«Если», 2002 № 08 (fb2)

- «Если», 2002 № 08 (пер. Анна А. Комаринец, ...) (и.с. Журнал «Если»-114) 1.53 Мб, 334с. (скачать fb2) - Владимир Гаков - Кевин Джеймс Андерсон - Майкл Суэнвик - Андрей Синицын - Брюс Стерлинг

Настройки текста:



Проза

Кевин Андерсон Маскарад-клуб

Укрывшись в глубокой арке монастыря Опадающих Листьев, Гарт и Тереза смотрели, как на них надвигается грозовая туча. Эдуард выскочил наружу, — ребенок, тщетно увертывающийся от дождевых капель, — а затем снова бросился под крышу, стряхивая брызги со своего просторного спортивного костюма.

Местное распределение погодных неурядиц было кулаком разгневанной Компьютерно-Органической Матрицы. Гроза словно бы целилась на определенный район города, не угодивший Компьютерно-Органической Матрице (КОМ). Ну а монастырь просто оказался на ее пути.

— Ты только погляди! — сказал Гарт и сделал глубокий вдох. — Понюхай воздух — пахнет, будто мокрый металл.

— Это озон, — объяснил Эдуард, и его забрызганные дождем щеки зарумянились.

На улицах случайные прохожие и опаздывающие в конторы клерки рысили к высоким зданиям, а злополучные уличные торговцы, скатав свои маркизы, смотрели на тучу и надеялись, что обычно бдительный контроль погоды положит конец ветру и дождю. По тротуарам шуршали обрывки бумаги и сухие листья, гонимые усиливающимся ветром.

Тереза выглянула из-за потемневшего от времени красного кирпичного столба, широко раскрыв карие глаза. Резкий порыв ветра взъерошил ее каштановые волосы.

— Дождь все вымоет дочиста. И ты, конечно, был бы рад просто постоять под ним и промокнуть до костей?

— Мягкая Скала никогда нам не позволит, — Эдуард смахнул капли с рукавов, потом прислонился к кирпичному столбу, будто его ничто не тревожило, ничто не заботило.

— Совершенно верно, дитя.

Сзади к ним незаметно подошла лысая монахиня, и они вздрогнули от неожиданности. В тени арки синие глаза Мягкой Скалы казались особенно яркими. Черты лица у нее были грубоватыми, но широкий рот смягчала ласковая улыбка.

— Пусть вас не тревожат бури снаружи. — Она положила руки подросткам на плечи: — Идите же туда, где вам ничто не угрожает.

Струи дождя пролились в нескольких кварталах от монастыря, надвигаясь на улицы, будто лесной пожар под ветром.

— Опять какой-нибудь террорист пытался вывести КОМ из строя, как вы думаете? — спросила Тереза у Мягкой Скалы. Монахи-расщепленцы, казалось, знали обо всем на свете.

— Угу, и КОМ для ответного удара использует погодный контроль, — вставил Эдуард.

— Бирюлькам надо бы их арестовать, — объявил Гарт. — И тогда все опять стало бы тихо и хорошо.

Оперативники Бюро Розыска и Локализации редко позволяли ситуации вырваться из-под их контроля.

— Не будем говорить о Бюро, — приказала Мягкая Скала с непривычной кислотой в голосе и потуже завернулась в свой небесно-голубой плащ. — БРЛ и без того причиняет нам слишком много хлопот.

Ее широкие мозолистые руки увлекли шестнадцатилетних подопечных монастыря назад в тепло и безопасность.

Снаружи ливень ударил в закрывшуюся дверь с жестокой яростью.


Старинное здание монастыря выглядело среди современных городских строений, будто окаменелость в известняке. Открытые непогоде красные кирпичные стены за долгие годы заметно потемнели. Раньше здесь помещалась пивоварня.

Более новые здания с общими внутренними двориками и громоздящимися ввысь ярусами зеркальных окон вырастали вокруг монастыря, словно молодая поросль над поваленным стволом. Но монахи ордена Расщепления хранили его в первозданности, ремонтируя каждую стену, каждую опору.

Внутри был лабиринт из комнат, коридоров, залов и келий уединения. Гарт направился в уютный альков для бесед, меблированный потертыми подушками, кувшином с водой и занавеской. На клетчатой подушке, скрестив ноги, сидел Канша. Он уже зажег две ароматические свечи, пряно благоухавшие имбирем и нагретыми соснами. Язычки пламени отбрасывали дрожащий желтый свет, достаточный, чтобы читать, а Гарт, разумеется, пришел с книгой. Явно нервничая из-за испытания, которое ожидало его через несколько часов, Канша робко улыбнулся Гарту. Тот поднял тяжелый том. «Дэвид Копперфильд». Закладкой служил узкий лоскуток.

— Давай прочтем еще одну главу. Это позволит мне собраться с мыслями. Для вечера.

Канша был щуплым и аккуратным подростком с мышино-коричневатыми волосами и водянисто-серыми глазами. Просторная одежда старательно выглажена, кушак завязан по всем правилам. Он был старше Гарта примерно на год, но искренне восхищался юным блондином, который терпеливо читал ему вслух, смакуя диккенсовские описания, иронию, приключения чудаковатых персонажей. Старинные книги распахнули перед ними обоими миры, о которых педантичные уроки расщепленцев, опирающиеся на базу данных КОМ, не давали ни малейшего представления.

Гарт сел напротив Канши и тоже скрестил ноги. Его пальцы скользнули по закладке и раскрыли нужную страницу.

