня ознакомит с крупными лабораториями, расположенными в Европейских горах на планете Пелэма, — объяснил Ренфру. — Хотите поехать за компанию?

— Только не я.

Блейк пожал плечами:

— У меня нет никакого желания напяливать на себя один из тех комбинезонов, которыми нас снабдил Кэслейхэт, которые останавливают наш запах, но пропускают их. Я останусь с Биллом. Мы поиграем в покер на пять миллионов кредиток, положенных на наш счет в Государственный банк.

Кэслейхэт направился к двери. Маска из чего-то, имитирующего человеческую плоть, заметно нахмурила брови.

— Вы очень вольно обращаетесь с дарами нашего Правительства, — бросил он.

— А вам-то что за дело? — огрызнулся Блейк.


— Итак, мы воняем! — возмутился Блейк.

Прошло уже десять дней, как Ренфру уехал с Кэслейхэтом. За это время мы общались с нашим коллегой всего один раз — на третий день после отъезда, когда тот позвонил по радиотелефону, чтобы сказать, что у него все в порядке.

Блейк стоял перед окном наших апартаментов, выходящим на город Ньюмерика. Я же, лежа на диване, думал понемногу обо всем: о потенциальной нестабильности Ренфру, о том, что я сумел услышать и увидеть в отношении истории последних пятисот лет.

Я вышел из своей задумчивости:

— Перестань думать об этом, Нед. Речь идет об изменении метаболизма человеческого тела, вероятно, в результате смены питания. Их чувство обоняния, несомненно, тоньше нашего. Находиться рядом с нами для Кэслейхэта — настоящая пытка, в то время как мы со своей стороны замечаем только исходящий от него неприятный для нас запах. Ну и чего ты хочешь? Нас трое, а их миллиарды. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как можно быстро решить эту проблему. Поэтому лучше воспринимать вещи такими, как они есть.

Поскольку Блейк не ответил, я вновь погрузился в свои мысли. Первое сообщение, посланное мною после пятидесяти трех лет пребывания в космосе, было получено на Земле. Поэтому когда в 2320 году, то есть меньше чем через сто сорок лет после нашего старта, изобрели двигатель, позволивший приступить к межзвездным полетам, то быстренько сообразили, что произойдет, когда мы прибудем в систему Центавра.

Четыре годные для жизни планеты звезд А и Б Альфы были заселены и названы в нашу честь: Ренфру, Пелэм, Блейк и Эндикотт. С 2320 года, несмотря на эмиграцию к планетам, обращающимся вокруг более далеких светил, население этих миров значительно возросло. В настоящее время на все более суживавшемся пространстве теснилось девятнадцать миллиардов человек.

Звездолет, чью гибель мне пришлось наблюдать в 2511 году, был единственным на линии Земля — Центавр, который исчез без следа. Он мчался с максимальной скоростью, и его экраны, должно быть, среагировали на присутствие нашего корабля. Мгновенно взорвались все его автоматические устройства. Поскольку в это время защитные приборы еще не могли останавливать корабль, достигнувший скорости минус-бесконечность, все это старье на борту, видимо, и рвануло.

В настоящее время ничего подобного случиться уже не могло. Успехи, достигнутые в области аделедикнической энергии, были так велики, что даже самые громадные звездолеты могли мигом останавливаться на полном ходу.

Нас убеждали не считать себя виновными в этой единственной катастрофе, так как ее теоретический анализ дал толчок многим из самых существенных шагов в освоении электронной психологии.

До моего сознания дошло, что Блейк с отвращением рухнул в кресло, откинувшись в нем.

— Да, веселенькая ожидает нас перспектива, — забрюзжал он. — В течение пятидесяти оставшихся нам лет мы можем рассчитывать на жизнь изгоев в обществе, совершенно не понимающих, как функционирует в нем самая простейшая из машин.

Я заерзал, чувствуя, что мне не по себе. Точно такие же мысли приходили в голову и мне. Но я промолчал, в то время как Блейк продолжал:

— Должен признаться, что, узнав, что планеты звезд Центавра заселены, я стал подумывать о том, не приударить ли за какой-нибудь девушкой и жениться на ней.

Независимо от моей воли в памяти всплыли алые губки, тянувшиеся к моим. Я прогнал прочь это воспоминание и сказал просто так:

— Интересно, а как воспринимает наше положение Ренфру? Он…

Меня перебил знакомый голос:

— Ренфру воспринимает его прекрасно, с тех пор как начальный шок уступил место покорности судьбе, а ее, в свою очередь, сменило стремление к действию.

Мы оба повернулись в его сторону раньше, чем он закончил свою фразу. Ренфру приближался не спеша, с улыбкой. Вглядываясь в его черты, я старался угадать, в какой степени он восстановил свое душевное равновесие.

Он выглядел как человек в отличной форме. Его черные, вьющиеся волосы были тщательно причесаны. Из удивительной голубизны глаз лучился свет. Он являл собой образец физического совершенства, а своей непринужденной походкой напоминал одетого с иголочки актера.

— Друзья мои, я купил звездолет. Пришлось потратить все свои деньги и прихватить часть ваших. Но я был уверен, что вы согласитесь со мной. Был ли я прав?

— Ну конечно же, — хором отозвались мы оба.

— А зачем? — добавил Блейк.

— Я знаю зачем, — воскликнул я. — Мы начнем бродить по Вселенной и остаток жизни посвятим изучению новых миров. У тебя, Джим, родилась замечательная идея! Блейк и я, мы как раз собирались договориться о самоубийстве!

— Во всяком случае, какое-то время мы действительно проведем в полете, — улыбнулся Ренфру.

Через два дня при отсутствии каких-либо возражений со стороны Кэслейхэта, а также не выяснив его мнения в отношении состояния здоровья Ренфру, мы вырвались в Космос.


Три последующих месяца были весьма странным периодом в нашей жизни. Во-первых, у меня возникло чувство подавленности от безграничности Космоса. На наших экранах возникали безмолвные планеты, которые, теряясь затем позади, оставляли после себя ностальгию по пустынным равнинам, деревьям, сгибавшимся под напором ветра, безжизненным и бурным морям, безымянным светилам.

Эти впечатления и связанное с ними грустное настроение порождали чувство неизбывного одиночества и действовали, как физическая боль. Постепенно мы осознали, что наш полет не развеет то впечатление нереальности, которое было нашим уделом с момента прибытия на Альфу Центавра.

Не было ничего для души, ничего, что каким-либо удовлетворительным образом заполнило хотя бы год нашей жизни. А ведь впереди их было еще пятьдесят!

Я догадывался, что Блейк приходит к аналогичным выводам, и ожидал проявления таких же симптомов в Ренфру. Но их не было, что уже само по себе казалось мне тревожным моментом. Затем я осознал и другое: Ренфру потихоньку наблюдал за нами. За этим его поведением угадывалось что-то такое, что давало основание предполагать наличие определенного замысла, скрываемой цели.

Моя обеспокоенность росла, и постоянное хорошее расположение духа Ренфру ее не снимало.

К концу третьего месяца, когда я предавался мрачным мыслям, лежа на койке, дверь неожиданно отворилась и на пороге показался Ренфру.

В одной руке он держал парализатор, в другой — веревку.

— Сожалею, Билл, — сказал он, наставляя оружие на меня. — Кэслейхэт советовал мне не рисковать. Поэтому не брыкайся. Сейчас я тебя свяжу.

Я завопил:

— Блейк!

Ренфру ласково покачал головой:

— Зря кричишь! Я начал с него.

Парализатор, наставленный на меня, в его руке не дрожал, а во взгляде Ренфру светилась стальная решимость. Мне не оставалось ничего другого, как напрягать мышцы, когда он меня связывал, и успокаивать себя тем, что я по меньшей мере в два раза сильнее его. Я был напуган происходившим, но все же подумал, что наверняка смогу помешать ему спеленать меня слишком туго.

Наконец он отступил на шаг и повторил:

— Мне весьма жаль, Билл. — Потом заявил: — Досадно, что вынужден тебе говорить такое, но по прибытии на Альфу Блейк и ты были на грани срыва. Психологи, с которыми консультировался Кэслейхэт, посоветовали прибегнуть именно к такому методу лечения. Надо, чтобы вы оба испытали такое же потрясение, как и то, после которого вы потеряли головы.

Сначала я не обратил внимания на то, что он упомянул имя Кэслейхэта. Но вскоре с быстротой молнии промелькнула мысль, прояснившая все. Это было невероятно: они сказали Ренфру, что Блейк и я свихнулись. В течение трех месяцев он сохранял свое душевное равновесие только потому, что чувствовал себя ответственным за нас. Какой прелестный психологический трюк! Однако что это за потрясение нам предписали? В этом был весь вопрос.

Ренфру прервал ход моих мыслей.

— Теперь осталось ждать совсем немного, — сказал он. — Мы уже вошли в зону действия поля солнца-холостяка.

— Звезды-одиночки! — пронзительно откликнулся я. Он ничего не добавил к сказанному. Как только за ним закрылась дверь, я начал вертеться, чтобы ослабить путы.

Так что там говорил нам по этому поводу Кэслейхэт? Что звезды-одиночки находятся в этом участке пространства в состоянии неустойчивого равновесия.

В этом пространстве!

По лицу заструился пот. Я уже представил себе, как нас выбросит в другую плоскость пространственно-временного континуума! Когда я наконец высвободил руки, мне показалось, что корабль с огромной скоростью куда-то проваливается.


Я находился в связанном состоянии не настолько долго, чтобы кровь успела застояться. Посему я тут же ринулся к Блейку, и через пару минут мы оба уже мчались к кабине пилота.

Ренфру был нейтрализован прежде, чем успел осознать наше появление. Одним движением плеча я свалил его на пол, а Блейк в это время завладел парализатором.

Впрочем, он и не пытался сопротивляться. С сарказмом улыбаясь, он бросил в наш адрес:

— Слишком поздно! Мы приближаемся к первой точке нетолерантности, другими словами, нетерпимости, и вам остается лишь подготовиться к предстоящему шоку.

Я слушал его вполуха. Сев за пульт, я включил экраны обзора. Пусто. Меня это на какую-то секунду поразило. И тут я увидел показания приборов. Стрелки судорожно дергались: они указывали на наличие тела БЕСКОНЕЧНЫХ РАЗМЕРОВ.

Голова пошла кругом, и я долго созерцал эти невероятные цифры. В конце концов я дал “полный назад”. Под резким воздействием аделедикнического поля наш звездолет жестко напрягся. Я вдруг представил себе, как сейчас схлестнулись две непреодолимые силы. Прерывисто дыша, я резким ударом вырубил генератор.

Но мы продолжали падать.

— На орбиту! — закричал Блейк. — Выводи нас на орбиту!

Неуверенной рукой я нажимал на клавиши, вводя в компьютер данные о звезде с характеристиками нашего Солнца — по диаметру, гравитации и массе.

Но холостяк никак не реагировал.

Я попробовал вторую, третью, другие орбиты. В отчаянии я запустил в машину данные, которые могли бы вывести нас в полет вокруг самого Антареса, мощнейшей звезды. Но ужасная ситуация сохранялась: корабль продолжал падать.

И по-прежнему ничего не видно на экранах. Никакого намека на реальное вещество. В какой-то момент мне показалось, что я смутно различаю некую более темную зону в космической ночи, но уверенности в этом не было.

В конце концов, не зная, что предпринять еще, я поднялся с кресла и встал на колени перед Ренфру, который так и продолжал, не двигаясь, лежать на полу.

— Зачем ты это сделал, Джим? — спросил я умоляющим тоном. — Что теперь будет?

Он снисходительно улыбнулся:

— Вообрази себе старого закоренелого холостяка. Он еще сохраняет отношения с другими людьми, но держится отчужденно. Точно так же ведет себя звезда-одиночка в своей галактике.

И он добавил:

— В считанные секунды мы войдем в первый период нетолерантности. Он проявляется квантовыми скачками с периодом в четыреста девяносто восемь лет семь месяцев восемь дней и сколько-то там часов.

Для меня это была сплошная тарабарщина.

— Но что все-таки произойдет? — настойчиво допытывался я. — Ответь же, ради бога!

Он смерил меня насмешливым взглядом. Я вдруг с удивлением обнаружил, что имею дело с прежним Джимом Ренфру, психически совершенно нормальным и отвечающим за свои поступки человеком. И этот Джим Ренфру таинственным образом стал даже более совершенным и сильным.

— Ну вот, — мягко сказал он, — холостяк отторгнет нас из своей зоны толерантности и тем самым вернет нас по времени назад в…

Последовал грандиозный удар. Я упал, заскользил по полу. Чья-то рука, как оказалось потом, Ренфру, подхватила меня. И все кончилось.

Я поднялся на ноги, чувствуя, что мы больше никуда не падаем. Бросил взгляд на панель управления. Ровно горели огоньки. Все стрелки стояли на нулях. Я обернулся и по очереди оглядел Ренфру и Блейка, который с мрачным видом вставал с пола.

— Пусти, я займу свое место пилота, — обратился ко мне Ренфру тоном, в котором угадывалось желание убедить меня. — Хочу рассчитать курс нашего возвращения на Землю.

Я долго, целую минуту, вглядывался в него. Потом вышел из-за панели управления. Проведя регулировку и включив ускорение, Ренфру поднял голову:

— Мы достигнем Земли примерно через восемь часов, вернувшись спустя полтора года после старта. Того самого, который состоялся пятьсот лет назад…

Я чувствовал что-то вроде шевеления в своей черепушке и только через несколько секунд сообразил, что это, наверное, вовсю разбушевались мои мысли, внезапно осознавшие удивительную правду.

“Звезда-одиночка, — подумал я, испытывая головокружение… — Изгоняя нас из своего поля толерантности, она просто вышвырнула нас во временной период, находящийся за его пределами. Ренфру сказал… сказал, что холостяк действовал, вызывая скачки в четыреста девяносто восемь лет семь месяцев…

Ну а что же делать со звездолетом? Не изменит ли ход истории вторжение аделедикнической техники двадцать седьмого века в век двадцать второй, который о ней не имел ни малейшего представления?” Я пролепетал это Ренфру.

Он покачал головой:

— А разве мы с вами разбираемся в этой науке? Решимся ли мы тронуть ту безмерную мощь, которой обладают эти двигатели? Конечно же, нет. А что касается звездолета, то мы оставим его себе для наших личных нужд.

— Но…

Он прервал меня:

— Послушай, Билл. Сейчас ситуация выглядит следующим образом. Не думай, что я не заметил, как ты ушел в обвал, словно тонна плохо сложенных кирпичей, от поцелуя той девушки. Так вот: через пятьдесят лет она будет сидеть рядом с тобой, когда Земля услышит твой голос, извещающий, что ты впервые вышел из состояния сна во время первого полета человека к системе Центавра!

И все произошло в точности так, как он сказал.

ДЖЕЙНА

На планете Джейна имелся лишь один, хотя и довольно обширный — порядка четырех тысяч квадратных километров, — континент, а также несколько небольших островков, разбросанных в океане.

С незапамятных времен населявшие ее десятки племен джейнийцев истребляли друг друга в бесчисленных военных конфликтах, прерывавшихся периодами относительного, всегда полного треволнений и беспокойства, затишья.

Именно в такую, далеко не безоблачную, обстановку на Джейну прибыли двое землян — Дэв и его супруга Милисса. Свою штаб-квартиру они разместили в просторном, сверкавшем белизной доме, выстроенном близ реки. Их цивилизационная миссия состояла в том, чтобы добиться самоорганизации воинственных аборигенов сначала в самостоятельные города, которые затем образовали бы единое государство. Возглавить его должен был лидер самого крупного из племен, получавший власть по наследству. Одновременно первопроходцам поручалось создать на месте научную цивилизацию, опирающуюся на модель, никогда ранее не существовавшую при схожем естественном развитии на других обитаемых планетах.

Подобное ускорение социального прогресса стало возможным благодаря использованию Символов. Они были освоены человеком и стали для него привычными в течение столетий первой фазы его становления, затем после сложной переработки они превратились в мощные физические силы мгновенного и эффективного воздействия на общество.

Обычно Символ действовал посредством мотивации. На какой-то короткий промежуток времени миллионы воль и стремлений начинали совпадать в поддержке той или иной простой идеи. В период максимальной интенсивности ее сторонниками оказывалось такое огромное число субъектов, что любая попытка как-то ей воспротивиться превращалась в смертельную угрозу для осмелившихся на этот безрассудный шаг.

Проведенное исследование химической природы этой концентрации воль в пользу одной из идей выявило два общих знаменателя. Для каждого Символа человеческий организм вырабатывал определенную, слегка отличавшуюся по своему составу субстанцию. Разница между ними выражалась при помощи специальных кодов и неодинаковых энергетических зарядов.

Последние и выступали в качестве второго фактора общности: когда их воспроизводили искусственно, а затем усиливали, они проявлялись как устойчивые силовые поля. При этом на лиц, искренне веривших в Символ, эти сгустки энергии оказывали лишь слабое воздействие. Наоборот, оно постепенно возрастало в отношении тех, кто, имея с ними дело, внутренне противился идее их существования. В тех же случаях, когда встречался субъект, настроенный в этом смысле абсолютно скептически, поле становилось настолько интенсивным, что обретало вихревой характер. А это уже была опасная для жизни стадия.

На Джейне уже начал функционировать весьма своеобразный парламент, состоявший из избиравшихся в него депутатов. Случалось, что этот орган достойно проявлял свои замечательные качества, но, как правило, могущество знати — нобилей — сводило все его потуги на нет.

Система выборов отличалась необыкновенной простотой. Электорат подразделялся на группы по сто человек каждая. От них направлялось по одному представителю в так называемые Избирательные Советы. В общей сложности в них попадало около сотни делегатов, которые в свою очередь определяли состав Избирательных Комитетов. На их-то плечи и ложилась конечная обязанность выделить из своей среды депутатов в Высший Совет.

Каждая социальная группа имела свой круг политической ответственности локального или национального масштаба. Однако к моменту, когда начали развертываться описываемые ниже события, в социальной жизни планеты полностью доминировали автоматически действовавшие привилегии нобилей.

1

— И вот так — каждое утро! — разразилась однажды Милисса. — Вновь и вновь тебя охватывает это мерзкое чувство никчемности и суетности существования…

Все ясно: она вознамерилась покинуть его.

— Ни тебе детей, ни будущего, — раздраженно продолжала она. — Дни следуют монотонной чередой друг за другом и ведут в никуда. Солнышко пылает, а я — словно в кромешном мраке…

“Похоже на начало предсмертной песни”, — сумрачно подумал Дэв. Его идеально литые мускулы напряглись. В голубых глазах, обладавших способностью с глубоким пониманием воспринимать действительность на различных уровнях, внезапно вспыхнула обеспокоенность. Тем не менее с его губ, отличавшихся необыкновенной подвижностью и исторгавших когда-то, в глубоко сокрытом прошлом, фразы на сотнях языков, сейчас не слетело ни слова.

Он просто смотрел, как его жена загружала своим скарбом внушительную бумажную тележку, даже не думая сделать какой-либо жест, чтобы остановить ее или прийти ей на помощь. А сборы между тем продолжались в явно нараставшем стремлении поскорее перебраться в восточное крыло здания. При этом чего только не летело на тележку: нижнее белье; драгоценности родом с пары десятков различных планет; специального изготовления подушки и прочие постельные принадлежности; всевозможные предметы мебели, каждый из которых сам по себе был произведением искусства, но прозаически использовался для хранения вещичек Милиссы; ключи — простейшие и электронные — с кнопочным устройством для энергетических реле, а также их миниатюрные модели с набором комбинаций, обеспечивавших доступ к Главному Хранилищу Символов.

Кончилось тем, что она сухо рубанула:

— И куда только подевались ваши хваленые мужественность и вежливость, раз вы столь равнодушно взираете на то, как корячится женщина, занимаясь этой, далеко ей не свойственной, работой?

— С моей стороны было бы просто безумием помогать жене укладываться, чтобы уйти от мужа, — мягко возразил Дэв.

— Так, значит, все эти годы проявления учтивости ко мне были продиктованы всего лишь правилами хорошего тона? Оказывается, вы просто-напросто не уважаете женщин вообще, а меня — в частности.

Она швыряла эти обвинения ему прямо в лицо. Дэв почувствовал холодок, пробежавший вдоль спины. Но эту дрожь вызвали не ее взвинченные слова, а понимание значения той ярости, с которой они произносились, осознание немыслимого автоматизма проявления ее гнева.

Он отчеканил:

— И все же мне не пристало содействовать супруге в ее стремлении бросить меня!

То был стереотипный для подобной ситуации ответ. Теперь ничего другого не оставалось, как только надеяться, что эти предварительные признаки приближавшегося спазма смерти будут все же как-то преодолены.

Его нарочито будничные слова не произвели на Милиссу того впечатления, на которое он рассчитывал. Ее розовые щечки постепенно бледнели, движения утратили живость, глаза стали сумрачными, как в те дни, что тянутся нескончаемо, когда сутки пожирают свои часы словно нехотя, заглатывая их большими партиями. В то же время вся эта гора вещей, предназначавшаяся к отправке в другое, восточное, крыло их огромного дома, пока что никуда не двигалась. Кстати, их оказалось намного больше, чем думал Дэв.

Чуть позже, после обеда, Дэв заметил жене, что принятое ею решение удалиться от него было прекрасно известным науке феноменом внутренних химических процессов, происходящих в женском организме. Говоря это, он стремился побудить ее критически воспринять свое поведение и позволить ввести ей соответствующее снадобье, которое восстановило бы ее нормальную жизнедеятельность.

Но Милисса категорически отвергла всю его аргументацию, разразившись в ответ пылкой тирадой:

— Всегда все ставится в вину женщине. В ней, а не в мужчине вечно выискивают причину происходящего. А то, чем должна довольствоваться я и что мило мне, в расчет не принимается…

Когда-то очень давно, когда она пребывала еще в своем естественном состоянии, то есть до первых инъекций, принесших бессмертие, высказанные ею сейчас обвинения в отношении мужского субъективизма можно было бы оправдать. Но теперь все это давно было погребено в толще времени. После того как ее организм стал получать химическую подпитку, все уравновесилось с помощью гармонизирующих его состояние лекарств.


Дэв, отказавшись от первоначальной мысли скрыть от супруги всю серьезность положения, в котором она очутилась, решил воспользоваться взятой в библиотеке соответствующей книгой. Шагая с Милиссой рядом, он прочитал ей вслух те параграфы, в которых анализировалась эмоциональная болезнь, вызвавшая вероятную гибель человеческой расы. Все высказанные ранее женой мрачные мысли, теперь так целеустремленно проводившиеся ею в жизнь, были описаны там настолько подробно, что он инстинктивно, рывком, склонился и поднес страницу к ее глазам. Более того, провел пальцем по наиболее выразительным фразам.

Милисса резко остановилась. Ее переливчатые серо-зеленые глаза сузились. Она плотно сжала губы, не скрывая своего неприятия того, что он ей сообщил. Потом вкрадчиво произнесла:

— Дайте взглянуть!

И протянула руку.

Дэв неохотно повиновался. За словами супруги угадывалась хитрость, носившая, как ему казалось, еще более автоматический характер, чем предшествовавшая ей ярость. Всего за несколько часов Милисса как человек заметно упростилась, неоспоримо стала более примитивным существом.

Поэтому он не очень удивился, когда она, размахнувшись, забросила книгу как можно дальше, испустив при этом нечленораздельный вопль.

Они приблизились на расстояние в несколько метров к той двери в их доме, что вела на женскую половину. Смирившись, Дэв наклонился, чтобы поднять справочник, подметив в то же время, что Милисса рванулась к двери. Открыв ее, она гибко проскользнула внутрь, шумно хлопнув на прощание створками.

Едва солнце скрылось за западной грядой гор, покрытых застывшей лавой, мир Джейны окрасился в пурпурные цвета сумерек. Потом все окуталось легкой и нежной пеленой ночи, расцвеченной гроздьями звезд. Дэв последовательно проверил все четыре двери, разделявшие два крыла их дома. Ни одна из них не поддалась его усилиям, надежно заблокированная не поддающимися вскрытию запорами.


Наступило следующее утро.

Дэв очнулся от мягкого жужжания вибратора. На какое-то мгновение он с надеждой подумал, что его вызывает Милисса. Но тут же отбросил эту мысль, как только настроился на образ, приводивший в действие ближайший усилитель мысли. Нет, он не ошибся, решив, что и речи не могло быть о Милиссе. Действительно, зуммер вскоре смолк, а на экране потолка высветилось изображение того, кто его разбудил. То был посыльный, стоявший перед входной дверью с продовольственным набором в руках.

Дэв заговорил с ним на языке джейнийцев, одновременно выскакивая из постели.

Он открыл дверь. Перед ним стоял молодой длинноносый парень из местных жителей. Он протянул ему пакет со словами:

— Было распоряжение доставить это сюда, но в другую часть дома. Я что-то не очень понял…

Дэв ответил не сразу, поскольку у него мгновенно промелькнула мысль, что за этими невинными словами скрывалось желание разузнать получше о том, что приключилось в этом доме. На Джейне система шпионажа была вездесущей. Если бы он стал сейчас что-то объяснять этому юнцу, его слова тотчас же были бы доведены до сведения властей. И дело было не в том, что от этих существ надлежало вечно скрывать правду. Просто для них еще не наступило время познать, что такое бессмертие. Как, впрочем, и для расписывания в деталях финальной катастрофы, для сообщения о том, что в течение каких-то нескольких месяцев почти все земное население Галактики вдруг решило, что больше нет смысла продлевать свои жизни, и без колебаний отказалось принимать предназначенные для этих целей препараты. Миллиарды людей попрятались кто где и ушли из жизни, не оставив после себя потомства. Кстати, не проявив по этому поводу никакой озабоченности.

Конечно, уцелевшие люди, которые прошли в ужас от такой перспективы, кое-кого из самоубийц отловили и силой подвергли необходимым медицинским процедурам. Но в конечном счете это решение оказалось крайне неудачным, потому что те, кто помогал в реализации подобных планов, в известной степени сами оказались потом в таком же фатальном психическом состоянии, как и те, кто дошел до этого естественным путем.

В итоге было решено считать единственно по-настоящему выжившими только тех, кто испытывал стойкое презрение в отношении всех, кого не удавалось убедить принять помощь. Эти гордецы снисходили до того, что какое-то время могли, не скрывая своего сарказма, излагать некоторым безумцам свои аргументы. Но принуждать их — ни за что!

Стоя на пороге своего огромного дома, в котором они с Милиссой прожили сотни лет, Дэв вдруг с беспощадной жестокостью осознал, что настал час выбора и для него.

Чтобы выжить самому, он должен был сам себе напомнить о том, что действия Милиссы не вызывают в нем ничего, кроме полного отвращения.

Поэтому, пожав плечами, Дэв решился:

— Знаете, меня покинула жена. Теперь она проживает одна, в другом крыле этого здания. Так что отнесите эту посылку к той двери, что выходит на восток.

Он отдал пакет джейнийцу и взмахом руки отпустил его. Посыльный, приняв заказ, отступил на несколько шагов, даже не пытаясь скрыть своей брезгливости.

— Так от вас, значит, ушла жена? — повторил он, подобно эху.

Дэв подтвердил это кивком. Внутренне, вопреки принятому решению рассказать о случившемся, он немного сожалел о том, что пошел на эти откровения. Дело в том, что для джейнийцев мужского пола проблема поиска женской половины остро вставала уже в довольно раннем возрасте и продолжалась до преклонных лет, а прекращалась, возможно, вообще лишь с наступлением смерти. До сего времени единственная на планете женщина с Земли рассматривалась ими как запретный плод и считалась абсолютно недоступной. Но без всякого сомнения, джейнийцы-самцы, или, проще, джейсамы, с их гипертрофированным культом мужского начала в жизни, всегда испытывали нечто вроде извращенного интереса к Милиссе.

Сделав над собой невероятное усилие, Дэв отогнал эти мысли. Воистину то, что они таили в себе, теперь не имело никакого, даже самого малейшего значения.


В тот же день, но чуть попозже, он заметил Милиссу в саду, по-прежнему стройную, неоспоримо прекрасную и без каких бы то ни было признаков наступавшей деградации. Внешне даже на второй день разразившегося кризиса она по-прежнему выглядела как не ведавшая, что такое смерть, блондинка. Глядя на нее, Дэв передернул плечами, затем отвернулся, настойчиво возвращаясь к мысли, что сейчас Милисса, в сущности, уже перестала быть настоящим человеческим существом.

Она лишилась способности трезво рассуждать.

С наступлением ночи он при помощи набора ключей проверил состояние температур в главном Хранилище Символов, а потом поднялся на холм, чтобы полюбоваться оттуда на их громадный, белевший в темноте неясным пятном дом.

Внешние фонари причудливо освещали сад, эффектно подсвечивая водную гладь протекавшей рядом реки. Глубокая тишина окутывала это столь ему знакомое, насчитывавшее не одно столетие здание.

Непонятно почему, но такой глубокий покой в чем-то стеснял его. У Дэва возникло ощущение, что дом вымер. В самом деле, ни в одном из двух крыльев помещения не светилось ни одного окошка.

Он удивился этому, но тревоги не почувствовал: лично он был в безопасности, да и Милисса какой-либо угрозе из-за своего поступка не подвергалась. Тем не менее Дэв поспешил покинуть холм и направился к дому. Первым делом он попытался открыть дверь в той части строения, где обитала Милисса. Она легко распахнулась.

Внезапно его обдало получившей усиление мыслью. Ментальное послание от Милиссы!

“Дэв, меня арестовал Джайер Дорриш и заточил в военную тюрьму. У меня такое впечатление, что это — махинации клана Дорриша с целью захвата власти и как-то связано с проблемой более чем годичного отсутствия Рокуэла. Это все…”

Поступившее сообщение было сдержанным, столь же безличным, как и его восприятие Дэвом. Милисса просто сообщала ему некоторую сумму фактов, не более. В нем не было никакого призыва, оно не взывало о помощи.

Дэв некоторое время постоял молча. Он вызвал в памяти язвительный образ Джайера Дорриша, затем в несколько более расплывчатом виде — Рокуэла, потомственного главу всех джейнийцев, исчезнувшего бесследно чуть более года тому назад. А год на Джейне по земным меркам равнялся тремстам девяноста двум дням и нескольким часам.

Он всегда с какой-то инстинктивной настороженностью относился к Джайеру, в известном смысле предпочитая, чтобы объявился наконец Рокуэл, с его более гибким умом. Узурпаторы, как известно, всегда являются источниками неприятностей и затруднений. Но если события должны были пойти таким путем, и не иначе, повлиять на них было уже невозможно. Для него как Хранителя Символов джейнийцы, конечно, представляли проблему, но в своем индивидуальном качестве они, по правде говоря, сколько-нибудь серьезного значения не имели. И все же именно Рокуэл, а не Джайер был ему по душе, да к тому же он весьма симпатизировал Нерде, его жене. А может быть, теперь уже и вдове?

2

В момент удара чувства отказали Рокуэлу, и на какое-то мгновение он отключился. Так он и пролежал несколько секунд — неподвижно, растянувшись в затененной траве. Когда же он оказался в состоянии подняться на ноги и выпрямился, то уже занималась заря. В ее неверном свете за стволами деревьев обширного парка, окружавшего дворец со всех сторон, стали проступать смутные контуры этого величественного здания.

Рокуэл постоял с минуту, вольготно закинув назад голову и шумно вдыхая воздух родной планеты. Как долго длился для него этот год отсутствия! Сколько событий произошло за это время! Но ни небо Джейны, ни столь тесно связанные с его детством холмы, казалось, ничуть не изменились. И все равно в течение всех этих мучительных для него дней пребывания в иных местах здесь, на Джейне, время продолжало свою работу скульптора, действуя неспешно и выверенно точно. Легкий ветерок ласково коснулся лица Рокуэла и умчался дальше по своим делам. Он медленно направился к проглядывавшей за первыми рядами деревьев дороге, которая, как он точно знал, должна была вывести его ко дворцу.

Как бы невероятно это ни выглядело, но он преодолел почти все отделявшее его от резиденции расстояние, прежде чем из зарослей кустов вынырнул какой-то джейсам. Рокуэл мгновенно узнал его. Им оказался Джайер Дорриш.

Джайер был сильным, крупным мужчиной, пожалуй, повыше Рокуэла ростом, внешне довольно привлекательным, несмотря на очень смуглое лицо. При виде Рокуэла его глаза прищурились, он весь подобрался, как перед прыжком.

Нагло и вызывающе, словно обращаясь к постороннему, Джайер бросил:

— Эй, чем это вы тут занимаетесь… чужестранец?

Рокуэл продолжал идти решительным шагом, не обращая на Джайера никакого внимания. Его предупредили, что, прежде чем раскрыть новые грани своей личности, он непременно должен был восстановить свое прежнее положение в социальной иерархии Джейны. Такое предупреждение было излишним: достаточно было взглянуть на хитроумные уловки джейнийца, отлично его знавшего, но делавшего вид, что никоим образом с ним не знаком.

А что касается вопроса о том, по какой причине член клана Дорришей оказался в столь ранний час на землях Рокуэла и насколько прочно он здесь обосновался, то всем этим он займется чуть позже. Пока что в качестве крайне примечательного момента Рокуэл отметил про себя лишь сам факт отказа этого типа признать его.

— А вы лучше задумайтесь, Джайер, — резко бросил он на ходу, — стоит ли приобретать во мне врага?

На сей раз Джайер проявил свое понимание ситуации.

— Клянусь Дилитом! — возликовал он. — Кажется, я застал вас безоружным!

Он неспешно, плавным движением вытащил свой меч из ножен и принялся хищно кружить вокруг Рокуэла. Однако, судя по его виду, он не слишком был уверен, что осталось всего ничего — рвануть вперед и как следует рубануть. По глазам было видно, что, продолжая свой боевой танец, он лихорадочно оценивает ситуацию.


Рокуэл отступил и тут же обернулся. Он замер на том месте, где только что был Джайер. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы абсолютно точно установить движимый невидимой энергией Тайгэн Символ, который он вызвал сразу же, как только приметил Джайера. Сам он несколько отклонился назад, тщательно ощупывая ногами почву, чтобы избежать притяжения со стороны Символа. Он испытывал неприятное чувство покалывания в ноге, будто “нечто”, отличавшееся чудовищной мощью, вцепилось в него. Но оно оказалось неспособным добраться до него самого и вынуждено было довольствоваться тем, что ухватилось за внешний атрибут Рокуэла — его костюм, хотя и здесь крепкой хватки не получилось. Рокуэл встряхнулся, и со второй попытки ему удалось полностью освободиться от этого “нечто”. И тогда он смог свободно передвигаться по сразу напрягшейся почве, не вызывая при этом реакции. Джайер тем временем рассмеялся и вложил меч обратно в ножны. Великолепный джейнийский самец — гиперджейсам — дерзко осклабился:

— Раз нет угрозы, значит, нет необходимости и щадить кого бы то ни было. Как видите, Рокуэл, я ожидал, что вы появитесь сегодня. Мои люди всю ночь караулили это место, чтобы создать для меня возможность конфронтации с вами. — На его лице промелькнуло выражение триумфа. — И вообще я считаю, что своим возвращением вы всецело обязаны мне. Это произошло потому, что вчера я арестовал эту земную женщину Милиссу! А сегодня утром вы как миленький явились сюда в точном соответствии с тем, что я и предусмотрел. Все эти мысли возникли у меня совершенно неожиданно, как некая интуиция. Придется вам кое-что объяснить… господин.

Джайер не скрывал своей радости. Он махнул рукой кому-то, кто находился позади Рокуэла. Тот насторожился. В результате своих оборонительных маневров он оказался спиной ко дворцу. Рокуэл ухитрился бросить взгляд через плечо и увидел, что к ним приближалась Нерда, его супруга.

Подойдя поближе, она обеспокоенно поинтересовалась:

— Вам ведь не грозила никакая реальная опасность, не так ли? Глядя на вас, этого не скажешь.

— Вы правы, — сухо ответил Рокуэл.

Он подошел к ней, крепко обнял и поцеловал жену. Она не воспротивилась этому, но проявила полнейшую безучастность — холодные, безвольные губы, пассивное, податливое тело.

Рокуэл отшатнулся, нахмурившись. В нем вновь заклокотал давний гнев против этой молодой женщины-ледышки, наполнив его горечью.

— Черт побери! — взорвался он. — Неужели вы не рады встрече после столь долгой разлуки?

Но Нерда вместо ответа лишь холодно окинула его взглядом.

— Ах, до чего же я забывчив! — сыронизировал уязвленный Рокуэл. — И как это я посмел прервать вероятно столь милый вашему сердцу период спокойствия и беззаботности? Да, настоящему мужчине нелегко каждый раз напоминать себе, что женщины с Джейны лишены каких бы то ни было эмоций.

Супруга равнодушно повела плечами.

На сей раз Рокуэл взглянул на нее скорее с любопытством, чем с неприязнью. Нерда, как и все остальные самки на планете, держалась с холодной отчужденностью в отношении джейсамов. Женился он на ней согласно местным обычаям — то есть в один прекрасный день ее отец привел Нерду в дом суженого. От их брака появились затем мальчик и девочка, но, неизменно следуя устоявшимся среди женщин ее мира традициям, супруга по-прежнему воспринимала его как некое постороннее лицо, вторгшееся в ее существование. Для Нерды он был не более чем спутником жизни, которого она обязана терпеть, не слишком, однако, обременяя себя заботой о нем. В Рокуэле внезапно проснулась ревность.

— Интересно, а что это здесь делает Джайер?

В ответ последовало:

— Думаю, что это обстоятельство он прояснит сам. Я бы предпочла не возвращаться к этой теме, а лучше услышать из ваших уст изложение причин столь длительного отсутствия.

Но Рокуэл проигнорировал ее просьбу.

— Пройдемте во дворец, — довольно грубо отозвался он.

Дел было по горло. Известие о его возвращении, несомненно, мгновенно распространится повсюду. И у тех, кто контролирует Совет, не так уж много времени, чтобы определиться по отношению к нему. Разумеется, регенты, генералы и их ближайшие приспешники будут раздосадованы внезапным появлением потомственного главы государства и главнокомандующего. Следовательно, еще до наступления ночи ему любой ценой надлежало добиться повторного признания за собой законного права держать в руках скипетр власти.