Все дети в Опадающих Листьях находились под опекой государства, так как от них отказались родители, не чувствующие никаких обязательств перед младенцами, рожденными телами, им не принадлежащими, или зачатыми во время беззаботной оргии, после чего исходные сознания упрыгнули в кого-то еще.

Добавляя к государственным пособиям собственные доходы, монахи растили и обучали своих питомцев, относясь к этим обязанностям с большой ответственностью. Каждый монах был руководителем и учителем группы детей.

Гарт, Эдуард и Тереза росли вместе в стенах монастыря и были неразлучны с тех пор, как себя помнили, а теперь они уже достигли порога взрослости. Определитель Личности (ОЛ), вживленный в тыльную сторону правой кисти Гарта, будет активизирован, как только он освоит технику перепрыгивания.

Дружба Гарта с Каншей была относительно недавней, плодом их общего интереса к старинным романам. Но Канше предстояло покинуть монастырь в ближайшее время.

Гарт читал слова на странице, меняя голос для каждого персонажа. Канша, подтянув костлявые колени к груди, не спускал с него глаз, слушал с восторженным вниманием, забыв о своих тревогах.

Вскоре занавеска была отдернута, и Мягкая Скала просунула в альков свою бритую голову.

— Я увидела горящие свечи, Канша, и решила, что ты медитируешь.

Гарт виновато закрыл тяжелый том. Канша крутил пальцы, медля с ответом. Мягкая Скала наморщила лоб.

— Твое испытание назначено на сегодняшний вечер, дитя. И ты настолько уверен в себе, что не считаешь нужным собраться с мыслями и сосредоточиться?

Канша тяжело вздохнул и посмотрел на монахиню.

— Я очень робею. Но мне нравится слушать, как читает Гарт.

— В таком случае, может, он найдет время почитать и мне? Идем, Гарт. Мы не должны мешать Канше в его мысленных упражнениях. За все эти годы никто из моих питомцев не потерпел неудачи, и я не хочу, чтобы он оказался первым.

Канша грустно посмотрел на закладку, отмечавшую всего лишь треть прочитанных страниц.

— Мы все равно бы не успели закончить роман.

На фоне шороха нескончаемого дождя Тереза различала суету внутри монастыря, шаги, разговоры, приглушенные стенами, ощущение жизни вокруг.

Она нашла место, где можно было уединиться, где она могла предаться созерцанию. Хотя расщепленцы не прививали своим питомцам приверженности тем или иным религиозным догмам, они учили их искусству размышления.

«Вопросы куда важнее ответов, дитя», — любила повторять Мягкая Скала.

Тереза устроилась на истертом подоконнике, прислонившись спиной к оконной нише и устремив взгляд в колышущуюся завесу водных струй. Стекла подрагивали от грохота ливня. Терезе были видны фигуры, еще не исчезнувшие с улиц: люди в плащах с капюшонами пытались укрыть свои плакаты и брошюры, прежде чем броситься под крышу.

Тереза много раз наблюдала за религиозными фанатиками, проповедниками, бесплатно раздающими листовки в чаянии новообращенных. Они пытались продавать дешевые безделушки и подержанные вещи, сбывали суетные земные сокровища, чтобы наскрести достаточно кредиток для оплаты новых листовок, поскольку не надеялись, что кто-нибудь заметит их поучения в океане информации КОМ. Истовость их веры и убеждений завораживала ее. Собственные медитации Терезы неизменно порождали все новые вопросы о природе бытия и почти не приносили реальных фактов.

Сами расщепленцы собрались с периферии разных религий — отчаявшиеся верующие, которые более не знали во что веровать. Благодаря стремительному развитию и эволюции Компьютерно-Органической Матрицы она стала почти вездесущей, и некоторые считали ее благим божеством, оберегающим наш мир; другие видели в КОМ назойливого Старшего Брата; третьи же просто пользовались ею для своих повседневных нужд и думали о КОМ не больше, чем о воздухе, которым дышали.

Добавьте к этому человеческую способность к перепрыгу. Потребовалось лишь несколько поколений, чтобы перепрыг распространился, как степной пожар, вывернув наизнанку былые представления о восприятии действительности и индивидуальности души. Даже философы уличных перекрестков были брошены в штопор.

На протяжении века с лишним возникли многочисленные новые слитные религии, люди экспериментировали с верами и искали новые ответы на старые вопросы. Обмен телами и КОМ изменили человечество более, чем что-либо другое за тысячу лет — тем не менее ни в одной из великих религиозных книг не было ничего, что хотя бы отдаленно можно было связать с происходящим. Даже ярые поклонники самых смутных предсказаний Нострадамуса не сумели отыскать ни единого намека. Неужто истинный пророк, хоть чего-то стоящий, мог упустить нечто столь неимоверно важное? Немыслимо. И многие истово верующие поддались губительным сомнениям.

Тереза прикоснулась кончиками пальцев к стеклу, ощутила сквозь него холод дождя. Она была рада, что есть еще такие, кто чтит свою веру и трудится во имя нее. Терезу восхищала преданность религии настолько безоговорочная, что заставляла людей упрямо стоять под дождем, противясь грозе, насланной мстительной КОМ.

Однако теперь даже самые стойкие разбежались в высокие здания, под арки и навесы, в вестибюли. Тереза вздохнула, наблюдая их бегство — издалека, в полном одиночестве. Видимо, даже их веры оказалось недостаточно.


На чердаке старого кирпичного монастыря под низким потолком, где сырой воздух пропах плесенью, Эдуард наблюдал за ливнем вместе с Дарагоном, самым давним своим другом. Кряхтя, он заставил открыться старинное полукруглое окошко в чугунной раме, и внутрь ворвался свежий влажный ветер.