Рокуэл ласково взял Нерду под локоть. В том был свой расчет. Он намеревался вступить под своды дворца рука об руку с супругой, чье присутствие рядом в какой-то степени удостоверяло и утверждало его личность государя. Год на Джейне длился долго, а вот память, особенно у мужской части ее населения, была куда более короткой. Так что сейчас подвернулся уникальный случай должным образом подать свое возвращение. Займись он сам предварительной подготовкой этой процедуры — и то едва бы сумел создать столь благоприятную возможность.

Как только они подошли к главному сторожевому посту, грянул набат. А спустя всего несколько минут вся охрана и дворцовая челядь уже чинно выстроились в пять рядов по сотне человек в каждом. Он обратился к ним с приветственным словом, стремясь максимально благоприятно использовать свой берущий за душу бархатный баритон. Рокуэл будил приятные воспоминания у старослужащих, побуждал молодежь воспринимать свое лицо и весь облик, как и прежде, в ассоциации с образом их неоспоримого владыки. Его цель состояла в том, чтобы они сохранили это впечатление при любых обстоятельствах.

Закончив свою патерналистскую беседу с персоналом и распустив его, он почувствовал себя лучше. Правда, ненамного. Разговаривать, как с малыми детьми, было возможно только со слугами и стражей, но никак не с офицерами. Тем более с нобилями.

С ними следовало держать себя совершенно по-другому, показывая свое превосходство, но не переигрывая и ни в коем случае не опускаясь до снисходительного тона. В сущности, они не были столь уж сверхлукавыми и изощренными царедворцами, оставаясь скорее довольно простоватыми в своих реакциях джейнийцами. Рокуэл понимал теперь, почему Дэв и Милисса решились втягивать жителей планеты в цивилизацию такими быстрыми темпами, применяя систему испытаний и ошибок, базировавшуюся на принципе: пытаться воспринимать каждого индивида таким, каким он был на самом деле.

Те, кто стоял в самом низу социальной лестницы, подверглись лишь самым простым формам тестирования. Джейнийцев, проявивших хотя бы минимум сообразительности, быстренько интегрировали в конвейерный процесс, когда они выполняли сначала одну, затем две и более простых производственных операций, но их никогда не перегружали избыточно. В течение последних десятилетий выявилась целая группа работников, хорошо разбиравшихся в технике. Они преодолели следующий социальный рубеж, положив начало новому классу — инженеров.

Совсем другое дело — офицеры и нобили. Эти отличались болезненной обидчивостью и были безнадежно невосприимчивы ко всему новому, за исключением, пожалуй, начальных форм общей грамотности. В целом их удалось убедить в том, что умение читать и писать — это дополнительный признак аристократизма. Но следовало все же признать, что они никогда не были убеждены в этом тезисе до конца. На все попытки покрепче вбить им его в голову они неизменно ухмылялись: если это так, отвечали они, то к чему обучать грамоте нижестоящие классы? Их не знавшее границ упрямство в этом вопросе привело к необходимости создания письменности, отличной от той, которой пользовался простой люд. Последнюю они игнорировали. Но даже и на этих условиях нобили согласились посылать своих чад в школу с большой неохотой, потребовав, чтобы были созданы заведения специального типа и отдельно от общенародных.

В силу этих особенностей высших слоев джейнийского общества Рокуэл решил, что разумней всего будет переговорить о своем возвращении со знатью в ходе “мальчишника” — обеда, который он устроит в обширной палате, примыкавшей к громадному оружейному залу дворца.


В середине дня Дэв счел полезным позвонить Нерде. Ждать пришлось необычно долго. Наконец подошел ее адъютант и весьма церемонно сообщил:

— Королева поручила мне проинформировать вас, что ее супруг и повелитель Рокуэл вернулся. Учитывая, что отныне он олицетворяет всю мощь вооруженных сил, ее разговор с вами может быть в данный момент истолкован превратно. Это все, что она просила передать вам, господин.

Удивленный Дэв повесил трубку. Итак, Великий Рокуэл появился вновь! Где же он пропадал столько времени?

Наследный глава государства всегда выступал в первую очередь как мужчина — джейсам. Каждое его действие, вся его натура отражали спокойную и уверенную в себе силу, являлись символом сверхмощного мужского начала. Похоже, что возвращение этого грозного хозяина Джейны обернется для Милиссы неприятностями в силу совпадения этого события с ее арестом. Он чувствовал, что если нобили схлестнутся сейчас в борьбе за власть, то первой жертвой этой междоусобицы вполне может стать именно она.

Поразмышляв немного на эту тему, Дэв вновь набрал номер дворца и попросил соединить его с Рокуэлом.

Снова томительное ожидание.

И опять к телефону подошел пусть другой, но все же адъютант, заявивший ему:

— Его Превосходительство Генерал — Повелитель Рокуэл поручил мне передать вам, что завтра на заседании Совета будет принят новый закон. Его Превосходительство приглашает вас присутствовать на сессии, которая состоится в обычном месте встреч.


Во время торжественного ужина, устроенного в тот же вечер, Рокуэл испытал настоящий шок. Не то что за время своего отсутствия он позабыл о грубости языка и нравов своих пэров, но за год все это как-то потускнело в его памяти. Уже прибытие первых молодцев ознаменовалось зычными возгласами и плоскими шуточками. Но по мере наплыва гостей стал воцаряться кромешный ад. И только когда подали первые блюда, установилось недолгое затишье, прерываемое лишь перестукиванием ножей и вилок, которыми активно орудовали приглашенные. Но затем все опять захлестнула мужланская удаль — полетели оскорбления в сторону тех знакомых джейсамов, что сидели где-нибудь подальше, посыпались сальные колкости, ставившие под сомнение сексуальные достоинства собеседника. Такого рода остроты неизменно вызывали взрывы хохота одних и возмущенные вопли других и сопровождались подзуживанием того или иного из бранившихся между собой.

В какой-то момент оброненное слово вдруг воспринималось как оскорбление. Мгновенно чем-то уязвленный джейнийский самец оказывался на ногах и с пеной у рта начинал требовать сатисфакции. И тут же оба нобиля, осыпая друг друга отборной руганью, устремлялись в соседний оружейный зал, и звук их скрестившихся клинков органично вписывался в общий перезвон мечей дюжин других дуэлянтов.

Затем непременно раздавался чей-то уязвленный рев, означавший, что пролилась первая кровь. Обычай требовал, чтобы тот из джейсамов, кто первым получил ранение, признал свое поражение перед лицом Рокуэла. Это приравнивалось к отмщению. Однако если побежденный не считал, что отношения с обидчиком были урегулированы, он сохранял право потребовать новой дуэли. И она обязана была состояться, но теперь уже за пределами дворца.

Вот у такой-то полубезумной орды Рокуэл и потребовал по окончании трапезы минуточку внимания. Он с чувством изложил им резоны своего годичного отсутствия, причем так, как ему советовали: удалился-де от этого грешного мира по религиозным соображениям, бродяжничал все это время, толкаясь среди простонародья и испрашивая милостыню, был занят мучительными поисками самого себя и озабочен проблемами подлинного альтруизма, сознательно и временно отойдя от власти. Свою целиком высосанную из пальца историю Рокуэл закончил патетическим возгласом:

— Я познал свой народ в его повседневных заботах. Я жил в самой его гуще и питался его милостью. И теперь я вправе утверждать, что люди Джейны полны достоинства и вызывают заслуженное уважение к себе!

Его разглагольствования были встречены продолжительной овацией. И тем не менее он очутился в весьма щекотливом положении, когда после званого ужина вышел вместе с нобилетом в оружейный зал. Кто-то скрипуче прошелестел над самым его ухом:

— Сир! Защищайтесь!

Отлично понимая, что это вызов на дуэль, Рокуэл все же на какой-то миг опешил. Но врожденный защитный рефлекс заставил его тут же полуразвернуться и выхватить меч. Клинок угрожающе затрепетал в воздухе раньше, чем он осознал, что его спровоцировал не кто иной, как Джайер Дорриш.

Рокуэл принял стойку и ждал, вопросительно вглядываясь в темные и циничные глаза своего противника.

Гомон вокруг них стал постепенно стихать. Из рядов обступивших их вельмож раздался чей-то хорошо поставленный голос:

— Джайер! Вы что, забылись? Если вы претендуете на корону, то обязаны дать тому обоснование. А стоящее оно или нет — решает большинство присутствующих здесь нобилей.

Рокуэл поискал глазами говорившего. Им оказался один из офицеров высокого ранга.

— Причина проста, — вызывающе бросил Джайер. — Это та самая сказочка насчет ухода в народ, которую он нам тут скормил…

Военный отступил несколько назад. Прищурил глаза и суровым голосом задал следующий вопрос:

— Это что, простое недоразумение или же вы, Джайер, не приемлете подобного объяснения?

Теперь установилась уже мертвая тишина. Каждое произнесенное слово гулко отзывалось под сводами просторного оружейного зала. Но столь прямолинейно сформулированный вопрос явно сбил Джайера с толку. Судя по выражению его лица, он понял, что полное отрицание сказанного Рокуэлом означало бы немедленную схватку с последним, где ставкой была бы жизнь.

Поэтому он неожиданно расхохотался и, шумно вложив меч обратно в ножны, заявил:

— Думаю, что мне следовало бы испросить сначала личную аудиенцию и потребовать объяснений. Если Рокуэл расценит то, что я намерен при этом ему сказать, как вызов, то наша дуэль состоится обязательно. Не исключено, что даже завтра. — Подойдя затем к Рокуэлу, он вполголоса, но по-прежнему в наглой форме добавил: — Ваше Превосходительство, совпадение ареста Милиссы с вашим немедленным после этого появлением на Джейне требует объяснения. Если между этими двумя фактами нет никакой связи, уверен, что у вас не возникнет возражений и против моих задумок в отношении этой женщины с Земли.

Рокуэл отреагировал спокойно:

— При условии, что вы не преступите закон…

— Закон — это то, что решает Совет! — нахально выпалил Джайер. — Могу ли я положиться на ваше слово, что вы не вмешаетесь?

— Будет принят новый закон, — торжественно возвестил Рокуэл. — В рамках его положений… я не вмешаюсь.

Он отошел в сторону. Джайер нахмурился. На его плотно сжатых губах застыл невысказанный вопрос относительно этого нововведения. Рокуэл легко угадывал сейчас его мысли: немедленно, сегодня же ночью, заняться земной женщиной, вынудить ее уступить ему до того, как будут вотированы эти пока ему неясные изменения в законодательстве.

И все же Рокуэл не был уверен, что правильно прочитал мысли Джайера, когда тот спустя несколько минут покинул собрание знати Джейны.

Нерда ждала прихода Рокуэла. Тот припозднился, и даже очень. Сразу же после того, как он переступил порог дома и разрешительно кивнул ей головой, Нерда удалилась в туалетный салон и стала готовиться ко сну. Рокуэл взглянул на ее просвечивавший сквозь прозрачную дверь силуэт. Мелькнула мысль, а не следовало бы позволить ей не дожидаться его, а лечь спать? Но он тут же отбросил этот намек на проявление к ней снисхождения. По законам Джейны супруга не имела права облачаться в ночные одежды, пока не получит на то разрешения мужа. Без этого позволения она могла только прилечь, не раздеваясь. Могла даже забыться сном, хотя это и осуждалось. В отсутствие супруга ей разрешалось ложиться раздетой в постель только с его письменного разрешения или же в случае болезни, но обязательно официально заверенной врачом либо соответствующим документом, либо устно, в присутствии свидетелей.

Эти правила поначалу казались чрезмерно суровыми. Но Рокуэл был знаком со старинными документами, в которых приводились результаты исследования поведения джейниек в период, предшествовавший их принятию. И он был абсолютно уверен в том, что не было оснований ставить эти принятые формы поведения под сомнение. Дело в том, что женская половина населения планеты Джейна воссоединялась с мужской только под принуждением. Если же не применять в этих целях силовые методы, то самки просто-напросто разбредались куда угодно, предпочитая жить в одиночестве.

Соответствующие факты приводились не перестававшими удивляться этому феномену историками. При этом назывались конкретные имена и указывались места, где происходили подобные события. Подлинность попыток предоставить в прошлом джейнийкам всю полноту свободы поведения подтверждалась и видными историческими деятелями. В новое время не было никаких особых резонов возобновлять эксперименты подобного рода.

Аномалия объяснялась тем, что женщины Джейны были от природы лишены материнского инстинкта. Более того, они особо люто ненавидели своих сыновей. Было крайне тягостно читать откровения отдельных джейниек, сделанные в период попытки предоставления им свободы.

“Мальчик со временем может превратиться в это ненавистное чудовище — самца-джейнийца джейсама. А те очаровательные черты, которые украшают его как ребенка, — всего лишь иллюзия…”

Одна самочка вообще высказалась даже за предпочтительность угасания рода джейнийцев, поскольку его сохранение предполагало в качестве обязательного условия взращивание джейсамов, против чего она “самым решительным образом возражала”.

В этих условиях самцы планеты поступили именно так, как и следовало.

Но одновременно законодательство было и максимально справедливым к женщинам. Так, они имели право подать жалобу в случае скверного к ним отношения, и суд незамедлительно рассматривал эти дела. Государство не жалело средств, чтобы оградить супругу от мужа-грубияна.

В свою очередь от женщины требовалось неукоснительно выполнять свой супружеский и материнский долг. Учитывая полное отсутствие у нее эмоционального начала как в первом, так и во втором случае, предпочли все стороны семейного быта отрегулировать законодательным путем. Было совершенно очевидно, что при таком положении дел даже потомственный Генерал не имел права хоть в чем-то менять установления закона в семейной области. И когда Нерда легла, Рокуэл сразу же дал ей разрешение заснуть.

Что она и сделала, причем мгновенно.

3

Милисса услышала, как в замке тюремной камеры повернулся ключ. Попав сюда, она так еще и не раздевалась. Присев на край неудобной кушетки, женщина с Земли с любопытством всматривалась в показавшийся в проеме открывшейся двери темный силуэт. Вошедший держал в руках электрический фонарь.

По росту она сразу же определила, что это был джейсам. Но что ее визитером оказался Джайер Дорриш, она разобралась только тогда, когда на того упал луч света. Типичное лицо местного мужчины — слишком вытянутое, явно перегруженное громадным, непропорциональным носом. Ровная и гладкая кожа темно-красного цвета.

Милисса не испытывала отвращения при виде джейнийцев. По крайней мере, утешала она себя, они хоть были типично гуманоидной расой. С пониманием она относилась и к их образу жизни, невзирая даже на ту участь, которую, как она предчувствовала, аборигены уготовили ей. Милиссе даже в голову не пришло, что она могла бы сформулировать мотив, который немедленно привел бы в действие установленный в их с Дэвом доме усилитель мыслей. Она уже решила, что бесполезно ждать помощи от супруга с его заскорузлым, на ее взгляд, мышлением.

Зато у нее возникли собственные соображения, прекрасно отвечавшие той обстановке, в которой она оказалась. Они вызревали в ней в течение целого дня.

Джейсам решительно направился к кушетке. Упреждая его, она поспешно затараторила:

— Я обдумала то, что вы сказали мне прошлой ночью, когда предсказали, что вслед за моим арестом последует возвращение Рокуэла. Вы были правы. Он действительно вернулся.

Джайер вдруг, словно споткнувшись, остановился и ни словом не отреагировал на ее тираду. Милисса едва удержалась, чтобы дрогнувшим голосом не добавить еще пару слов.

Складывавшееся положение пугало ее. У нее была чрезвычайно развита способность по самым незначительным деталям многое угадывать заранее. Так, она отметила, что, когда Джайер Дорриш вломился в камеру и тут же поспешил к ней, его лицо выражало типичное для джейсамов чванливое высокомерие и излучало полнейшую уверенность в том, что он не встретит никакого сопротивления.

А сейчас он неподвижно застыл, и все в нем выражало состояние колебания и растерянности.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась Милисса.

Молчание. Она чувствовала, как в Джайере бушуют какие-то темные страсти. Это удивляло ее. Джейсамы славились своим отменным хладнокровием, когда насильничали над женщиной. Но если дело шло к этому, обстановке скорее соответствовал бы подготовительный этап, так сказать “подход” в форме потока слов, но никак не молчание.

В течение этой странной паузы даже время, казалось, приостановило свой стремительный бег. Милисса вдруг остро осознала, что сейчас — ночь и что со всех сторон она окружена стенами темницы. Была эпоха, когда никаких тюрем на Джейне не существовало. Просто выделялись какие-нибудь закрытые места, куда в ожидании казни швыряли “врагов”. Тысячелетиями, далеко за пределами ее личной памяти, этот вопрос решался на Джейне чрезвычайно просто: тебя либо терпели, либо лишали головы. Третьего, промежуточного, варианта никогда не возникало. В этом смысле тюрьма, в которой очутилась Милисса, как и все другие аналогичные заведения, являлась материальным воплощением крупной победы, одержанной теми, чей подход к жизни отличался меньшей, чем раньше, суровостью.

Поэтому доносившиеся отовсюду разнообразные звуки приободряли Милиссу. Звякали какие-то металлические предметы, вдали кто-то прокашливался, о чем-то бормотали во сне джейсамы, откуда-то доносились посторонние голоса — одним словом, обычное многоголосье скопления зеков. Ибо тюрьма в Нанбриде считалась крупной и заполняли ее лица, ожидавшие суда, а не, как это бывало раньше, произвола какого-нибудь скорого на расправу нобиля.

Милиссу охватило чувство, возникающее при успешном решении определенной задачи. Да, они с Дэвом несли этому народу мирную цивилизацию.

Джайер в конце концов заговорил.

— Меня только что вновь осенило, — процедил он, — и это озарение продолжается.

В его внешне спокойном тоне угадывалось сдерживаемое волнение, и она сообразила, что ситуация теперь слегка изменилась в ее пользу. Во всяком случае, стала менее опасной, чем была раньше. Этот джейсам был явно чем-то взволнован.

Но что могло вывести его из прежнего решительно-агрессивного состояния?

Милисса решила пустить в ход выношенную ею идею против Джайера.

— Не хотите ли вы что-нибудь добавить к тому, что говорили о совпадении вашего предсказания с возвращением Рокуэла?

— Я постоянно раздумываю над этим, — сурово отрезал тот.

В его голосе снова слышались угрожающие нотки. Поэтому она спешно добавила:

— А вы не задумывались над тем, что интуиции, ни на чем не основанных, быть не может?

В этот напряженный момент, в обстановке непреодолимой отрешенности тюремной камеры от внешнего мира, в условиях темноты, лишь изредка вспарываемой лучиком света, который выхватывал то ее, то тюремные решетки, а временами, на какое-то неуловимое мгновение, и самого Джайера, ей подумалось, что тот вряд ли захочет вести разговор на эту тему. Нобили Джейны, уныло напомнила она себе, еще не достигли уровня ее строгой логики. Поведение Джайера показывало, что свои неожиданные прозрения он воспринимал как данность, совсем не задаваясь вопросом об их происхождении.

Так, молча и неподвижно, джейниец простоял довольно долго. Милисса чутьем угадывала, как в нем нарастает страх. Наконец он тихо произнес:

— Возможно только одно объяснение происшедшему — все это время Рокуэл прятался у вас!

— Ну нет, — запротестовала она. — Вот это уж никак не соответствует действительности. Если вы будете исходить из подобной посылки, то подвергнетесь опасности.

— Это еще что такое?

— В действие приведена некая тайная сила. Не будете с ней считаться — она нанесет удар. Не исключено, что это уже произошло, иначе каким бы тогда образом у вас дважды появлялось озарение?

— Вы пытаетесь устрашить меня? — жестко бросил Джайер. — Но джейсама не так-то легко взять на испуг!

— Однако ничто не мешает ему задуматься над тем, как наилучшим образом выжить, — парировала Милисса. — Во всяком случае, — не удержавшись, добавила она с горечью, — так всегда поступают знакомые мне мужчины.

В камере вновь воцарилась тишина. Огонек фонарика затрепыхал, затем и вовсе погас. В темноте и безмолвии Милисса сформулировала то, что, на ее взгляд, было единственно возможным объяснением происходившего:

— Все случившееся означает, что вас запрограммировали.

— Что-о? Не понимаю вас.

— Немыслимо, чтобы у вас во второй раз возникло предчувствие чего-то очень важного без того, чтобы кто-то предварительно не заложил вам это в голову гипнотически.

— Но это мои мысли, а не какого-то там дяди!

— Совсем необязательно. Это вы так считаете, а на самом деле вами манипулирует какой-нибудь кукловод. — Она запнулась, затем продолжила: — А вы не думаете, что просто быть нобилем Джейны еще недостаточно для того, чтобы предсказать возвращение Рокуэла как следствие моего ареста? Слишком радикальное, чересчур фантастическое для вас предвидение, даже если оно полностью оправдалось. А теперь вы готовы изречь и еще одно? Нет, это невозможно.

И опять Джайер предпочел промолчать. Вновь зажегся фонарик. Его шальной луч нечаянно высветил его лицо — угрожающее, с превратившимися в узкие щелочки глазами, вздернутой кверху губой. Было очевидно, что в этот момент в его голове бродили крайне неприглядные мысли и он просчитывал возможные варианты своих действий.

Внезапно он словно выстрелил:

— Почему вы расстались с Дэвом?

Милисса, слегка поколебавшись, ответила:

— По привычкам и поведению он все больше и больше стал походить на джейсамов и относиться ко мне так же, как они к своим женщинам — простым для них самкам. Мне это не нравилось уже несколько лет, но мы были единственными людьми на этой планете, последними представителями нашей расы в этой части Вселенной. Посему я попыталась терпеливо сносить свои невзгоды по примеру ваших женщин с их многовековым опытом по этой части…


В действительности все обстояло гораздо сложнее. Разумеется, ей не раз думалось, что все эти мучительные приступы отчаяния, связанные с Дэвом, вполне могли быть проявлением той самой тяги к смерти, которая погубила человеческий род. Но она упорно боролась со своим недугом, с постоянно нараставшим чувством горечи вплоть до того, совсем недавнего, дня, когда на нее тоже снизошло озарение.

Мужчины-земляне, подумала она тогда, по своей природе есть и всегда были столь же порочными, как и их коллеги-джейнийцы. Но земные женщины, обладая развитым материнским инстинктом, ради его удовлетворения неизменно, во все времена, шли на компромиссы с этими эгоистами. Именно эта потребность в материнстве и явилась той спасительной для мужчин и для всего человечества оболочкой, которая нейтрализовала осознание женщинами истинной, невыносимой натуры этих животных.

Подумав как-то, что неплохо было бы на некоторое время покинуть Дэва, чтобы основательно поразмышлять над тем, что ей открылось, Милисса в конечном счете утвердилась в этой мысли.

Из задумчивости ее вывел полный угрозы окрик Джайера:

— Послушайте, первый раз интуиция проснулась во мне после того, как я арестовал вас. Второй раз предчувствие появилось в вашем присутствии. Вывод: вы — причина их возникновения. Клянусь Дилитом, женщина…

Милисса поспешила прервать его гневную филиппику в свой адрес:

— А почему бы вам не рассказать мне, что это за мысль посетила вас во второй раз?

Услышав его ответ, она изумленно воскликнула:

— Но это же смехотворно! Мне-то чего хорошего от этого ждать?

Джайер должен был бы согласиться с ее логикой. Но он вновь замолчал, уйдя в себя.

На сей раз пауза была довольно продолжительной. Наконец он тихо промолвил:

— И все же оба просветления в мыслях состоялись в вашем присутствии. Значит, кто-то знает, что я здесь!

Все его поведение говорило о том, что он полон терзаний. Было видно, что его мучило понимание возможности опасных последствий своих поступков. Милисса уверилась окончательно, что обстановка переломилась в ее пользу. Она раздумчиво протянула:

— Как я поняла, бросая меня в тюрьму, вы преследовали сугубо личные цели, а это обстоятельство полностью лишает смысла все ваши подозрения. На деле вы стремились всего лишь овладеть троном, а попутно заполучить и меня в качестве любовницы…

— Молчать, женщина! — взвизгнул Джайер, не сумев скрыть своего беспокойства. — Я никогда не стремился к престолу, это было бы государственной изменой. Видно, мне лучше все же удалиться отсюда, а то чего доброго не удержусь от насилия в отношении вас и подорву тем самым все шансы предать вас законному суду. Не думайте, однако, что вы от меня уже отделались.

Мигнул огонек. Гулко отозвались удалявшиеся шаги. Распахнулась, а затем с металлическим грохотом захлопнулась дверь темницы.

Она слышала, как он проследовал по коридору. И тут она внезапно осознала, что потрясена ничуть не меньше, чем Джайер.

“Но ведь второе его предчувствие, — отчаянно подумала она, — просто бессмысленно…”

Впервые за много лет она мучительно долго не могла заснуть.


Наступило утро следующего дня.

Вскоре после восхода солнца члены совета начали понемногу собираться в назначенном месте — у подножия покрытой застывшей лавой горы, в семи милях к западу от Нанбрида. Все они были на легких мотоциклах. Прибыв на своей новой машине, Рокуэл застал на месте уже поджидавших его Дэва и еще восьмерых высокопоставленных вельмож. Если землянин стоял, прислонившись к своему транспортному средству и заглушив мотор, то нобили, которым было, очевидно, невтерпеж поскорее открыть опасное заседание на скоростях, нещадно газовали, создавая невообразимый шум.

Рокуэла встретили солеными, но выдержанными в благодушной манере шуточками насчет перегруженности его мотоцикла. Тот не остался в долгу, поддевая слишком благоразумных водителей, которые предпочли колеса малого диаметра. В то же время, оценивая опытным взглядом средства передвижения каждого нобиля, он отметил, что за истекший год появилось немало технических усовершенствований.

Как обычно в подобных обстоятельствах, то были мотоциклы, приспособленные для подъема по лавовым скалам — приземистые, прочные и легкие по весу. Но Рокуэл сразу же выделил новинку: три малогабаритных мотора по сто, а возможно и по девяносто — восемьдесят кубиков, в то время как его был объемом в сто семьдесят пять.

Он задал несколько вопросов владельцам этих машин и уже ждал в ответ взрыва неминуемой похвальбы. Но в этот момент Джайер Дорриш и какой-то с плутоватым взглядом офицер-авиатор, кошмарно взревев включенными на полный режим моторами, сорвали с места своих металлических монстров и рванулись вверх по ближайшему склону.

Джайер успел все же выкрикнуть:

— Можно начинать заседание!

Ряд нобилей, истошно завопив, тоже что было мочи газанули и устремились за ними вдогонку.

Тронулся с места и Дэв, пристроившись в конце кавалькады.

Через пяток секунд уже все как сумасшедшие мчались вперед, торжественно открыв тем самым заседание Высшего Совета Джейны.

Когда-то в прошлом, естественно, до введения механических средств передвижения, одному из джейнийских королей взбрело в голову явиться на открытие сессии Совета верхом на одном из местосов — громадном полудиком животном. То были коварные и опасные твари, то и дело норовившие сбросить с себя седока. Но именно поэтому оседлать местоса стало означать некое изысканное удовольствие, к которому стали постоянно стремиться. Местосы, однако, не обладали способностью пробегать большие расстояния, тем более лихо взбираться на эти восхитительные, покрытые лавой горы.

Сменившие их мотоциклы сначала катили довольно ровно, хотя и вразброд, взлетали на пригорки, скатывались с них, подпрыгивали на рытвинах и ухабах или же на большой скорости устремлялись в каньоны с гладкими, словно вырубленными из льда, но твердыми как сталь, стенками. Державшийся сначала где-то позади Рокуэл постепенно выдвинулся вдоль колонны на уровень Джайера и пошел параллельным с его сверкавшей ярко-зеленым цветом машиной курсом.

— Какая у нас сегодня повестка дня? — прокричал он.

В ответ Джайер проорал какую-то фразу, в которой четко слышалось лишь имя Милиссы. Видно, в разъяснение своих слов он поднял руку и резко рубанул ею, будто лезвием меча, зло при этом осклабившись. Затем он все же притормозил с тем, чтобы его слова стали слышны, и добавил:

— Предлагаю казнить эту женщину!

— За что? — осведомился удивленный Рокуэл.

Инициатива Джайера была некорректна хотя бы потому, что в заседании Совета принимал участие Дэв. Но, может быть, он пока еще не заметил его присутствия?

Однако чем дольше длилась эта бешеная гонка, тем яснее становилось, что Джайер игнорировал Дэва не случайно. Нельзя, однако, было исключать, что причиной тому было его особое внимание к Милиссе, а также к новому закону.


Едва ознакомившись с повесткой дня заседания Совета и узнав о существе нового закона, Дэв мгновенно понял, что кризиса сегодня не избежать.

Что касается собственно закона, то какой-либо нужды специально разъяснять Дэву его содержание не было. Дело в том, что идею конституционной монархии предложил Рокуэлу он сам, ровно год тому назад. Тот воспринял ее сдержанно, но буквально на следующий день всемогущий повелитель Джейны исчез, удалившись от дел по так называемым религиозным соображениям.

А теперь, вернувшись, он горячо поддержал эту мысль Дэва.

Землянин ментально активизировал усилитель мысли, который в свою очередь через реле возбудил один из Символов. А именно Символ конституционной монархии.

После этого Дэв в несколько игривом духе подумал о предложении Джайера предать смерти Милиссу. Ему показалось забавным, что тот намеревался предать суду лицо, уже само по себе обреченное на гибель.

Стоило ли ему сообщать об этом?

Но когда Дэв добрался до моторизованной группы, как раз разразился кризис, да так быстро, что он даже не успел поднять этот вопрос.

Члены Совета заглушили моторы на высоте девять тысяч футов перед входом в обширную пещеру. Не покидая своих машин, наиболее выдающиеся нобили планеты набросились на завтрак.

Рокуэл обратил внимание на то, что Джайер издал какой-то странный горловой звук. Повернувшись, он увидел, что к ним подъезжал Дэв, который в этот момент останавливался у основной группы.

В тот же миг Джайер, находившийся рядом с Рокуэлом, яростно замычал, мотор его мотоцикла взревел, и тот в бешеном рывке сорвался с места.


Вернувшись вечером домой, Рокуэл ради любопытства поинтересовался у Нерды:

— Что же, по-вашему, все-таки случилось с Джайером? Ведь вы лучше, чем кто-либо, представляете себе возможности Дэва.

Беседовали они между собой не так уж часто. По закону и обычаям Джейны, Нерда отнюдь не была обязана ублажать мужа разговорами при исполнении своих супружеских обязанностей. Поэтому ее молчание Рокуэл воспринял вполне спокойно. В то же время по задумчивому выражению лица он понял, что она размышляет над поставленной им проблемой и что, вполне вероятно, со временем выскажет свое мнение.

Что и произошло на следующее утро.

— Символ, — произнесла она, — так, как его описал Дэв, представляет собой либо реальность, либо мысль, не являясь в то же время ни тем и ни другим…

Рокуэл заинтересовался, хотя, к своему неудовольствию, понял, что столкнулся с концепцией, слишком уж тонкой для нобиля с Джейны, в том числе даже для него, только что вернувшегося после годичной интеллектуальной обработки.

Нерда между тем продолжала:

— Учитывая, что Символ, соответствующий конституционной монархии, в конечном счете является частно мыслей миллионов джейнийцев, сила, которую он тем самым собой представляет, в нормальных условиях должна была бы поддерживать подобную систему десятилетиями, во всяком случае, вплоть до его замены другим Символом. Последнее, однако, может произойти весьма быстро, поскольку Дэв и Милисса буквально за уши втягивают нас в цивилизацию.

Рокуэл почувствовал себя беспомощным перед ее объяснениями. Похоже, она разбирается в таких вопросах, где он попросту плавает.

“Оказывается, мы, нобили Джейны, очутились за рамками того, что сейчас происходит!”

Он был обескуражен этим обстоятельством, но продолжал упорствовать:

— Я отчетливо видел, — подчеркнул он, — что мотоцикл Джайера внезапно остановился. Не резко, а словно натолкнувшись на невидимую эластичную стену, которая погасила всю энергию натиска, сменила ее вектор и легонько отбросила Джайера назад. Он свалился с сиденья, но как-то мягко и физически ничуть не пострадал.

— Все ясно: он натолкнулся на Символ, — спокойно прокомментировала Нерда. — Символы постепенно стали более агрессивными в своих реакциях. И самый активный из них сегодня — Символ конституционной монархии.

— Вот вы твердите все время: Символ, Символ… Но что за сила проявилась в данном случае?

— Его собственная. — По выражению лица Нерды было видно, что она прекрасно понимает, насколько ее муж растерян и полон недоумения. — Ну разве не понятно? — приободрила она его. — Все эти миллионы джейнийцев, которые в него верят?

Но Рокуэл отчетливо воспринимал сейчас только одно: он допустил серьезную ошибку, спросив ее мнение. Он хотел возразить Нерде, сообщив, что в этот новый закон еще некому было верить, поскольку он будет опубликован лишь к обеду. Однако в этот момент его захлестнуло другое — весьма ужасное — чувство: осознание того, что он уронил свое мужское достоинство в глазах жены. Его сердце замерло как при свободном падении, едва он вспомнил о господствовавшем среди джейсамов убеждении, что если жена хоть раз по-настоящему одержит верх над мужем, то их союз разлетится вдребезги. И никакие усилия со стороны джейсама уже не помогут.

Пытаясь взять себя в руки, Рокуэл покачал головой и сказал:

— Понятно. Вижу, что многочисленные разговоры с Дэвом оказались поучительными и полезными для вас обоих. Поздравляю. Концепция Символа и впрямь штука непростая.

Но по промелькнувшему в ее глазах странному блеску он угадал, что его незамысловатая словесная уловка не провела ее.

А Нерда продолжала четко и ясно излагать свою мысль:

— Нам не следует ожидать, что введение конституционной монархии вызовет какие-то крупные эмоциональные перемены. В сущности это всего лишь более упорядоченная организация общества, чем при абсолютизме. Теперь станет невозможным казнить или миловать обвиняемого в зависимости от каприза нобиля. Наоборот, в рамках нового закона Суд предоставит ему время для организации защиты. Но в конечном счете обвиняемого ожидает то же самое наказание. — Она завершила словами: — Что же касается заданного вами вечером вопроса, то полагаю, что ситуация с Джайером прояснится в зависимости от того, каким образом он собирается организовать процесс над Милиссой.

Рокуэл, все еще пытаясь выправить положение в связи с допущенной им фатальной ошибкой — позволить этой дискуссии состояться, — ответил ей самым будничным тоном:

— Интересно, какого рода обвинения он намерен ей предъявить…


Характер выдвинутых против Милиссы обвинений поразил Дэва еще больше, чем Рокуэла, отлично помнившего все, что ему втолковывали в течение последнего года. В частности, тогда-то он кое-что узнал и о землянах и даже научился контролировать один из Символов, правда, — и он отдавал себе в этом отчет, — так и не разобравшись в его сущности.

То, что инкриминировали Милиссе, выглядело как целый букет: враг джейнийцев; принадлежит к другой расе; незаконно находится на территории их планеты; шпионка на службе иностранной космической силы вторжения; утверждает, что относится к менее развитой расе, хотя на самом деле все обстоит наоборот — ее соплеменники вынашивают планы установления господства, — ив этих целях внедрилась в народ, находящийся на более низкой ступени развития.

Ко всему прочему оказалось, что она якобы питает также намерения уголовного порядка.

Дэв купил газету и, стоя под дождем, пробегал заголовки, не веря своим глазам. Пока землянин, переворачивая страницы, искал передовицу, вокруг него по тротуару сновали в своих разноцветных накидках джейнийцы. Статья была написана на языке, которым пользовалось простонародье.

“Правительство пошло на беспрецедентные шаги, оспаривая нынче право на проживание на нашей планете двух еще сохранившихся представителей архаичной цивилизации. При этом против четы иностранцев выдвинут ряд обвинений почти мелодраматического характера, хотя арестовали только супругу.

Разумеется, Суду решать вопрос о законности этого ареста, но нам позволительно проанализировать это дело в чисто теоретическом ключе.

Не так давно наши путешественники обнаружили на Джейне оторванные от всего мира племена, культура которых не развилась далее каменного века. Выяснилось, что контакт с нашей, высшей по отношению к ним, цивилизацией действует депрессивно на настроения и нравы этих отсталых малых народов, которые, похоже, неспособны органически, в качестве самостоятельной группы, вписаться в контекст нашего общества. До последних мер правительства аналогичное, но с точностью до наоборот, положение существовало применительно к двум землянам, проживающим на Джейне. Они представляют более древнюю культуру, которая, судя по некоторым данным, угасла по так и не проясненным до настоящего времени причинам. Эта упадническая культура при всем том, что в техническом плане она достигла неведомых нам высот, бесспорно угнетающе воздействует сейчас на джейнийцев.

Следовательно, трибуналу надлежит определиться в следующем: представляют ли Дэв и Милисса культуру, которая лишь делает вид, что она находится в упадке? Но если это так, то ни о каком депрессивном воздействии ее на менее развитое общество не может идти и речи. Опять же: если дело обстоит таким образом, отражает ли их пребывание на Джейне наличие заговора чужаков и следует ли рассматривать их намерения как сознательное стремление подготовить вторжение на нашу планету?”

То, что скрывалось между строк, легко угадывалось. Статья неоспоримо свидетельствовала о наличии в Нанбриде и в сотнях других городов профессионального класса интеллектуально высокоразвитых джейнийцев. Стало ясно, что стоявшие на иерархической лестнице на более низкой ступени слои созрели заметно быстрее, чем их наследные властители. В то же время тон передовицы по своему характеру не был ни агрессивным, ни подстрекательским. Даже больше: она была полна уважения к правительству и отражала понимание значения нового закона.

Дэв очнулся от охвативших его мыслей, внезапно осознав, что прохожие внимательно наблюдают за ним. Неожиданно какой-то внушительных габаритов тип резко притормозил около него, смачно и громко выругался и угрожающе поднял руку, будто собираясь влепить ему затрещину.

Дэв инстинктивно отступил. Джейниец, всем своим видом выказывая полное к нему презрение, двинул кулаком в его сторону. Дэв легко уклонился, но выронил при этом газету. Разъяренный амбал джейсам поднял ее с мокрого тротуара и в неистовом порыве злобы разорвал набухшую влагой бумагу на мелкие клочки. Затем прорычал:

— Вы — ничтожество! Последний выродок исчезнувшей расы! Вы даже меньше, чем ноль!