— Пойдешь со мной? Выбраться наружу проще простого, — сказал он Дарагону и высунул лицо навстречу ветру. — Выпрыгнем на крышу, по карнизу доберемся до трубохода на соседний небоскреб. — Дарагон посмотрел на товарища с ужасом, и Эдуард продолжал даже с еще большим жаром: — Такой грозы я в жизни не видывал и непременно хочу прогуляться.

— Но ты же промокнешь до костей. — Дарагон помотал головой. — Зачем тебе это надо?

Эдуард насмешливо фыркнул.

— Послушай, мне уже шестнадцать, и нам следует познакомиться кое с чем на опыте, если нам этого хочется. А ты даже старше, так где же твоя жажда приключений? Почему бы не рискнуть? Ну, давай же! Пошли!

Дарагон нерешительно переминался с ноги на ногу у открытого окошка. Он был невысок и ловок. Темные волосы, темные миндалевидные глаза, которые посверкивали, когда он переводил взгляд с предмета на предмет.

— Мягкая Скала сказала, чтобы мы оставались тут, готовились к церемонии испытания Канши.

— Ну и что? Времени хоть отбавляй. Ты просто ищешь предлога, чтобы остаться тут. — Эдуард разочарованно вздохнул и взял быка за рога, зная, чем пронять Дарагона. — Я-то думал, что ты хочешь дружить со мной. А друзья все делают вместе!

С горящими глазами он указал на крышу. В окошко рикошетом влетали дождевые капли.

— Погляди же туда, посмотри на неясные фигуры неизвестных людей, ютящихся под арками, навесами, маркизами. Кто эти люди? Что они там делают? — Его голос задрожал от волнения. — Подумай обо всех тайнах, которые они прячут. Они же могут быть кем угодно. Выдавать себя за кого угодно. И никто не догадается.

Миндалевидные глаза Дарагона недоуменно прищурились.

— Выдавать себя? Но они же все снабжены имплантами ОЛ. К тому же разве ты не можешь просто… увидеть, кто они такие внутри?

Эдуард сердито посмотрел на своего товарища, хотя и не понял, о чем тот говорит. Он высунулся из полукруглого окошка под ливень, мысленно намечая путь по крышам.

— Так ты идешь со мной или нет?

Дарагон судорожно сглотнул.

— Нет. Я подожду здесь.

— Ну, как хочешь! — Эдуард отвернулся от него и вылез в окно на мокрую черепичную крышу.


Гораздо позднее в тот же день, когда бешенство бури улеглось, будто ее и не было вовсе, монахи и воспитанники собрались в кирпичном холодном актовом зале, где прежде помещался склад пивоварни. Снаружи доносились мягкие шлепки дождевых капель, куда более привычные.

Гарт нашел Терезу и Эдуарда, и они уселись рядом на бетонном полу, постелив на него тонкое одеяло. Монахи зажгли десять свечей, добавив их колеблющийся желтый свет к сиянию вделанных в потолок светочерепиц. Темные волосы Эдуарда намокли и слиплись, лицо раскраснелось от его вылазки под ливень. Одеяло под ним тут же промокло насквозь.

— Сегодня, — зашептал Гарт, — я слышал о женщине, которая испробовала перепрыг со своим песиком. Она была совсем одинокой, песик жил у нее много лет, и ей хотелось дать ему возможность немножко почувствовать себя человеком.

— Я знаю, что из этого вышло… — Эдуард испустил стон.

— Кончилось тем, что она оказалась всего лишь пустым телом, и нашли ее только потому, что песик от голода непрерывно лаял.

Гарт заерзал, выглядывая Каншу. Тереза знала, отчего он встревожен, и положила теплую ладонь на его запястье.

— Он прекрасно справится, Гарт, правда же?

— Я знаю, обязательно справится. — Наконец-то Гарт увидел, как Мягкая Скала с серьезным выражением на лице ввела в зал его старшего товарища по чтению. — Только… мне будет его очень не хватать, когда он уйдет.

Тереза сочувственно сжала его руку.

Канша покорно шагал рядом с монахиней, потом выступил вперед. Он оглядел зал, словно выискивая взглядом Гарта для моральной поддержки, но их глаза так и не встретились. Гарт надеялся, что время, пока Канша слушал его чтение, не повредит товарищу, ведь ему важнее всего было сосредоточиться. Считалось, что стоит научиться перепрыгнуть один раз, и перепрыг становится естественным, инстинктивным действием.

Мягкая Скала, однако, посмотрела в их сторону и чуть нахмурилась при виде мокрого, растрепанного Эдуарда. Но тут же ее внимание снова обратилось к Канше. Она сжала худые плечи юноши и повернула его, показывая всем собравшимся. Затем встала перед ним, вглядываясь в его водянисто-серые глаза.

— Канша, ты достиг возраста, когда твоя душа уже настолько окрепла, что способна существовать самостоятельно. И на то же способно твое тело. Так покажи это, чтобы все могли увидеть.

Он сглотнул и нерешительно протянул руки к выбритым вискам Мягкой Скалы.

— Не понимаю, зачем они устраивают из этого представление, — пробормотал Эдуард шепотом, не громче дыхания. Снаружи, в остальном мире, все осваивали перепрыг как естественную ступень взросления, воспринимая его как признак зрелости.

Тереза и Гарт дружно врезали ему локтями, заставляя замолчать.

На середине зала глаза Канши были прикованы к ярко-синим глазам монахини. Он глубоко и тяжело вздохнул, и между ними словно проскочила искра. Мгновенно в наружности обоих произошли заметные изменения. Юноша снова вздохнул — на этот раз быстро и уверенно. Он расправил плечи и гордо улыбнулся.

Одновременно тело Мягкой Скалы содрогнулось. Ее глаза широко раскрылись от страха и потрясения. Сильные руки запорхали по телу, касаясь гладкого черепа, маленьких грудей, паха. Она удивленно обвела взглядом зрителей в кирпичном зале. Ее глаза встретились с глазами Гарта, и она несколько раз моргнула.

— Я… Мне это не очень нравится, — сказала она совсем другим голосом.

— Тебе не нравится мое тело, дитя? — произнесли губы Канши неодобрительным тоном.

— Нет… извините. Я не то хотел сказать. — Старуха сделала несколько неуверенных шагов. — Просто мне надо привыкнуть. Это так странно.

Правая рука Канши поднялась и повернула к монахине тусклый имплант ОЛ, затем он поднял вялую руку Мягкой Скалы. Юноша прижал квадратный экранчик к импланту на руке старухи. Экран замерцал, и Мягкая Скала уставилась на запечатленную там новую личность.

Безупречный перепрыг.

Молодой человек говорил с интонациями, которые Гарт узнал сразу после многих лет занятий у Мягкой Скалы.

— Обычно требуется время, чтобы свыкнуться с новым телом. Смотри на это как на разнашивание новых ботинок.

Канша в старой, но энергичной фигуре Мягкой Скалы согнул руки, снова повернулся на месте более уверенно и сбалансированно. Остальные монахи гордо заулыбались, кивая головами над небесно-голубыми одеждами.

Мягкая Скала в теле юноши выступила вперед и оглядела собравшихся.

— Это испытание ты прошел успешно. Но мне дорого мое тело, дитя. Не могла бы я получить его назад? Ты показал нам свои возможности.

Вновь их глаза встретились. Второй раз они соприкоснулись имплантами. Канша погладил свое собственное тело и испустил вздох облегчения.

— Вот и мне мое нравится больше. Я… я привык к нему.

Среди монахов послышались смешки. Младшие дети ерзали, напрасно стараясь усидеть смирно на холодном бетонном полу. Монахи пытались их утихомирить. Младшим питомцам предстояли годы и годы тренировок сознания, медитации, практики — всего того, чему их будут обучать в Опадающих Листьях.

— Ты можешь оставаться в собственном теле, сколько захочешь… или временно сдать его кому-нибудь, если пожелаешь, — улыбаясь, сказала Канше Мягкая Скала.

Она снова взяла его за плечи и повернула лицом к собравшимся в широком гулком зале.

— Надеюсь, я вырастила тебя хорошим человеком. Я отдавала тебе всю мою любовь и заботу, и теперь ты готов выйти в мир. Я даже больше не могу называть тебя «дитя». — Сухими губами она скользнула по его щеке. — Возьми то, чему ты научился, и делай, что сможешь, чтобы сделать этот город, эти края, эту планету лучше. И живи своей жизнью.

Гарт с удивлением заметил, что из ее ясных синих глаз заструились слезы.

— Обязательно, — сказал Канша хриплым голосом. — Я уйду после дождя.


Боясь ступить за дверь Опадающих Листьев, Гарт стоял между Эдуардом и Терезой, с тяжелым сердцем глядя, как Канша выходит из главного подъезда, покидая монастырь навсегда.

Солнечный свет слепил, отражаясь от рефлекторных стекол в окнах небоскребов и соединяющих их трубоходов. Похожие на радужных насекомых планолеты скользили по невидимым контролируемым КОМ небесным коридорам. День был таким ярким и сверкающим, что его можно было счесть добрым предзнаменованием для молодого человека, начинающего самостоятельную жизнь.

Видимо, Компьютерно-Органическая Матрица одержала победу в своем споре с прячущимися террористами. Гарт подумал, что, скорее всего, оперативники БРЛ уже задержали смутьянов.

За годы, проведенные в Опадающих Листьях, Канша не обзавелся почти никакими вещами, и потому собираться в путь ему было просто. Монахи обеспечили его небольшим пособием для начала жизни в реальном мире, пока он не устроится. Он был новой душой, вставшим на крыло птенцом, которого выпустили из родного гнезда.

Расправив плечи, Канша вышел на шумную улицу. Он три раза оглянулся через плечо, прежде чем решительно посмотрел вперед и скрылся в суете большого города…

Мягкая Скала стояла в вестибюле позади Гарта, Эдуарда и Терезы, нагибаясь над их плечами, будто стараясь помешать им стать взрослыми. Дарагон почти прижимался сзади к старой монахине, но не мог подойти ближе к трем товарищам.

Мягкая Скала выставила свой квадратный подбородок и отправила Дарагона внутрь монастыря.

— Пойдем, дитя. Нам предстоит много работы. В упражнениях сознания ты отстаешь даже от младших детей. Возможно, сегодня мы добьемся необходимых результатов, и ты наконец кое-что поймешь. — Оставив Гарта с его двумя друзьями, она обратилась к Терезе: — Не забудь про наше запланированное занятие с последующим обсуждением.

— Я обязательно приду. Обещаю.

Когда Мягкая Скала и Дарагон ушли, Гарт спросил:

— Чем ты собираешься заняться, когда уйдешь отсюда?

Мысли о Канше все еще угнетали его.

— Там все так непривычно, — сказала Тереза. — Просто страшно.

— Или волнующе интересно! — Из них только Эдуард так оценивал свои возможности, и он последним посмотрел наружу, прежде чем они закрыли массивную дверь. — Да, я много чего достигну, если только проживу достаточно долго.