Дэв счел благоразумным удалиться. Он шмыгнул в прилегавшую улицу и направился в темноте и под проливным дождем к себе. Однако, подходя к окраине города, он услышал шум, который нарастал по мере его продвижения вперед. Выйдя к открытому пространству перед своим домом, он очутился перед громадной улюлюкающей толпой, в которой там и сям мелькали зажженные ручные фонарики.

Встревоженный, Дэв попятился. Он скользнул в соседнюю улочку и остановился перед дверью небольшого строения. Отсюда он мог пробраться к себе, в большой дом, незамеченным. В далеком прошлом, когда жизнь на Джейне была устроена еще весьма примитивно, приключалось немало пренеприятных историй, и тогда этот потаенный вход не раз выручал его и Милиссу.

Он беспрепятственно прошел туннелем в резиденцию. Затем, подойдя к оптическому прибору, взглянул на то, что происходило снаружи. Дождь и темнота, словно по мановению волшебной палочки, куда-то исчезли, и толпа предстала перед ним, как при дневном свете. Джейнийцев собралось гораздо больше, чем он предполагал.

Дэв печально покачал головой. То, что он сейчас видел перед собой, живо напоминало ему прошлые времена на Земле. Наверху — потомственная иерархия; далее — спе-ленутый законами средний класс; совсем внизу — бурлящая, не рассуждающая народная стихия.

Верхние слои на пути к психозному состоянию жаждут крови, крайне субъективны в своих оценках. Средний класс еще недостаточно созрел, не ведал, что будущее — за ним. И наконец, полностью одураченный народ.

Дэв с облегчением заметил, что в зоне между домом и бесновавшейся толпой патрулировали несколько сот солдат. Какой-то офицер взывал к собравшимся через мегафон:

— Возвращайтесь домой! Никто еще не отменял законов! Прошу разойтись! Если эти люди действительно шпионы, то их обязательно предадут суду. Прошу вас, разойдитесь!

В конечном счете к полуночи эти регулярные обращения возымели действие. Мелкими группами джейнийцы потянулись к городу, по домам. Но Дэв отправился спать только к двум часам ночи, когда полностью убедился, что стихийный штурм его дому больше не угрожает.

Лежа в постели, он мысленно без труда, пункт за пунктом, опроверг все обвинения, выдвинутые против Милиссы и его самого.

Автор передовицы действительно прав, утверждая, что в прошлом примитивные народы психически и физически серьезно пострадали от шокового столкновения с более развитой культурой. Но ведь вполне по силам разработать систему мер по обеспечению более мягкого и гуманного подхода к решению этой проблемы.

Учителя, несомненно, справились бы с подобной задачей. Иначе просто не могло быть. Нелепо было думать, что Милисса и он оказались бы неподготовленными к адекватному отражению их собственных реальностей.

Сотни лет неведения столь жизненно важных проблем?

Нет, это было абсолютно исключено.

Истина была столь проста и столь очевидна. Почти пять сотен потраченных на эту миссию лет сформировали в его разуме настолько мощный временной пласт, что его не могли пробить никакие слова и обвинения джейнийцев.

И он безмятежно заснул.

4

Все то время, пока распалившаяся, набухшая угрозой толпа осаждала дом Дэва, Рокуэл неотлучно находился в центральном узле связи дворца. Он неоднократно напрямую связывался с офицером, командовавшим на месте силами порядка, интересуясь складывавшейся там ситуацией.

Наконец совершенно измотанный, чувствуя себя несколько виноватым перед Нердой за столь позднее возвращение, он направился домой. Странно, отметил он, подходя к спальне, почему там темно? Его остро кольнуло тревожное предчувствие неладного.

Рокуэл зажег свет и замер, полный смятения. Нерда спокойно лежала в ночной сорочке в постели. С закрытыми глазами. Ровно и спокойно дышала.

Мысли Рокуэла молнией метнулись к их разговору вчерашним утром. Только сейчас он осознал, что бесповоротно утратил в глазах жены свой мужской авторитет. И опять ему назойливо и тревожно вспомнилась собственная неспособность осмыслить идею Символа.

Стоя у изголовья жены, заснувшей без его обязательного в таких случаях предварительного разрешения, Рокуэл мучительно раздумывал о тех скандальных последствиях, которые грозили бы ему в том случае, если до кого-то дойдет известие о ее бунте. Уже одно то, что он отсутствовал целый год, существенно подорвало позиции трона С момента же возвращения прошло слишком мало времени, чтобы он смог поправить это положение и полностью восстановить былую власть. Он уловил недвусмысленную напряженность в среде джейнийской знати и твердо знал, что понадобится определенное время, чтобы эти, склонные к насилию и полные подозрительности, вельможи убедились, что новый закон не представляет для них прямой угрозы.

А если они еще и обнаружат, что у него недостает энергии даже для того, чтобы строго, по-джейнийски, держать собственную жену в узде… Поддавшись мгновенно захлестнувшей его мутной волне впитанных с младенчества догм, он ринулся к безмятежно раскинувшемуся телу Нерды. Заскрипев зубами и сжав пудовые кулаки, он был уже готов одним махом вышвырнуть ее с ложа.

Но в этот момент его пронзило какое-то абсолютно неведомое ему раньше чувство, мелькнула совершенно новая для него мысль. Они сдержали его импульсивный порыв.

Да, верно, он собрался поступить так, как того требовал инстинкт джейсама. Но не был ли оправдан этот поступок Нерды? Справедлива ли была традиционная форма обращения с женщинами на Джейне? Правильно ли он, Рокуэл, проанализировал те причины, которые побудили ее поступить таким образом? Но стоило ему подумать, а не убедил ли ее так поступить какой-то мужчина, как жаркий приступ древней паранойи джейнийского самца омрачил его лицо и смешал мысли.

Кто он, уж не Дэв ли, землянин?

Какая-то часть мозга Рокуэла тут же отбросила это предположение как бессмысленное: если женщин Джейны выдавали замуж насильно, это отнюдь не означало, что они обязательно должны были изменять своим супругам. С другой стороны, зная свойственное Дэву чувство безграничной личной ответственности, он понимал, что тот не мог в корыстных целях воспользоваться годом “вдовства” королевы.

И все же для его лихорадочно возбужденного мозга, в котором в этот момент теснились самые дикие ассоциации, одних этих здравых мыслей было недостаточно. Он нуждался в стопроцентной уверенности.

Рокуэл развернулся и вышел.

Через несколько минут его нещадно трещавший мотоцикл мчался в сопровождении эскорта телохранителей по направлению к военной тюрьме, где была заточена Милисса.


Шаги Рокуэла и его свиты звонко отзывались в мрачных, оголенных бетонных коридорах. Света от лампы, которую нес дежурный офицер, хватало, но он порождал длинные, уродливо кривлявшиеся тени.

В этом неверном свете до сознания Рокуэла дошла вся серая убогость тюремного мирка, и он несколько смягчился душой. Ему вдруг вспомнилось, что Милисса провела в этой клоаке вот уже несколько дней, и он подумал, что допускать этого ни в коем случае не следовало.

Согласно новому закону, Рокуэл не имел возможности прямо воспрепятствовать ее аресту, но в нем поднялась глухая ярость против Джайера.

Однако ее хватило ненадолго. Лишь до порога камеры Милиссы. Вошел он туда один, оставив охрану в коридоре.

Поначалу он чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Но искреннее удивление Милиссы, сменившееся радостью, как только она его узнала, мелькнувшие затем в ее глазах недоумение и вопрос, с какой это стати он явился в столь поздний час, — все это вместе позволило Рокуэлу переступить порог нерешительности.

И он в упор выпалил то, что в данный момент волновало его больше всего: почему они с Дэвом расстались?

Вопрос, казалось, удивил Милиссу. Но она объяснила себе это тем, что в прошлом они всегда поддерживали друг с другом тесные дружеские отношения.

Она чуть помолчала, но быстро спохватилась, что с ее стороны было весьма неосторожно затягивать с ответом. И она повторила ему тот диагноз, который поставил Дэв: она достигла стадии неодолимой тяги к смерти, которая погубила человечество. Она сочла, что из всех возможных это было наилучшее для нее объяснение случившегося.

Слова Милиссы, особенно упоминание о смерти, отрезвили Рокуэла. Тем более что она объяснила все очень обстоятельно. Рокуэл уточнил:

— Из сказанного следует, что вы повели себя в какой-то степени однотипно с тем видом эмоций, которые проявляли те, кто на самом деле проходил подобную фазу. Такое впечатление, что вы сделали это нарочно, полагая, что Дэв искренне поверит в наличие болезни.

— Думаю, что так оно и было, — признала Милисса. — Смертный зов — штука субтильная. Можно и самому обмануться.

Рокуэл, однако, упорствовал:

— Но это не значит, что вы и на самом деле умрете?

— Насколько я знаю, нет.

Рокуэл воспринял ее ответ с неподдельным и все возраставшим удивлением. Подумав немного, он в конце концов обронил:

— Но почему вы ничего не предпринимаете, чтобы вырваться из тюрьмы? Вам здесь явно не место.

— А что я могла бы сделать для этого?

— А разве у вас нет на подобный случай особых средств?

— Никаких, — ответила она, — кроме Символов, которые использовались до сего времени. Все, чем мы располагаем, — это некоторые типы легких видов вооружения и ряд мобильных средств, большинство из которых переданы джейнийцам.

— А как насчет тех Символов, что находятся пока в резерве?

— Их время еще не пришло, — пояснила Милисса. — Здесь, на Джейне, они абсолютно бесполезны.

Рокуэл тяжело вздохнул.

“В то же время, — подумал он, — Дэв использовал мощь миллионов существ, которые, даже не догадываясь об этом, верили в конституционную монархию, хотя и не представляли себе, что это такое. Но почему бы не задействовать такую силищу до того, как эти миллионы начнут верить в следующий Символ!”

Но такого вопроса он Милиссе не задал. Постигнуть, что такое Символ, — неважно какой, — он так и не смог, это было выше его понимания. Рокуэл со смирением подумал, что является всего-навсего заштатным нобилем с Джейны, причем достаточно простоватым по своей натуре. В течение года, проведенного на борту военного корабля землян, — об этом он пока никому не говорил ни слова — он по сути выступал в качестве заурядного племенного вождя, которого развлекали — истинно так! — ученые или торговцы, представлявшие цивилизации более высокого уровня. Они были дружелюбно настроены к нему, изо всех сил старались не задеть самолюбия, но, если уж честно признаться самому себе, он для них ничего особенного из себя не представлял, попросту говоря, был ничем. Его положение на Джейне, его титул — все это для них не имело ровно никакого значения. А если и имело, то только в той мере, в какой они использовали местных царьков в рамках выполнения ими свой миссии — нести всюду процветание и благополучие.

И все-таки Рокуэл сделал еще одну попытку определить свой потолок понимания.

По его просьбе Милисса вновь подробно объяснила, что такое сила Символа. Глухо! Он и на этот раз ничего не понял.

— Мы, твердолобые джейсамы…


— Самое смешное во всем этом, — с горечью произнес он после того, как рассказал Милиссе о своей неудаче, — это то, что я сам в состоянии контролировать один из Символов…

Он запнулся. Такого признания он не сделал бы никому, кроме Милиссы. Она вообще была единственным существом, с кем он зачастую чувствовал, что может разговаривать совершенно откровенно.

Смутившись, Рокуэл все же кое-как закончил свою мысль:

— Естественно, его придали мне как своего рода телохранителя.

И он снова замкнулся по причине пристального взгляда Милиссы, которая жадно и немного испуганно буквально вперилась в него, сначала откровенно недоверчиво, а затем несомненно убедившись, что он говорил правду.

Она выдохнула:

— Кто дал вам право контроля над этим Символом?

— Земляне, — просто ответил он.

Ее реакция на его слова была ошеломляюще бурной. Она съежилась в комочек на своей кушетке, ее бил нервный колотун, голова дергалась во все стороны, как у психических больных во время приступа невыносимых болей. Несколько секунд ее корежило и ломало. Постепенно, однако, она сумела взять себя в руки и прошептала:

— Так, значит, интуиция Джайера и его обвинения — все это имеет под собой реальную основу! Где-то неподалеку бродят земляне… — Она словно задохнулась, потом, дрожа от нетерпения, умоляюще обратилась к Рокуэлу: — Расскажите мне, только поточнее, где вы были и что видели…

Рокуэл выложил ей все свои впечатления о годичном пребывании на военном корабле землян. Она переспросила чуть слышно:

— Так, значит, там были и мужчины, и женщины?

— Конечно. Целое сообщество в несколько тысяч человек.

— Вы где-нибудь совершали посадку?

— У меня не сложилось такого впечатления. — Он вздохнул. — Это был корабль невероятных размеров. В некоторые отсеки меня не допускали, но я видел, что там происходит, на экранах мониторов. Своему языку они меня не обучали и общались со мной с помощью машины-переводчика.

Подумав, он добавил:

— В принципе нельзя исключать, что мы совершали посадки на каких-то планетах, но я этого не почувствовал.

— И вас обучал контролировать Символ один из землян?

— Да.

Милисса продолжала допытываться:

— Каким образом, как вам сказали, должен действовать этот Символ? Например, если бы Джайер действительно попытался пронзить вас мечом… что бы с ним произошло?

Рокуэл не смог ответить на этот вопрос. Он лишь промямлил:

— Они рекомендовали мне быть поосторожнее с этим Символом, сказав, что иначе я сам могу оказаться его жертвой. — И добавил: — Когда я напустил его на Джайера, то почувствовал, как Символ уцепился за меня и стал тащить, как… — он запнулся в поисках подходящего слова. — Меня притянуло, словно магнитом.

— Но это Символ чего? — не сдавалась Милисса.

Рокуэл не имел на этот счет ни малейшего понятия. Озадаченная Милисса все же продолжала расспрашивать:

— Наверное, он подпитывается энергией какой-нибудь крупной идеи с другой планеты, раз мы никак его не обнаружили здесь. Но что же все-таки это может быть?

Рокуэл молчал. Милисса уточнила:

— Вы все еще сохраняете контроль за этим Символом?

Он утвердительно кивнул.

— Сказали ли они, что оставят его за вами навсегда?

Рокуэл печально взглянул на нее.

— А вот этого я вспомнить не могу. Что-то об этом говорилось, но каждый раз, когда я, кажется, вот-вот вспомню их слова, они вдруг куда-то проваливаются.

— Это похоже на поверхностное программирование, — покачала головой Милисса. — Как если бы то, к чему все это относится, могло произойти в любую минуту. Значит, мы накануне серьезного кризиса.

Явно размышляя вслух, она заявила далее, что только Символ в состоянии воздействовать то мощно, то едва-едва, невзирая на расстояние. Закончила же она совсем неожиданным для Рокуэла выводом:

— Должно быть, это ваш, сугубо личный, Символ, что само по себе весьма необычно. К примеру, если бы я могла делать то, на что, судя по описанию, способны вы, то я мигом бы вызволила себя из этого застенка.

Вторичное признание Милиссы в собственной беспомощности вернуло мысли Рокуэла к ее тяжелому положению. Тот факт, что своими силами она была не в состоянии уберечь себя, неожиданно приобретал громадное значение. Это возвращало контроль за ситуацией в руки джейнийцев. Следовательно, они вольны принять или отклонить тот или иной дар из арсенала научно-технических достижений землян, то есть действовать согласно принципу самоопределения.

“Мы можем использовать все, что они нам предлагают, но ничто не обязывает нас это делать.”

Рокуэл почувствовал, что в его личности джейсама есть нечто более сильное, чем он до сих пор считал. Те обвинения, которые Джайер выдвинул против Милиссы, содержали в себе для представителей его расы определенную истину. В результате нахождения на Джейне землян, пусть даже количественно совсем незначительного, у всего населения складывалось нечто вроде ощущения подмены их собственной самобытности.

Эти рассуждения привели Рокуэла к осознанию масштаба опасности, которая нависла над Милиссой. Он ужаснулся этому. Если земляне не имели возможности постоять за себя, то положение Милиссы было просто отчаянным.

Рокуэл сделал над собой усилие, чтобы отогнать эти тягостные мысли, и вновь обрел уверенный и солидный вид.

— Предстоят тяжкие испытания, — мягко обратился он к узнице. — Я связан этим новым законом, как и все остальные джейнийцы. Поэтому вернуть вам свободу своим личным распоряжением не могу. Значит, надо думать об адвокате. Есть ли он у вас?

— Еще нет, — ответила Милисса.

— Я позвоню Дэву и скажу ему, что это — абсолютная необходимость. Пусть он немедленно кого-то наймет.

— Он и пальцем не пошевелит. — Она напомнила ему о правиле “зова смерти”: выжившим оказывается только тот, кто отказывается помогать тем, кого она неодолимо тянет к себе. — На это я и рассчитывала, чтобы отдалить его от себя. Так что полагаться на его содействие не приходится.

Рокуэл покачал головой и, улыбнувшись, заявил, что в этом вопросе его позиция посильнее, чем у Дэва.

— Я обязательно позвоню ему, — твердо заверил он. — Дэв сделает это, потому что об этом его попрошу я и не обязательно для того, чтобы оказать вам помощь. — Помолчав, он добавил: — В данном случае действовать может только он. Будет странно выглядеть, если он этого не сделает. Именно поэтому он и примет необходимые меры.

Рокуэл машинально бросил взгляд на часы. И даже вздрогнул: было уже четыре утра.

— Я очень сожалею, — начал он извиняться. — Своим визитом помешал вам выспаться.

Но Милисса небрежно отмахнулась от его слов.

— После этой нашей встречи я почувствовала себя намного лучше. Вы первый, кто принес мне весточку… извне. — При этом она посмотрела на потолок и слегка повела рукой. — И это с тех самых пор, как много-много лет назад Дэв и я оказались здесь. Не все пока мне ясно, трудно сказать, что все это значит. Но в одном я теперь уверена: кроме нас двоих, на свете есть еще немало землян!

На том они и расстались. Рокуэл вернулся во дворец и сразу же отправился спать, растянувшись рядом с Нердой, которая так и не проснулась.

Вот и с женой, подумал он, возникла проблема, немедленного решения которой он не видел.

5

Джейнийский адвокат, к которому направил свои стопы Дэв, важно покачал головой.

— Самым тяжким, — сказал он, — является четвертый пункт обвинения. В отношении остальных пока просто не существует никаких указаний в законе насчет кары. Судья поэтому бессилен. Он даже должен был бы ее освободить. Но вынашивание намерений уголовного характера, как показывает практика, рассматривается в качестве серьезного преступления. Не исключен и смертный приговор.

Дэв присутствовал на процессе в качестве свидетеля. По ходу разбирательства он чувствовал, как с каждой минутой в нем вскипает ярость и негодование, поскольку те дары, которые они бескорыстно преподнесли джейнийцам, теперь подавались в качестве улик против Милиссы. Главный тезис обвинения состоял в том, что более высокая по своему уровню развития культура посредством этих подарков научно-технического характера ловко направляла джейнийцев в обход их естественного русла развития. Тем самым она удерживала их в состоянии интеллектуального рабства, что расценивалось как установление господства одного народа над другим. Дэву самым важным представлялась сейчас даже не судьба Милиссы, больше всего его встревожили такого рода обвинения.

Когда адвокат вызвал его для дачи показаний, Дэв категорически отверг все эти инсинуации.

— Наука, — заявил он, — явление нейтральное. Она — правда Природы. Ученые Джейны в свое время открыли бы абсолютно то же самое. Предоставляя в распоряжение джейнийцев научные достижения древней цивилизации Земли, я выполнил задачу, поставленную передо мной ныне исчезнувшей космической расой. Мне надлежало как можно быстрее передать эстафету знаний в надежде, что, располагая такими великолепными стартовыми возможностями, джейнийцам удалось бы создать цивилизацию, которая будет неуклонно развиваться по восходящей в отличие от всех других, включая и земную, скатившихся к деградации…

Когда после заседания Суда он показался на улице, потребовался взвод охраны — его прислал Рокуэл, — чтобы оградить Дэва от выходок злобствовавшей толпы, выкрикивавшей лозунги:

“НАМ НЕ НУЖНЫ ЗНАНИЯ ЧУЖАКОВ!”, “ОСВОБОДИТЬ ДЖЕЙНУ ОТ ИНОСТРАННОГО ИГА!”, “ДЖЕЙНУ — ДЖЕЙНИЙЦАМ!”, “СМЕРТЬ ЗАХВАТЧИКАМ!”, “ЗЕМЛЯНЕ, УБИРАЙТЕСЬ ВОСВОЯСИ!”

Вакханалия оскорблений и проклятий продолжалась на всем пути до автобусной остановки. Часть охранников была вынуждена сопровождать Дэва до конечной станции. Оттуда и до дома Дэва подстраховывали уже солдаты, патрулировавшие местность вокруг его резиденции.

Милиссу признали виновной по всем пунктам выдвинутых против нее обвинений и приговорили к смертной казни. Три поданных в высшие судебные инстанции апелляции никакого действия не возымели.

Тогда Рокуэл самолично отменил смертный приговор, ссылаясь на незаконность осуждения в силу отсутствия в кодексе инкриминированных Милиссе преступлений.

Премьер-министр Джайер — никто не знал, откуда у него появился этот титул, — предложил в ответ поправки к действующему уголовному законодательству, которые были Проштемпелеваны депутатами. К его крайнему удивлению, Рокуэл не воспользовался своим правом вето.

Не утерпев, Джайер поинтересовался причинами.

— Я же сказал вам, — ответил потомственный Глава, — что не буду вмешиваться. — Он замолчал на мгновение и взглянул на собеседника. — Предположим, что все выдвинутые вами в адрес Милиссы обвинения соответствуют действительности. Если земляне и впрямь существа высшего порядка, то естественно будет предположить, что для спасения своих представителей на Джейне они направят сюда мощный космический флот. И тогда на нашей планете действительно будет установлен оккупационный режим. Даже если он продлится недолго, мы все равно будем обесчещены. Так что же вы выигрываете при таком повороте событий?

Джайер нахмурился.

— Честь Джейны, — парировал он с типичной для джейсамов надменностью, — требует внесения полной ясности в это темное дело. А что касается прибытия грозного флота землян, то мы займемся этим вопросом, когда он возникнет.

— И с каким же оружием? — сыронизировал Рокуэл.

— За человеком Дэвом установлено круглосуточное наблюдение, — не сдавался Джайер. — В нужный момент мы проведем операцию по изъятию всех его научных секретов. Мы раз и навсегда покончим с этой унизительной системой подачек. Они-то как раз и являются невыносимым оскорблением нашего достоинства. Нам нужно все и сразу!

Рокуэл, улыбаясь, сардонически вглядывался в лицо своего собеседника, побагровевшее в пылу спора. Потом скептически произнес:

— Ваш интерес к такого рода незначительным вопросам никак не вяжется с тем представлением, которое сложилось о вас в прошлом. Спрашивается, чего вы добиваетесь на самом деле?

Гиперджейсам окаменел. Затем сухо бросил:

— Вы ставите под сомнение мою лояльность, сир?

В воздухе запахло грозой. Но Рокуэл умело снял напряженность:

— Нет, Джайер. Полагаю, вы согласитесь с новым законом… если он будет вам выгоден. Так что же вы намерены предпринять теперь?

— Вы очень скоро об этом узнаете.

Джайер резко повернулся и вышел.


Чуть позже Рокуэл нанес визит Нерде. Он рассказал ей о стычке с Джайером и спросил, что она думает по этому поводу. Она ответила тут же. Это ничуть не удивило Рокуэла. После памятного бунта, когда жена, не испросив его разрешения, отправилась спать, Нерда не только закрепила это свое завоевание, но и стала более раскрепощенной в своих ответах даже тогда, когда они касались их личных взаимоотношений.

На ее взгляд, подчеркнула Нерда, Джайер очень интересуется женщиной с Земли и, следовательно, истинная его цель — устроить процесс над Дэвом, а не над Милиссой.

— Но… — начал было возражать Рокуэл, но тут же прикусил язык.

“Поосторожнее, — одернул он самого себя. — Ни в коем случае не стоит давать ей еще один повод, чтобы подорвать свой авторитет. Неизвестно, чем все это кончится…”

В то же время он чувствовал, что она права, и понимал собственную беспомощность. Сказанное Нердой лишь открыло ему глаза на ловкость Джайера. Можно было предположить, что шеф клана Дорришей ожидал освобождения Милиссы. И это было понятно, потому что процесс над ней выявил массу прорех в законодательстве, а слабость позиций обвинения и, наоборот, активность адвокатов прекрасно это продемонстрировали.

Следовательно, он займется устранением этих недочетов, после чего Дэва потащат в суд, и тогда уже отвертеться ему от высшей меры ни за что не удастся.

Рокуэл, поддавшись порыву, шагнул к Нерде и обнял ее.

— Блестящая мысль! — воскликнул он. — Воистину моя королева — особа тонкая и незаурядная. Спасибо!

Он поцеловал ее и с удивлением почувствовал, что она откликнулась на его ласку. Но это, видимо, произошло непроизвольно, поскольку Нерда тут же обрела прежнюю пассивность.

Рокуэл ничуть не обиделся. Наоборот, где-то в самых потаенных глубинах мозга у него зародилась одна очень любопытная мыслишка. А что, если женщины-джейнийки не так уж фригидны, как это было принято считать?

Возможно, не лишено будет интереса как-нибудь поэкспериментировать в этой области поглубже.

Пока же его главной заботой оставался Дэв. Его следовало немедленно предупредить о грозящей опасности.

На следующее утро Рокуэл узнал, что Милисса, которую все еще держали в тюрьме как лицо, представлявшее опасность для королевства, вновь предстанет перед судом. На предварительном заседании, состоявшемся после обеда, ее адвокат заявил, что принятый депутатами закон обратной силы не имеет.

Судья, согласившись с ним, тут же освободил Милиссу. Но обвинение, не мешкая, потребовало и добилось выдачи ордера на арест Дэва.

Вечером джейнийцы прочитали в газетах, что посланные выполнить это распоряжение офицеры так и не смогли нигде обнаружить землянина.

Все послеобеденное время Дэв провел в тайном убежище, где было оборудовано Хранилище Символов. Он готовил свой побег.

Пришло время ему исчезнуть, используя тот же самый способ, к которому они с Милиссой иногда уже прибегали в прошлом. Ведь в истории Джейны на их памяти случались уже и другие Джайеры Дорриши, каждый из которых добивался своих безжалостных целей. В те далекие времена свою безопасность они обеспечивали крайне просто: пережидали где-нибудь в укромном местечке, пока очередной их противник не заканчивал свой не столь уж долгий жизненный путь.

С наступлением ночи Дэв покинул свое укрытие и стал пробираться сквозь заросли к заветному месту. Лет семьдесят тому назад он закопал на склоне одного из холмов их скромный по размерам космический корабль.

Раньше уже бывало, что после слишком долгого пребывания в неподобающем месте обнаружить при возникновении необходимости корабль оказывалось делом нелегким. Но Дэв надеялся, что за какие-то там семьдесят лет с его космолетом ничего серьезного произойти просто не могло. Например, над этим местом не прошлись бульдозером и никому не взбрело в голову построить там здания. Он твердо верил, что корабль спокойно дожидается его в своем временном склепе.

Продираясь сквозь особенно густо поросший кустарником участок, Дэв услышал впереди какой-то шум. Он тут же распластался.

Слишком поздно! В темноте кто-то торопливо забегал. Потом из-за ближайшего кустарника сверкнули две пары глаз. Худые и сильные пальцы жадно ухватились за него, прижимая к почве.

На фоне сиявших городских огней проступил характерный для джейсама носище. Показался и женский силуэт, остановившийся на некотором расстоянии.

Густой голос джейсама возбужденно пророкотал:

— Наконец-то он попался! А ну, Перма, подойди и освети это мерзкое… — С его губ уже готово было сорваться грубое ругательство, когда он, бросив взгляд на свою добычу, изумленно воскликнул: — Клянусь Дилитом, это совсем не тот гусь, что ходит вокруг тебя кругами! Направь-ка фонарь на эту рожу, посмотрим, кого это мы сцапали.

В наступившей тишине были слышны лишь шаги медленно приближавшейся женщины.

Дэв лежал не двигаясь, даже не пытаясь оказать сопротивление. При желании он мог бы мгновенно сосредоточить в своей руке громадную энергию, направить ее в любую часть тела. Он мог бы ткнуть своего агрессора никогда еще не подводившими его пальцами в пару жизненно важных центров, да так, что этот суперджейсам отлетел бы, скорчившись от нестерпимой боли. Или еще проще: Дэв мог бы освободиться, вообще не прилагая каких-либо усилий — прямым выбросом мускульной энергии.

Дэв не сделал ни того, ни другого. Но, как это уже бывало в прошлом, способности действовать при необходимости в порядке самообороны он не терял.

Мысли Дэва прервал пучок света, безжалостно вырвавший из темноты его обращенное к нему лицо. Послышался полный отвращения голос женщины:

— Да ты только взгляни на него! Это же землянин! Так вот от какого воздыхателя ты меня оберегаешь! Надо же…

— Заткнись! — рявкнул джейсам. — За его поимку обещано большое вознаграждение. Мы сможем на него отгрохать нашу свадьбу! — Он несколько ослабил хватку. — А ну вставай, осколок прошлого! Пора вам с супружницей копыта отбрасывать! Вы ведь с ней — живые ископаемые!

Именно в этот момент Дэву и надлежало действовать, чтобы вырваться на свободу. Но он остался полностью безучастным и безропотно дал поставить себя на ноги.

С ним произошло что-то удивительное.

Пропала всякая реакция. Мозг сверлила одна мысль:

“Человеческая цивилизация мертва. Так зачем же мне и Милиссе цепляться за ценности потерпевшего крах общества?”

Одновременно те ментальные барьеры, которые он возвел в себе против Милиссы, разом рухнули, и его охватило чувство громадной вины перед ней. Он вдруг понял, насколько негибко вел себя, всецело отдавшись исполнению роли избранника — спасителя новой космической расы.

Оцепенев от охватившего его отчаяния, он на какой-то миг вдруг вспомнил когда-то небрежно брошенную им Милиссе фразу:

“Уверен, что у вас вытягивается нос. И вскоре вы будете походить на джейнийку…”

Теперь он осознал, что все это время жил в каком-то полусне, вроде самонаведенного гипноза, что некий идеал придал временную значимость его существованию, которое на самом деле было его лишено.

Раз они осудили Милиссу, то на этой планете не было ничего, что стоило бы спасать.

И он послушно последовал за полонившим его джейнийцем.


Рокуэл узнал о поимке Дэва рано утром. Он быстро оделся и позвонил Милиссе:

— К вам никто еще не запросился на утренний прием?

— Нет, но думаю, что за этим дело не станет.

— Сейчас буду, — отрывисто бросил он.

Чтобы попасть в резиденцию землян, он воспользовался секретным проходом, о котором знал. Узким, плохо освещенным коридором он добрался до запертой двери.

С той стороны до него донесся шум голосов. Рокуэл осторожно проскользнул в помещение. Он оказался в алькове, примыкавшем к ярко освещенному залу, от которого его отделяла золотисто-зеленая портьера, создававшая мягкий полумрак. Голоса слышались из-за полога. Он тут же узнал спокойный бас Джайера и возмущенное сопрано Милиссы.

— Я поражена! — в сердцах воскликнула она. — Несмотря на то что вы, вероятно, запрограммированы и, вполне возможно, находитесь в большой опасности, вы продолжаете меня преследовать!

Джайер ответил крайне самоуверенным тоном:

— Один раз я малодушно попался на подобные слова. Больше этого не повторится.

— Ваши речи, — сухо заметила Милисса, — свидетельствуют о том, что вы просто лишились рассудка.

— Джейсамы знают, — холодно парировал Джайер, — что важно, а что нет. Самка есть нечто существенное. Мотивации страха нет. — Он прокашлялся и небрежно добавил: — Позвольте мне поразмышлять вслух и проанализировать ситуацию с ваших позиций. Будете мне противиться — угодите опять в тюрьму. Уступите — и я смогу снять обвинения, повисшие тяжким грузом над Дэвом. Затем вы оба могли бы получить множество привилегий, если согласитесь встречаться со мной в будущем время от времени в интимной обстановке.

Рокуэл, застывший за портьерой, покачал головой. Да, интуиция не подвела Нерду. Вся эта возня вокруг обоих землян — не более чем одна из типичных хитроумных комбинаций, в которых так сильны джейсамы, когда речь идет о том, чтобы овладеть самкой.

Нельзя сказать, чтобы он был этим шокирован. Не был он, в сущности, и по-настоящему удивлен.

— Надеюсь, вы не ждете какого-либо визита? — осведомился Джайер.

В этот момент Рокуэл вышел из-за занавеса.


Вернувшись во дворец, он рассказал жене о том, что произошло в доме Милиссы.

— Я заявил ему следующее: Джайер, если я соглашаюсь поступиться частью своих монархических прав, то лишь из-за уверенности в том, что в обмен вы сами и другие вельможи ради расширения вашей политической власти откажетесь от сугубо личных привилегий, позволяющих вам навязывать джейнийцам свои капризы.

— И что же он ответил?

— А ничего. Повернулся, вышел из комнаты, а затем покинул дом.

Нерда не могла скрыть своего отвращения:

— Если ему удастся избавиться от Дэва, то, по его разумению, он сможет надеяться, что рано или поздно Милисса согласится принять его покровительство.

— Так вы полагаете, что он будет теперь упорствовать в своих обвинениях против Дэва?

— Ваши слова никак на него не повлияли, — пожала плечами Нерда. — Собственно говоря, чему тут удивляться: ведь он же самый что ни на есть дремучий джейсам!


В течение всего процесса Дэв оставался совершенно безучастным. Выделенный по указанию Рокуэла адвокат даже не сумел убедить его выступить в свою защиту.

Его признали виновным в шпионаже в пользу чужого мира и приговорили к высшей мере наказания путем усекновения головы.

6

Вертолет Рокуэла совершил посадку в середине громадного тюремного комплекса, на том месте, где традиционно казнили осужденных. Сюда уже съехалась вся джейнийская знать, подняв невообразимый шум и гам, порой прерываемый лишь пронзительным разбойничьим посвистом. Каждый джейсам азартно спорил, заключая пари насчет своих шансов попасть по жребию в число счастливчиков, которым будет поручено привести смертный приговор в исполнение.

Рокуэл пробрался сквозь эту толпу кандидатов в палачи, отмечая, что со всех сторон в его адрес слышались упреки в том, что число смертников в последнее время постоянно снижается. Подойдя к огороженной канатами зоне, где столпились жертвы, он понял причину этих сетований нобилей. В загоне для осужденных находилось менее сотни джейсамов плюс Дэв, а также четыре женщины, в то время как в прошлом там зачастую набивалось до пятисот.

Грубо говоря, на тысячу восемьсот молодых, полных нетерпения приступить к делу джейсамов-нобилей приходилось около сотни голов.

Рокуэлу представили список подлежащих казни. Он просмотрел его, не проронив ни слова. Но его внимание привлекли две фамилии. То были два инженера. Он насупился и повернулся к Джайеру:

— Как получилось, что стоящие джейнийцы, вроде этих двух, попали в этот список?

Джайер в порядке предостережения поднял руку.

— Ваше Величество, — подчеркнуто официально ответил он, — я вынужден обратить ваше внимание на тот прискорбный факт, что вы нарушаете процедуру, установленную новым законом. Согласно его положениям, король отныне не имеет права лично заниматься персональными случаями. В качестве премьер-министра я буду консультироваться с вами и выслушивать ваше мнение. Возможно, что по отдельным делам — но это не будет носить систематического характера — я попрошу вас помиловать того или иного из осужденных. Будьте любезны, передайте мне список.

Почувствовав какое-то опустошение в душе, Рокуэл протянул документ. В его намерение входило спасти Дэва, и он надеялся, что, опираясь на прецеденты прошлого, сумеет это сделать силой своей верховной власти. Краешком глаза он подметил, как ехидно ухмыльнулся Джайер.

— А в отношении заданного вами конкретного вопроса, сир, я отвечу вам следующее, — проговорил слегка насмешливым тоном глава клана Дорришей. — Новые нормы устанавливают, что все жители Джейны равны перед законом, подчиняются ему и несут равную ответственность за его нарушение. Эти двое совершили убийство. Они предстали перед судом. Приговор был предопределен степенью тяжести их преступления.

— Ясно, — буркнул Рокуэл.

Но всего яснее для него было то, что эта буйная толпа была единодушно настроена против Дэва и что у него не было никаких шансов спасти землянина.

— Не желаете ли вы, чтобы я пригласил этих двух инженеров и вы имели бы возможность сами задать им вопросы? — предложил Джайер.

Сказано это было сладко-искушающим тоном. Премьер-министр чувствовал себя полностью хозяином положения и был готов до конца играть в конституционную монархию. Похоже, она целиком отвечала его интересам.

Рокуэл молча кивнул.

Пока отыскивали этих двух джейсамов в толпе осужденных, он внутренне настроил себя на то, чтобы строго придерживаться старого испытанного метода: зараз заниматься не более чем одним делом. Тем самым ему удалось отодвинуть на время свою обеспокоенность судьбой землянина на второй план и всецело сосредоточить внимание на текущих делах.


Сцена, которую он сейчас наблюдал, ярко, хотя почти в карикатурном свете, отражала сегодняшнюю Джейну. Шуршащие одеяния нобилей развевались на ветру подобно непрерывно меняющему свои оттенки океану. Их красноватые головы ровно выстраивались над стеной волнами многоцветного шелка. Тысяча восемьсот похожих друг на друг голов, которые довольно причудливым образом создавали образ красоты в ее чистом виде.

Но то была красота хищного животного, горделивого, дерзкого, могучего и неукротимого. Все дышало природной первозданностью. Примитивные импульсы, толкавшие их в разнузданном порыве ярости на нескончаемые проявления насилия, диктовались не менее примитивными потребностями. И это была их правда, их действительность, никем не оспаривавшаяся на Джейне до того, пока туда не явились Дэв и Милисса и не стали принуждать к самоконтролю всю эту иерархию, жившую по кровавому закону сверхкульта мужского начала.