На пути в огромную библиотеку Тереза миновала монастырскую кухню, с ее стуком кастрюль и сковород. Она услышала веселую болтовню, вдохнула запах горячего кунжутного масла и нарезанных овощей. Есть ей не хотелось, но она подумала об овощах, о том, как приятно ухаживать за цветами и растениями на грядках во внутреннем дворе. Но она обещала Мягкой Скале, что сегодня посвятит свое время интеллектуальным занятиям.

Монахиня встретила ее на пересечении коридоров, скрестив руки на голубом одеянии. Тереза забыла о времени и, возможно, опоздала, однако старуха была терпеливейшим из педагогов.

— Твое сознание подготовлено, дитя? Подготовлено для восприятия новых знаний?

— Я хотела бы, чтобы вы помогли мне найти ответы вместо новых вопросов.

Мягкая Скала засмеялась.

— Ты полагаешь, что у меня есть для тебя готовые ответы?

Расщепленцы отдали свои заботы воспитанию брошенных детей, чьих матерей и отцов было невозможно определить, рожденных телами, покинутыми сознаниями, которые обитали в них в момент зачатия. Расщепленцы считали таких детей абсолютно новыми душами, новыми языками пламени, а потому чем-то особенным. Монахи подводили своих питомцев к полному раскрытию их потенциала, учили их, как просеивать эзотерические знания, погребенные в КОМ. В их глазах обмен сознаниями был замечательным доказательством, неоспоримым свидетельством того, что душа, личность вовсе не часть тела, а всего лишь пассажир.

Мягкая Скала первая призналась, что не знает, для чего Бог предназначил этих особых детей, и отказалась истолковать Божий Промысел.

«Вы хотите сказать, что мы предназначены для чего-то великого?» — спросила как-то Тереза.

«Кто мы такие, дитя, чтобы определять великое? Вы будете делать то, что будете делать — изменять мир… или менять только одну жизнь. Выбор принадлежит вам».

Тереза подумала о Канше, который как раз теперь пытался найти свой путь в непривычном, неведомом мире.

— А как с поисками работы? — спросила она.

— Это не наша задача, — в голосе Мягкой Скалы была растерянность.

Пока они шли по коридорам старинной пивоварни, Тереза неожиданно заметила сержанта в темной форме БРЛ у дверей Тополиного Пуха, старшего администратора монастыря. Тереза никогда раньше не видела представителей Бюро в стенах Опадающих Листьев и никогда прежде не слышала, чтобы кроткий, всегда говоривший негромко Тополиный Пух повысил голос, как теперь.

— Ни в коем случае! — сказал главный монах кому-то, кто находился в его кабинете. — Мы занимаемся тут важнейшей работой.

Терезе не было видно, с кем он разговаривает.

— Важность — понятие относительное, сэр. Многие скажут, что работа Бюро много важнее. — Голос был спокойным, мелодичным, каждое слово звучало четко. — И наши потребности приоритетны.

— Монастырь принадлежит нам, — настаивал Тополиный Пух. — Мы живем и работаем здесь более века. Найдите какое-нибудь другое место.

— Прошу вас, сэр… э… Тополиный Пух, будем реалистичны. У вас нет способа противиться БРЛ, если мы примем решение…

Вытянувшийся перед дверью сержант БРЛ не спускал глаз с Терезы и Мягкой Скалы.

Тереза посмотрела на лысую старуху с глубокой тревогой.

— Что происходит? Почему Тополиный Пух так расстроен?

Мягкая Скала вздохнула.

— Я одобряю любознательность, дитя, но некоторых вопросов лучше не задавать. — Она положила руку на плечо девушки и увлекла ее дальше. Небесно-голубое одеяние монахини и свободная удобная одежда Терезы тихо шелестели, касаясь пола.

Тереза попыталась вернуться к теме под другим углом.

— Но ведь странно, не правда ли? Тополиный Пух получил свое имя, потому что мягок и легок в общении, вы сами так говорили. Но голос у него был очень сердитым.

Толстенький администратор не отличался честолюбием, но свои обязанности исполнял умело. Он коротал время в ожидании следующего цикла жизни и не считал нужным тратить лишние усилия в нынешней своей ипостаси. Для этого ему представится еще множество случаев на Великом Колесе Жизни.

— Но ведь это не первое и не единственное его имя, дитя, — сказала Мягкая Скала, сухо улыбнувшись. Сама она получила имя из-за противоречивости своей натуры: она бывала нежной, как сливочное масло, или же твердой, как гранит.

— Я много думала о том, какое имя следует взять мне, — рискнула Тереза с неуверенной улыбкой. — Когда я через два-три года принесу свой обет.

Мягкая Скала остановилась посреди коридора, ведущего к библиотеке.

— Не говори необдуманно! — сказала она с упреком. — Выбор имени монаха — это торжественный обряд, а не веселый праздник. Сначала мы краткой поминальной службой прощаемся с тем, кто решил отвергнуть внешний мир, и лишь потом празднуем второе рождение того, кто остается в стенах монастыря. — Рубленые черты ее лица посуровели, лоб наморщился, и она смерила Терезу строгим взглядом. — Мы горячо надеемся, что наши ученики не останутся у нас, но отправятся в мир и станут частью соединительной ткани общества. Ваша цель — сделать жизнь благом для как можно большего числа людей. А достигнуть этого, оставаясь в наших стенах, невозможно.

Горячие слезы обожгли глаза Терезы.

— Но я думала, будет лучше, если я…

— Мы не ищем пополнения, дитя. Здесь остаются только те, с кем мы потерпели неудачу. Только те из нас, кто не смог исполнить свое предназначение во внешнем мире.

Тереза не поверила своим ушам.

— Но вы же не потерпели неудачи!