“Все происходящее в настоящую минуту, — подумалось Рокуэлу, — это финал целой эпохи. В этих тысяча восьмистах головах воплощен сейчас бесповоротный закат эры феодализма”.

Это должно было отмереть, слов нет. Но как?

К Джайеру подвели двух осужденных инженеров, что прервало размышления Рокуэла. Глава клана Дорришей вопросительно взглянул на него, и он подошел к смертникам. Мгновение спустя Рокуэл столкнулся с суровой действительностью.

В течение многих лет к ученым, инженерам и техникам в судах Джейны подходили с особой меркой. Хотя они не признавались, как нобили, стоящими выше законов, тем не менее пользовались привилегированным статусом. Было принято считать, что высококлассный инженер “стоил” столько же, сколько двадцать простолюдинов. Наличие диплома о высшем образовании повышало его вес до пятидесяти ординарных джейнийцев. Самый низкий коэффициент соответствовал десяти. Для техников отсчет начинался с двух и доходил до девяти. Такая градация означала, что если, например, “двадцатибалльный” инженер убивал обычного, без какой-либо профессиональной квалификации, джейнийца, то приговор ему соответственно равнялся двадцатой части положенного для такого случая, то есть сводился обычно к наложению штрафа. Высшую меру он получал только тогда, когда его жертвой становилась равноценная ему “двадцатка”.

Заговорил Джайер:

— Сир, перед вами те самые двое, историей которых вы изволили заинтересоваться. Лично я не вижу, что в новом законодательстве позволило бы нам изменить их участь.

Рокуэл подумал то же самое, но промолчал. Он взглянул на инженеров, которых ему представили как тянувших один на “пятнадцать”, второй — на “десятку”. Когда первому вытащили изо рта кляп, он шумно вознегодовал, что убил всего-навсего какую-то “тройку”, благо тот осмелился вести себя по отношению к нему вызывающе, что, естественно, привело его в бешенство. “Десятка” же вообще убил “единичку”, причем без всякого повода, просто так, в приступе типичной для джейсамов ярости.

Ничто в их поступках не оправдывало бы проявления милосердия. Новый закон был обязан доказать свою беспристрастность. Просто им не повезло, что они оказались первыми, на ком проявлялся этот принцип.

Рокуэл кивнул, и Джайер приказал поставить кляпы на место. Затем громко и отчетливо объявил, что приговор утвержден окончательно.

Почти тотчас же приступили к жеребьевке на предмет выявления тех нобилей, которым надлежало привести его в исполнение. Сквозь сетования неудачников вперед, зубоскаля, протиснулись те двое, кого указал перст судьбы. Выхватив мечи, они синхронно молодецки хрястнули по возложенным на плаху головам.

И промахнулись.

Из глоток нобилей-зрителей единодушно вырвался вопль удивления.


А Рокуэл в это время отчаянно сопротивлялся какой-то неведомой силе, обрушившейся лично на него.

Нечто, похожее на сгусток энергии, ухватило его за бок, потянуло за руку и слегка развернуло. Произошло это как раз в тот момент, когда заголосила публика. Он быстро сообразил, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

Движение головы — и он разом охватил всю сцену. Оба нобиля, проводившие экзекуцию, медленно распрямлялись после удара. Извергая сквозь стиснутые зубы поток непристойностей, они уже замахивались для вторичной попытки.

— Минуточку! — гаркнул Рокуэл.

Мечи, слегка повальсировав в воздухе, нехотя опустились.

Нобили-палачи, слегка растерянные и тем сильнее взъярившиеся, вопросительно уставились на своего наследного короля.

— Что произошло? — строго спросил тот.

Объяснения обоих совпали: в момент удара что-то, похожее на порыв ветра, отклонило их мечи от заданной траектории.

В толпе зрителей раздался свист. Рокуэл обеспокоенно осмотрелся вокруг, заметив при этом, что Дэва настойчиво подталкивали к выходу из загона для осужденных. Он обратился к Джайеру:

— Приостановите казнь до тех пор, пока я не вернусь.

Шеф клана Дорришей изумленно взглянул на него, но не проронил ни слова. Рокуэл, не медля, направился по направлению к тому месту, где находился Дэв. Землянин встретил его вопросом:

— Что случилось?

— Это я у вас должен спросить об этом!

И он сообщил Дэву то, что рассказали ему нобили.

— Это весьма похоже на вмешательство Символа, — нахмурившись, заметил Дэв. — Но мне прекрасно известно, что ни один из них не предусмотрен для ситуации такого порядка. Надо полагать, что какой-то процесс на Джейне подошел к своей развязке, иначе это — просто непонятный сбой. Почему бы вам не позволить Джайеру продолжить экзекуцию?

Рокуэл все еще был под впечатлением того ощущения, которое испытал, когда в его правый бок вцепилась неведомая ему сила. Оно, впрочем, напомнило ему то, что он испытал во время противостояния Джайеру в день возвращения на родную планету. Поэтому он не разделял мнения Дэва насчет продолжения казней, но смолчал.

Рокуэл повернулся и возвратился к плахе, распорядившись освободить обоих инженеров. Это соответствовало традиции не повторять однажды неудавшуюся казнь.

— А вы оба лишаетесь впредь права исполнять смертный приговор, — сухо бросил он двум неудачникам-палачам.

Оба джейсама, ругаясь на чем свет стоит, удалились.

Согласно процедуре, следующими на эшафот должны были взойти женщины. Первая из них оказалась несчастной старухой, полностью выжившей из ума. Она искренне полагала, что вся эта толпа собралась сюда с целью приветствовать ее. Рокуэлу и в голову не пришло просить за нее. Сумасшедшим на Джейре места не было. Если они становились обузой для общества, их неукоснительно предавали смерти. А старушка слишком очевидно подходила под эту категорию лиц.

Поворачиваясь к трем остальным осужденным женщинам, Рокуэл перехватил взгляд Джайера. Гиперджейсам отрицательно покачал головой.

— Будьте осторожны, сир! — предостерег он. — Вы вот-вот опять превысите свои полномочия.

Это действительно было так. Рокуэл кивнул.

— Знаете, лорд Джайер, не так-то легко отказываться от власти, — примирительно заметил он. — А посему прошу проявить в отношении меня должную выдержку. Что же касается моих намерений, то они по-прежнему чисты.

В ответ ни одна морщинка не разгладилась на суровом лице предводителя клана Дорришей.

“Каким же замечательным человеком, — подумал Рокуэл, — должен был быть первый из земных монархов, кто согласился — причем у него не было никаких прецедентов! — ограничить свою абсолютную власть рамками конституционной монархии…”

Имени этого короля он, конечно, не помнил, хотя Дэв в свое время и называл его.

Эти исторические параллели возникли в мозгу Рокуэла потому, что даже сейчас он с трудом примирялся с мыслью о том, что уступаемая им доля власти в конечном счете отойдет к Джайеру. И все же он заставил себя внутренне расслабиться и сделал шаг назад.

— Продолжайте, лорд Дорриш.

Он сумел обуздать себя и оценивал все последующие события, не позволяя собственному пребывавшему в смятении “я” каким-либо образом повлиять на них.

Двум из трех оставшихся женщин никто уже помочь был не в силах. Их мужья нобили обвинили супруг в неверности, и Суд признал их виновными. Где-то в глубине души Рокуэл сомневался, что они совершили столь чудовищное по меркам Джейны преступление. Но сейчас оспаривать вердикт Суда было явно не время.

Последнюю из четверых женщин, как оказалось, осудили за то, что она усомнилась в истинности религии. Когда она предстала перед ними, Джайер метнул вопрошающий взгляд на Рокуэла. Сделано это было в основном для проформы, ибо он никак не ожидал, что тот вмешается. Джайер уже отворачивался, когда почувствовал, что Рокуэл тронул его за руку. Он дернулся и взглянул на него с выражением беспредельного терпения на лице. Но уже после первых произнесенных слов стало ясно, что по столь ничтожному вопросу Джайер был готов уступить королю и дать тому возможность воспользоваться своим правом помилования.

— Сир! — ответил он. — Я полагаю, что в этом частном случае вполне можно ограничиться условным осуждением. Но будьте любезны изложить те мотивы, по которым вы считаете возможным отклонить решение Суда.

Что и было сделано.

В своем кратком обращении к собравшимся нобилям Рокуэл, следуя рекомендациям Дэва, сделанным задолго до этого, подчеркнул исключительную важность сохранения за религией ее традиционно гуманистического характера.

Жизнь женщины удалось спасти.


После этого эпизода Рокуэл непроизвольно напрягся, не зная, какого развития событии следовало теперь ожидать. Между тем новая троица определенных жребием нобилей в восторге от выпавшего на их долю шанса проявить себя продвигалась к месту казни. Двое из них, кому поручили отрубить головы прелюбодейкам, шумно выражали свое удовольствие в связи с тем, что они удостоены привилегии привести в исполнение столь важный акт правосудия.

Три меча поднялись и опустились одновременно.

Но женщины, стоявшие на коленях, с головами на плахах, продолжали обреченно ждать. Мгновение спустя они, удивленные задержкой, осмелились поднять глаза, словно желая спросить, в чем дело.

А случилось то, что все три меча палачей отлетели метров на двадцать от их владельцев. У Рокуэла, самым пристальным образом наблюдавшего за происходившим, сложилось впечатление, что во время полета в воздухе все три клинка неестественно поблескивали, но полной уверенности в этом не было. Кроме того, в момент попытки казни что-то могучее как бы схватило его стальными пальцами и немного сдвинуло с места.

Джайер, как успел заметить Рокуэл, распростерся неподалеку от него. Он подошел к нему и помог гиперджейсаму подняться на ноги.

— Что произошло? — не скрывая тревоги, спросил Рокуэл.

— Это явная магия, — прошептал Джайер. — Меня чем-то пребольно стукнуло.

Он, похоже, утратил былую самоуверенность и не стал возражать, когда Рокуэл предложил приостановить казнь и провести расследование.

— И что же это будет за расследование? — все же недоуменно поинтересовался он.

Рокуэл заверил его, что по крайней мере одно лицо должно быть обязательно допрошено.

Поэтому сразу же после того, как освободили женщин и разжаловали новую группу незадачливых палачей, Рокуэл поспешил к Дэву. Оба они покинули зону, предназначавшуюся для заключенных.

— Ну, теперь видели? — набросился Рокуэл на землянина обвинительным тоном.

— Да. Никаких сомнений: в дело вмешался Символ, причем во второй раз он действовал более решительно. Питающая его энергия нарастает очень быстро.

— Но о каком Символе может идти речь? — возразил Рокуэл. — Я-то полагал, что они… — Он поперхнулся, вовремя вспомнив, что понятия не имел, чем на самом деле мог являться Символ. Он кое-как закончил фразу: — Так какие теперь у вас будут предложения?

— При следующей попытке, — хладнокровно уточнил Дэв, — нельзя исключать возвратного действия, в результате чего палачи окажутся ранеными. — Казалось, этот феномен живо заинтересовал землянина. Апатия частично улетучилась, внезапно заблестели глаза. Воспрянув духом, он огляделся:

— Почему бы вам не дать Джайеру возможность обезглавить меня? Это сразу бы разрешило массу проблем.

Рокуэл насупился, затем покачал головой. Он прекрасно понимал, что ранение или даже смерть главаря клана Дорришей чреваты серьезным осложнением отношений с немалой частью населения Джейны, поддерживавшей его.


Между тем в толпе вновь стал раздаваться негодующий свист, послышались выкрики с требованием принять в конце-то концов какое-нибудь решение. Тем не менее нобили, судя по всему, подрастерялись. По тону и характеру их воплей стало ясно, что они были совершенно дезориентированы и не знали, что может случиться в следующую минуту. Для тех, кто находился в непосредственной близости от места экзекуции, все, что произошло, наверняка выглядело темным и нечистым делом. Но надо честно признать, что еще никогда и никому не удавалось что-нибудь объяснить всем нобилям сразу как единой группе…

Тот факт, что не приходилось надеяться на помощь со стороны джейнийской знати, еще более усложнял ситуацию. Взвинченный Рокуэл явно смешался и не представлял себе, что можно сделать в сложившейся ситуации. А нетерпение толпы усиливалось, крики нарастали. И тут Рокуэл догадался о причине возникшего волнения в толпе. Выведя Дэва из отстойника для осужденных, он создал у зрителей впечатление, что именно тот будет следующей жертвой.

И горлопаны сейчас требовали именно этого: предать казни Дэва.

Землянин побледнел, но, перекрывая шум и гвалт толпы, почти что прокричал на ухо Рокуэлу:

— И все-таки почему бы не попробовать? Посмотрим, что из этого получится.

Рокуэл хотел было возразить ему:

“А вдруг Символ, который, как я считаю, находится у меня под началом, станет действовать независимо от моей воли, даже вообще выйдет из-под всякого контроля?”

Но он не смог выразить эту мысль. Он просто не сумел выговорить нужные слова. Его лицо исказилось гримасой от усилий произнести эту фразу.

Заметивший это Дэв забеспокоился:

— Что-то не так, сир?

Рокуэл попробовал еще раз, и опять безрезультатно. Его охватило чувство деградации, собственного уничтожения.

“Ясно: меня запрограммировали. Милиссе я могу рассказать о подчиняющемся мне Символе, а Дэву — нет…”

В сущности, реально ему так и не довелось контролировать свой Символ. Это Рокуэл теперь осознавал вполне отчетливо. Просто каким-то образом тот был связан с его личностью и именно по этой причине проявлял себя сейчас.

— У меня складывается впечатление, — вдруг обрел голос Рокуэл, — что эту публичную казнь не разрешают.

Ага, значит, говорить он все же мог, и вполне нормально, но при условии — не упоминать при этом о своем Символе.

Дэв покачал головой:

— Я чего-то не схватываю. Джейна еще не созрела для того, чтобы отменять на ней смертную казнь. Действительно… — он выглядел напуганным. Сделал какой-то неопределенный жест, как бы охватывая все окружавшее их пространство. — Случись, что в один прекрасный день миллионы параноидальных самцов, населяющих эту планету, обнаружат, что ни за какие свои деяния они больше не рискуют жизнью, — и здесь возникнет обстановочка почище адовой.

В мозгу Рокуэла молниеносно пронеслась вызванная словами землянина картина полного краха Джейны — разгула грабежей, насилия и убийств. По спине пробежал холодок. Он живо вообразил, как джейнийские улицы закипят от наплыва уголовников, как всевозможные банды начнут раздирать и грабить страну. Надо было что-то предпринимать, причем немедленно.

Опять с запозданием он вспомнил о новых функциях главы клана Дорришей, о том, что обязан теперь консультироваться с ним. Он поискал его глазами и обнаружил, что тот держится неподалеку. Гиперджейсам, сощурив глаза, внимательно вглядывался в Дэва.

Впрочем, на большее, чем бросить взгляд в сторону премьера, времени у монарха уже не было: нобили Джейны завопили так, что нормальный разговор стал попросту невозможным. Тогда Рокуэл сделал знак королевским барабанщикам рассыпать громовую дробь, потребовав тем самым от собравшихся тишины и спокойствия.

Минуту спустя он изложил затихнувшей и пораженной его речью толпе то, что знал от Дэва относительно сути Символа и его действия.

Но не успел он закончить свое обращение, как. в толпе кто-то истошно выкрикнул:

— Если покончим с этим типом, то прекратится и вся эта белиберда!

Говоривший принялся решительно проталкиваться сквозь ряды. Толпа заколыхалась. Сначала с десяток, затем уже сотня, а потом и сотни нобилей угрожающе рванулись вперед.

Кто-то прокричал Рокуэлу прямо в ухо:

— Спасайтесь! Речь идет о вашей жизни!

Сказано это было столь императивно, что Рокуэл отмахал метров двадцать, прежде чем сообразил, что предупреждение поступило от Дэва. Он резко остановился и обернулся. Как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть разразившуюся катастрофу.


Джейсамов подбросило вверх и стремительно завертело, как если бы они попали в воздушный вихрь. Невидимая сила вырвала целый фонтан тел, и тот, вращаясь, подобно лишенному силы притяжения громадному волчку, взлетел на довольно большую высоту.

Боковым зрением Рокуэл подметил, что Дэв пробивался сквозь толпу отхлынувших назад нобилей. Наконец ему удалось добраться до Рокуэла и прокричать:

— Быстро! Если их подкинет еще выше, то, шлепнувшись затем обратно, они разобьются в лепешку или уж во всяком случае серьезно поранятся.

— Что вы имеете в виду? — выдавил потрясенный происходившими событиями Рокуэл. — Что “быстро”?

Прежде пылавшие внутренним огнем глаза Дэва внезапно потускнели. На его лице отразилось замешательство. Он прошептал:

— Что такое? Понятия не имею, почему я выкрикнул эти слова!

Но Рокуэл неожиданно для себя вдруг понял подлинный смысл его реакции. У него мелькнула мысль: “А ведь он запрограммирован тоже…” Рокуэл почувствовал, что ему открылась истина, которая укреплялась с каждой секундой. Она поразила его. Все, что сейчас происходило, было, неоспоримо, проявлением мощи того самого Символа, контроль над которым был предоставлен только ему.

Утешало то, что в критический момент право принять последнее решение было оставлено за ним, потомственным генералом Джейны.

Он быстро вызвал в памяти тот ментальный приказ, который должен был позволить энергии Тайгэн усмирить Символ. При этом непроизвольно подумалось: “Для того чтобы управлять планетой с помощью Символов, нет необходимости широко взаимодействовать с массами. Для этого достаточно опираться на горстку ключевых лиц…”

Самым же уникальным моментом во всей этой истории был тот факт, что двум наставникам — Дэву и Милиссе — не было позволено проявлять собственной инициативы.


После того как утихомирился этот вздыбившийся нежданно-негаданно вихрь, нобили начали один за другим плюхаться с тех высот, куда их закинуло. Некоторых какое-то время не могли привести в чувство. Рокуэл тем временем обратился к Джайеру с предложением продолжить публичную казнь. Гиперджейсам остановил на нем свой лишенный всякого выражения взгляд.

— Ваше Величество, — произнес он с деланным удивлением, — боюсь, что в данную минуту мы не найдем никого, кто пожелал бы выступить в роли палача.

Рокуэл и сам был убежден в этом. Но он мягко напомнил премьеру, что решение о приостановке казни надлежало принимать правительству, а не главе конституционной монархии.

И добавил, глядя прямо в глаза Джайеру:

— У меня лично сложилось также впечатление, что правительство одновременно должно освободить Дэва и снять с него все обвинения.

Этим замечанием он сначала заслужил со стороны главаря клана Дорришей полный черной злобы взгляд. Но затем тот расплылся в улыбке, весьма нетипичной для вечно гримасничавшего лица Джайера.

— Ваше Величество, — степенно произнес он, — меня крайне поразило одно сделанное вами ранее замечание. Сегодня я понял, насколько вы были правы, когда утверждали, что власть оставлять — дело нелегкое. Но одновременно представляется, что в равной степени трудно такому лицу, как я, привыкнуть и к расширению своих властных полномочий. В то же время хотел бы заверить вас в том, что намерен попытаться это сделать. Я рассматриваю роль премьер-министра как нечто целостное и высокоморальное. Посему… — он сделал широкий жест рукой и торжественно возвестил: — Ради того, чтобы наглядно доказать вам свое твердое стремление подняться до этих высот своей функции, я в качестве главы правительства, которому поручено обеспечивать нормальный ход государственных дел до следующих выборов, которые пройдут в соответствии с новым законом, прошу вас помиловать землянина Дэва и снять с него все сформулированные против него в ходе суда обвинения.

— Согласен, — промолвил Рокуэл.

То была крупная победа. Но когда он возвращался во дворец в окружении эскорта телохранителей на мотоциклах, настроение Рокуэла резко упало. Проехав всего сотню метров, он вдруг осознал, что его еще более жестоко, чем раньше, терзает одна мысль:

“Меня запрограммировали, и это меня унижает, умаляет как личность…”

Вернувшись во дворец, он поделился своей душевной тревогой с Нердой. Они проговорили на эту тему все послеобеденное время и часть вечера.

Программирование, высказала она ему свою точку зрения, можно сравнить с добавлением капли красящего вещества, которое может придать большому потоку воды слегка голубоватый оттенок. Но от добавления красителя и появления специфического цвета ничего не изменится в том смысле, что все равно остановить или направить этот поток в другую сторону может только запруда.

Эта аналогия подтолкнула его к одной интересной мысли. Ведь его запрограммировали в форме ускоренного цивилизационного развития параноидального самца, которым он до этого в сущности и являлся. Но, несмотря на это вмешательство, он по-прежнему оставался потомственным Генералом Джейны, мужем Нерды и совершенно не собирался менять ни ранга, ни жены.

В то же время он вполне нормально перенес процесс перераспределения своей абсолютной в прошлом власти, а также согласился с тем, чтобы впредь его контроль над собственной супругой был бы менее жестким и всеобъемлющим, чем раньше.

И самое главное: ни в том, ни в другом случае он не почувствовал себя в чем-то ущербным существом.

Нерда высказала предположение, что в отношении Дэва и Милиссы было осуществлено программирование другого рода. Долговременное и рассчитанное на то, чтобы как-то скрасить жизнь, невыносимо трудную для земной молодой четы, заброшенной на долгие годы на чужую планету. А поскольку именно через них реализовывался поток вечной жизни, их запрограммировали по-разному — как мужчину и как женщину, чтобы максимально обеспечить их выживание в условиях периодических кризисов, сотрясавших Джейну. Тем самым великая цивилизация Иного Мира держала под своим контролем даже своих посланцев.

Из всего нынешнего поколения, продолжала Нерда, возможно, лишь она сама, Рокуэл да еще, пожалуй, в меньшей степени Джайер знали всю правду. Другими словами, потомственный Генерал Джейны, его супруга и столь же потомственный глава основного клана планеты. При этом они ни в коей мере не были деформированы как личности, с их неповторимыми индивидуальными особенностями. Поток джейнийской идентичности продолжал свой бег в них, они были им, но стали теперь более цивилизованными существами, прекрасно осознававшими это.

По выражению лица мужа, на котором отражалось согласие с ней, по спаду напряженности в нем Нерда поняла, что эта тема исчерпана и можно перейти к обсуждению других проблем.

— Вы по-прежнему сохраняете контроль за своим Символом? — полюбопытствовала она.

Уже давно стемнело, и они стояли перед широким окном, выходящим на одетые в лавовые потоки горы.

Рокуэл мысленно представил себе первые три фазы процесса вызова энергии Тайгэн. Тотчас же что-то скользнуло по его ноге. Вновь появилось уже знакомое ощущение, будто нечто пытается вцепиться в него — это происходила материализация энергетического поля, как он догадывался, огромной мощности. Он поспешил отвлечь свои мысли на что-нибудь другое.

— Да, — подтвердил Рокуэл. — Символ на месте.

— Я уверена, — задумчиво произнесла Нерда, — что до тех пор, пока вы будете сохранять над ним свой контроль, никого нельзя будет лишить жизни в вашем присутствии. Сказали ли они вам, в какой момент вы утратите эту способность?

Рокуэл совсем было собрался ответить ей так же, как в свое время Милиссе, но тут понял, что в чем-то он теперь другой. Его память словно отделилась от него непроницаемым барьером.

— Нет, — отозвался он. — Они просто наделили меня им — и все. Это их подарок на всю жизнь. — После этих слов он почувствовал прилив жизненной энергии.

“Никто отныне не может быть убит в моем присутствии…”

Он внезапно осознал, что его Символ — особенный. Он достигал почти невероятных высот понимания и могущества.

В самых глубинах его души что-то безгранично дикое и звериное смягчилось.

Дэв испытывал странное чувство, очутившись на свободе. Он неспешно направился к ближайшему ресторану, вошел туда и устроился за столиком. Он рассеянно поглощал пищу, когда по радио передали сообщение, что его помиловали. Это известие необычайно взволновало Дэва. В нем ожила вся его прежняя сила и жажда жизни.

Он обратил внимание на то, что находившиеся вместе с ним в ресторане джейнийцы поглядывали на него с любопытством. И в их взглядах не было ни малейшей враждебности. Ему совсем не хотелось идти куда-то конкретно поэтому, покинув ресторан, он отправился наугад, бесцельно побродить по улицам. В конце концов его состояние стало вызывать у него недоумение:

“Может быть, в данный момент я решаю какую-то проблему?.. Но если это так, то в чем она заключается?”

Он пребывал в нерешительности. Все представлялось ему каким-то отстраненно-далеким. Дэв четко осознавал, что обязан что-то сделать. Но что именно?

Наступила ночь.

Он помахал рукой проезжавшему мимо автобусу. Позвякивая и сверкая огнями, тот остановился рядом. Никто не сказал ему ни слова, когда Дэв вошел и занял место.

На следующей остановке в автобус сели несколько молодых джейнийцев. Усевшись, они насмешливо посмотрели в его сторону. Но вскоре молодежь сошла, устремившись ко входу в ярко освещенный парк, где сотни подростков-джейнийцев танцевали под звуки глуховато-рыдающей ритмичной музыки.

Дэв вплоть до полуночи нарочно таскался по заполненным самой разношерстной публикой общественным местам. Нигде его появление не вызвало никаких проявлений враждебности со стороны местного населения. В свой большой белый дом он вернулся по дороге, проложенной вдоль реки. Войдя в западное крыло здания, он машинально подумал, что где-то в этой огромной резиденции сейчас должна находиться Милисса, но никаких попыток войти с ней в контакт не предпринял.

Дэв немедленно завалился в постель. Охвативший его тут же особо глубокий сон запустил в нем программу, заложенную много столетий тому назад. Он, продолжая крепко спать, поднялся и, как лунатик, прошел в комнату, обманчиво оборудованную в целях прикрытия стандартным, соответствовавшим уровню технологии Джейны, электронным оборудованием. Нажимая, однако, определенные кнопки и набирая в нужном порядке номера на дисках, Дэв задействовал секретную, надежно скрытую от посторонних глаз систему связи.

И тогда субкосмические радиоволны понесли его послание адресату, находившемуся от Джейны на расстоянии многих световых лет. В нем сообщалось следующее:

“КРИЗИС, СООТВЕТСТВУЮЩИЙ ПОСЛЕДНЕЙ СТАДИИ СОСТОЯНИЯ КОРОЛЕВСТВА, ПРЕОДОЛЕН…”

Сообщение автоматически дополнилось подробностями и было повторено не единожды. Наконец на далекой планете приема сработало нужное реле, и голос — а может быть, мысль? — ответил ему:

“ПОСЛАНИЕ ПРИНЯТО И ЗАФИКСИРОВАНО”.

На панели, перед которой стоял Дэв, мигнул огонек. Он выключил питание и, так и не проснувшись, вернулся в спальню.


Милисса наблюдала за Дэвом сначала в специальное оптическое устройство, а затем, убедившись, что тот находится в сомнамбулическом состоянии, непосредственно следуя за ним. Как только он покинул напичканную электроникой комнату, она в свою очередь подошла к аппаратуре, поколдовала с кнопками и наборными дисками и обратилась к далекому корреспонденту. Создалось впечатление, что ее обращения там уже ждали.

Голос ответил:

— Мы вышли на ту стадию, когда вам, женщине, разрешается узнать частицу правды.

— В чем она заключается? — поспешила Милисса.

Но, не дождавшись ответа, тут же задала второй вопрос:

— На самом деле существовала проблема всеобщей смерти или же эта идея была результатом заложенной изначально программы?

— Во время следующего кризиса, — ответили ей, — вам будет разрешено посетить нас, и тогда вы сами получите ответ. А пока что Дэв, мужчина, не должен ничего об этом знать. Впрочем, вы сами убедитесь, что если попытаетесь поставить его в известность, то не сумеете этого сделать.

— Но почему ничего ему не сообщать?

Выяснилось, что причины этого запрета глубинно связаны с неодолимыми и уникальными качествами его мужской сущности и вытекавшими из них идеалистическими мотивациями.

— Это все, что нам позволено вам сообщить, — подытожил далекий голос.

Когда контакт прервался, Милисса вдруг почувствовала себя намного лучше. На сердце полегчало, как если бы она вновь стала человеческим существом, перестав быть каким-то живым ухищрением, порожденным сгинувшей культурой. Она ощутила в себе необычную нежность в отношении этого бедного запрограммированного суперсущества — ее мужа — и с энтузиазмом взялась за тяжелую работу по переселению в западную часть их огромного дома.

С первыми проблесками зари основная часть принадлежавших ей замечательных вещей уже заняла свои обычные места. А когда Дэв проснулся и повернул голову, он обнаружил стоявшую перед ним и улыбавшуюся очаровательную блондинку, молодую женщину со столь невинными глазками, как если бы все то, что она сделала до сих пор, включая и это возвращение к нему, было логически безупречным.

Белокурое видение проворковало:

— Надеюсь, вы будете счастливы узнать, что жена опять рядом с вами?

На планете, где нет другой женщины с Земли, а эта женщина к тому же столь прелестна, что мог бы ответить на это единственный там земной мужчина?

Дэв, естественно, заявил, что он и в самом деле счастлив, добавив:

— Будьте любезны, подойдите поближе.

СТИМУЛ

Вирджиния Меншен оказалась здесь совершенно случайно. Она выходила из ресторана, как вдруг увидела сразу пять пожарных машин, стоящих на противоположной стороне улицы у здания, из открытой двери которого валили густые клубы дыма.

Вирджиния подошла поближе. Будучи журналистом, она обладала профессионально развитым любопытством и нюхом на сенсации. Правда, стоит сказать, что пожары давным-давно перестали являться темой ее репортажей, но раз уж подвернулся случай, у нее в голове сразу начала слагаться небольшая статейка, начинающаяся примерно так:

“Пожар, причиной которого послужило то-то и то-то, случился этим утром в… Он нанес небольшой материальный ущерб”.

На фасаде здания она прочла длинную вывеску, гласящую: “НАУЧНЫЕ ФУТУРИСТИЧЕСКИЕ ЛАБОРАТОРИИ”, а несколько ниже: “НЕВРОЛОГИЧЕСКИЕ И ОРГАНИКО-ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ”.

Она сделала пометку в записной книжке, заодно записав номер дома — 411 на авеню Уайнуэрт. Закончив писать, она увидела, как из дома выходят пожарные, тщательно очищая подошвы ног. Вирджиния тут же вцепилась в их начальника.

— Я из “Геральд”. Здесь оказалась случайно. Что-нибудь серьезное?

Начальник, толстый и грузный человек, нехотя лениво проговорил:

— Не-а… Канцелярское оборудование и мебель, не представляющая ценности. Их шеф отсутствует. Пожар произошел из-за окурка, небрежно брошенного в корзину для бумаг…

На его лице расплылась широченная ухмылка.

— У служащего-приемщика аж рожу перекосило, — добавил он. — В жизни не видел столь нервного и беспокойного типа. Трещал, как сорока, пока я не ушел. А вразумительного ничего сказать не мог!

Он опять засмеялся и хитренько прищурился.

— Там теперь наворочена куча всякого мусора, так что можно представить эту образину, когда заявится патрон. Ну ладно! Пока!

И он направился к одной из машин.

Вирджиния Меншен заколебалась, как ей поступить в дальнейшем; она уже вроде бы получила всю необходимую информацию, которую можно использовать, однако извечное любопытство подталкивало ее разузнать чуточку побольше. Она направилась ко все еще распахнутой входной двери.

Заглянув внутрь, она осмотрела небольшое конторское помещение, обстановку которого составляли три кресла и окошечко в стене сбоку, выкрашенное бело-голубой краской. Точнее сказать, были видны лишь остатки краски, а все остальное обуглилось и закоптилось, да еще и было искорежено безжалостными струями поданной под напором воды. За окошечком виднелось что-то вроде счетной машины.

А перед ней сидел служащий.

Кипучая натура Вирджинии наконец успокоилась: она уже поняла, что все в порядке.

Молодой человек был высок и худ. Одет в слишком короткую и просторную, не по фигуре, одежду. Лицо его было искажено и мокро, подбородок, лоб и шею усыпали прыщи, а адамово яблоко так и ходило вверх-вниз.

Этот странный тип испуганно уставился на нее своими карими глазищами каким-то затравленным взглядом. Рот его раскрылся, и он вдруг забормотал что-то неразборчивое, понес какую-то ахинею.

Хотя его бормотание и могло показаться кому-то тарабарщиной, оно легко расшифровывалось редакторами и берущими интервью журналистами.

Вирджиния Меншен тут же перевела эту абракадабру на нормальный язык и представилась ему.

— Что мне нужно? Я — журналист. А сколько стоит эта мебель?

— Я… ни…не… чего… — продолжал бормотать молодой человек.

— Я ничего не знаю, — перевела Вирджиния. — Хм! Ну и помойка же здесь у вас, все испорчено, кроме этой счетной машинки, что за окошечком. Наверное, мне в статье так и придется написать: “Материальный ущерб был нанесен меблировке помещения”.

Она снова зацарапала в записной книжке, а потом резко ее захлопнула.

— Ну что ж, приветик! — бросила журналистка парню.

Она совсем уже было собралась уходить, когда неожиданно случилось нечто, что заставило ее задержаться там. Сначала раздалось какое-то дребезжание, потом прозвучал глубокий и спокойной мужской голос, исходящий как бы из стены за спиной молодого человека:

— Эдгар Грей, нажмите кнопку семьдесят четыре.

Парень вскочил, как будто его ткнули сзади шилом. Какое-то время за окошечком мелькали только его руки и ноги. Потом он вроде бы успокоился и длинным костлявым пальцем нажал клавишу на табло “счетной машины”.

Неподвижно застыв и даже закрыв глаза, он держал палец на клавише. Когда Вирджиния, войдя, впервые увидела лицо этого типа, оно показалось ей крайне бледным, но сейчас эта бледность еще больше усилилась: он просто стал бел, как штукатурка, даже, точнее, начал отливать зеленым. Наконец по лицу его, нарастая, заскользила какая-то тень, пока не заполнила все целиком. Получилось так, что эта важнейшая часть его существа претерпела серьезные изменения.

Происходящее было каким-то ненормальным. Вирджиния впилась взглядом в эту странную картину, и глаза ее даже округлились от изумления.

Прошла целая минута. Затем этот нескладный малый глубоко вздохнул и оторвал палец от клавиши. Открыл глаза. Заметил Вирджинию, и вдруг его щеки залило краской.

Тут к Вирджинии Меншен вернулся голос:

— Что все это значит, черт побери?

Она захватывала инициативу, пользуясь тем, что Эдгар Грей еще окончательно не пришел в себя и не мог заговорить первым на своем тарабарском языке. Он посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Ей даже показалось, что парень сейчас грохнется в обморок. Однако он с каким-то хлюпающим звуком шлепнулся на свое обгорелое кресло и замер там скорчившись, поскуливая, как побитый пес.

— Послушайте, Эдгар, — со всей возможной благожелательностью заговорила Вирджиния. — Пока не заявился ваш патрон, отправляйтесь-ка к себе домой и ложитесь в постель. И вообще, время от времени стоит пожевать что-нибудь. Для здоровья это ой как пользительно!

С этими словами она повернулась и вышла. А вскоре и думать обо всем забыла. Мысли ее переключились на другое.

Прошло минут пять, когда вдруг из стены прозвучал тяжелый, вибрирующий, с жестяным звоном женский голос, который позвал Эдгара.

Молодой человек задрожал. Затем, как бы ожив, поднялся.

— Эдгар, опустите жалюзи, заприте дверь и зажгите свет, — распорядился тот же голос безапелляционным тоном.

Парень повиновался как автомат, но руки его продолжали дрожать. Глаза от страха, казалось, хотели выскочить из орбит. Он запер дверь, которая отделяла помещение от других апартаментов.

В воздухе раздалось что-то вроде свиста, затем появились светящиеся точки. Не открывая дверь, на пороге комнаты появилась женщина. Она прошла сквозь дверь!

Демоническая женщина, расплывчатая и нематериальная. На ней было длинное белое прозрачное платье. Некоторое время дверь еще просвечивала сквозь нее.

Она стояла как какой-то сверхъестественный манекен, ожидающий своего физического воплощения.

Наконец видение уплотнилось, материализовалось и стало реальным человеком. Женщина сделала несколько шагов вперед, подняла руку и с силой ударила Эдгара по лицу.

Он пошатнулся, но устоял, а затем заскулил, плача от боли и обиды.

— Эдгар, вы знаете, что не смели курить.

Она опять угрожающе подняла руку, и снова раздался звук хлесткой пощечины.

— Останетесь здесь, как обычно, и будете исполнять свои обязанности. Ясно? — Женщина холодно посмотрела на него и продолжала: — К счастью, я вовремя прибыла и увидела эту… журналистку. Вам просто повезло. Я уже готова была использовать хлыст.

Она развернулась, направилась к двери, слегка задержавшись, прежде чем пересечь порог, и исчезла.


Стоит только стать свидетелем какого-либо несчастного случая или катастрофы, и ежедневной рутины как не бывало. Так уж устроена человеческая натура. До пожара Вирджиния часто проходила мимо вывески “Научных футуристических лабораторий”, не обращая на нее ни малейшего внимания. Теперь же, минуя здание, она поглядывала на него с некоторым интересом.

Дня через два после пожара они вместе с мужем вышли из того же самого ресторана, где она была прошлый раз, неподалеку от конторы. Она проводила взглядом мужа, пока он шел к университету, и тоже отправилась по своим делам. Поравнявшись с пристанищем “футуристов”, Вирджиния почему-то отчетливо припомнила все детали того дня и остановилась. Потом бросила любопытный взгляд на стеклянную дверь.

— Хм! — хмыкнула она.

В конторе вместо обуглившегося сверкало свежей краской новое окошечко и, конечно, стояли новые кресла. Эдгар Грей сидел там в своей излюбленной позе, читая журнал.

Она снова увидела в профиль его очень юное прыщавое лицо и выпирающее адамово яблоко. Рядом с ним стояла пустая корзинка для завтраков.

Все это показалось Вирджинии настолько рутинным, что она тут же ушла.

Но случилось так, что тем же вечером, в восемь часов, она садилась с мужем в такси возле дома “футуристов”, направляясь в театр, и случайно глянула на дверное стекло.

В нем отражался свет лампы за окошечком. В ее лучах Эдгар все так же продолжал сидеть на том же месте и читать.

— Хорошо устроился и давненько уж сидит, — громко проговорила она.

— Что ты сказала? — переспросил профессор Меншен.

— Да так, ерунда, Норман.


Через неделю, в одиннадцать с четвертью, она снова проезжала мимо дома “футуристов”. Эдгар все сидел и читал при свете лампы.

— Ну и ну! — воскликнула Вирджиния. — Хозяин этой халбуры, как мне кажется, настоящий паук-кровопийца.

Муж насмешливо посмотрел на нее:

— Да-а. Работа журналиста слишком обогатила твой лексикон, дорогая!

И тут Вирджиния рассказала ему о своем коротком знакомстве с заведением “футуристов”. Она увидела, что профессор нахмурился и взгляд его стал задумчивым. Однако кончилось тем, что он просто пожал плечами:

— А что тут удивительного? Может, этот Эдгар дежурит здесь по ночам. После войны многие привыкли не спать дома. Кстати, ты и сама частенько нарушаешь трудовое законодательство. Мы с тобой тоже нередко вынуждены питаться в ресторане, поскольку ты не можешь одновременно работать и заниматься кухней.

Тут он изобразил отвращение, скорчив гримасу.

— Рестораны! Тьфу, гадость!

Вирджиния засмеялась.

— Может быть, у них действительно туго с персоналом, — наконец, став серьезной, сказала она. — Но ведь, в конце концов, речь идет просто о том, что хозяева относятся к своим служащим как к людям второго сорта, мнением которых можно пренебречь.

— Все это так. Боюсь, что ты права. Мне, к слову сказать, часто становится не по себе из-за того, что я не могу помочь тебе по хозяйству. У меня слишком много времени отнимает курс лекций по психологии, который я веду. Да и контакты мои с окружающими в значительной степени ослабли из-за занятости. А знаешь что? Не поговорить ли тебе на эту тему со старым Крайдли? Вы же работаете вместе, а у него в таких делах больше опыта и рассудительности.

Редактор отдела науки Крайдли выслушал Вирджинию, поглаживая бороду.

— Так вы говорите, “Научные футуристические лаборатории”? — наконец вымолвил он. — Нет. Никогда ими не занимался. Сейчас посмотрим…

Он ухватил валявшийся на краю стола коммерческий справочник и начал его листать.

— Да. Вот нашел… Исследования… Хотя это ничего не объясняет. Но, — он поднял глаза от книги, — дело вроде бы законное…

А потом с усмешкой добавил:

— Бьюсь об заклад, что вы ищете в этом деле какую-нибудь хитрушку.

— Знаете, у меня в голове все время крутится какая-то подспудная мысль об этом заведении, вроде бы неплохо сделать о нем статью в газете, — вздохнула Вирджиния.

В этом смысле она, возможно, была права. И старый Крайдли протянул руку к телефону:

— Сейчас я позвоню доктору Блейеру; он, пожалуй, единственный мой знакомый невролог. Полагаю, что он может дать мне кое-какую информацию.

Телефонный разговор, однако, оказался довольно продолжительным, и Вирджиния даже успела выкурить целую сигарету. Наконец старик положил трубку и поднял на нее глаза.

— Знаете, — начал он, — ну и нюх у вас…

— Вы хотите сказать, что дело дохлое?..

— Нет, — улыбнулся он, — напротив, дело стоящее. А уж если говорить о деньгах, то это заведение действительно стоит десять, двадцать, а то и все тридцать биллионов долларов.

— Эта зачуханная конторка? — удивилась Вирджиния.

— Оказывается, филиалы этой “конторки”, как вы изволили выразиться, существуют во всем мире. По крайней мере один на каждую главную улицу каждого города, где насчитывается более двухсот тысяч жителей. Даже на двух самых больших каналах Марса и двух самых крупных островах Венеры.

— И чем же они занимаются?

— Внешне это выглядит как исследовательская деятельность во имя науки, но в действительности речь идет о широко разветвленной организации, которая инспирирует людей вкладывать средства в научные изыскания. Было несколько робких попыток разобраться с их деятельностью, но до сего времени все остается в стадии эмбрионального развития. Основатель предприятия, доктор Дориал Кранстон, был довольно известным ученым в своей области. Но вот уже лет пятнадцать как он демонстрирует огромное сребролюбие. Получается так, что вроде бы возникла некая эффективная организация, поставившая целью откачивать золотишко у простых людей, которые простодушно желают помочь науке. А получаемыми благами пользуется группа мужчин и женщин, которые берут все и даже больше того. Вы знаете подобных типов, так как бывали в их кругах.

— Неужели там так и не было проведено ни одного стоящего исследования?

— По крайней мере, я об этом не знаю.

— Странно, что нам ничего не было известно об их существовании, — насупившись, проговорила она. — Пожалуй, я проведу журналистское расследование на сей счет.


Почти сразу же после пяти пошел дождь. Вирджиния Меншен спряталась под портиком ресторана, печально поглядывая на хмурое небо. Мысль о том, что придется поступиться своим вечером, не только не вдохновляла, а довольно сильно раздражала ее. Но тем не менее не возникало и мысли отказаться от своего расследования. Здравый смысл подсказывал, что стоит сначала проследить, чем занимается Эдгар Грей в обеденное время.

Эдгар был у нее “под колпаком”.

К семи дождь перестал. Вирджиния рискнула выбраться из своего убежища и пройтись по тротуару, исподтишка поглядывая на здание на противоположной стороне улицы. В конторе только что зажглась лампа. И перед глазами журналистки возникла та же самая, что и раньше, картина: в луче света Эдгар Грей читал журнал.

“Ну и кретин, — раздраженно подумала Вирджиния. — Даже не пытается защитить свои права! Он ведь уже отработал утром”.

Тем не менее гнев ее постепенно ослабевал и вскоре совсем испарился. В двадцать два десять она заскочила в ресторан, наскоро проглотила чашку кофе и позвонила мужу.

— Решительно тебе заявляю, — ответил профессор, когда она закончила свой доклад, — что через час ложусь спать. Так что, наверное, увижу тебя только завтра утром.

— Я спешу, — на одном дыхании проговорила Вирджиния. — Боюсь, чтобы он не удрал из конторы, пока я с тобой болтаю.

Однако, когда он вышла и снова заняла свой пост, свет в конторе все еще горел. Эдгар стоически сидел на том же месте. Он читал все тот же свой вечный журнал.

У Вирджинии появилось какое-то сумасшедшее ощущение: ей стало казаться, что этот человек сидит на том же самом месте уже многие годы, неподвижно и в одной и той же позе. Она представила, как этот Эдгар Грей день за днем приходит на работу и остается там до поздней ночи. И никому до него нет дела. И мало того, никто даже вообще не знает о нем. Дальше этого пункта ее мысль не срабатывала. Например, она даже представить не могла, есть ли у Эдгара какая-нибудь своя частная жизнь.

Вирджиния почувствовала вдруг к нему прилив острой жалости, будто речь шла о ней самой. Какое же он влачит жалкое существование! Какая у него невероятно тусклая, нечеловеческая жизнь!

Вдруг Эдгар вскочил и нажал на одну из кнопок “счетной машины”.

Вирджиния Меншен ошеломленно глядела на это. Дело приобретало все более странный оборот. Одиннадцать часов. Время идет. Одиннадцать тридцать. В одиннадцать тридцать две свет неожиданно погас, и через минуту Эдгар вышел.


На другое утро в четверть девятого Вирджиния Меншен пулей взлетела по лестнице к своей квартире.

— Не спрашивай меня ни о чем, — прошептала она мужу. — Я провела всю ночь на ногах. Все расскажу тебе потом, когда высплюсь, а спать буду целый месяц. Будь добр, позвони в редакцию и извинись за мое отсутствие.

Ей пришлось напрячь все силы, чтобы раздеться, облачиться в пижаму и скользнуть под одеяло.


Когда она наконец проснулась, наручные часы показывали полпятого, а у ее туалетного столика сидела незнакомая женщина, одетая в длинное белое платье.

Совершенно ничего не понимая, Вирджиния Меншен только обратила внимание, что у незнакомки голубые глаза и довольно красивое лицо. Красивое? Пожалуй, да. Если бы не высокомерное и холодное выражение. А фигура тоненькая и гибкая, как у самой Вирджинии. Но что это? Женщина держит в руке нож с длинным и тонким лезвием…

Мягкий голос незнакомки нарушил тишину.

— Когда вы затевали расследование, следовало бы учесть последствия. Вы получите сполна за свое усердие. Хорошо, что вы женщина. Нам мало приходится иметь дела с женщинами.

Она смолкла, и на лице ее промелькнула загадочная улыбка, когда она стала внимательно вглядываться в Вирджинию. А та, медленно приподнимаясь на постели, спрашивала себя, где она могла раньше видеть незнакомку.

— Женщины вызывают симпатию, — продолжала та. — Но скажу вам прямо, моя дорогая, вы впутались в дело, которое будете помнить, — голос незнакомки приобрел ласковый тон, — всю оставшуюся жизнь.

Вирджиния наконец обрела способность говорить:

— Как вы сюда попали?

Помимо настойчивой мысли, что она уже где-то видела эту женщину, Вирджиния не была ни в чем уверена. В словах незнакомки таилась какая-то скрытая угроза, и это постепенно проникало в сознание журналистки. Голос ее стал более строгим, когда она повторила:

— Как вы проникли… в мою квартиру?

Блондинка рассмеялась, обнажив все свои зубы.

— Через дверь, конечно, — ответила она.

Сказано это было с неприкрытым сарказмом. Но это-то как раз и вывело Вирджинию из состояния ступора. Она глубоко вздохнула и поняла, что проснулась полностью.

Прищурив глаза и четко осознавая всю нелепость ситуации, она в упор стала разглядывать незнакомку. Тут взгляд ее приковал дьявольский нож, и в душе стал нарастать беспричинный страх.

Она представила, как возвращается Норман и, войдя в спальню, застает ее зарезанной и лежащей в луже крови. Она просто очень отчетливо почувствовала себя трупом, хотя, конечно, была в действительности жива и здорова Затем представила себя в гробу.

Ужас прокатился по всему телу горячей волной. Глаза вспыхнули и сосредоточились на лице гостьи, и тут страх рассеялся.

— Наконец-то вспомнила, — весело воскликнула она. — Я теперь знаю, кто вы. Вы — жена местного воротилы, Фил Паттерсон. Я видела вашу фотографию в разделе светской хроники.

Страха как не бывало. Вирджиния, наверное, не могла бы членораздельно объяснить причину, но психологически была уверена, что люди, которых она знала и к тому же занимающие определенное положение в обществе, не могут совершить убийство. Убийцами, по ее представлениям, были главным образом незнакомцы, типы, в которых было мало человеческого и которых через определенное время полиция извлекала из безликой толпы. Будучи казнены, они навсегда исчезали из памяти людской.

— А, как же, знаю теперь, — уверенным тоном произнесла она, — вы входите в состав руководства “Научных футуристических лабораторий”.

— Да, это так, — подтвердила женщина, весело кивая головой. — Я оттуда. Но сейчас, — она повысила голос, который зазвучал как колокол, — мне некогда терять время на бесполезную болтовню с вами.

— А что вы сделали с Эдгаром Греем? — нейтрально, как бы не слушая эту Паттерсон, спросила Вирджиния. — Он живет как машина, а не человек.

Женщина в свою очередь, казалось, тоже не слушала ее. Она как будто хотела что-то сделать, но колебалась.

— Я должна выяснить, много ли вам известно, — в конце концов загадочно проговорила она. — Слышали ли вы когда-нибудь, например, о Дориале Кранстоне?

Должно быть, что-то в выражении лица Вирджинии подтвердило ее догадку, ибо она продолжала:

— А! Вижу, что слышали. Ну что ж. Очень вам признательна. Теперь мне совершенно ясно, что вы представляете для нас опасность.

Она снова замолчала, затем поднялась.

— Это все, что я хотела узнать, — странно монотонным голосом повторила она. — Глупо, конечно, вести разговоры с тем, о ком заранее известно, что он должен вскоре умереть.

И, прежде чем до Вирджинии дошел угрожающий смысл ее последних слов, женщина подскочила к постели. Нож, о котором журналистка совсем забыла, сверкнул как молния в руке пришелицы и пронзил левую грудь Вирджинии.

Дикая боль и ощущение раздираемого сталью тела пригвоздили ее к постели. Она еще успела увидеть торчащую из своей груди рукоятку смертоносного оружия, и затем все погрузилось во тьму.


Профессор Норман Меншен, весело насвистывая, вошел к себе домой. Стрелки часов показывали семь. Ему хватило пяти минут, чтобы положить шляпу, трость, повесить пальто, побывать в гостиной и на кухне. Еще раздеваясь в прихожей, он обратил внимание на то, что верхняя одежда Вирджинии висит на месте.

Посвистывая, но теперь уже потише, он подошел к двери спальни и постучал. Изнутри не было слышно ни шороха. Он потихоньку вернулся в гостиную, сел и раскрыл номер “Ивнинг геральд”, который купил по дороге домой.

Владея приемами скоростного чтения, он мог прочитывать двенадцать сотен слов в минуту. Профессор прочел все, за исключением светской хроники.

В половине девятого он отбросил газету.

Посидел, нахмурив брови, поскольку был обижен тем, что Вирджиния дрыхнет до сих пор с самого утра. К тому же ему не терпелось удовлетворить свое любопытство относительно результатов расследования, которое она вела прошлой ночью по “Научным футуристическим лабораториям”.

Он снова постучал в дверь спальни. Ни звука. Тогда он открыл дверь и вошел.

Комната была пуста.

Профессор Меншен забеспокоился. С раскаянием он посмотрел на смятую постель и опустил голову. Потом улыбнулся. После двенадцати лет совместной жизни с Вирджинией он прекрасно знал, какую беспорядочную жизнь ведет его жена журналистка.

Однако оставлять беспорядок в комнате было не в привычках Вирджинии… За исключением одного-двух раз, пожалуй, когда он, естественно, прибирал за нее: поправлял постель, пылесосил ковер и паркет. Конечно, это придется сделать и сегодня…

Перестилая постель, он заметил на покрывале пятнышко крови.

— Ну вот еще и это! — недовольно проворчал профессор. — Не стоило выходить на улицу, если пошла носом кровь. Да еще к тому же ушла без пальто!

Он вернулся в гостиную и послушал по радио новую игру, загадка успеха которой у публики занимала его уже пару недель, а смысл игры он напрасно пытался уловить.

Как и ранее, он и этим вечером ничего в радиоигре не понял. Нортон засмеялся, но смех его прозвучал фальшиво. Передача закончилась, он выключил приемник и снова стал независимо насвистывать.

Наконец профессор посмотрел на часы: было уже одиннадцать.

“Может быть, позвонить в “Геральд”, — подумал он. — Нет, не стоит. Там, в редакции, считают, что она приболела, сам же и предупреждал”.

Пришлось полистать полицейский роман, который мусолился им уже почти месяц. В полночь он отложил книгу и опять посмотрел на часы. Тут уж он ощутил, как его охватывает беспокойство, которое и до того шевелилось где-то в подсознании, когда он еще читал. Нет, нужно что-то предпринимать.

Поднялся, выругался, пытаясь подавить злость, которая закипала в нем против Вирджинии. Она просто не должна была уходить, не позвонив ему!

И тут он решил, что пора лечь спать. Проснулся как от какого-то внутреннего толчка. На часах было восемь, и солнце во всю било в окно. С неохотой выскользнув из-под уютного одеяла, он вошел в спальню жены.

Там ничего не изменилось.

“Нужно, — подумал он, — привести себя в порядок и поразмыслить логично. Представим, что я обращусь в полицию, конечно, после того, как проверю, не находится ли Вирджиния у себя в редакции или каком-либо другом известном мне месте. Полиция начнет задавать вопросы. Затребует ее описание. Ну ладно. Скажем так: внешность у нее впечатляющая. Рост — метр шестьдесят пять. Рыжая… Что еще?.. Волосы блестящие…”

Он пытался сосредоточиться на других вещах, хотя, конечно, было не время предаваться романтическим воспоминаниям.

— Рыжая, — уверенно произнес он вслух, — и одета была в…

Меншен замолк, потому что здесь требовалась научная точность. Решительно направился к гардеробу. Минут десять сосредоточенно рылся, перебрав почти четыре дюжины платьев и пытаясь установить, в чем же она ушла. Разволновался, так как обнаружил кучу платьев, которых раньше вроде бы и не замечал.

Через десять минут профессор Меншен, признав свое поражение, вернулся в спальню, как раз в тот момент, когда туда же проник сквозь стену размытый мужской силуэт.

Странное видение на некоторое время застыло, как бы восседая на облаке, как бывает при съемках фантастического эпизода в кино. Затем стало быстро материализовываться и наконец превратилось в мужчину с наглым и насмешливым взглядом, одетого в вечерний костюм, который холодно поклонился и проговорил:

— Не обращайтесь в полицию. Не советую вам совершать безрассудных поступков. Исполняйте свои обязанности и поищите приемлемое объяснение отсутствия вашей жены. Потом наберитесь терпения. Просто ждите.

Он повернулся. Тело его стало меняться, просвечивать. Незнакомец шагнул в сторону и исчез в стене.

Делать было нечего, так что профессор Меншен и не стал ничего делать. Однако во время войны ему приходилось принимать решения, и довольно эффективные. Минутное колебание. Затем он твердым шагом прошел в свою комнату, выдвинул ящик стола и вынул оттуда автоматический “люгер”, который валялся там долгие годы. Это был военный трофей, а поскольку Нормана в свое время наградили почетной медалью, то он имел право на лицензию на ношение оружия.

Сначала со все возрастающим скептицизмом профессор повертел оружие в руках, но в конце концов осознал его символическое значение и, сунув в карман, покинул дом.

Профессор был уже на полпути к университету, когда вспомнил, что сегодня суббота и никаких лекций нет. Он остановился и сухо рассмеялся. Надо же было додуматься убеждать его, чтобы он воспринимал вещи спокойно и ждал!

Застыв, Меншен вдруг осознал истинное положение вещей: человек свободно проходит сквозь толстенные перекрытия! Но что же случилось с Вирджинией?!

Мозг отказывался работать. Меншен вдруг почувствовал странную разбитость и расслабленность, в горле першило, как будто провел день на жаре. Дотронувшись до лба, профессор не почувствовал прикосновения своих пальцев. Было такое ощущение, что они отмерли.

Он тупо посмотрел на руки остекленевшим взглядом и бросился к аптеке на углу улицы.

— Мне нужна плазма крови для инъекций, — проговорил он запинаясь. — Я упал, ударился, и теперь у меня головокружение.

Все это было не совсем ложью. Он действительно был в шоке, и даже, можно сказать, в очень сильном шоке.

— С вас доллар, — сказал фармацевт, протягивая ему пакет.

Меншен заплатил, поблагодарил и вышел широким шагом. Мозг его снова действовал нормально; исчезли вялость и полуобморочное состояние. Теперь самым важным ему казалось оценить ситуацию.

Он начал старательно вспоминать известные ему факты: “Научные футуристические лаборатории”; Эдгар Грей; доктор Дориал Кранстон; странный тип с наглым выражением лица, который проходит сквозь стены.

Тут он остановился. Снова закружилась голова, и профессор прошептал изменившимся от избытка чувств голосом:

— Нет. Это невозможно. Должно быть, я брежу. Человеческое тело, хоть и изменяющаяся структура от примитивного образца к высшему, но тем не менее… Однако…

“Тезис Хайгдена! — вспомнил он. — Согласно ему, человек может проникать через некую субстанцию только в том случае, когда на него воздействует некая поступающая извне энергия. Тезис Хайгдена, гласящий, что современный человек, поступательно двигаясь к вершине развития, становится все более и более разжиженным!”

Из уст Меншена вырвался короткий смешок. Он был зол на самого себя. “Что толку вспоминать об академических спорах и баталиях, когда Вирджиния…”

Он был вне себя. Чувствовал, как внутри все больше нарастает напряжение. Увидел еще одну аптеку, вошел и купил еще дозу плазмы крови.

Некоторое время спустя, восстановив физические силы, но все еще чувствуя себя морально разбитым, он зашел в кафе. И тут совершенно ясно осознал всю безнадежность своего положения. Его охватил дикий страх, но он ничего не мог поделать, кроме как подчиниться совету незнакомца: ждать!


Воскресенье. Одиннадцать часов. Меншен вышел в город и с любопытством посмотрел на стеклянную дверь “Научных футуристических лабораторий”. Эдгар был уже там, длинный и противный, погруженный в чтение своего журнала.

Прошло десять минут. Эдгар даже не шелохнулся, лишь перевернул страницу. Меншен возвратился к себе.

Понедельник. В расписании “окно”. Лекций нет. В аудитории сидят еще три преподавателя. Меншен завел разговор о “Научных футуристических лабораториях”.

Трубридж, преподаватель физики, даже подпрыгнул, услышав это название, потом засмеялся вместе с остальными. Кэсседи, ассистент с кафедры английского языка, прокомментировал это так:

— Смешное название. Говорят, что его придумал новая звезда эстрады, комик Томми Рокет.

Третий преподаватель вообще решил переменить тему разговора.


Вторник. Ни одного свободного часа. В перерыв пополудни Меншен зашел в книжную лавку и попросил там найти труды доктора Дориала Кранстона и что-нибудь о нем.

Ему принесли две книги самого Кранстона и одну брошюру некоего доктора Томаса Торранса.

Первый том Кранстона назывался “Физические свойства человеческой расы”. Удивительно наивная вещь, трактат о пацифизме, приговор убийцам и убийству как таковому в целом, во всем мире, эмоциональный человеческий документ, направленный против войны, в котором автор распинается нудно и долго на тему о том, что все люди братья, а также выступает против любых форм расовой дискриминации.

Он превозносит рукопожатия как символ дружбы; выступает за поцелуи между мужчинами и женщинами разной национальности без всяких сексуальных поползновений; ссылается на обычай эскимосов, которые трутся носами в знак приветствия.

“Враждебно настроенные друг к другу народы, — писал Кранстон, — заряжены энергией с различными полюсами по отношению друг к другу, и только с помощью физических контактов можно разрядиться, снять разницу потенциалов. Например, девушка белой расы, которую целует студент-китаец, на десятый раз почувствует, что это ей нравится и в этом вообще нет ничего отталкивающего. Постепенно китаец станет для нее таким же, как и окружающие ее соплеменники, и она перестанет испытывать к нему чувство человека другой расы. Следующим этапом будет свадьба, и то, что началось как экзотическая страсть, превратится в стабильный, полноценный союз. Вокруг мы видим множество подобных примеров, и даже если сами не проделываем подобных экспериментов, то все равно принимаем их как реальность”.

Основательно ошеломленный пустопорожними рассуждениями, Меншен с трудом понял, что это и есть основной тезис “труда” Кранстона.

Второй трактат по сути не слишком отличался от первого, просто-напросто перепевал его лишь более вычурным языком. Чтобы прочесть, Меншен должен был сделать над собой серьезное усилие.

Затем он полистал брошюру о Кранстоне, написанную неким Торрансом, и, открыв первую страницу, прочел: “Доктор Дориал Кранстон, пацифист, известный невролог, родился в Луисвилле, штат Кентукки, в…”

Меншен с отвращением захлопнул книжку, в которой тоже в основном утверждалось, что физический контакт между людьми творит чудеса в области человеческих отношений. К его крайнему сожалению, брошюра, посвященная Кранстону, не имела ни малейшего отношения к сегодняшней реальности.


Среда. Профессор Трубридж перехватил Меншена, когда тот возвращался к себе.

— Норман, — сказал он, — я хотел бы поговорить с вами относительно вашего упоминания “Научных футуристических лабораторий” прошлый раз. Если эти люди вошли в контакт с вами, то без колебаний выполняйте то, что они попросят.

В какой-то момент у Меншена создалось впечатление, что эти слова произносит не человек, а автомат, запрограммированный на их произнесение. Однако по некотором размышлении он должен был согласиться, что этот совет не лишен здравого смысла. И подавил вопрос, который мог свидетельствовать о его полном невежестве в данной области. Проглотив комок в горле, он молчал, ожидая дальнейших разъяснений, которые не замедлили последовать от Трубриджа.

— Года три тому назад, — начал тот, — пользующий меня врач, доктор Хоксуэлл, предупредил, что мое сердце начнет сдавать месяцев через шесть. И я, не теряя времени, отправился в клинику Майо. Там мне подтвердили диагноз. Через месяц, когда я уже махнул на все рукой, предоставив событиям идти своим чередом, пришла мысль войти в контакт с “Научными футуристическими лабораториями”, о которых шла речь. Там мне сообщили, что могут имплантировать новое сердце, но это будет стоить десять тысяч долларов. Для большей убедительности мне даже показали одно в банке, которое билось, — живое сердце. Мне сказали также, что могут заменить и другие органы, если в том будет нужда, при соответствующей оплате, конечно.

— Но я полагал, что трансплантация органов невозможна, — начал Меншен, — потому что…

Тут он замолчал, признавшись самому себе, что не это сейчас его занимает. Другое сверлило мозг, как бормашина. Голос Трубриджа, который доносился, как сквозь вату, тем не менее ответил:

— Для них это не проблема, поскольку они открыли новый элемент в электричестве органики.

И тут Меншена поразила одна мысль. Глухим голосом, четко выговаривая слова, он спросил:

— А где же они берут живые органы для трансплантаций?

— Ну… — неуверенно начал Трубридж.

Глаза его округлились. На лице появилось несколько растерянное выражение, и он прошептал:

— Я как-то никогда об этом не задумывался…

Направляясь домой, Меншен все старался отогнать эту, возникшую в разговоре, мысль, пытаясь думать о других вещах.


Этим же вечером Меншен нервно шагал из угла в угол гостиной. Он был страшно зол на самого себя. Ждать, ничего не предпринимая, так долго! Однако проблема оставалась та же самая: что делать, что он может сделать в данной ситуации?

Предупредить полицию?

Эта мысль его не особенно привлекала, поскольку еще оставался шанс, что все устроится само собой. К тому же ему рекомендовали не обращаться в полицию, а просто спокойно подождать.

Что же еще?

Ну, он мог направить письмо в свой банк с распоряжением хранить его там в личном сейфе и огласить в случае, если с ним что-нибудь случится… Да, пожалуй, это неплохая идея.

Он написал письмо. Затем, продолжая сидеть за столом, глубоко задумался. После долгих размышлений, хотя ничего дельного ему в голову не пришло, он начал лихорадочно писать, следуя привычке подходить ко всему с научных позиций. Он покрывал лист строчка за строчкой, излагая свое видение событий.

“Вирджиния случайно обнаружила существование “Научных футуристических лабораторий”. Она исчезает. Меня предупреждает человек, который проникает сквозь стену. Я знаю, что:

1. Доктор Дориал Кранстон, основатель “Научных футуристических лабораторий”, является одновременно оголтелым пацифистом и известным неврологом.

2. Так называемые “футуристы” продают в больших объемах необходимые больным людям человеческие органы. (Речь, возможно, идет о коммерческом предприятии. Источник их получения?)

3. Проникновение сквозь стены является для “футуристов” возможностью продемонстрировать свое могущество и власть, которую они ни с кем не хотят делить (однако от меня они этого не скрывают).

4. Редактор отдела науки “Геральд” Крайдли сообщил Вирджинии, что попытки проконтролировать и расследовать деятельность “футуристов” подавляются в зародыше — свидетельство того, что эти люди обладают определенным иммунитетом во влиятельных и правительственных кругах.

5. Представляется, что им нет никакого смысла относиться к Вирджинии как к кому-то особенному, а не как к… источнику… получения живых внутренних органов…”

Меншен написал последнюю строчку и с ужасом посмотрел на свой список: там не было ни малейшей зацепки, которая позволила бы ему отправиться на поиски Вирджинии, ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти.

Подумав еще немного, он написал:

“Если я свяжусь с полицией, а она арестует доктора Кранстона и Эдгара Грея, то Кранстон уйдет сквозь стены, а Эдгар…”

Меншен оторвал перо от бумаги и с каким-то болезненным любопытством стал вчитываться в то, что написал. Эдгар! Вот оно. Если соответствует действительности, что филиалы этих “лабораторий” существуют во всех крупнейших городах мира, то сотни таких Эдгаров занимаются вопросами приема посетителей. Да, конечно… Эдгар!

Что же обнаружила Вирджиния?

И тут он задрожал с головы до пят. Взгляд упал на часы, стоящие на каминной полке. Без одной минуты десять. Если поспешить, то он успеет добраться до улицы возле ресторана как раз в то самое время, когда Вирджиния звонила ему в ночь слежки за Эдгаром. Он сможет установить за ним наблюдение, как это сделала она.

Эдгар находился на том же месте. Меншен поставил машину несколько выше по улице, откуда прекрасно мог наблюдать за Эдгаром, высвеченным конусом света.

Эдгар читал журнал. В одиннадцать тридцать он поднялся, надел шляпу, погасил свет и вышел на улицу, заперев за собой дверь.

Не оглядываясь по сторонам, он решительно направился к ресторану, где Меншен частенько обедал с Вирджинией. Профессор вылез из машины и подобрался к ресторанному окну.

Эдгар у стойки поглощал кусок торта с кофе. Окончив жевать, он бросил на прилавок несколько монет. Меншен едва успел повернуться спиной, как объект его наблюдений толкнул дверь и вышел. Он спустился вниз по улице и через пять минут вошел в слабо освещенное фойе небольшого театрика, который работал всю ночь. Меншен снова вылез из машины и через минуту, чуть задохнувшись, последовал за Эдгаром, который устроился в кресле прямо напротив сцены. Меншен занял место в трех рядах от него.

Три часа утра. Эдгар все еще сидит на месте и круглыми блестящими от возбуждения глазами смотрит на сцену. А Меншен между тем засыпал. Проснулся он как от толчка. На часах шесть сорок пять. Эдгар сидел согнувшись, упершись подбородком в колени. Ноги он для удобства поставил на перекладину стоящего впереди стула. Но он не спал. В семь сорок Эдгар Грей резко встал и направился к выходу из зала.

Меншен проводил его до ресторанчика, находящегося метрах в тридцати. Эдгара обслужили за четыре минуты, а за три последующие он покончил с едой. Официантка привычно сняла с полки корзину с завтраком, уже наполненную, и, забрав ее, Эдгар снова вышел на улицу. В одной из лавчонок по дороге он приобрел четыре журнала.

Без одной минуты восемь Эдгар Грей повернул ключ в замочной скважине конторы. Войдя, он тут же устроился в кресле за окошечком, раскрыл журнал и углубился в чтение.

Вероятно, сегодняшний его день, ничем не отличаясь от вчерашнего, покатится по наезженной колее.

“Ну и что же мне теперь делать?” — подумал Меншен.

Вернувшись домой, профессор принял холодный душ, быстренько проглотил завтрак, состоящий из поджаренного хлеба и чашки кофе, а затем отправился в университет. Первая его лекция должна была начаться без двадцати десять, и еще оставалось время поразмыслить о том, что же он в конце концов обнаружил.

Так что же он выяснил? Ничего особенного, если не считать открывшейся ему новой стороны неврологической деятельности доктора Кранстона. Этот человек наверняка был гениален. Меншен задавал себе вопрос: а не упустил ли он чего, читая труды Кранстона и брошюру о нем?

В настоящий момент ему оставалось только дожидаться вечера. А сейчас, пока было свободное время, он вытащил из стола биографию доктора, написанную тоже доктором, правда, философии, Томасом Торрансом.

Открыв ее, он обратил внимание на фронтиспис, на фотографию стоящего на террасе загородного домика или поместья человека.

Меншен даже подпрыгнул от удивления. Он разглядывал фотографию, не веря своим глазам, и не мог оторваться от этого холодного и наглого лица. Под фотографией была подпись:

“Автор книги, доктор Томас Торранс в своем поместье в Нью-Делафилде, штат Массачусетс…”

Никакой ошибки не могло быть, именно Торранса он видел проникающим сквозь стены, и именно Торранс советовал ему не обращаться в полицию!

Меншен никак не мог привести в порядок свои мысли. Недосыпание прошлой ночью, нервное напряжение почти в течение недели — все это тяжело давило на мозг, а ему сейчас требовалась полная ясность ума, чтобы взвешенно проанализировать все аспекты своего открытия. Он вернулся домой и поднял телефонную трубку.

Поскольку Меншен заказал Калифорнию, то ждать пришлось не слишком долго. Минут через пятнадцать прозвенел звонок вызова.

— Вы заказывали, сэр? — спросила телефонистка.

Меншен глубоко вздохнул, затем мягко произнес в трубку: “Алло!”

По линии шел фоновый шум, затем наступила тишина, раздался щелчок и он услышал знакомый голос, который спокойно произнес:

— Что вы задумали, профессор?

Меншен сглотнул комок в горле. Слова были вовсе не те, которые он ожидал услышать, да и спокойный, даже какой-то конфиденциальный тон говорившего смутил его. Он даже почувствовал себя несколько смешным и нелепым.

— Торранс, — тем не менее проговорил он наконец, — поскольку моя жена не вернулась, я начинаю действовать.

Наступила тишина, потом прозвучал приглушенный смех.

— Любопытно узнать, что же вы собираетесь предпринять?

Высокомерие, с которым это было сказано, сквозило в каждом слове. Меншен почувствовал какую-то опустошенность, но продолжал бороться.

— Прежде всего я обращусь в газеты, — глухо сказал он.

— Нет… Ничего у вас не выйдет, — отрубил Торранс, как бы вынося приговор. — Каждый редактор газеты в стране находится под нашей опекой. Могу даже сказать вам, что это же касается и руководителей государства, военного руководства, шефов адвокатских ассоциаций, министров и некоторых других видных лиц.

— Это ложь, — отозвался Меншен, чувствуя, что ему становится холодно. Это же было вопреки всем законам, если люди, о которых говорил Торранс, способны на такое.

Смех Торранса заскрежетал в трубке.

— Смею надеяться, что человеческая жизнь еще зависит от законов природы. Наша оперативная база находится в Северной Америке. Так что, Меншен, мы ничего не боимся, опираясь на людей, занимающих важные посты. Мы их периодически кое-чем снабжаем или отказываем в этом, они клюют с наших рук…

Тем же тоном он продолжал:

— Я не хочу вам детально объяснять, профессор, что, как и почему. Уж поверьте мне на слово. Вы, конечно, могли бы связаться с местной полицией. Иногда она пытается ставить нам палки в колеса, и тогда приходится ее нейтрализовывать. Надеюсь, я ясно все объяснил? А теперь, если вы не против, я…

Дикая ярость охватила Меншена до такой степени, что он чуть было не задохнулся.

— Торранс! — взревел он. — Что вы сделали с моей женой?!

— Друг мой, — голос собеседника стал ледяным, — вас это, может быть, и удивит, но у нас нет вашей жены. До свидания!

Раздался щелчок, и связь прервалась.

Меншен вновь заказал разговор, но на этот раз с маленьким городком, где должен был находиться Кранстон.

— Алло! — крикнул он в трубку, когда связь была установлена. — Это вы, доктор Кранстон?

В трубке раздался приглушенный смех.

— Ну и ну! — проговорил опять не чей иной, как голос Торранса. — А вы упрямы, профессор!

Меншен, не сказав ни слова, повесил трубку. Как же получилось, что он вызывал Нью-Джерси, а попал в Массачусетс? Но самое странное было в том, что его звонок уже ждали.

Он только собрался перейти в гостиную, как вдруг, сквозь стену прихожей просочился туманный облик его жены Вирджинии.

Она была в пижаме и постепенно материализовывалась у него на глазах. Оставаясь неподвижной, она какое-то время смотрела на него безумным взглядом, потом разрыдалась. Слезы ручьями текли по ее щекам. Все лицо было мокрым от них. И тут она бросилась на шею мужа и прижалась к его груди.

— Дорогой мой, дорогой! — беспорядочно говорила она, захлебываясь от рыданий. — Они убили меня! Они меня убили!


С момента, когда Вирджиния пришла в себя, она не переставала стонать и плакать. Ужас происшедшего, особенно нож в груди, увиденный ею, прежде чем она потеряла сознание, запечатлелся в мозгу, как будто выжженный кислотой.

Придя в себя, она увидела, что находится в огромном помещении. Она лежала на жестком столе без подголовника, поначалу ничего не ощущая, и только через несколько минут поняла, что нож из ее груди вынут. Она жива и не испытывает боли.

Жива! Дрожа, она попыталась подняться, но тут-то боль и дала о себе знать. Сначала в пояснице, а потом в левой стороне груди, как будто там еще торчал клинок.

Мало-помалу боль стихла, но то, что она оказалась реальной, пронзило ее ужасом. Она все же некоторое время не шевелилась.

Поскольку боль не возвращалась, Вирджиния решила оглядеться вокруг.

Это была комната около сорока квадратных метров. Вдоль стен стояли стеклянные сосуды, сантиметров шестьдесят в высоту, разделенные на две камеры. Повернув голову, Вирджиния четко различила то, что в них находилось справа и слева. Это было нечто, напоминающее человеческие сердца.

Остолбенев, она смотрела на эту картину помутившимся взором, пока наконец до нее не дошло, что сердца живы и бьются.

Они вздымались и опадали в четком ритме, и, что самое странное, их “тиканье” не было обусловлено никаким посторонним вмешательством. Она так и смотрела на них, окаменев, пока минут через пять к ней не вернулось ее обычное хладнокровие. И тут Вирджиния попыталась оценить свое собственное положение. Она обнаружила деталь, которая до сих пор ускользала от нее: из пижамы был вырезан квадрат материи, а через отверстие виднелась повязка, наложенная на то место, куда вошел нож.

Белизна повязки как-то успокоила. Это свидетельствовало о том, что ее не бросили на произвол судьбы, ею занимаются. И угроза смерти отдалилась.

Будущее сулило кое-какую надежду. Скорее всего, она находилась в клинике неподалеку от своего дома. Наверное, ее туда срочно доставили. Она была жива, и ее смущало только отсутствие врачей и медсестер. Может быть, она очень недолго лежит на столе?

И тут ее охватил праведный гнев. Гнев был столь велик, что прямо-таки затягивал ее сознание темной пеленой. Однако минута текла за минутой, и ей опять пришлось призвать себя к спокойствию. Вообще говоря, если бы она лежала на больничной койке, то смогла бы мыслить разумно и аналитически, но, лежа на столе, ей трудно было успокоиться.