— Я немало лет прожила снаружи, экспериментируя, проверяя, перепрыгивая. Назови это опрометчивостью юности, болью неразделенной любви, но я бежала назад, сюда, и с тех пор виню себя в трусости. Теперь мой единственный успех — мои ученики. Я надеюсь, что они уйдут в широкий мир и совершат то, что не удалось мне.

Она поглядела на Терезу. Ее ясные синие глаза увлажнились.

— Я не хочу, чтобы ты избрала мой выход. Ты — новая душа, особый ребенок. Тебя впереди ждет столько важного! Найди свои ответы где-то еще, Тереза.

Тереза любила библиотеку. Монахи полностью переделали одно помещение под музей старинных книг, храня их более как произведения искусства, нежели источник познания. Великолепные картины, гобелены и статуи украшали ниши. Монахи верили, что их ученики, изучая произведения искусства, приобретают не меньше знаний, чем из энциклопедий.

Впрочем, для занятий главным образом служил лабиринт экранов и терминалов КОМ, которые включались голосом и были взаимозависимы. КОМ представляла собой замкнутую систему, пронизывающую общество. Она исполняла функции, которыми пользовались все, не замечая этого: включала уличные фонари, вентилировала воздух в помещениях, регулировала воздушные коридоры, обеспечивая бесперебойную работу и безопасность планолетов, поддерживала регулярную смену погоды с помощью систем, контролирующих климат, КОМ вела финансовые счета, составляла картотеки, управляла справочными бюро. Здесь, в библиотеке, несколько дежурных монахов трудились в поте лица, выполняя черновую компьютерную работу для клиентов извне, зарабатывая деньги, пополнявшие кассу Опадающих Листьев.

Учащимся рекомендовалось исследовать редкие связи, взаимоотношения между людьми и событиями, историю и будущее. Расщепленцы верили, что с каждым новым поколением человечество должно становиться сильнее, должно развиваться к лучшему. Но как мышцы укрепляются благодаря упражнениям, так и люди должны активно стремиться стать лучше, постигать Вселенную вокруг них.

Однако любые данные сами по себе были бесполезны. Их следовало обработать, переварить и усвоить. Монахи ввели режим, согласно которому за каждым часом, отданным розыскам в КОМ, должен следовать час медитации и еще час дискуссий и приобщения других к новым знаниям. «Информация и знание — это две разные вещи», — часто повторяла ей Мягкая Скала.

Монахиня подвела Терезу к молочно-матовому сенсорному экрану, прозрачному интерфейсу всепроникающей информационной системы. Мягкая Скала коснулась поля кончиками пальцев, и молочный экран стал перламутровым, затем на нем развернулась сложная карта тематических данных.

— Ну вот, дитя.

Даже Мягкая Скала смотрела на карту с благоговением.

— Может КОМ дать мне ответ на вопрос, зачем я здесь? — спросила Тереза. — Что все это означает? Что мне следует сделать с моей жизнью?

Компьютерно-Органическая Матрица была колоссальным пассивным разумом. Ее мыслительные способности равнялись миллиардам человеческих, а глаза могли следить за самым малым воробышком. Расщепленцы видели в КОМ подобие бога, сошедшего на Землю — сеть нейронов, населенную неисчислимыми душами, которые вошли в нее и не вернулись, потому что остаться внутри было слишком большим соблазном.

Мягкая Скала прикоснулась к сенсору выхода.

— Разумеется, дитя. Здесь ты можешь обрести Небеса.


Чердак, пыльные тени, запах гниющих балок, будто сырого валежника в лесной чаще. Старинные документы, коробки, набитые тайнами…

Монастырь был таким обширным, что Эдуард сумел себя убедить, будто монахи попросту забыли о существовании этого помещения. Он не мог представить себе, чтобы Мягкая Скала или толстенький Тополиный Пух протиснулись в люк над гладильней. В кое-как оштукатуренную кирпичную стену были вделаны друг над другом крашеные металлические скобы, достигавшие карниза. В Опадающих Листьях таилось много забытых уголков — кладовок, запертых чуланов, — а монахи были слишком малочисленны или слишком нелюбопытны, чтобы исследовать все.

Дарагон по-прежнему следовал за Эдуардом, как щенок, готовый сделать для него все, но только не нарушать правила. Полукруглое окно, выходившее на крышу, все еще оставалось открытым после прогулки Эдуарда под дождем несколько вечеров назад. Теперь в него лился солнечный свет, будто растопленное масло, а в воздухе поблескивали танцующие пылинки.

Занятий до вечера у них не было, а свои обязанности они выполнили рано утром.

— Мягкая Скала и не подумает нас искать. Все в ажуре. Ну, теперь ты пойдешь со мной в город? — Эдуард уже приготовился испустить вздох разочарования. — Ведь столько еще надо увидеть, узнать!

Глаза Дарагона бегали по сторонам, пока он отыскивал предлог для отказа.

— Но почему я? Почему не Гарт?

Эдуард пожал плечами.

— Он хочет поработать над каким-то секретным проектом, связанным с искусством. — Он уважал желания Гарта, тогда как Дарагону отвертеться было не так просто. — Я могу показать тебе замечательные места!

— А если нас поймают?

— Ну, отошлют назад. — Эдуард выглянул в окно и глубоко вдохнул сверкающий воздух. — Знаешь, я хочу поискать кое-что для Терезы. Что-нибудь особенное. Так ты мне поможешь? Ради нее?

И Дарагон перестал сопротивляться. Ему так отчаянно хотелось пойти с Эдуардом, и он всегда смотрел на Терезу призывным взглядом.

Не оглядываясь, Эдуард проскользнул в окно с грациозностью кошки и спрыгнул на крышу. Дарагон последовал за товарищем. Поглядел на улицу с высоты четырех этажей и перепугался: два патруля БРЛ открыто расположились напротив монастыря. Бирюльки ничего не делали — ничего угрожающего, даже почти не шевелились, они просто не скрывали своего присутствия.

— Чего они тут болтаются? — спросил Эдуард. — Последнее время они начали уделять нам слишком много внимания.

— Может, Бюро нас просто оберегает? Вспомни грозу и все эти взрывы месяц назад.

— Оберегает? Ну да, конечно! — Эдуард фыркнул. — Только постарайся, чтобы они сейчас нас не изловили.

Пригнувшись, они побежали туда, где старая кирпичная стена примыкала к новому зданию, там по лесенке поднялись в трубоход и выбрались в соседний высотник.

Дарагон чуть не споткнулся с непривычки, шагнув на движущуюся механическую дорожку, одну из множества в современном здании. Эдуард поддержал его, и они слились с толпой пешеходов, курьеров, деловых людей. На них с Дарагоном была коричневая неприметная одежда.

Мимо просеменила женщина, одетая в красное, окруженная облачком пряных духов, и притягательных, и резких. Коренастый мужчина в мешковатой робе протирал прозрачную дугообразную стенку трубохода.

Дарагон и раньше покидал монастырь с тем или иным поручением, но всегда под чьим-нибудь присмотром. Всегда в узде. Эдуард упивался рискованной свободой, а свое изумление старательно прятал под покрывалом равнодушия.

На эскалаторе они поднялись на ярус с полами из полированного синтетического камня и витринами, ломящимися от товаров. Галерея слагалась из магазинчиков, торгующих ювелирными изделиями, дешевыми сувенирами, одеждой, свечами и безделушками. Вертикальные витрины демонстрировали скульптуры, часто голографические или сделанные из жидких быстросохнущих гелей. Сенсорные фонтанчики выбрасывали в воздух гипнотическую музыку и разноцветные лучи. Люди двигались взад и вперед, ничего вокруг не замечая.

Дарагон еле плелся, захваченный пестрым зрелищем.

— Что мы тут найдем для Терезы? Неужели ей нужно что-нибудь из этого?

Эдуард засмеялся и похлопал товарища по спине.

— Вот-вот! Ничего из этого, у нас же нет ни единой кредитки. Да Тереза и не знала бы, что ей делать с украшениями или голографической скульптурой. — Он ухватил Дарагона за плечо. — Пошли! По трубоспуску — на уличный ярус. Вот там мы увидим вещи по-настоящему интересные.

И вот они вновь оказались снаружи на нижнем уличном ярусе. Эдуард смотрел вверх, на уходящие ввысь здания, на лес из зеркальных стекол, полированного камня, блестящего металла. Стены были расцвечены абстрактными рисунками, пигментами-хамелеонами и неоновыми штрихами. Лифты скользили снаружи и внутри высотников, точно батискафы. Посредине бульваров, украшенных деревьями, цветочными вазонами и системой ирригационных фонтанов, двигались зеленые дорожки. Выше между зданиями по воздушным коридорам скользили машины, направляемые контрольными потоками КОМ. Свободные от транспорта улицы были царством пешеходов.

Эдуард указал на вербовочную станцию, одиноко ютившуюся в конце торгового ряда, где можно было приобрести всевозможные экзотические продукты.

— Как думаешь, Дарагон, не записаться ли нам в силы обороны?

Дарагон — солдат? Невообразимо.

Совсем недавно Эдуард смотрел популярный развлекательный цикл, духоподъемную военную драму о доблестных солдатах в дни одного из мировых конфликтов середины XX века. Великий генерал смертельно ранен в самый разгар битвы, и поражение кажется неизбежным. Зная, что на карту поставлена судьба его товарищей, тихий пехотинец (который был трусом почти на всем протяжении сериала) жертвует собой, устраивая перепрыг со своим генералом, и умирает вместо него, чтобы полководец мог повести войска к сокрушительной победе. Замечательное произведение.

Однако Эдуард вспомнил, что войны XX века происходили задолго до первого обмена сознаниями. Видимо, индустрию развлечений такие исторические детали не интересовали.

— Но с какой стати мне идти в солдаты? — спросил Дарагон, искренне недоумевая. — Зачем нам воевать?

Хотя Эдуард не следил за текущей политикой, но краем уха слышал что-то о золотом экономическом веке, наступившем благодаря убедительной эффективности КОМ. Компьютерно-Органическая Матрица справлялась с ежечасными проблемами огромного города несравненно лучше, чем любые человеческие комитеты, любая рабочая сила.

Следуя дальше по улице, они с Дарагоном оказались перед оригинальным внушительным фасадом Маскарад-Клуба, ошеломляющего вихря огней, и звуков, и соблазнительных обещаний. Едва Эдуард шагнул на тротуар перед ним, как панели у него под ногами засияли цифрами ослепительной ретроимитации детской игры в «классики». Как завороженный, он уставился на входную дверь.

— Думаю, мы еще недостаточно взрослые, чтобы нас туда впустили. Не раньше, чем мы освоим перепрыг.

Глаза Дарагона тоскливо сощурились.

— Держись подальше от этого места, Эдуард. Там слишком много хаоса, путаницы из-за обмена телами с незнакомыми людьми.

Эдуард пожал плечами.

— Звучит соблазнительно. Подумай, сколько открывается возможностей!