Она подняла голову, осторожно оперлась на правую руку и попыталась сесть. Ничего не случилось. Она не испытывала ни малейшего намека на ту боль, которую ощущала несколько минут тому назад. Следовало только воздержаться от резких движений…

Замерев, Вирджиния посидела на краю стола, поболтала ногами и стала разглядывать это фантастическое количество человеческих сердец, которые ее окружали.

Мало-помалу ее охватывало странное чувство. Чем-то нереальным выглядели ряды бьющихся сердец, каждое в своем отделении и каждое в своем ритме. Но больше всего ее беспокоило отсутствие людей. За исключением кубов с сердцами, в помещении никого и ничего не было. Одно только это могло довести до исступления любого самого крепкого человека.

Вирджиния, дрожа, соскользнула на пол. Снова застыла на несколько секунд, ожидая, что тело ее разнесет на куски от боли, но ничего не случилось.

Двинувшись вдоль рядов сердец, она видела их только боковым зрением, стараясь смотреть прямо перед собой. Это огромное, невообразимое количество кровавой плоти просто подавляюще действовало на нее.

В глубине комнаты виднелась дверь, казавшаяся запертой, но, как ни странно, легко, беззвучно отворившаяся, выводя на лестницу, поднимающуюся к другой двери.

Вирджиния карабкалась вверх, подгоняемая паникой и желанием бежать куда глаза глядят при одном воспоминании о бьющихся в сосудах кроваво-красных комках плоти.

Вторая дверь была металлической, в ее замке торчал ключ, который со скрежетом повернулся. Вирджиния толкнула дверь, вышла за порог и очутилась на тропинке, вьющейся среди зарослей кустарника. Солнце золотило вершины недалеких холмов. С грехом пополам Вирджиния двинулась вперед, куда вела тропинка. Добравшись до вершины холма, она остановилась, как пригвожденная к месту тем, что открылось ее взору…

Вирджиния Меншен замолчала, перестав рассказывать о своих приключениях. Муж заставил ее лечь в постель. Подперев голову рукой, она наблюдала, как он ласково рассматривает ее.

— Но ты же не мертва. Ты здесь, со мной, жива и здорова. Успокойся…

— Ты не понимаешь, дорогой, — безнадежным тоном сказала она. — Ты… не… понимаешь…

— Ну хорошо, продолжай, дорогая, — проговорил профессор Меншен спокойно. — Что же такое необычное ты там увидела?

…Коралловый остров, настоящие тропические джунгли, окруженные голубым морем, которое на горизонте сливалось с небом. А в небе сверкало полуденное солнце. Жара была просто опаляющая. У нее закружилась голова, и она оглянулась, ища взглядом дверь, из которой вышла. Вирджиния ожидала увидеть какой-нибудь дом или хотя бы просто строение, но не обнаружила ничего подобного.

Повсюду, насколько хватало глаз, простиралась зеленая густая растительность. Даже полуоткрытую дверь камуфлировал покров мха.

В воздухе плавал одуряющий аромат цветов, гниющей растительности и еще чего-то терпкого и непонятного.

Она еще раз посмотрела на дверь, чтобы убедиться, что та существует в реальности, затем сделала три шага к ней и услышала какой-то, хотя и не слишком сильный, свист. Он шел откуда-то из-за горизонта справа, потом усилился и стал приближаться.

Через некоторое время она поняла, что это звук турбин реактивного самолета. Самолет был виден, как малюсенькая точка в огромном голубом океане неба. Точка стала на глазах увеличиваться. Она превратилась в некий объект метров шестьдесят длиной, почти бескрылый, за исключением небольших стабилизаторов на хвосте.

Он пронесся как молния, не замечая знаков, которые она подавала, махая руками…

Вирджиния провожала его взглядом до тех пор, пока он не исчез в солнечном сиянии, а с ним исчезла и ее единственная надежда. Восстановившаяся тишина плотно окутала ее. И тут она вспомнила о двери, которая вдруг могла захлопнуться. Вбежала вовнутрь и заперла ее на ключ. Ее охватила свежесть кондиционированного воздуха и обрадовало скрытое, не режущее глаза освещение. Все знакомое, искусственное, механическое. Подземелье было связано со специальными источниками питания.

Вирджиния улеглась на диванчике, который обнаружила в углу, и, немного отдохнув, обратила внимание, что на стеклянных сосудах с сердцами белеют какие-то наклейки.

Подойдя к ближайшему кубу, она прочла вслух:

— “Моррисон, Джон Лоуренс, г. Нью-Йорк, 25, Карригат-стрит”.

На другом отделении, кроме имени, ничего не было. Тогда она пошла вдоль кубов и, добравшись до буквы “Н” поняла, что сердца расположены в алфавитном порядке.

Затем ее привлекла буква “П”, и она тут же поняла, что нашла имя, которое подсознательно искала. У нее даже потемнело в глазах, когда она прочла:

“Паттерсон, Филиппе (Сесилия Доротея), Калифорния, г. Крайст, 2, Мейфайер”.

Она задыхалась, воздух с трудом вырывался из груди. Одним прыжком подскочила к ряду, где должна была находиться фамилия Грей. Но Эдгара там не было. Единственно похожее было “Грай, Персиваль Уинфилд, Англия, Лондон”.

Несколько секунд, чтобы сосредоточиться, Вирджиния наблюдала за сердцем Персиваля, которое четко и ритмично сокращалось. Потом, немного отдохнув и подумав, она постаралась убедить себя, что Эдгар никак не может находиться среди них. Эдгар — раб, робот в человеческом обличье, который с помощью каких-то чар был обречен на вечное обслуживание машины и бессонные ночи.

Рассуждая так сама с собой, она зашла в тупик. Однако постепенно у нее в голове зрела одна мысль, настолько невероятная и безумная, что мозг даже старался отторгнуть ее, отказываясь принять. Но по мере того как она приближалась к букве “М”, эта мысль все больше и больше овладевала ею.

Наконец Вирджиния остановилась перед отделением куба, которое со страхом искала. Сердце, помещенное там, несколько отличалось от других. Оно, конечно, так же, как и другие, расширялось и сокращалось, но на аорте была небольшая наклейка, своего рода повязка, которую Вирджиния видела очень четко. К тому же табличка с ее именем не оставляла никаких сомнений.

Вирджиния Меншен прямо-таки пожирала взглядом эту, принадлежащую ей, вещь, смотрела на нее загипнотизированная, как птичка под холодным взглядом чудовищной рептилии. За ее спиной раздался какой-то шум, но она не обратила на это никакого внимания. Звук повторился, и тогда она насторожилась.

Это был звук вроде того, как будто кто-то, откашливаясь, прочищает горло, а затем прозвучал голос:

— Доктор Дориал Кранстон к вашим услугам, госпожа.

Вирджиния автоматически повернулась; ей было как-то все равно, что она стоит в одной пижаме перед незнакомцем.

Пожилой человек, которого она увидела, никак не соответствовал тому образу, который она мысленно себе создала. Впрочем, даже трудно было сказать, к какому типу людей его отнести, но уж во всяком случае она не ожидала увидеть это доброе лицо не совсем старика, но довольно пожилого человека с голубыми выцветшими глазами, усталого и печального, который учтиво ей поклонился. Потом проговорил самым прозаическим образом:

— Проблема консервации отдельных человеческих органов была решена в ряде стран, где до, а где и после второй мировой войны. Однако больше всего добились в России. Я должен еще раз сказать, что русские в этой области достигли грандиозных успехов. Конечно, в своих работах по консервации органов человеческого тела я использовал достижения русских ученых, как, впрочем, и специалистов других стран. По профессии я невролог. Я…

В этот момент к Вирджинии вернулась способность говорить. Лицо ее постепенно приобрело осмысленное выражение, взгляд перестал быть остекленевшим, хотя голос этого внешне беззащитного человека обезоруживал ее. Но ей хотелось знать в первую очередь о себе, и это желание преобладало над всеми другими.

— Но если это мое сердце, — махнула она рукой в сторону стеклянного куба, — что же теперь у меня в груди?! Что?

Вот тут-то безобидный старичок преобразился, взгляд его стал холодным и враждебным.

— Вас закололи кинжалом, не так ли? Тем не менее вы разговариваете со мной. Но вас ведь и раньше не особенно заботило, что там в груди! Вы просто считали, что там сердце, просто-напросто. Должен сказать, что я не пользуюсь варварскими методами. Подойдите-ка сюда!

И, не обращая больше на нее внимания, он повернулся и решительно двинулся в глубь помещения. Тронул что-то на стене, и там образовалась неширокая щель. Панели бесшумно раздвинулись, открыв вход на лестницу, спускающуюся в подземелье.

Расположенное ниже помещение было столь же обширно, как и то, которое они покинули. Там тоже стояло множество стеклянных сосудов с сердцами, легкими и чем-то, напоминающим печень; там же находились поджелудочные железы и пары почек. Все они казались живыми. Легкие, в частности, были огромными. Они раздувались и опадали с какой-то нечеловеческой мощью.

Старик остановился перед отделением с легкими. Не говоря ни слова, он вглядывался в надписи. Собрав всю силу воли, Вирджиния тоже приблизилась. Воля ей действительно понадобилась, поскольку там было написано ее собственное имя.

Медленно обернувшись к старику, она впилась в него взглядом. Мышление было ясным, а страх исчез. Единственной реальностью во всей этой ситуации оставалось одно: она жива, до сих пор жива. Все остальное было за пределами здравого смысла. Она истерически засмеялась.

— Прошу вас! Перестаньте играть в эту дурацкую игру! Чего вы хотите?

Она постепенно успокаивалась, но в голосе еще проскальзывали истерические нотки. “Эта женщина, — подумала она про себя, — эта ужасная женщина с ножом довела меня до сумасшествия”.

— Доктор Кранстон, — пробормотала она, — вы выглядите честным человеком. Что же это такое? Что происходит?

Старик пожал плечами.

— Боюсь, что не смогу сказать вам больше того, что вы уже сами видели. Это — ваши легкие. Сердце, которое наверху, — тоже ваше сердце. Изъятие органа целиком не наносит серьезного вреда организму, затронуты одна-две ключевые точки, но это легко исправить. — Говоря так, он внимательно посмотрел на нее, затем продолжал: — Я допускаю, что вы выходили наружу. К сожалению, я вынужден был задержаться и не смог прийти вовремя. Это очень прискорбно. Но никак не соберусь починить замки, которые сломал один человек, в то время как я пытался спасти ему жизнь. Это же я пытаюсь сделать и для вас, а вы…

Он замолчал.

— Впрочем, это неважно, — заключил он. — Что же касается ваших внутренних органов, то, поскольку вас убили, мне ничего не оставалось, как извлечь их из вашего тела. Вот здесь, — он махнул рукой в направлении сосуда, — находится ваш мозг. Госпожа Паттерсон слишком разошлась в своем рвении. Заколов вас насмерть кинжалом, она еще и воспользовалась длинной иглой, чтобы проткнуть мозг через ушную раковину, а затем та же участь постигла ваши легкие. Она старалась достичь того, чтобы, будучи реанимированы, вы не смогли ни в коем случае стать такою, какой были раньше. К тому же она, как, впрочем, и другие, думает, что если я позволяю себе возражать, то меня с таким же успехом можно заставить поставлять рекрутов для их делишек. Хотя, впрочем, — тут у него мелькнула жуткая усмешка, — раньше их предположения на мой счет были кое в чем обоснованными.

Он нахмурился, пошарил в карманах и вытащил что-то вроде ошейника или колье с подвеской странной формы. Показав все это Вирджинии, он объяснил:

— А это — радиопередатчик. Если вам понадобится энергия, коснитесь вот этой кнопочки и произнесите в микрофон подвески: “Прошу нажать клавишу двести сорок три”. Это ваш номер. Два — четыре — три. Запомните. Сейчас я произведу вызов для вас, чтобы, подзарядившись, вы смогли вернуться домой.

Кранстон повесил колье ей на шею, нажал крохотную кнопку и приказал в микрофон:

— Нажмите клавишу двести сорок три.

Сначала ничего не происходило, затем Вирджиния почувствовала, что ее охватывает тепло, переходящее в жар. Ощущение было таким мучительным, что она часто и тяжело задышала. Ей стало так нехорошо, что захотелось бежать отсюда без оглядки. Но куда бежать в этом подземном лабиринте? И она сжалась, застыла в этой пронизывающей боли и жаре.

Затем она ощутила, что действительно умерла, а то, что сейчас с ней происходит, — просто сон, калейдоскоп ирреальных образов агонизирующего мозга. Как сквозь густой туман, она видела безмолвно шевелящиеся губы Кранстона, и только через некоторое время к ней вернулся слух.

— …очень болезненно в первый раз. Однако помните, что ваш мозг контролирует этот источник энергии. Когда вы представите себе, что вы нематериальны, то автоматически перейдете в другое состояние. Но как только перестанете думать об этом, то тут же начнется процесс материализации. Энергия, с помощью которой это происходит, через несколько часов ослабевает, и требуется подзарядка. Сейчас я провожу вас до стены вашей квартиры…


Вот так, возвратившись домой, Вирджиния короткими рублеными фразами долго рассказывала мужу все, что с ней произошло, начиная с момента, когда она очнулась после смерти.

В течение недели она должна была оставаться в состоянии комы и помнила лишь о тех часах, которые прошли с момента ощущения себя лежащей на столе.


К полудню муж и жена продолжали еще оставаться дома. Вирджиния говорила и никак не могла остановиться. Дважды Меншен пытался заставить ее поспать, но всякий раз, когда он за чем-нибудь выходил на кухню, она сбрасывала одеяло, вскакивала и шла за ним.

В конце концов, покорившись, он сказал себе, что отныне у него на руках душевнобольная женщина. Но в любом случае ей требовались отдых и время, чтобы успокоиться.

Он попробовал дать снотворного. Но и приняв лекарство, она никак не могла заснуть, продолжала говорить, хотя все более слабеющим сонным голосом, пока он не лег с ней рядом. Только тогда она погрузилась в беспокойный сон.

Вот тут-то у него и появилось время для размышлений о том, как же действовать теперь, когда она вернулась.

Проснувшись, Вирджиния все еще оставалась в крайне возбужденном состоянии, как туго натянутая струна. Ее периодически охватывали приступы ужаса.

— Эта женщина! — каким-то вязким, монотонным голосом воскликнула она. — Она проткнула мой мозг через ухо! Она проколола мои легкие! Она…

— Послушай, — успокаивал ее профессор. — У многих людей проколота барабанная перепонка. Ты ведь не обезображена, осталась такой же красивой, а это главное.

Фраза эта оказала на Вирджинию магическое воздействие, и она повторила ее раз шесть подряд. Даже несколько ожила и немного успокоилась. Странное и диковатое выражение ее лица несколько смягчилось. Потом она стала столь безразличной ко всему, что профессор Меншен даже забеспокоился.

Он внимательно посмотрел на жену. Глаза ее были широко раскрыты, взгляд застыл, зрачки сузились. И тут он медленно заговорил:

— По всей видимости, мы имеем дело с бандой безжалостных убийц, ужасных чудовищ, несущих людям зло и смерть. Банда эта создана благодаря открытию в области неврологии доктора Дориала Кранстона, хотя сам он не является ее членом. Техническая и политическая мощь банды просто невообразима. Число членов велико. Она напоминает огромного спрута, опутавшего своими щупальцами мир. А теперь старый Кранстон, в меру своих возможностей, пытается исправить то огромное зло, которое он породил.

— Норман!

По тону, которым было произнесено его имя, он понял, что она не слышала ничего из того, что он говорил.

— Да, дорогая, — мягко ответил профессор.

— Норман, доктор Кранстон долго не протянет. Он стар. Ты понимаешь важность этого момента?

Он это понимал, но в ее словах крылся еще какой-то другой смысл, помимо простой констатации.

Немного поразмыслив, он, казалось, понял, что она хотела сказать.

— Ты полагаешь, что после его смерти некому будет контролировать этих демонов, так? — спросил он.

Снова, казалось, она не слышала его слов.

— Норман! Если только он один знает местонахождение этого острова, то что же тогда будет с моим сердцем, с сердцами других людей, если он исчезнет? Они же не смогут больше жить без постоянного наблюдения!

Странно, но в какой-то момент Меншен потерял смысловую нить разговора и никак не мог вникнуть в то, что она имела в виду.

Какое-то проклятье довлело над ним, измученным моральными и физическими пытками, которые претерпела жена. Поэтому у него в голове вертелась только одна мысль — как успокоить ее. Он открыл было рот, чтобы произнести успокаивающие слова, но вдруг передумал Замер, буквально окаменев.

“Вот оно что, — сказал он сам себе. — Вот чего она боится! Но ведь они неисправимы! Их ничем не остановишь!”

В его мозгу кружились и отпадали различные гипотезы.

Наступил вечер, а он так и не пришел ни к какому решению. Да и что он мог, в конце концов, решить, а главное, что он мог сделать, борясь против этой преступной разветвленной организации?

Тянулись день за днем, а он все пребывал в прострации, как бы находясь в ущелье среди диких гор, куда не проникает ни один лучик света. Каждый день он убеждал себя: “Сегодня обязательно что-то случится! Они должны начать действовать, чтобы, проявив себя, дать понять, для чего же все это совершалось!”

Вирджиния вернулась к своей работе. Так прошел целый месяц. А еще через неделю, вернувшись после полудня домой, он случайно стал свидетелем трансформации Вирджинии: она прошла сквозь стену квартиры и возникла в прихожей. Была какая-то вся лучистая, буквально светилась. В прошлом тоже бывали моменты, когда она, казалось, сияла по какому-либо поводу. Но никогда до такой степени. Все тело как бы вибрировало, и ее окружала сверхъестественная аура. От лица исходили лучи.

Меншен присутствовал при странном и удивительном феномене. Розовые щеки его жены начали терять свой цвет. Не говоря ни слова, Вирджиния отвернулась от него и направилась в кухню. Это было как раз в тот день недели, когда они обедали дома.

Через два часа у нее восстановился нормальный вид, и Меншен, подняв глаза от газетного листа, сказал:

— Вирджиния!

— Что? — подпрыгнула она от неожиданности.

— Сколько раз уже с тобой случалось такое?

Он почувствовал, что вопрос застал ее врасплох и она заволновалась. Было видно, что она, по каким-то еще не ясным для него причинам, полагала, что муж ничего не заметит или не обратит внимание на происходящее.

Он увидел, как она поджала губы.

— Это… впервые, — наконец негромко произнесла она.

Но лгать она не умела. И ее усилия в этом плане были столь же заметны, как у маленького ребенка. Меншен вдруг почувствовал, что ему неловко и как-то даже стыдно. Чтобы оправдать ее, он сказал себе, что она еще полностью не оправилась от пережитого.

— Но зачем тебе это? — мягко спросил профессор.

Вирджиния, казалось, успокоилась от того, что он якобы поверил ей.

— Я еще раз хотела почувствовать процесс дематериализации, — убежденно сказала она. — Ведь если я натренируюсь, то в любой момент смогу защититься от них. К тому же я с трудом могла вспомнить, как это случилось в первый раз. Тогда я была слишком возбуждена, и к тому же все это было так болезненно…

— А на этот раз? — строго спросил он.

— А теперь было совсем не больно. Я чувствовала себя чудесно, меня охватило какое-то странное вдохновение, окутало мягкое тепло… И лишь только пожелала дематериализоваться, как у меня сразу это получилось. Я смогла пройти сквозь препятствие. Стоило мне пожелать очутиться в аллее за зданием “Геральда”, как я тут же там очутилась. Я не испытывала ни малейшего напряжения. Пространственный переход оказался мгновенным.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Все следы страха исчезли с ее лица.

— Норман! Это чудесно! Это божественно!

— Послушай, а почему же ты по желанию не можешь снова очутиться на том острове? Я бы, например, обязательно захотел встретиться с этим доктором Кранстоном.

Вирджиния печально поникла.

— Это невозможно. Не скажу, чтобы я не пыталась. Я неоднократно делала попытки, но ничего де получалось. Сначала нужно установить географическое расположение острова, а затем мысленно воспроизвести его. Совершенно необходимо точно знать, куда ты хочешь отправиться.

— Я понял, — кивнул Меншен.

Он сменил тему разговора, но про себя подумал: “Я знаю, чего ей хочется. Она хочет сохранить свои нынешние возможности. А мне нужно просто осознать, что она теперь наравне со всеми теми”.

Но что же хотят от нее? Начали с того, что убили, хотя она добилась немногого в своем расследовании. Затем, когда Кранстон не захотел лишать ее возможности существовать, они посоветовали мужу жертвы не привлекать внимания полиции. Такое впечатление, что они одним выстрелом хотят убить двух зайцев. А теперь еще явно побуждают Вирджинию поэкспериментировать с энергией, которую они же ей и перекачивают. Остается только дождаться момента, когда они наконец пойдут в этой игре с козырей.

Меншен взглянул на жену. Она сидела в кресле одинокая и беззащитная, полузакрыв глаза и, казалось, вглядываясь в пустоту. Профессор вдруг почувствовал, как его охватывают глубочайшая жалость и печаль.

Было уже десять вечера. У входной двери в квартиру зазвенел пронзительный звонок. Меншен украдкой бросил взгляд на Вирджинию и поднялся.

— Знаешь, в такое время вряд ли можно ожидать друзей, — сказал он. — Мне кажется, что сейчас лучше связаться с Эдгаром и заставить его нажать клавишу двести сорок три. Нам не стоит рисковать.

Он дождался, пока она связалась с помощью передатчика с Эдгаром, передала свою просьбу и получила дополнительную энергию. Тогда, сунув в карман “люгер”, он направился к двери. Но там оказался всего-навсего посыльный, который принес письмо, написанное в таком стиле:

Среда, 23.

Не согласится ли господин профессор Меншен с супругой присутствовать в семь часов вечера в пятницу на приеме в ресторане “Гран Нью-Йорк отель”?

Придя, назовите свои имена метрдотелю.

Сесилия Паттерсон”

Прочитав, Меншен понял: игра наконец началась. Если он хочет расстроить их замыслы, то время подошло и нужно быть готовым.

Почти всю ночь он размышлял. Заснул только на пару часов, но встал свежий, как новорожденный младенец.

В университете, читая лекцию, он как-то отстраненно смотрел на лица слушателей, которые виделись ему смутно, как сквозь туман.

“Ну вот, черт побери, все и началось! Как же я сразу не смог предугадать это, когда Вирджиния вернулась! Какими же слепцами мы были вместе с нею!”

Но на обратном пути, когда он возвращался домой, ему пришла в голову одна довольно мудрая, с его точки зрения, идея. Теперь он знал, как следует начать действовать.


Ложась в постель, Меншен оставил открытым окно в своей спальне. Он дождался, пока светящиеся стрелки часов покажут два ночи, тихонько оделся и подошел к окну. Воспользовавшись шумом мотора автобуса на ближайшей к дому остановке, он повис на руках и спрыгнул на землю в сад. Прыжок болью отозвался в пятках, но, поскольку земля в саду была мягкой, он не слишком ушибся.

В нескольких шагах от их дома был расположен гараж, который работал круглосуточно и где можно было взять машину напрокат.

Через полчаса Меншен вошел в маленький театрик и проскользнул в кресло рядом с Эдгаром Греем.

— Эй, Эдгар, — спокойно начал он. — Вас вызывают. Пошли!

— Глюглю? — боязливо промямлил Эдгар.

— Пошли! — угрожающе приказал Меншен свистящим шепотом.

Эдгар последовал за ним безропотно. Меншен сел за руль и повез его за город. Остановились они на дороге, сворачивающей к ферме, подальше от основного шоссе.

Профессор не выключил мотор и держал ногу на сцеплении на случай, если… Но в общем-то он был уверен в безопасности. Лучшее место вряд ли можно было выбрать.

Мысль использовать Эдгара в своих планах казалась ему с каждой минутой все более и более правильной. Однако случай Эдгара ставил свои собственные проблемы, которые еще предстояло решить. Прежде всего нужно было заставить его говорить понятным, нормальным языком и сделать так, чтобы он никому не рассказал о встрече.

Первая проблема оказалась трудной. Но через полчаса она решилась сама собой. Меншен заметил, что стал понимать тарабарщину Эдгара. Он понимал ее, несмотря на ’булькающие и хрюкающие звуки, издаваемые собеседником. В конце концов, ведь Эдгар говорил по-английски.

Конечно, Меншен не надеялся выудить из него нечто сенсационное, и его пессимизм оказался обоснованным.

Мышление Эдгара было каким-то мутным, нечетким, в нем отсутствовала глубина. Если сравнить мозг человека с книгой, то у Эдгара он напоминал журнальчик с комиксами. Личный опыт у него отсутствовал напрочь.

Будучи сиротой, он провел первые пятнадцать лет жизни за стенами и решетками приюта. В пятнадцать лет его взяли под опеку и посадили за огромную стеклянную дверь “Научных футуристических лабораторий”, и с тех пор его положение не менялось.

— Но, в конце концов, — заорал Меншен, — вы же перестали ощущать потребность во сне! Как это произошло?

— Когда у меня вынули сердце, — забормотал Эдгар, — а также легкие, мозг и другие органы, то сказали, что выпотрошенный я больше не буду нуждаться во сне. Так происходит со всеми, кого они хотят держать под контролем.

Однако Меншен тут же вспомнил, что Вирджиния спит нормально. Видимо, в их системе было несколько вариантов.

— Сначала я очень испугался, — продолжал со всей возможной простотой Эдгар, — но эта женщина (тут его голос аж задрожал от ненависти) несколько раз отлупила меня хлыстом, и после этого я не смел отказываться делать то, что они от меня требовали.

Каждый раз, когда, рассказывая, он упоминал “эту женщину”, в его голосе звучала злоба, что позволило Меншену решить вторую проблему.

— Послушайте, Эдгар, — проговорил он сурово. — Я здесь для того, чтобы помочь навсегда избавиться от “этой женщины”. Если я покончу с ней, то она никогда не будет вас бить хлыстом, и к тому же у вас будет шанс заниматься тем, чем захотите.

“Козырной туз” выглядел достаточно убедительно. Ведь любой молодой человек типа Эдгара, который читал только журнальчики с рассказами о побегах, приключениях и путешествиях, был прямо-таки охвачен стремлением съездить куда-нибудь подальше и заняться каким-либо своим делом.

— А теперь слушайте, — снова заговорил Меншен, — что от вас требуется. Завтра в полночь отсюда отправляется самолет в Лос-Анджелес. В половине второго утра из Лос-Анджелеса вылетает турбореактивный лайнер. Я хочу, чтобы вы пересели на этот рейс, а после посадки вышли на связь со мной.

— Я, в самолете? — взволнованно забулькал Эдгар, брызгая в экстазе слюной.

— Да. У вас останется время, чтобы выйти на работу без опоздания. Так что об этом не беспокойтесь. Вот вам немного денег и записная книжка.

Эдгар, преданно глядя на профессора, сунул первое в бумажник, а второе — во внутренний карман пиджака. Руки его дрожали от возбуждения.

Меншен тоже дрожал, но по другой причине. Его бросало то в жар, то в холод при мысли о записной книжке, которую должен был носить с собой Эдгар весь завтрашний день. Не дай бог, чтоб они ею каким-то образом завладели. В книжке были записаны вопросы и четкие инструкции того, что должен делать Эдгар. А также оставлено несколько чистых листов для ответов.

Вынув дрогнувшей рукой из кармана пистолет, Меншен тем не менее твердо и властно проговорил:

— Эдгар, взгляните на эту штуку. Если вы провалите порученное вам задание, то, по каким бы причинам это ни случилось, я вас пристрелю. Ясно?

В слабом свете, идущем от приборной доски, глаза Эдгара горели пониманием и согласием.

— Глюглю! — сумел он лишь выдавить из себя.


На другое утро, как обычно, Меншен отправился в университет. В обеденный перерыв он позвонил по телефону.

— Скажите своей хозяйке, — коротко приказал он слуге, снявшему трубку, — что с ней хочет говорить профессор Меншен.

Через минуту ему ответил женский голос.

— Госпожа Паттерсон, — сухо произнес Меншен, — я хотел бы изменить время обеда; мы с женой придем к вам в полночь. Я выяснил, что ныне в Нью-Йорке модно давать приемы поздно ночью. Так что мы не слишком опоздаем… Причины? Да никаких особенных причин. Просто я хочу вас уведомить, что, в случае вашего несогласия, ни я, ни моя жена прийти не сможем… Ах, вы согласны… Ну и чудненько…

Он испытывал какое-то гадостное чувство удовлетворения, вешая трубку. То, что он сделал, было довольно рискованным, но зато благодаря этому у Эдгара будут развязаны руки. Теперь оставались лишь три опасных момента: первый — его демарш вообще ни к чему не приведет; второй — они не клюнут на его хитрость; третий… Третьим был этот самый придурок Эдгар.


Их вежливо проводили к столу, за которым восседали четверо мужчин, среди них был и Торранс, и пятеро женщин, в том числе и блондинка, госпожа Паттерсон. Мужчины привстали, когда они вошли. Женщины тоже прервали свою болтовню и с любопытством уставились на них.

На лицах всех присутствующих появились принужденные улыбки. Эти лица, которые излучали огромную энергию, были ему незнакомы, за исключением Торранса. Их стол являлся гвоздем приема. Обедающие за соседними столиками исподтишка бросали на них любопытные взгляды.

Занимая свободный стул, Меншен почувствовал себя несколько скованно, но это было чисто физическое ощущение. Морально же он никогда не был так бодр и готов к любым неожиданностям.

“Убежден, — подумал он, — Вирджиния обязательно даст мне понять, что у нее нет ничего общего с этими существами. А пока займемся сбором информации. И к тому же дадим Эдгару время спокойно проделать свое дальнее путешествие”. Таковы пока были его планы.


Только бы Эдгар не потерял способность давать этим существам те мощные заряды энергии, которые поддерживают их сейчас. Представив себе обратное, он почувствовал такую горечь во рту, что не смог проглотить даже коктейль.

На все вопросы, которые теснились в голове Меншена, дал ответы Торранс, разрешив его сомнения. Так, на осторожно сформулированный вопрос по поводу Эдгара он ответил:

— Нет, “Эдгары” наших центров энергии сами не являются аккумуляторами этой энергии. Они только используются как передатчики ее с пульта. Ключевой термин для них — “отрицательные”. Каждый раз, когда кто-либо посторонний проходит через стеклянную дверь конторы в помещение, где за окошечком сидит Эдгар, происходит слабый отток энергии к нему от посетителя, но сам он эту энергию использовать не может. В тех местах у Эдгара, где когда-то находились внутренние органы — так же, как у меня и у вашей жены, — теперь имплантированы приемники-излучатели, изготовленные из титана. Разница только в одном: Эдгар — “отрицательный”, а ваша жена и другие — “положительные”. Теперь вам ясно?

Все это было для Меншена китайской грамотой. Но появился реальный шанс, что через некоторое время он во всем этом разберется. И тогда он рискнул задать следующий вопрос. Торранс, не задумываясь, ответил ему с ходу:

— Нас двести сорок три, включая вашу жену. Речь идет, конечно, о тех, кто обладает исполнительной властью. Мы располагаем огромным капиталом и содержим у себя на службе десятки тысяч человек, агенты из числа которых, в частности, ведут наблюдение и за вами.

Он засмеялся при этих словах. Однако Меншену было совсем не смешно.

Услышанное явилось для него столь неожиданным, что он с трудом сохранил хладнокровие. Но нервы были на пределе. Успех плана зависел только от собственных сил и возможностей. Меры предосторожности, принятые вчера ночью, позволяли надеяться, что наблюдатели не засекли его действий.

Было очевидно только одно — этот тип играет с ним, как кошка с мышью, а он рискует прийти в замешательство, разоблачить себя. Особенно удручало реальное доказательство той власти, которой, как уверенно считают эти существа, они располагают.

И тут он впервые решил повнимательнее вглядеться в их лица.

Когда он садился за стол, у него вначале создалось впечатление, что четверо мужчин были элегантны и привлекательны, а пятеро женщин прекрасны и грациозны. В общем-то первое впечатление было не столь уж и далеким от истины. Даже теперь, внимательно вглядываясь в них, он признавал, что как мужчины, так и женщины являли собой образчик физического совершенства, что подчеркивала и их строгая элегантная одежда.

Но этим их красота и ограничивалась. Так бывает, когда прямую наезженную дорогу обрывает пролет разбомбленного моста. Прекрасные, с четкими чертами лица этих людей были всего лишь навсего масками. В них читались железобетонная твердость и отсутствие даже малейших следов милосердия и человечности. На них был отпечаток какой-то врожденной жестокости, единообразия и унифицированности, который придает людям смерть. Их голубые, серые и карие глаза обладали каким-то стеклянным блеском. Губы были одинаково тонки и плотно сжаты. На лицах господствовало единое, объединяющее их выражение надменности и превосходства.

Без всяких сомнений, они верили в свою всевластность.

Меншен медленно глотал свой суп, борясь с паникой, постепенно охватывающей его. Он искоса взглянул на Вирджинию, но та сидела, уставившись в тарелку. Он заметил, что она проглотила всего лишь пару ложек супа.

С глухим раздражением и удивлением он констатировал, что, кроме Торранса, никто из сидящих за столом не произнес ни слова.

Он опять взглянул на Торранса, по лицу которого бродила загадочная усмешка. Ощущение того, что с ним затеяли какую-то игру, усилилось. И тем не менее до сего времени, не отступая со своего мысленно занятого им плацдарма, он все же получил некоторую полезную информацию.

Пока все это казалось не таким уж и опасным. И тогда он задал следующий вопрос. Как и до этого, Торранс ответил с той же простотой и деланной откровенностью:

— Вы правы. В своих трудах Кранстон не сказал ничего о своем открытии, главным образом потому, что был только в начале пути. А его биография, написанная мною, являлась просто-напросто средством польстить ему и перетянуть на нашу сторону в то время, когда мы только еще создавали свою организацию.

Он замолчал на некоторое время, затем продолжал:

— Кстати, когда вы задаете вопрос о Кранстоне и его трудах, не забывайте, что это немного спятивший упрямец. Ему, например, важнее всего было как можно шире распространить свою заумную идею о доброй воле человечества, которая возникнет благодаря всеобщим физическим контактам. Но это не имело шансов быть проверено экспериментально. В общем-то, это все было нужно ему для того, чтобы, отталкиваясь от этого утверждения, создать на его основе новую концепцию: искусственно усиленная нервная энергия должна привести к осуществлению его мечты — передаче ее без физического контакта. Никогда еще ни одна научная теория не создавалась на столь зыбкой основе. По мнению доктора Кранстона, у двух близких человеческих существ в течение года полностью происходит обмен нервной энергией. Речь идет о передаче друг другу некой жизненной силы. Если же эту передачу интенсифицировать, то получится тот же эффект, что и при физическом контакте. В конце концов Кранстон нанял первоклассного инженера-электронщика, к слову, это был я, который создал специальный контур, который не только интенсифицировал органическую энергию, как он ее назвал, но еще и по желанию мог перехватывать или, если хотите, улавливать длину волн излучения любого индивидуума. Модифицированный вариант этого контура находится сейчас в теле вашей жены и поддерживает ее контакт с сердцем, легкими и мозгом, хранящимися в секретной лаборатории доктора Кранстона. — Тут он тяжелым взглядом посмотрел на Меншена. — Кранстон никогда не объяснял мне, как могут внутренние органы существовать вне тела; он просто сказал, что передача потока энергии на расстояние является наиболее жизненно важным условием. И тем не менее речь не идет о расстоянии как о таковом. Суть здесь в том, что кровь, нервная энергия, каждый глоток воздуха, которым мы дышим, нагнетаются и очищаются через органы, законсервированные в стеклянных сосудах. Если с ними что-нибудь случится, мы умрем.

Меншен больше не собирался задавать вопросов. Он уже практически услышал все то, что хотел узнать. Все вертелось вокруг одного пункта: жизнь поддерживается с помощью внутренних человеческих органов, хранящихся на острове доктора Кранстона.

Они постоянно были связаны со своими владельцами. Стабильный контакт. Старый фанатик, лукавил ли он или был действительно психом, тем не менее держал в руках судьбу этих макиавеллиевских созданий.

Но почему же Кранстон в таком случае не воспользовался своей властью, чтобы уничтожить эту банду торговцев человеческими органами и сребролюбцев?

Этот вопрос вырвался у Меншена помимо его воли. Торранс, блестя белками глаз на потемневшем лице, ответил сквозь зубы:

— Потому что он не в силах поступиться своими принципами и совершить убийство. Потому что его сдерживает неодолимая ненависть к насилию. Ни один человек до него не был столь помешан на этом пунктике! Подумать только! Все его ужасные открытия зиждятся на сентиментальном желании способствовать распространению доброй воли среди людей во всем мире. И эта его сентиментальность является для нас смертельно опасной. Она заставляет его самообольщаться, предаваться эфемерным, несбыточным мечтам. Конечно, он никогда не решится убить нас. Но ему семьдесят восемь лет, хотя в наше время это и не столь уж древний возраст. Но он уже перевалил через средний человеческий. Так что он может умереть в любую минуту. Однако не хочет считаться с такой возможностью. Не позволяет ни одному из наших врачей осмотреть себя. По каким-то дурацким причинам он внушил себе, что если умрет, а мы до того не обнаружим остров, где хранятся наши законсервированные органы, и тоже умрем, то он не будет нести ответственности, как пацифист, за нашу смерть. Когда мы узнали об этом впервые? Недавно. Могли ли мы ранее подозревать, что этот старый сумасшедший окажется таким хитрым?! Он сам производил все операции, за исключением операции на себе. И по каким-то неясным для нас причинам тем не менее с отвращением и недоверием относится к нам.

Торранса, казалось, все более захватывал собственный рассказ. В его глазах сконцентрировалось столько злобы и ненависти, что они сверкали, как антрацит.

— Меншен, нам любой ценой необходимо найти место расположения лаборатории. Мы должны сами контролировать свои жизненно важные органы. А тут в дело вмешалась ваша жена…

Торранс опять замолчал. Не было никакого сомнения, что он добрался до кульминационной точки своего рассказа.

— Видите ли, профессор, — вдруг мягко заговорил он, — каждый раз, когда кто-то, убитый нами, подвергается операции оживления доктором Кранстоном, мы рассчитываем на его сопротивляемость психологическому шоку и надеемся получить от него данные о месте расположения лаборатории. Странно, но приходится констатировать, что десятки людей, которых мы приводили с улицы, теряли для нас после эксперимента всякую ценность, утратив память. Во всяком случае, мы продолжаем в подходящий момент убивать нужного нам человека и отправлять тело в дом доктора Кранстона. Но здесь тоже необходима определенная осторожность. Старик последнее время сильно устает. А когда он устает, усиливается его раздражительность: он воображает, что всемогущ. Поэтому мы считаем, что ему нельзя поставлять слишком большое количество трупов. В нормальных условиях этот помешанный не может выносить даже вида мертвых людей, поскольку знает, что может оживить их. К тому же он очень чувствителен, — Торранс сделал поклон в сторону Вирджинии, — к женской красоте. И хотя он догадывается о наших намерениях, он уже в такой стадии, что наплевательски к этому относится.

Торранс снова умолк. Посмотрел на Вирджинию, потом на Меншена с какой-то безучастностью.

— Теперь вам все ясно? — в конце концов спросил он.

— Да, — коротко ответил Меншен.

Он почувствовал какую-то дикую, необоримую ненависть к этим людям. И даже не потому, что они совершили множество убийств, хотя это страшно потрясло его; и даже не из-за Вирджинии, хотя мысль о ее физических и моральных муках вызывала в нем чувство боли. Ненависть его к этим людям основывалась на том, что в своих грязных целях они навсегда похоронили чудесную, хотя и по-дурацки идеалистическую мечту старика о всеобщей доброй воле человечества. Это, как ни странно, больше всего возмутило его, и он почувствовал острое желание и решимость покончить с этими выродками, как только ему представится первый же случай.

Он сам удивлялся тому, что ему понадобилось столько времени, чтобы понять действительное положение вещей, и дошел он до этого по чистой случайности. Вирджиния могла установить место расположения острова, в этом не было сомнений. Эти типы тем не менее еще не могли знать о ее возможностях. Нельзя было допустить, чтобы они об этом догадались.

— Когда моя жена очнулась в лаборатории, — твердо проговорил Меншен, — Кранстон при этом присутствовал. Поэтому ей не удалось осмотреть окрестности, ибо он тут же отправил ее домой. И если мы вам больше не нужны, то разрешите нам откланяться.

Он отодвинул стул и вопросительно взглянул на Вирджинию. Наступила тишина, в которой диссонансом прозвучал сухой смешок одной из блондинок, но не госпожи Паттерсон.

— Я вижу, профессор Меншен, что ваша жена даже не шелохнулась, чтобы последовать за вами. Может быть, она вспомнила о чем-то, что заметила на острове?

От этих слов у Меншена перехватило дыхание. И не за себя он испугался, а за нее.

Он медленно собрал всю волю в кулак, посмотрел на Вирджинию и увидел, что она побледнела как простыня, а губы ее дрожат. Заметив, что муж смотрит на нее, она отвернулась.

— Вирджиния! — взревел Меншен.

Она снова посмотрела на него, и на ее глазах появились слезы.

— Вирджиния, ты слышала, что нам рассказывали эти люди? Вопрос о нахождении острова при этом даже не возникал, в частности, — речь не шла о том, знаешь ли ты, где он или нет. Это очень важно! Не принимай поспешных решений. Существуют вещи, которые необходимо делать во что бы то ни стало. И это в твоих силах. Наверное, есть возможность добраться до доктора Кранстона, если проявить настойчивость. Я убежден, что если мы найдем возможность побеседовать с ним, то уговорим уничтожить этих кровопийц. До сего времени он держался на своих пацифистских позициях. Нужно заставить его понять, что дело всей его жизни можно вырвать из лап этих крыс, этих жутких убийц, этих…

Он замолчал и резко повернулся к Торрансу.

— Сколько, — сурово спросил он, — сколько человеческих существ вы убиваете каждый год, чтобы использовать их внутренние органы?!

— Около пяти тысяч, — без колебаний ответил тот. — В основном, скажу вам без утайки, это сироты, бедняки, которые выбиваются из сил, чтобы выжить, люди, не имеющие ни родственников, ни друзей…

— Ну и ну! — вырвалось у Меншена, и он от негодования даже зажмурился.

Профессор вовсе не ждал ответа, поскольку задал чисто риторический вопрос. Но ответ его потряс.

— Пять тысяч! — недоверчиво воскликнул он.

Эта цифра превышала все, что может привидеться только в дурном сне. Мозг его отказывался воспринять ее как реальность. Он чувствовал, что сердце его разрывается и сейчас разлетится на множество осколков. Сделав сверхчеловеческое усилие, он попытался вернуть себе хладнокровие. Он понимал, что здесь уже не может быть ничего, что потрясло бы его еще больше. Цифра сама по себе была чудовищной.

— Что ж, остается только защищаться.

Он бросил взгляд на Вирджинию. Она улыбалась ему сквозь слезы. Это была горькая улыбка, но тем не менее улыбка.

— Бедный ты мой! — с жалостью проговорила она. — Тебе не нужно убеждать меня, приводить какие-то аргументы. Ты все равно не сможешь мне объяснить, что все это значит. Зло, которое здесь царит, не нуждается ни в каких доказательствах. Это — зло в его крайнем воплощении, ведь его используют в коммерческих целях. Посмотри на них!

Она вяло махнула рукой в направлении стола. Но Меншен и так уже некоторое время наблюдал за ними. Перед ним было девять рыл вурдалаков, оборотней, которые собрались, чтобы развлечься!

— Они — ожившие чудовища, воплощение порока, царящего в мире, слишком могущественного, чтобы ему могли противостоять простые смертные. Лишь только сам доктор Франкенштейн смог в конце концов уничтожить созданного им монстра. Нам же, прочим, остается только попытаться спасти своих близких. Норман, разве ты этого не видишь?

— Я-то вижу, — прервал ее Меншен, — вижу, что ты мыслишь так же, как и я.

— Норман, — побледнев, продолжала она, — они же все нам выложили совершенно откровенно. Они нам рассказали все, не заботясь даже о том, знаем ли мы что-нибудь или не знаем. Разве ты не понимаешь, что это все значит?!

— Говоря так, ты имеешь в виду только себя, — проворчал он.

— Неужели? — повернулась она к Торрансу и посмотрела ему в глаза. — Вы тоже так считаете?

— Ваша жена оказалась значительно умнее, чем вы, Меншен, — угрюмо буркнул Торранс. — Как вы изволите видеть, она жива и здорова. Кранстон, конечно, кое о чем позаботился, и ничего плохого не происходит с теми, кто имеет в его глазах хотя бы малейшую ценность. Они будут спасены.

Торранс повернулся к Вирджинии:

— Если в течение двух минут вы скажете, где находится остров, то вы и ваш муж вернетесь к себе, вам никто никогда не будет навязывать свою волю. А когда мы получим контроль над хранящимися внутренними органами, то гарантируем, что ничего плохого с вами не случится. Естественно, мы предпочли бы, чтобы все те, кто может пользоваться энергией, примкнули к нам (тут он бросил взгляд на свои часы), хотя это и не сулит безоблачного существования. Мы не можем обещать легкого пути, ибо не имеем возможности терять время на ложные обещания. Сейчас сорок три минуты первого. У вас лишь две минуты на размышление.

Вирджиния приоткрыла рот, чтобы заговорить, но под взглядом, которым наградил ее муж, закрыла его.

Она смотрела на Меншена, как загипнотизированная птица.

— Неужели ты осмелишься?! — угрожающе проговорил профессор свистящим шепотом. — Во время войны мы научились тому, что в подобного рода делах компромиссы невозможны. Их обещания ничего не стоят. Если у тебя есть хоть малейшая зацепка, мы должны использовать ее, чтобы их уничтожить.

Даже в этой ситуации он пытался повести дело так, чтобы у них не оставалось ни малейшего подозрения, чтобы они не заподозрили истину. Ведь у Вирджинии действительно такая зацепка была! Она многое помнила об острове и лаборатории.

— Две минуты истекли, — решительно провозгласил Торранс, резко обернувшись и посмотрев на Вирджинию. — Вы, идиотка! Своим молчанием вы приговорили своего мужа к смерти. С этого момента, — ледяным тоном продолжил он, — у него остается только год жизни. Можете убираться оба, но учтите, что через минуту у него останется всего пятьдесят одна неделя. А дальше их будет все меньше и меньше. Если же через пятьдесят две минуты вы не заговорите, то мы убьем его, как я вас предупреждал. В любом случае этот человек умрет, он приговорен. Вы одна могли бы позволить ему выиграть целый год жизни. Это мое последнее слово. Так что начинайте говорить, госпожа Меншен!

— Вирджиния, — грубо прервал его профессор, вскочив из-за стола. — Пойдем!

— Сядьте, вы, придурок, — хватая его за рукав, злобно сказал Торранс.

Меншен молниеносно развернулся и ударил его в лицо.

Едва совершив это, он поразился своему бешенству и несдержанности. Но поднявшаяся вокруг суматоха не оставила ему места и времени для самокритики.

Служители ресторана довольно непочтительно выпихнули его за дверь заведения. Тем не менее Норман успел еще раз крикнуть жене:

— Вирджиния! Если ты только позволишь себе!.. — но тут он, вылетев с треском, очутился на тротуаре.

Прошло десять минут, Вирджиния не появлялась. Минута текла за минутой… Дважды Меншен пытался прорваться обратно, но бдительный швейцар не позволил ему сделать этого.

— Не сегодня, парень, не сегодня… — нравоучительно приговаривал он. — Ты слишком уж перебрал…

Вирджинию до входа провожал Торранс. Вид у него был довольный, прямо-таки триумфальный.

— Антилы! — торжествующе воскликнул он. — Какое счастье, что она вышла в тот самый момент, когда там после полудня пролетал один из редких самолетов. Повезло, что она даже смогла на глазок определить время. Эта разница со временем на континенте очень помогла нам. Ну, теперь этот старый каналья у нас в руках! Глупо, что вы не согласились на отсрочку, — холодно проговорил он, бесстрастно глядя на Меншена. — Нам ведь действительно наплевать, будете ли вы живы или мертвы. Единственное, что благодаря вам мы узнали, что офицеры флота и военно-воздушных сил в отставке не слишком-то склонны к сотрудничеству. Так что можете заниматься пока своими делами, но не вздумайте лезть в наши. Ваша жена заговорила по истечении двадцати пяти минут, и то начала говорить правду лишь после того, как мы использовали “детектор лжи”. Вас заколют кинжалом, как минет срок, о котором я вас предупреждал, а затем мы заставим вашу жену присоединиться к нам. Прощайте!

Он повернулся и зашагал в отель. Меншен выхватил из кармана свой “люгер”, подождал, потом безнадежно сунул его обратно в карман.

— Нет, не получится у меня, — горестно вздохнул он. — Ну убью я одного, так ведь этим ничего не изменю. Да еще и отправят в тюрьму на ночь глядя.

— Извини меня, Норман, — печально сказала Вирджиния, стоящая рядом с ним.

— Это ты прости меня, — мягко проговорил он. — Прости за все то, что я там тебе наговорил.

Она еще что-то бормотала, но он не слушал. Над входом в отель висели огромные электрические часы, и на них было без двадцати два. Меншен упорно разглядывал циферблат и быстро что-то подсчитывал в уме.

Реактивный самолет из Лос-Анджелеса в Майами вылетел уже минут десять тому назад. Нужно отбросить тридцать пять минут, пока Эдгар доберется до Майами и приступит к своим наблюдениям.

Между тем Торранс и его сообщники, направив “энергетический поток” на Флориду, будут на пути к острову, на борту первого же попавшегося им самолета.

Он удостоверился, что слежки за ними нет, но на всякий случай трижды поменял такси, прежде чем добраться до аэропорта. Они все же успели вскочить в реактивный самолет, который взял курс на Лос-Анджелес в три тридцать! Меншен, прижатый инерцией при взлете к мягкому сиденью, еще успел подумать, что у них остается шанс на успех. Единственный шанс.

Вирджиния все же была на острове, на поверхности. А Торранс и восемь ветеранов его организации, присутствовавших на приеме, — нет.

Когда он рассказал часть своего плана Вирджинии, она посмотрела на него потемневшими глазами.

— А вдруг, допустим, Эдгар вернется домой на реактивном самолете без четверти три по лос-анджелесскому времени? — спросила она угрюмо.

— Не думаю, — твердо ответил Меншен. — Эдгар из года в год читал и мечтал о приключениях. Он будет там до без четверти пять по местному времени, как я ему и велел. Прождет он, конечно, не слишком долго, поскольку еще не столь бесстрашен, чтобы не бояться опоздать на работу…

И все же они нашли Эдгара в зале ожидания в аэропорту сидящим в углу и читающим очередной журнал.

Он гордо вернул профессору Меншену записную книжечку и объяснил на своем “глюглю”, что в день выполняется четыре самолетных рейса между Майами и Лос-Анджелесом, в обоих направлениях, по существующему расписанию, каждые шесть часов…

Затем он еще указал им на огромную географическую карту Антильских островов, висевшую на стене. Воздушный путь на ней отмечала выпуклая белая полоса. На трассе самолета располагался маленький островок.

В телефонном справочнике Меншен нашел адрес “Научных футуристических лабораторий” на Майами. Туда он и отправился на такси вместе с Вирджинией и Эдгаром. На месте профессор разбил камнем большую стеклянную дверь, ведущую в контору, и осколки дождем с шумом посыпались на тротуар.

— Входите, Эдгар! Вперед! — скомандовал он. — Мы на месте!

Потом подумал и уверенно проговорил:

— Это должно сработать! Итак, Эдгар, жмите на клавишу двести сорок три, а потом во весь опор дуйте в аэропорт.

Через две минуты, когда утреннее солнце пронизывало череду кучевых облаков и золотило крыши домов, профессор вывел жену, получившую новый заряд энергии, наружу. Вирджиния была ею переполнена и излучала всем телом.

— Дорогая! — воскликнул он. — Теперь мы готовы! Они переносили тебя с помощью своего заряда в дом доктора Кранстона, когда ты была трупом, а уж он переправил тебя тоже с помощью заряда энергии в лабораторию на свой остров. Излучатель в твоем теле сейчас, когда ты “заряжена”, создает вокруг энергетическое поле. Если они могли переместить тебя в нужное им место, то ты тоже можешь сделать это со мной.

На лице Вирджинии он увидел странное выражение.

— Не забудь, что ты уже раньше была там, — уверенно продолжал он. — Тебе по крайней мере уже известно направление, по которому следует передвигаться, — ткнул он пальцем на восток. — Остров находится там! Постарайся представить себе холм, на котором стояла в тот день, когда вышла из лаборатории профессора Кранстона, саму лабораторию… Ты это сможешь! Я знаю, что ты это сможешь, уверен!

Он почувствовал, как она вся напряглась, сконцентрировалась.

— Обхвати меня покрепче! — прошептала она.

Он почувствовал, как все ее тело завибрировало.

А через некоторое время неподалеку от них некий ирландец разразился проклятиями, изрыгая грубые ругательства по поводу того, что от ударной волны у него полопались стекла в секторе, который он обходил. Черт их побери!

Они каким-то странным образом даже слышали слова этого человека, которые постепенно затухали, пока не смолкли совсем.

Меншен вдруг почувствовал, что его охватывает мучительно болезненное ощущение, волной катящееся по всему телу, как разряд электрического тока высокого напряжения.

Ощущение исчезло. Переводя дух, он констатировал, что они с женой находятся в огромной комнате, заставленной вдоль стен стеклянными сосудами, вытянутыми в линию, а напротив них стоит старик, угрожающий им топором, который держит в одной руке, и револьвером — в другой.

— У меня выработана своя небольшая защитная система, — спокойно проговорил доктор Кранстон скучным голосом, ибо это был действительно он. — Действует она так: я звоню по телефону Торрансу, а если не могу с ним соединиться, то отправляюсь сюда, ожидая, не замыслил ли он какой-нибудь каверзы.

Кранстон, еще более поскучнев, опустил оружие и продолжал:

— И вот в тот самый момент, когда я, вопреки своим принципам, решил прикончить первого мерзавца, который ворвется сюда, здесь, как на грех, появляются две невинные овечки.

Меншен не колебался ни минуты. Перед ним ведь был человек, который, как он знал, был способен проявлять нерешительность и не брать на себя ответственность за смерть других…

И он воспользовался представившимся ему шансом.

Меншен сделал несколько шагов вперед и забрал револьвер из рук старика, который при этом не оказал никакого сопротивления.

— Я хочу, чтобы вы добровольно отдали мне топор, — проговорил профессор.

Доктор Кранстон устало пожал плечами.

— Что же, мне не остается ничего другого, как подчиниться, — ворчливо сказал он и протянул топор Меншену. А на лице его появилось между тем выражение довольства и благодушия.

— Полагаю, что, как бы я вас ни отговаривал, это не помешало бы вам сделать то, что вы задумали. Так ведь?

— Все, что вы сейчас можете сделать, так это указать мне сосуды, которые, по вашему мнению, следует сохранить. Но только прошу, не вздумайте указать мне слишком большое их количество.

Когда наконец Меншен отбросил в сторону топор, нетронутыми остались только двадцать три отделения кубов.

СИЛКИ

Пролог

1

Жарко, очень жарко в эти полуденные часы на улочках маленького гаитянского городка. Конечно, в саду, под сенью деревьев, прохладнее, но жизненная необходимость увидеть ветхого старца вынудила Марию покинуть спасительную тень и ступить на пышущую жаром, словно раскаленный металл, мостовую. Потому что тот сидел прямо на солнцепеке и гнусно улыбался, оскалив белые вставные зубы.

— Так ты, значит, просишь денег на поднятие затонувшего корабля с сокровищами? Неужели ты думаешь, что я выжил из ума?

Он вновь ощерился, утомленно-похотливо, и подмигнул ей.

— Разве что, — со значением произнес этот замшелый пень, — такая молоденькая, красивая девочка будет добренькой к старому человеку…

Он ждал ответа, жадно, подобно сморщенной жабе, впитывая тепло солнца в свои заплесневелые кости, видно уже неспособные согреться естественным путем. Но и испепеляющее солнце помогало слабо: его непрерывно била дрожь от озноба.

Мария Ледерль взглянула на него с любопытством. Ее воспитал старый морской волк с изощренным чувством юмора, а посему она восприняла слова возможного заимодавца спокойно, лишь чуть-чуть удивившись, что глаза этой сладострастной развалины еще сохранили возможность увлажняться при виде молодой девушки.

Проигнорировав его намеки, она твердо заявила:

— Дело верное. Корабль затонул в войну в открытом море неподалеку от Санта-Юиля. Капитаном на нем был — в последний раз! — мой отец. Когда компания отказалась финансировать экспедицию, он решил сам собрать необходимые средства. А о вас он узнал от одного из своих приятелей.

Это была неправда, поскольку старик стоял последним в длинном списке потенциальных кредиторов. Но Мария продолжала без остановки:

— И, ради бога, не обижайтесь. Ведь любителей риска все еще встречается не так уж мало. Так почему бы такому испытанному игроку, как господин Райхер, не пощекотать себе нервы в последние дни жизни?

Почти безгубый рот растянулся в новой улыбке, вторично продемонстрировав безупречные зубы. На сей раз тон был более благожелательным.

— Я же ответил тебе, дорогуша. Всю свою наличность я решил отдать на исследования в области медицины. Я не перестаю надеяться, что они все же откроют что-нибудь такое… — Он зябко передернул тощими плечами. Лицо исказилось страхом. — Я совсем не расположен сходить в могилу.

На какое-то мгновение Мария даже пожалела эту старую перечницу. Ей подумалось, что придет и ей время превратиться в поминутно дергающуюся старуху. Но эта мысль промелькнула будто легкое облачко на летнем небосклоне. У нее, молодой, были дела поважнее.

— Значит, вы никак в этом не заинтересованы?

— Ни в коей мере.

— Ни капельки?

— Нет, даже на десятую долю процента, — отрезал уже с неприязнью Райхер.

Ничего не оставалось, как удалиться. На прощание она все же бросила:

— Если вдруг передумаете, то наша “Голден Мэри” стоит на четвертом причале.

Мария вернулась в порт, где небольшое суденышко поджаривалось на солнце в нестройном ряду себе подобных. Большинство из них предназначалось для плавания в открытом море. Многие — из тех, что прибыли из Соединенных Штатов, — служили прогулочными яхтами, на борту которых их владельцы и гости играли в бридж, танцевали под звуки, исторгаемые дорогостоящей аппаратурой, и калились на солнышке. Мария не жаловала этих толстосумов за их наглое, избыточное богатство, в то время как люди, подобные ей и отцу, испытывали нужду и находились на пороге отчаяния.

Обжигая руки о деревянные перила, Мария поднялась на палубу. В сердцах пытаясь как-то утихомирить боль от ожога, она похлопала себя по бедрам.

— Это ты, Мария? — раздался откуда-то из чрева судна голос отца.

— Да, Джордж.

— У меня назначена встреча с одним типом. Его зовут Сойер. Там будет и немало солидных деятелей, поговорю-ка я с ними. Все-таки еще одна попытка…

Мария промолчала, только скользнула по нему взглядом, когда отец вышел наверх. Он надел свою самую шикарную капитанскую форму, но неумолимое время уже взяло свое. Перед ней стоял далеко не тот крепкий и бравый красавец-мужчина, которого она знала с детства. Поседели виски, неизгладимыми отметинами бесчисленных зим были испещрены огрубевшие черты лица.

Она подалась к отцу и поцеловала его.

— Знаешь, я особенно рассчитываю на возможность поговорить с одним очень богатым стариком по имени Райхер. Он обещал тоже там быть.

Мария совсем было уже открыла рот, чтобы объяснить, насколько беспочвенны его надежды, но вовремя удержалась. Она вдруг подумала о том, что до сих пор внушительный мундир продолжает производить благоприятное впечатление на людей. Так что нельзя было исключать, что и Райхер при виде зрелого и образованного мужчины поведет себя иначе.

Лишь после ухода отца она сообразила, какого характера должно было быть предстоящее сборище, чтобы вынудить Райхера вылезти из своей берлоги.

Она прекрасно пообедала вытащенными из холодильника фруктами, а затем принялась сочинять стихотворение, где обыгрывалось сравнение безумия солнечного пекла с разгулом неистовой ярости убийцы. Небрежно бросив свое непритязательное творение в ящик стола, где их накопилось уже изрядное количество, она уселась на палубе под тентом и обвела взглядом порт и беспредельную даль моря. Играли блестками ласковые волны, разбиваясь об острые белые носы суденышек и набегая на столь же непорочного цвета стены домов приморского городка. Эта картина все еще продолжала завораживать ее, хотя в теперешней ситуации Мария уже и не знала, радует она ее или вызывает отвращение неизменностью каждодневной безысходности.

“Все это прекрасно и мило, — подумала она, — но насколько же печально и грустно для безденежных отца с дочкой”.

Девушка вздрогнула при мысли о возможных бедах, но потом, с вызовом пожав плечами, решила: “Все равно и в самом безысходном положении что-нибудь да придумаю”.

Но полной уверенности в этом у нее не было.

Мария спустилась вниз, надела купальный костюм и через минуту уже плескалась в парном, покрытом легкой рябью море. И все же до чего это было ужасно: бездарно проходил еще один день в ее жизни, как перед этим пробежали сотни других, бесследно исчезнувших в пучине времени, подобно брошенным в океан камушкам.

Мысленным взором она окинула шлейф тянувшейся позади череды дней, освещенных все тем же великолепием солнца. Каждый из них в отдельности прошел в общем не так уж и плохо, но в сумме они порождали неясную тревогу, поскольку жизнь явно протекала бестолково.

И она — в который уже раз! — собралась было принять какое-нибудь важное решение, которое круто изменило бы ее серое существование, как вдруг заметила появившуюся на палубе стоявшей метрах в тридцати от них яхты Сильвию Хаскинс, которая махала ей рукой.

Мария подплыла к соседнему судну и без особого желания поднялась на борт. Она ненавидела Генри Хаскинса, ее мужа, и поэтому испытала большое облегчение после того, как Сильвия выложила все волнующие ее новости:

— Генри ушел на совещание, посвященное крупному медицинскому открытию. Затем, как он сказал, мы должны будем отплыть на один из близлежащих островов и лично ознакомиться с чем-то или с кем-то, я так и не поняла, на ком оно было успешно применено.

Мария в ответ вежливо изобразила:

— О!

Ее представление о Генри Хаскинсе весьма отличалось от того, которое, как мнилось его жене, она должна была бы иметь. Этот атлетически сложенный мужчина отличался, по его же собственным словам, невозмутимостью и, уверенный в своей неотразимости, неоднократно пытался приставать к Марии. Он отказался от своих недвусмысленных заигрываний только после того, как однажды натолкнулся на острие кинжала, убедительно сверкнувшего в ее ни на секунду не дрогнувшей руке.

В отличие от своего мужа Сильвия была милой, добросердечной, дружелюбной, но несколько нескладной особой. Генри не раз с гордостью расхваливал ее достоинства.

Для Марии сама мысль о том, что кто-то, возможно, нашел способ продлить жизнь Генри, была непереносимой. Но в данный момент слова Сильвии заинтересовали ее с той точки зрения, что Генри участвовал в важном совещании. Учитывая размеры городишка, было очевидно, что он присутствовал на той же самой встрече, что и ее отец. Она сообщила об этом Сильвии.

Та воскликнула:

— Ну, слава Богу, значит, это не выдумки Генри. Я слышала, что туда намеревались пойти также Педди, старикан Грейсон, чета Хейнцов, Джимми Батт и еще по меньшей мере два-три человека.

“И этот старый хрыч Райхер, — подумала про себя Мария. — О боже!”

— А вот и ваш отец, — неожиданно прервала ее раздумья Сильвия.

Капитан Ледерль, увидев свою дочь, остановился. Он с видимым воодушевлением потер руки.

— Мария, — радостно провозгласил он, — быстренько наведи порядок в моей каюте. Сегодня вечером господин Райхер прибудет к нам на борт, а завтра рано утром мы отчаливаем на Эскоу-Айленд.

Она тут же спрыгнула в море и вскоре уже шла по своему судну по направлению к капитанскому кубрику. Обернувшись к идущему вслед за ней отцу, она увидела, что оживленного выражения на его лице как не бывало.

— Все, что я говорил, предназначалось только для ушей Сильвии, — пояснил он. — А так все гораздо проще: нас наняли как перевозчиков.

Она не проронила ни слова, но отец, очевидно, расценил это как упрек в свой адрес, потому что тут же начал оправдываться:

— А что мне оставалось делать, дорогая моя? Не мог же я упустить даже такую, пусть плохонькую, возможность!

— Расскажи мне, что там происходило, — попросила она.

— Какой-то хмырь разливался соловьем, что нашел метод омоложения, и все это старичье воспрянуло духом. Я сделал вид, что и сам не прочь поиметь что-нибудь с этого, и, по правде говоря, верю в это.

В сущности, для него это был хоть какой-то, но все же успех. Из обломков своих планов Джордж спасал сейчас самое ценное — контакты. Что получится из того, что у них в гостях переночует Райхер, пока было совершенно неясно. Но важно, что он будет здесь.

— Снаряжение для подводного плавания возьмем? — самым естественным тоном спросила Мария.

— Само собой, — отозвался отец.

Казалось, она обрадовалась этому.

2

Для океана этот день ничем не отличался от вереницы других. Волны привычно ловко растекались между скалами и рифами затерянного в его просторах островка. Они мягко шелестели по песку и угрожающе рычали на неподдающиеся их напору утесы. Но весь этот шум и гам оставался на поверхности. В его глубинах, вдали от берега, царило величавое спокойствие.

Мария стояла на палубе уже начавшего дряхлеть судна и чувствовала свое нерасторжимое единство с природой — небом, морем и этим островом. Именно туда отправились с утра все мужчины. Она обрадовалась, что никому не пришла в голову глупая идея предложить оставшимся в ожидании их возвращения женщинам перекинуться в бридж. Был полдень, и они, скорее всего, сейчас дремали в своих каютах, тем самым весь необъятный мир океана достался ей одной.

Рассеянно поглядывая на воду, Мария неожиданно уловила в ней какое-то движение. Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть, что там происходит, и замерла, пораженная.

Глубоко внизу, где-то, наверное, на глубине метров двенадцати, изящно скользила человеческая фигура.

Сквозь удивительно прозрачную водную гладь хорошо просматривалось песчаное дно. Стайка шаловливых рыб-попугайчиков, порезвившись в этих хрустальных глубинах, стремительно скрылась в сумраке прибрежных скал.

Человек плыл виртуозно. Странным, однако, было то, что делал он это на столь большой глубине без какого-либо специального снаряжения. К тому же, преломляясь в водной толще, его тело казалось ей в чем-то отличным от человеческого. В тот самый момент, когда у нее мелькнула эта мысль, незнакомец, подняв голову, встретился с ней взглядом и невероятной силы гребком рванулся в ее сторону.

Лишь тогда, когда он покинул водную стихию, Мария поняла… Это и в самом деле был не человек.

Точнее, от человека в нем оставались общие контуры. Но кожа лица и тела была неестественно толстой, как если бы ее прослаивали пласты жира и еще чего-то, что предохраняло пловца от холода и воды. Знакомая со многими диковинками моря, Мария сразу же заметила у него под мышками… жабры. На ногах виднелись перепонки, а рост достигал двух метров десяти сантиметров.

Мария уже давно ничего не боялась на этом свете, поэтому лишь слегка отступила от борта и задержала дыхание чуть дольше обычного. И то, что она так спокойно прореагировала на появление этого необычного существа, позволило ей увидеть, как оно… перевоплощалось.

Процесс начался, когда тот еще находился в воде. Продолговатое и крепкое тело укоротилось, толстая кожа утончилась, голова приняла более изящную форму. На глазах ошеломленной Марии под его ставшей необычно гибкой кожей в течение нескольких секунд стремительно скручивались и раскручивались мышцы. Игра света в воде, а также мелкая зыбь мешали проследить за всеми движениями, но в конечном счете то, что еще несколько мгновений назад было более чем двухметровой “рыбиной” превратилось в стройного и совершенно нагого молодого человека.

А в том, что это существо стало человеком во всех отношениях, не было ни малейшего сомнения. Без видимых усилий он перемахнул через борт. Теперь его рост составлял метр восемьдесят. Юноша вел себя самым естественным образом. Низким приятным баритоном он обратился к Марии:

— Весь этот шум поднялся из-за моей персоны. Старина Сойер, подарив мне жизнь, превзошел самого себя. Но, понимаю, вы, должно быть, шокированы моим видом. Посему не могли бы вы достать мне что-то вроде брюк?

Мария не двигалась с места. Его лицо кого-то ей смутно напоминало. Когда-то, как ей представлялось, давным-давно, появился в ее жизни один паренек… Но продержался он только до тех пор, пока она не обнаружила, что была для него всего лишь одной из дюжины девушек, с большинством из которых у него были гораздо более близкие отношения, чем те, которые она иногда могла бы ему позволить. И этот юноша так разительно походил на ее прежнюю симпатию…

— Вы не?.. — вырвалось у нее непроизвольно.

Казалось, он уже знал то, о чем она лишь собиралась его спросить, поскольку отрицательно покачал головой и с улыбкой успокоил ее:

— Нет, я обещаю вам быть верным всегда. — Затем добавил: — Дело в том, что Сойер и я, мы оба нуждаемся в молодой женщине, которая согласилась бы стать матерью моих детей. Полагаем, что закрепить в потомстве мои особые способности вполне возможно, но это надо еще доказать.

— Но то, что вы сделали, было, на мой взгляд, верхом совершенства, — возразила Мария, лишь смутно осознавая, что у нее и мысли не появилось с ходу и полностью отвергнуть его предложение. Скорее, она почувствовала какое-то неясное ей самой внутреннее удовлетворение оттого, что теперь она могла бы совершить в своей жизни нечто такое, что искупало бы все эти бездарно прожитые годы.

— Вы видели только часть того, на что я способен, — продолжал юноша. — Я могу принимать три различные формы. Сойер не ограничился только поисками в прошлом человечества, но попытался заглянуть и в будущее, раскрыв его потенциальные возможности. Человеческое обличье — лишь одна из форм, в которые я могу преобразовываться.

— А какая же третья? — тихо поинтересовалась Мария.

— Можно, я расскажу об этом чуть позже?

— Но ведь это совершенно невероятно! — воскликнула Мария. — КТО же вы на самом деле?

— Я СИЛКИ, — ответил он, — причем ПЕРВЫЙ.

Глава первая

Нэт Семп, силки класса “Си”, очнулся в заданное им самим себе время и тут же, задействовав свои сенсорные каналы, определил, что уже находится совсем рядом с обнаруженным им еще час назад космическим кораблем.

На какое-то время он слегка размягчил внешнюю, твердую как сталь и похожую на хитин оболочку — свою своеобразную кожу. Это позволило ему воспринимать световые волны в доступном человеку диапазоне. Упорядочив затем их через систему линз, он обрел способность дальновидения.

Из-за ослабления герметичности между телом силки и вакуумом заметно повысилось внутреннее давление. Возникло особое ощущение, типичное для ускоренного расходования кислорода, накопленного в хитиновом каркасе. Так происходило всегда при переходе на кислородоемкий зрительный канал восприятия действительности. Потребление драгоценного газа быстро вернулось к норме, как только он, проведя несколько нужных визуальных замеров, восстановил жесткость и непроницаемость своего кокона.

То, что Семп увидел своим телескопическим зрением, весьма взволновало его. Стало ясно, что приближавшийся корабль принадлежал Вариантам.

Семпу было хорошо известно, что в обычных условиях Варианты на взрослого, в полном расцвете своих возможностей силки не нападают. В то же время недавно прошли слухи о непонятных пока изменениях в их поведении. Так, некоторые силки при встречах с Вариантами стали испытывать психологический дискомфорт. Поэтому нельзя было исключать, что, наткнувшись на него, Варианты, сконцентрировав всю энергию своей группы, смогут помешать его полету.

Пока Семп раздумывал, что предпочтительней — уклониться от встречи или, наоборот, смело идти, как обычно делали это силки, им навстречу, — он почувствовал, как корабль, слегка сменив курс, развернулся в его сторону. Итак, решение было принято, причем не им. Варианты сами искали контакта.

Естественно, в том, что касается ориентации в космосе, этот звездолет никак не мог быть ни “выше” и ни “ниже” его. Тем не менее Семп, ощутивший наличие на нем искусственной гравитации, решил считать ее для удобства точкой отсчета. При таком подходе получалось, что чужак подплывал к нему чуть снизу.

Используя другой сенсорный датчик с более высокой частотой восприятия — нечто вроде радара, — Семп внимательно наблюдал за маневрами космолета. Тот сбросил скорость, сделал большой виток и лег на параллельный курс впереди него, двигаясь несколько медленнее Семпа. Получалось, что если он будет продолжать свой путь по прежней траектории, то через несколько минут неизбежно настигнет его.

Семп решил не сворачивать. Постепенно корабль Вариантов наползал на него из мрака космоса, заметно увеличиваясь в размерах. На первый взгляд, они составляли тысячу шестьсот метров в ширину, восемьсот в высоту и пять километров в длину.

Семп не имел дыхательного аппарата, получая весь нужный организму водород за счет внутреннего электролизного обмена. И в общечеловеческом смысле он не мог видеть. Но ситуацию представлял себе достаточно ясно. Поэтому он чувствовал сейчас какую-то обреченность, испытывая печаль от того, что ему так не повезло и что в столь неподходящий для него момент он так нелепо напоролся на эту, судя по всему значительную, группу Вариантов.

Когда он вплотную приблизился к кораблю, тот несколько подался вверх и застыл над ним в нескольких метрах. На окутанном тьмой мостике Семп различил несколько дюжин поджидавших его Вариантов. Они также были без скафандров, находясь в этот момент в состоянии полной адаптации к космическому вакууму. Позади группы виднелся двойной люк, который вел вовнутрь космолета. Его внешняя входная дверь была открыта, а через заднюю прозрачную стену просматривалась заполнявшая весь корабль вода.

Ее вид и обмен предварительными приветствиями неожиданно доставили ему явно преждевременное удовольствие. Он даже слегка вздрогнул, подумав с тревогой: “Неужели я уже так близок к Перевоплощению?”

Силки в стадии “Си” являлись полностью космическими созданиями. Поэтому на палубу корабля Семп сел довольно неуклюже. Специальные костные структуры, которые в ином облике служили бы ему ногами, воспринимали твердые структуры на молекулярном уровне, и, когда он коснулся металла, между ними произошел энергетический обмен, который он тут же почувствовал.

В известном смысле он стоял. Но не путем мускульных усилий, а посредством тонкой калибровки энергополей. Мускулов у него в этом состоянии попросту не было. Закрепившись на поверхности корабля с помощью магнитного поля, он затем внутренним усилием сформировал — один за другим — два прочных, но высокой степени гибкости костных блока.

Это дало ему возможность двигаться, подобно двуногому существу, опираясь на эти эластичные костного характера отростки. Но в целом ходьба для него в нынешнем виде была делом очень трудным. Для этого при каждом шаге ему требовалось давать импульс костной системе размягчаться, чтобы почти тут же восстанавливать ее прежнюю жесткость. И хотя научился он этому искусству давно, все равно скорость передвижения была очень низкой. В открытом космическом пространстве он мог развить ускорение в пятьдесят “жи”. Но сейчас вышагивал со скоростью не более чем полтора километра в час да еще и испытывал удовлетворение от того, что был способен достичь такого показателя в этих условиях.

Так, медленно, но уверенно он приблизился к поджидавшей его группе Вариантов и остановился на небольшом расстоянии от ближайшей к нему коренастой фигуры.

С виду Вариант был тот же силки, но только более низкорослый. Но Семп знал, что на самом деле все эти несчастные создания были лишь неудавшимися моделями подлинных силки, что и объясняло их общее название. Было очень трудно по внешнему облику определить, к какому типу принадлежал тот или иной конкретный Вариант, или попросту “В”, поскольку различия касались внутреннего строения. Поэтому первое, что решил для себя Семп, — это определиться в отношении типа “В” космолета.

Для установления с ними связи он использовал ту функцию своего мозга, которую еще до того, как разобрались в ее сущности, называли просто телепатия.

После его мысленного посыла возникла пауза, но через некоторое время один из стоявших далеко в задних рядах “В” ответил ему тем же способом.

“У нас есть причины, не позволяющие нам себя идентифицировать. Именно поэтому мы и просим вас остаться с нами до того момента, пока вы сами не разберетесь в наших проблемах”.

“Но подобное утаивание незаконно”, — сухо заметил Семп.

Последовал ответ, на удивление не похожий на обычно враждебную реакцию “В”:

“Мы не стремимся создавать ненужных осложнений. Меня зовут Ралден, и нам очень бы хотелось, чтобы вы кое-что увидели на борту”.

“Что именно?”

“Девятилетнего мальчишку. Он сын силки и земной женщины. В последнее время проявил крайние вариантные качества. В этой связи просим разрешения уничтожить его”.

“О!” — только и смог вымолвить Семп. Его на мгновение охватило смятение. Память услужливо, хотя и мельком, напомнила, что и его сыну от первого брачного сезона сейчас должно было быть столько же лет.

И дело тут было не в особых родительских чувствах. Силки было запрещено видеть появившихся от них сыновей. Они были воспитаны в том духе, что к потомству всех силки подходили с одинаковой меркой. Но подлинным кошмаром для хрупкого равновесия, установившегося между обычными жителями Земли, Посредниками и двумя устоявшимися классами силки являлась перспектива гипотетического появления среди нестабильного сообщества Вариантов какого-нибудь высокоодаренного “В”.

На деле эти опасения оказались не очень обоснованными. Когда время от времени силки посещали космолеты “В”, они обнаруживали, что тот или иной подававший надежды парнишка устранялся самими Вариантами. Они не переносили выделения дарований в своей среде, опасаясь, что талантливый ребенок, став взрослым, установит над ними свою власть и лишит нынешней свободы.

Тогда стали требовать, чтобы подобные расправы были обязательно предварительно санкционированы каким-нибудь нормальным силки, что и объясняло первоначально созданную “В” атмосферу таинственности вокруг дела. Конечно, “В” могли уничтожить таких парнишек даже и в том случае, если бы не получили на то разрешения от силки, в надежде, что их корабль так никогда и не выявят в беспредельных просторах космоса.

“Так вот, значит, в чем дело?” — переспросил Семп.

“В” подтвердили это.

Семп заколебался. Его нерешительность объяснялась тем, что уже в течение некоторого времени он отмечал в своем организме определенные признаки того, что он вот-вот начнет Перевоплощение. У него просто не было в запасе одного дня или даже двух, которые ему пришлось бы провести на этом космолете для принятия решения в отношении мальчика.

Но, подумал он, если он не задержится здесь по их просьбе, то тем самым автоматически даст им свое согласие на убийство. А он прекрасно отдавал себе отчет в том, что пойти на это не сможет.

“Ладно, — важно сказал он. — Я пройду в корабль”.

Группа “В” сопроводила его до шлюзовой камеры. Они тесно сгрудились, когда за ними закрылась толстенная стальная дверь люка, изолировавшая их от открытого космоса. В шлюз начала неслышно поступать вода. Семп видел, как, проникая в находившуюся еще в вакуумном режиме камеру, вода в мгновение ока превращалась в газ. Однако по мере заполнения пространства она вновь обретала привычное жидкое состояние и постепенно стала обволакивать сбившихся в кучу “В” и Семпа.

Чувствовать вокруг себя водную стихию доставляло несказанное удовольствие. Костные структуры Семпа сразу же рефлекторно попытались размягчиться, и он был вынужден сделать заметное волевое усилие, чтобы воспрепятствовать этому. Но когда вода накрыла его целиком, Семп почувствовал, что тяга к размягчению нарастает уже во всей внешней оболочке. Возникло исключительно острое ощущение предстоявшего вскоре блаженства Перевоплощения. Ему пришлось мобилизовать всю свою сферу сознательного, чтобы удерживать под контролем начинавшийся процесс адаптации к новой среде. А так хотелось побыстрее и помощнее прогнать через жабры теплую и ласковую струю воды! Но Семп понимал, что подобная несдержанность и спешка выдадут особо опытным “В” его состояние, и неукоснительно придерживался обычной в таких случаях процедуры.

В свою очередь “В” тоже начали постепенно переходить из исключительной для них космической формы в свое нормальное состояние с жабрами. Наконец открылся внутренний люк, и вся группа изящно вплыла вовнутрь корабля. Шлюзовая камера закрылась, и они оказались в первом из громадных блоков-резервуаров, из которых собственно и состоял космолет.

К Семпу в состоянии “рыбы” вернулась нормальная способность видеть мир, и он огляделся, пытаясь разобраться в окружавшем его подводном мире. Но ничего необычного в нем не было — самая обыкновенная трансплантированная в эти особые условия морская фауна и флора. Колыхались под воздействием течений водоросли, но Семп знал, что воду гонят специальные мощные насосы. Он даже чувствовал по еле заметным перепадам напора струй ритм их работы.

Глава вторая

С новой средой обитания у Семпа каких-либо проблем не возникало. Вода для него была естественным элементом, и при переходе из состояния силки в форму рыбы он терял из своих прежних способностей совсем немного. Внутренний богатейший мир ощущений в целом оставался. Нервные центры, по одиночке или в различных друг с другом комбинациях, были связаны с различного рода энергополями. Когда-то в далекие времена все это называлось “чувствами”. Но вместо пяти чувств, которыми в течение многих и многих веков ограничивалось восприятие действительности человеком, силки могли фиксировать впечатления от внешнего мира по ста восьмидесяти четырем различного вида сенсорным каналам широчайшего спектра.

Результатом такого невероятно богатого отражения бытия являлся колоссальный внутренний “шумовой фон” из непрерывного потока поступавших извне информационных сигналов. Поэтому с первых же дней существования силки главным элементом его воспитания и постоянной тренировки являлось умение контролировать всю эту богатейшую палитру разнообразных внешних раздражителей.

Семп, ритмично работая жабрами, величаво проплывал вместе с “В” мимо сказочных подводных пейзажей. Эта водная вселенная чутко реагировала на их вторжение. Кораллы сначала приобрели кремовый оттенок, затем стали оранжевыми, пурпурными, пока не расцветились всем богатством оттенков. Тысячи морских червяков испуганно втянули головы в норки, но тут же повысовывали их им вслед. И то была лишь ничтожно малая часть развертывавшегося перед ними подводного ландшафта.

Между стенками отсека сновали более десятка голубых, зеленых и ярко-красных рыбок. Их нетронутая первозданная красота манила Семпа. Это была старая форма жизни, та, что создавалась самой Природой. Ее не коснулась магическая рука всемогущего знания, которое в конечном счете разрешило столько загадок таинства жизни. Семп протянул соединенные пленкой пальцы к одной из них, что стрелой проносилась мимо, но та вильнула и, взметнувшись, тут же куда-то умчалась. Семп от полноты испытанного удовольствия даже расплылся в широкой улыбке, за что поплатился, немедленно хлебнув теплой воды.

Внутри корабля он стал меньше ростом. Произошло это путем уплотнения его тела. Образовавшиеся мускулы сократились, а ставшая целиком внутренней костная система ужалась с трех метров, как это было в космосе, до чуть более двух.

Семп уже сумел разобраться в своих спутниках. Из тридцати девяти вышедших его встречать Вариантов тридцать один относились к разряду самых обыденных. Естественным состоянием для них была форма рыбы, и в ней они проводили основную часть своей жизни. В то же время на короткий срок они могли принимать человеческий облик, а в образе силки были способны продержаться от нескольких часов до недели и больше. Все тридцать девять “В” обладали, хотя и в ограниченных пределах, энергетическим потенциалом.

Из оставшихся восьми трое располагали значительными энергоресурсами, один мог даже создавать силовой барьер, а четверо были способны дышать воздухом в течение достаточно продолжительного времени.

Каждый из них был по-своему умен. Но Семп, который через тот или иной из своих многочисленных каналов восприятия мог улавливать малейшие запахи тела, определять температуру как в воде, так и вне ее, понимал сложную музыку расположения костей и мускулов в теле, в каждом из этих существ почувствовал мощный эмоциональный заряд недовольства, гнева, наглой дерзости и еще более сильного напластования — ненависти. Это не могло не заинтриговать его. Действуя в своей обычной при контактах с “В” манере, Семп вплотную подплыл к ближайшему из них. Затем, выбрав особо стойкую несущую волну — она сохраняла наложенное на нее послание лишь на расстоянии в несколько метров — в упор спросил соседа:

“У вас какой секрет?”

На какой-то миг “В” опешил. Ответ на этот направленный мощный посыл был настолько побудительно рефлекторным, что Семп получил его на той же волне практически немедленно.

Семп улыбнулся, довольный успехом примененного им маневра. Ответ позволял ему завязать разговор в нужном направлении. Поэтому он спросил вновь:

“Никто ведь не угрожает “В” ни в индивидуальном, ни в коллективном порядке? Непонятно, чем вызвана ваша ненависть”.

“Я ЧУВСТВУЮ себя в опасности!” — нехотя отозвался собеседник.

“Узнав вашу тайну, я понял, что вы женаты. Есть ли у вас дети?”

“Да”.

“Вы работаете?”

“Да”.

“Журналистика, литература, телевидение?”

“Да”.

“Спорт?”

“Только смотрю соревнования. Сам не участвую”.

В этот момент они проплывали сквозь подводные джунгли. Картина, что и говорить, впечатляла: огромные вздрагивавшие в струях течения чаши растений, стремительно тянувшиеся ввысь колонны кораллов, осьминог, настороженно выглядывавший из укрытия, быстро прошмыгнувший угорь, множество разнообразных рыб. Они все еще находились в той части корабля, где в первозданном виде были воспроизведены условия океана в тропических широтах. Для Семпа, который беспрерывно патрулировал в космосе вот уже целый месяц, сама возможность поплавать была и наслаждением, и отличной спортивной разминкой.

Но сейчас его занимали совсем другие мысли, и он опять обратился к своему спутнику:

“Послушайте меня, друг. Здесь все создано на благо всех. Такое спокойное и приятное времяпрепровождение, видно, лучшее, что нам могут предложить в жизни. Если вы завидуете моей службе в качестве полицейского, то, уверяю вас, напрасно! Я тоже привык к исполнению своих обязанностей, но подумайте, например, что из-за них я имею право на брачный период только один раз в девять с половиной лет. Понравилось ли бы вам это?”

Конечно, его заявление ни в коей мере не соответствовало действительности. Но сами силки и их ближайшие земные союзники — Посредники усиленно культивировали подобный миф, убедившись в его психологической необходимости. Дело в том, что от веры в подобную байку обычные земляне испытывали большое удовлетворение, поскольку считали это громадным изъяном в жизни силки, которым они по всем другим статьям откровенно мучительно завидовали.

Обращаясь с подобным утешением к плывущему рядом и почему-то чрезмерно озлобленному “В”, Семп рассчитывал именно на такого рода эффект. Но исходивший от “В” сумрачный эмоциональный настрой лишь усилился и перерос в откровенную враждебность.

“Вы обходитесь со мной, как с ребенком, — мрачно парировал тот. — Но мне кое-что известно о Логике уровней. И мне ваши софизмы ни к чему”.

“Не стоит искать в моих словах какой-то скрытый смысл. Просто реплика и не более того, — мягко уточнил Семп. — Лучше расслабьтесь и не бойтесь: о супружеской неверности я вашей жене не сообщу”.

“Будьте вы прокляты!” — взорвался “В” и рывком отпрянул в сторону.

Семп, ничуть не огорчившись, повторил свою комбинацию с другим “В” из числа сопровождавших его. Тот утаивал от всех профессиональный проступок, когда он дважды засыпал на посту у одной из шлюзовых камер, соединявших корабль с космическим вакуумом.

С аналогичным вопросом он обратился и к третьему Варианту — женщине. Как ни странно, но ее секрет состоял в том, что она считала себя сумасшедшей. Едва осознав, что он проник в ее тайну, женщина “В” впала в истерику. Изящная и привлекательная, она явно была из “воздуходышащих”, то есть “В”, способная сравнительно надолго обретать человеческую форму. Но вот нервы ее никуда не годились.

“Умоляю вас, никому об этом ни слова! — телепатически воскликнула она, полная ужаса. — Иначе они меня уничтожат”.

Прежде чем Семпу удалось установить, почему она так уверовала в свое помешательство, женщина, не скрывая удрученности, вдруг выпалила:

“Они намерены завлечь вас в отсек, заселенный акулами!”

Поняв, какую важную информацию она разгласила, женщина на миг застыла, ее почти земное лицо исказила гримаса.

Реакция Семпа была мгновенной:

“С какой целью?”

“Не знаю. На словах они говорят совсем другое… О! Пожалуйста, не надо больше…” — В определенной степени потеряв контроль за своим физическим состоянием, она стала судорожно дергаться в воде; еще немного, и на нее могли бы обратить внимание остальные “В”.

Семп поспешил успокоить женщину:

“Не волнуйтесь! Даю вам честное слово, что все останется между нами”.

Тем временем он успел выяснить, что ее зовут Менса и что она, по ее словам, становится очень красивой, когда трансформируется в женщину.

Поразмыслив, Семп пришел к выводу, что в будущем эта “В” может ему очень пригодиться и что поэтому он должен не подавать вида о своей осведомленности и позволить увлечь себя в злосчастный резервуар с акулами.

Все произошло как-то очень буднично и незаметно. Один из “В”, умевший генерировать энергию, приблизился к нему. Остальные, как бы вполне естественно, чуть поотстали.

“Сюда”, — показал направление проводник.

Семп последовал за ним. Прошло, однако, какое-то время, прежде чем он заметил, что вместе со своим гидом очутился по одну сторону прозрачной стены, а остальная часть группы — по другую. Он огляделся в поисках своего провожатого, но тот уже успел быстро нырнуть и втиснулся в небольшую пещеру между двумя скалами.

Неожиданно вода вокруг Семпа замутилась. Это не помешало ему увидеть, что все остальные “В” прильнули к прозрачной перегородке с другой стороны. В то же мгновение Семп уловил легкое движение в колыхавшихся водорослях, оттуда метнулись тени, сверкнул злобный пронзительный глаз, всплеснулись блики света на сероватом туловище… Семп тут же переключился на иной уровень восприятия — в условиях глухой темноты — и приготовился к бою.

В форме “рыбы” Семп мог повести борьбу методом электрического суперугря, с той только разницей, что его энергоразряд представлял собой пучок и для поражения противника прямого контакта с ним не требовалось. Он формировал свой залп из серии быстро чередующихся вспышек вне своего тела, стыкуя два потока частиц с противоположным зарядом. По своей мощности удар позволял легко справиться с дюжиной морских монстров.

Но нынешнее его состояние нормальным назвать было нельзя. Он по существу был на грани Перевоплощения. И поэтому любую борьбу с обитателем затерянного в космосе моря следовало вести с позиций логики уровней, а не на энергооснове. Сейчас он не мог позволить себе израсходовать хотя бы малую часть своих энергетических ресурсов.

В тот самый момент, когда Семп принял это решение, из чащобы заходивших ходуном зарослей угрожающе выскользнула акула. С ленцой, по-видимому, нарочитой, она направилась в его сторону, на ходу перевернулась, обнажив чудовищные зубы в мерзкой пасти, и неожиданно резко рванулась к нему.

На волну тут же последовавшего в ее адрес мысленного посыла Семп наложил нужную команду. Она подстегивала тот исключительно примитивный механизм в ее организме, благодаря которому в мозгу животного возникали образы.

Хищник, естественно, был абсолютно беззащитен против подобной сверхстимуляции своего органа воображения. Мгновенно его зубы сомкнулись, реагируя на ярчайшую картину якобы появившейся перед ним жертвы, тело взметнулось в яростной кровавой схватке, затем возликовало в танце роскошного пиршества. После этого, захлестнутая ощущением переполненного желудка, акула возмечтала о возвращении в сумеречный подводный лес, столь искусно воспроизведенный в одном из уголков громадины-корабля, мчавшегося где-то вблизи Юпитера.

Сверхстимуляция продолжалась, но теперь возникавшие образы уже никак не связывались с движением хищника. Поэтому акулу стало медленно сносить течением, пока, совершенного того не осознавая, она не тюкнулась тупо в стенку кораллов. В таком положении она и зависла, хотя все еще представляла себе, что продолжает неудержимо нестись вперед и вперед.

Монстра атаковали с использованием логики, соотнесенной с его структурой, на уровне, который превосходил его мощнейшее боевое оснащение.

Уровни логики. Люди давно уже ею баловались, в том числе и сами с гобой, вскрывая наиболее древние пласты мозга, в которых внушенные образы и звуки были столь же реальны, как и в действительности. В данном случае это был наиболее адекватный обстоятельствам уровень логики, ничего общего не имевший с человеческим. С таким животным, как акула, феномен был примитивен — просто серия машинальных рефлексов. Быстрая стимуляция и молниеносное ее купирование. Все время движение, обеспокоенность, неутолимая потребность в большем количестве кислорода, чем его имелось в этом конкретном месте. Это была логика уровней в ее Механическом цикле.

Погрузившись в мир грез, хищник стал впадать в забытье. Не дожидаясь, пока процесс станет необратимым, Семп холодно обратился к глазевшим на эту сцену зрителям:

“Хотите, чтобы я ее прикончил?”

Существа, скрывавшиеся за прозрачной стенкой, промолчали и жестом показали, где находится выход из блока с акулами.

Тогда Семп вернул монстру контроль над собой. Но он знал, что пройдет не менее двадцати минут, прежде чем тот полностью придет в себя.

Когда через несколько минут Семп выплыл из отсека и присоединился к “В”, то сразу же уловил, что их отношение к нему изменилось. Они не скрывали своего пренебрежения. Это было тем более забавным, что, насколько он знал, все они находились в полнейшей от него зависимости.

Кто-то в этой группе, очевидно, знал об истинном состоянии Семпа и приближавшемся Перевоплощении. Следовательно…

Он отметил, что группа вплыла в резервуар таких громадных размеров, что не было видно даже дна. Небольшие косяки ярко-пестрых рыбешек скользили в зеленоватых глубинах. Вода похолодала, была по-прежнему приятной, но уже не тяготила, что характерно для тропических морей. Семп подгреб к одному из “В”, способных генерировать энергию. Как и прежде, он врасплох подбросил ему:

“Каков ваш секрет?”

Его звали Гелл, а тщательно оберегаемая от всех личная тайна состояла в том, что он применял свои энергетические способности для физического устранения соперников, оспаривавших у него благосклонность той или иной особы женского пола. Выболтав столь компрометировавшие его сведения, которые могли стать достоянием его соотечественников, сосед Семпа пришел в неописуемый ужас. В таком состоянии ничего путного он сообщить уже не мог, разве что имя административного главы космолета — Рибер, а также то, что именно тот послал их встретить Семпа. Но и эта информация представляла интерес.

Семпа сейчас гораздо больше занимало другое: тревожное, на уровне интуиции, предчувствие, что он ввязался в решение задачи, намного трудней той, на которую указывали до сих пор поступавшие к нему сигналы. Он пришел к выводу, что нападение акулы было подстроено ему как испытание. Но ради чего?

Глава третья

Неожиданно прямо перед Семпом открылась панорама города.

Вода стала кристально чистой. Не было ни малейшего намека на загрязнение, которое так омрачает земные океаны, особенно в местах поселения людей. Среди видневшихся городских построек были куполообразные сооружения, аналогичные по виду тем, что распространены в подводном царстве на Земле. Там подобная форма была жестко обусловлена гигантским глубинным давлением. Но здесь, на корабле с его искусственной гравитацией, вода удерживалась стенками космолета и имела тот вес, который пожелают задать ей его хозяева. Поэтому была возможность воздвигнуть в городе строения достаточно высокие, изящных и порой чрезмерно вычурных форм. В целом их можно было считать красивыми, и не только в функциональном смысле.

Семпа привели к зданию с высоким куполом и напоминавшими минареты башенками. В конечном счете он оказался в помещении вместе с двумя “В”, которые умели стабильно принимать форму воздуходышащих. То были Менса и некий Григ.

Уровень воды в комнате стал понижаться. Со свистом ворвался воздух, и вскоре там установилась вполне земная по составу атмосфера. Семп быстро преобразовался в форму человека и вышел в коридор современного, оснащенного кондиционерами здания. Он и двое сопровождавших его “В” были совершенно нагими.

Мужчина распорядился, обращаясь к Менее:

— Отведи его к себе и дай какую-нибудь одежду. Когда позову, доставь его в апартаменты номер один наверху.

Григ был уже на пути к выходу, когда его внезапно остановил Семп:

— Кто дал вам это поручение?

“В” заметно колебался, явно смущенный тем, что имел дело с силки. Выражение его лица вдруг изменилось. Казалось, что он к чему-то прислушивается.

Семп тут же задействовал все сторожевые центры своего богатого набора рецепторов, включая и те, что на какое-то время были приглушены. Разумеется, в образе человека их гамма была намного беднее, чем в обличье силки. Тем не менее полностью они никогда еще его не подводили.

Григ наконец очнулся:

— Это он приказал… немедленно после того, как вы оденетесь…

— Кто это он?

Григ не скрывал своего удивления:

— Мальчик, конечно. — Сказано это было таким тоном, который подразумевал: кто же еще?

Пока Семп обсыхал и надевал одежды, которые ему предложила Менса, он размышлял о том, что могло лежать в основе ее уверенности в собственном помешательстве. Стараясь быть предельно осторожным и деликатным, он обратился к ней:

— Почему все вы, Варианты, столь скверного о себе мнения?

— Потому что существует кое-что получше, чем мы… Это — силки! — Свою тираду она произнесла запальчиво, гневно, в глазах стояли слезы существа, чувствующего собственную ущербность. — Я не могу этого объяснить, — устало продолжила она, — но с самого детства я чувствую себя какой-то надломленной. Вот и сейчас я вся охвачена смутной и лишенной всяких оснований надеждой на то, что вы немедленно наброситесь на меня и овладеете моим телом. Мне так хочется стать вашей рабыней!

Хотя Менса, только что выйдя из воды, была вся мокрая, а ее волосы слиплись, следовало признать, что она не преувеличивала, когда чуть раньше заявляла Семпу, что отлично выглядит в облике земной женщины. Можно было смело утверждать, что со своей молочного цвета кожей и стройной, с изящными формами, фигуркой она действительно выглядела красавицей.

У Семпа в этой ситуации не было альтернативы, поскольку в ближайший час, как он считал, ему, видимо, потребуется ее помощь. Поэтому он спокойно возвестил:

— Хорошо, я принимаю тебя как свою рабыню.

Менса реагировала на его слова исключительно бурно. В каком-то судорожном порыве она бросилась к нему, пытаясь на ходу освободиться от одежды, которая, однако, застряла у нее на бедрах.

— Возьми меня! — пламенно воскликнула она. — Возьми меня как женщину!

Семп, женатый на молоденькой Посреднице, мягко освободился из ее объятий, твердо заявив:

— Рабы требований не выдвигают. Они ждут, когда их хозяева выразят свое пожелание. Мой первый тебе приказ: немедленно открой свой разум!

Женщина, вся дрожа, отпрянула.

— Не могу, — прошептала она. — Мальчик запрещает это делать.

Семп пошел другим путем:

— Что за причина заставляет тебя считать себя ненормальной?

Она покачала головой.

— Что-то такое, что… связано с мальчиком, — выдохнула Менса. — Но я не знаю, что это…

— Тогда ты его рабыня, а не моя. В ее глазах застыла мольба.

— Освободи меня! Сама я не в силах сделать это.

— Где расположены апартаменты номер один?

Она объяснила, добавив:

— Можете пройти туда по лестнице или подняться на лифте.

Семп выбрал первое. Ему требовалось немного, пусть всего несколько минут, для того чтобы оценить сложившееся положение. И он решил сделать следующее. Увидеться с мальчиком! Определить его судьбу. Переговорить с административным распорядителем космолета Рибером. Наказать его! Распорядиться, чтобы корабль сейчас же направился к ближайшей контрольной станции!

С такими намерениями он и поднялся на верхний этаж и нажал на кнопку при входе в указанное ему помещение. Дверь бесшумно открылась. Семп вошел и тут же очутился лицом к лицу с мальчиком.

Ростом метра в полтора, тот выглядел прелестным земным ребенком. Семп должен был признать, что в своей жизни не часто видел детей столь очаровательной наружности. Он сидел перед экраном телевизора, вмонтированного в стену помещения. Когда Семп вошел, мальчик лениво повернулся в его сторону и произнес:

— Мне было так интересно узнать, как вы поступите с этой акулой в вашем нынешнем состоянии.

ИТАК, ОН ЗНАЛ!

Семп, поняв это, откровенно изумился. Молниеносно мелькнула мысль: лучше умереть, чем идти на какую-то сделку и раскрыться, одновременно удвоить осторожность в достижении поставленной цели.

Мальчик невозмутимо заметил:

— Вполне возможно, что теперь-то вы уж ни на что не способны.

Семп уже полностью овладел собой и не испытывал ничего, кроме острого любопытства. Как же так: он настроил свой организм таким образом, что информация о его внутреннем состояний совершенно не просачивалась наружу. Между тем этот мальчик спокойно ее считывал, причем в деталях. Как это ему удавалось?

Мальчик чуть улыбнулся, судя по всему этим его мыслям, потому что отрицательно покачал головой.

Семп произнес:

— Если вы не отважитесь пояснить, как вам это удается, я сделаю вывод, что речь идет не о каком-то новом методе. Тогда придется выяснить, кто вы такой на самом деле, а сделав это, я смогу с вами справиться.

Мальчик расхохотался, презрительно махнув рукой, и поспешил сменить тему разговора.

— Так вы считаете, что меня следует уничтожить?

Семп вгляделся в эти сверкавшие стального цвета глаза, в которых сквозило озорное лукавство, и почувствовал, что с ним сейчас играет некто, считавший себя неуязвимым. Значит, вопрос заключался в том, чтобы выяснить, соответствовала ли эта его уверенность реальному положению дел, или же мальчик просто заблуждался на свой счет.

— Соответствует, соответствует, — заверил его тот.

Но если это так, то обладает ли он изначально присущими ему свойствами, способными ограничить мощный потенциал силки?

— А вот на это я вам не отвечу, — сухо бросил мальчик.

— Ну и прекрасно, — ответил Семп, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Если будете упорствовать в вашем решении, то буду считать вас вне закона. Никто не имеет права проживать в пределах Солнечной системы и оставаться вне контроля. Тем не менее даю небольшую отсрочку для того, чтобы вы могли отказаться от ваших нынешних намерений. Лично я советую вам вернуться на стезю законопослушного гражданина.

Семп вышел. Самым важным сейчас для него было то, что ничто не помешало ему сделать это.

Глава четвертая

В коридоре Семпа поджидал Григ. Теперь он почему-то изо всех сил старался угодить ему. Семп попросил отвести его к Риберу и поинтересовался, воздуходышащий ли тот. Оказалось, что нет. Посему Семпу и Григу пришлось снова трансформироваться в подводные существа.

Они приплыли в громадных размеров расщелину, на внутренних краях которой местами красовались чашечки глубинных растений. Именно здесь, в лабиринте из металла и пластика, заполненном водой, и обитал Рибер. Глава администрации корабля был крепким и крупным Вариантом, с несколько выпученными глазами, что являлось характерным признаком для стадии “рыбы”. В ожидании посетителей он плавал рядом с приемником сигналов. Взглянув на Семпа, он включил стоявший рядом аппарат и несколько вызывающе пояснил на использовавшемся при переговорах под водой языке:

— Считаю, что наш разговор следует записать. Не думаю, что силки можно доверять в том, что он объективно доложит о создавшейся ситуации.

Семп не возражал. Рибер начал докладывать, причем, как представлялось, во вполне откровенной манере:

— Космолет и все находящиеся на его борту лица находятся под полным контролем этого необычного мальчишки. Его воздействие на нас не носит постоянного характера, и большую часть времени мы проводим так, как это обычно принято среди Вариантов. Но, к примеру, те “В”, что выходили вас встречать, были бессильны как-то противостоять его приказу. Если вам удастся сокрушить его, то мы, несомненно, освободимся от его тирании. В противном случае мы останемся рабами, хотим мы того или нет.

Семп ответил:

— И тем не менее должен же быть у него какой-то уязвимый уровень. Давайте разберемся: почему вы выполняете его указания?

— Когда он впервые отдал мне распоряжение, — откликнулся Рибер, — я просто-напросто расхохотался ему в лицо. Но спустя несколько часов вдруг понял, что все равно выполнил его волю, оказавшись на необходимое для этого время в бессознательном состоянии. На следующий день я счел предпочтительным лучше делать это сознательно. И такое положение длится по земным меркам уже целый год.

Семп понял, что основным методом наведения бессознательного состояния служило отключение “В” от нормального восприятия ими мира. Он вспомнил, как один из Вариантов признался, что, находясь на вахте у внешнего люка, заснул. Семп попросил вызвать всех “В”, ответственных за входные шлюзовые камеры. Уже испытанным методом он опросил каждого из прибывших:

“Каков твой секрет?”

Выяснилось, что семеро из двадцати впадали в сон при исполнении служебных обязанностей. Таким образом разгадка оказалась до смешного простой: мальчик приближался к внешнему люку, погружал постового в дрему и легко проникал в космолет.

Стало очевидным, что проблема предстала намного более сложной, чем казалась на первых порах. Семп вернулся обратно в квартиру Менсы и переоделся. Та, провожая его до двери, шепнула:

— Только не покидайте корабль, не овладев мною. Мне абсолютно необходимо чувствовать, что я принадлежу вам.

Но Семпу уже было предельно ясно, что происходило с ней. Лично он был здесь ни при чем. Просто Менсу вопреки ее воле патологически и неудержимо влекло к кому-то, кого она не только не желала, но и глубоко презирала. Однако, щадя Менсу, он ласково заверил ее, что действительно тянется к ней. После этого Семп направился в апартаменты номер один.

На сей раз, отметил он, при его появлении на лице мальчика вспыхнуло смущение, а излучавшие раньше внутренний огонь глаза потускнели. Семп мягко обратился к нему:

— Вижу, что потрудились вы на славу. И это значит, что дела с осуществлением ваших планов обстоят далеко не так, как вам хотелось бы. И все же глубинная суть ваших трудностей в том, что Посредники не теряют времени, когда имеют дело с опасными аномалиями.

Мальчик внезапно тяжко вздохнул:

— Мне это известно. Должен раскрыться вам: я — Тем, ваш сын. Уловив, что вы приближаетесь к кораблю, я подумал, что должен обязательно встретиться со своим отцом. Я очень боялся, что мои способности, которые считаются необычными, обнаружатся. Поэтому я так отчаянно старался как-то обеспечить свою личную безопасность здесь, в космосе. Теперь я понимаю, что не обойдусь своими силами и что мои отношения с землянами нужно решительно изменить. Говорю это вполне осознанно и готов пройти соответствующий курс перевоспитания.

Для Семпа подобного заявления было достаточно. Ясно, что он не позволит ликвидировать этого мальчика.

Наскоро — Семп имел к тому основания из-за сроков Перевоплощения — они обсудили положение. Договорились, что по возвращении на Землю Семп доложит обо всем Посредникам, от которых силки не имеют права никогда и ничего утаивать. Сложность была в том, что сразу после этого он, Семп, утратит возможность эффективного контроля за развитием событий. Пройдя Перевоплощение, он вступит в брачный период и на многие месяцы лишится своего энергетического потенциала. А именно тогда мальчик окажется целиком и полностью во власти закона, над которым довлеют предрассудки.

Тем пренебрежительно бросил:

— Обо мне не беспокойтесь. С Вариантами я готов помериться силами. Для вас же сейчас лучший выход — незамедлительно лететь на Землю, но, — не удержался он, — как вы сами убедитесь, я окажусь там раньше вас.

Семп не стал выяснять, каким образом тот сумеет совершить подобное чудо. Ему нельзя было терять ни минуты. Раздеваясь потом в квартире Менсы, он с большой гордостью заявил ей:

— Мальчик — мой сын.

Она испуганно распахнула глаза:

— Ваш сын! Но…

— Что такое?

— Ничего, — как-то машинально ответила она. — Я просто удивилась, и все.

Семп подошел к ней и отечески поцеловал ее в темя.

— Я вижу, что вы втянуты в какую-то любовную связь.

Она отрицательно мотнула головой.

— Сейчас нет. С тех пор… — Она умолкла, явно чем-то ошеломленная.

Но у Семпа не было времени разбираться в любовных перипетиях этой женщины.

Как только он покинул помещение, там тут же появился мальчик. Он резко бросил Менее отнюдь не детским тоном:

— Еще немного, и ты бы меня выдала!

— Но я всего-навсего Вариант, — жалобно простонала Менса.

На ее глазах мальчик начал стремительно преобразовываться и вскоре предстал вполне взрослым и крепким мужчиной. Он немедленно послал в сторону Менсы энергоимпульс. Тот оказал на нее такое мощное воздействие, что Менса, несмотря на выступившее у нее на лице выражение глубокого отвращения, в томлении страсти так и потянулась к нему. Когда между ними оставалось всего несколько сантиметров, мужчина купировал исходивший от него призыв. Женщина тут же резко от него отшатнулась. Он ухмыльнулся. Но и сам отодвинулся от нее, а спустя несколько мгновений вошел в контакт с кем-то на одной из планет далекой звездной системы.

Между ними завязался проходивший в полном молчании разговор.

“Я наконец-то решился ввязаться в схватку с силки, одним из могущественнейших жителей этой системы. В своих действиях он руководствуется идеей, которую называет “логикой уровней”. Я обнаружил, что ее можно применить и к нему в цикле Интереса, в данном случае к своему сыну, которого он никогда в жизни не видел. Я очень осторожно модифицировал в нужном мне направлении его умонастроение. Полагаю, что после этого я вполне могу в полной для себя безопасности опускаться на их главную планету под названием Земля”.

“Но чтобы внести эти коррективы, вам наверняка пришлось создать между вами канал взаимодействия?”

“Естественно, но я все же рискнул пойти на это”.

“А какие каналы использовались еще, Ди-изаринн?”

Мужчина бросил взгляд на Менсу.

“Несколько. Но за одним возможным исключением, все эти существа способны воспротивиться любой попытке силки заглянуть в их мозг и попытаться их обнаружить. Мне попалась весьма строптивая группа так называемых Вариантов. Они никому и ни в чем не доверяют в своей солнечной системе. Допускаю, что они вообще относятся ко всем сугубо враждебно. А исключение, о котором я говорю, это женщина “В”, которая, однако, полностью находится под моим контролем”.

“Почему ты не ликвидируешь ее?”

“Дело в том, что все члены этой группы состоят между собой в какой-то сложной телепатической связи, в которой мне пока не удалось разобраться. Если она погибнет, то все ее сородичи в тот же миг узнают об этом. Поэтому я не могу поступить с ней так, как это принято у нас”.

“А что с силки?”

“Он отправился на Землю, полностью сбитый мною с толку. Для него характерен еще один существенный момент: он накануне периодической глубокой трансформации, во время которой теряет весь свой боевой потенциал, как наступательный, так и оборонительный. Я намерен не мешать этим физиологическим изменениям, дать им возможность нормально развиться, чтобы затем без труда спокойно покончить с ним”.

Глава пятая

Еще на подлете к Земле Семп послал через Пятерку-Р донесение Властям силки на имя своего Посредника Чарли Бэкстера. Прибыв на спутник и приняв человеческую форму, он ознакомился с ответом Чарли на свой рапорт: “Мальчик обнаружен. Власти запрещают вам спускаться на Землю, пока все не прояснится”.

“Другими словами, ждите, пока мы его не уничтожим”, — гневно отреагировал Семп. Итак, возникло препятствие, которого он никак не ожидал.

Командир спутника, обычный, ничем не выделявшийся землянин, проинформировал его:

— Господин Семп, я получил указание не разрешать вам спуск на Землю до получения дополнительных распоряжений. Весьма необычный приказ.

Действительно, никогда и никто до сих пор не ограничивал силки в их передвижениях. Но Семп уже принял решение. Самым естественным тоном он заявил:

— Ну что же, в таком случае я вернусь обратно в космос.

— А разве вам не предстоит в самое ближайшее время Перевоплощение? — с подозрением спросил собеседник. — Впрочем, поступайте как знаете. Но не забывайте, что в космосе нет такси, чтобы выручить вас в случае наступления…

— Перевоплощение — не мгновенный процесс, и мы можем оттянуть его на несколько часов, — отозвался он. Семп не стал добавлять, что Перевоплощение уже подступило вплотную и что он вынужден мобилизовывать все свои силы, чтобы как-то его сдержать.

Прежде чем покинуть спутник, он направил телеграмму жене:

“Дорогая Джоанн! Задерживаюсь из-за одного недоразумения. О времени встречи предупрежу. Но увидимся скоро. Позвони Чарли, и он тебе все расскажет. Любящий тебя Нэт”.

Это послание носило зашифрованный, понятный только им двоим, характер. Оно наверняка взволнует ее. Но Семп не сомневался в том, что Джоанн будет ждать его в заранее оговоренном месте. Она придет обязательно и, как надеялся Семп, не сообщит своим коллегам Посредникам о его намерениях, хотя и сама входит в их число.

Очутившись в космосе, Семп направился к точке, расположенной вертикально над Южным полюсом. Там он вошел в земную атмосферу. При этом он генерировал перед собой магнитное поле, заставив волны светиться. В тот же миг он почувствовал, как по созданной им энергосфере скользнул луч радара, посланный с поверхности Земли. Ясно, что движение его тела и тянувшийся за ним световой хвост будут зафиксированы, но на экране радара они будут, выглядеть в точности как падение метеорита.

На высоте в шестнадцать километров он уменьшил скорость падения и приводнился к северу от Антарктиды, примерно в тысяче шестистах километрах от южной оконечности Южной Америки. Затем он помчался на север со скоростью снаряда на высоте ста пятидесяти метров, иногда опускаясь, чтобы немного охладить нагревавшийся от трения о воздух хитиновый покров. Сорок минут спустя он уже был вблизи места своего проживания, на южной оконечности Флориды.

Недалеко от пляжа Семп опустился в море, превратился в “рыбу” и поплыл. В шестидесяти метрах от берега он принял облик человека. Завидев машину Джоа