Они сели на нагретую солнцем скамью, отчасти чтобы отдохнуть, но, главное, чтобы понаблюдать за происходящим вокруг. Эдуард смотрел через зеленую дорожку туда, где под легким ветром колыхались листья смоковницы — под деревом сидел молодой человек, всецело поглощенный какой-то игрой. Мимо пронеслась парочка на роликовых коньках. Тени мелькали под солнечными лучами, а над головой жужжало ожерелье машин.

Эдуард смотрел, как люди входят в двери высотника, друзья болтают в кафе под открытым небом, подозрительные фигуры прячутся по закоулкам или быстро перебегают из-под одной маркизы под другую. Он с любопытством следил за хорошо одетым мужчиной, который шагал осторожно и опасливо, держась поближе к стенам. То ли он еще не привык к новому телу, подумал Эдуард, то ли ему есть чего опасаться…

— Ты что-нибудь слышал про фантомов? — неожиданно спросил он, и Дарагон вздрогнул.

— Ты про этих… про бессмертных? Они же просто миф.

Эдуард плотно сжал губы.

— Про людей, которые перепрыгивают из тела в тело наперегонки со смертью. Они подбирают себе более молодые, более здоровые тела. И живут. Совершая ради этого любые преступления. Иногда они даже воруют тела. Перманентный перепрыг.

Дарагон был не столь доверчив.

— Никаких доказательств этого не существует, Эдуард. Бирюльки, уж конечно, знали бы о подобном, верно? Никто по-настоящему не верит, что фантомы существуют.

Эдуард продолжал следить за подозрительным незнакомцем, пока тот не повернул за угол, затерявшись в толпе.

— Ну а я хотел бы верить. Считается, что некоторым фантомам уже по пятьсот, а то и по шестьсот лет.

— Но это ведь дольше, чем существует перепрыг!

Эдуард не желал расставаться с надеждой.

— Ну и пусть! А что если первые фантомы научились обмениваться телами раньше всех остальных, так что им приходилось прятать свою способность, уходить в подполье? — Его глаза загорелись. — Может, они похищали другие тела, менялись сознаниями, а потом убивали свои прежние тела. Кто бы узнал?

Истинному фантому, чтобы прожить несколько веков, необходимо было вести очень скромный образ жизни, не оставлять никаких следов, не привлекать к себе внимания. Эдуарда увлекла эта идея. Такая заманчивая.

Сидя на скамье, Эдуард решил, что хотел бы стать фантомом. Эта мифическая группа взяла верх над системой, и ему захотелось пойти по их стопам.

— Словно пламя свечи переносилось с фитиля на фитиль, не угасая, сколько бы восковых огарков ты после себя ни оставлял.

Дарагон по-прежнему не верил, но не сумел найти веского возражения.

Эдуард указал на мужчину, торговавшегося с продавцом съестного на той стороне улицы.

— Если они умеют подделывать ОЛ-импланты, то как ты мог бы что-нибудь узнать? Вот тот мужчина может оказаться фантомом. Или вот она. — Он указал на женщину, садившуюся в свой планолет на платной стоянке. — Или вон тот в зеленой рубашке. Или вон те старик со старухой, которые идут, опустив головы, выжидая только случая забраться в молодые здоровые тела.

Дарагон разглядывал всех, на кого указывал его друг, но всякий раз качал головой. Наконец он сказал:

— А разве нельзя просто… ну, узнавать людей? Заглядывать в их сердца и души?

Эдуард бросил на него недоуменный взгляд.

— Даже бирюлькам для этого нужны сканеры и еще всякая аппаратура.

Дарагон сосредоточил внимание на людях по ту сторону улицы.

— Ничего не получается.

— Угу.

Уже несколько лет Мягкую Скалу тревожила неспособность Дарагона даже к простейшим упражнениям для тренировки сознания. Он настолько отстал от своей возрастной группы, что она начинала отчаиваться. Быть может, Дарагон сейчас придумывал для себя новую способность, такую, какой не было больше ни у кого.

Эдуард встал со скамейки.

— Пошли. Нам ведь нужно найти что-то для Терезы, прежде чем мы вернемся в монастырь.

Пробираясь через толпу на перекрестке, Эдуард с Дарагоном одновременно увидели цветочный рынок и сразу поняли, что именно это им и нужно для Терезы.

Рынок под открытым небом был истинным буйством красок и ароматов: букеты розовых, белых и желтых гвоздик, обернутые зеленой бумагой; длинностебельчатые розы, багряные, как кровь, и с ароматом, нежным, словно дыхание младенца; тюльпаны, нарциссы, даже экзотические орхидеи. Гладиолусы стояли подобно разноцветным копьям. Генетически модифицированные сорта предлагали многоцветное обилие неоновых и металлических красок и отборные ароматы, начиная от мятного и кончая ванилью. Возможны были любые комбинации. В воздухе кружили пчелы, не устоявшие перед соблазнительным благоуханием, отяжелевшие от изобилия.

— Но у нас же нет денег, — прошептал Дарагон. Выросшие в монастыре, где их обеспечивали всем необходимым, собственных кредиток они не имели. — Так как же мы можем купить цветы? Или кто-нибудь просто нам их подарит?

Эдуард посмотрел на приятеля с жгучим презрением.

— Мы подождем, пока нам не улыбнется случай.

Они двинулись вдоль проходов между цветами, нюхая одни, трогая другие. В монастыре во внутреннем дворе был участок, отведенный монахами под разные овощи и травы, но цветов они почти не сажали. Тереза любила работать с растениями, и Эдуард знал, в какой восторг ее приведет изящная изменчивая красота этих роз или даже астр и гвоздик. И он внимательно смотрел вокруг.

Некоторые астры подверглись силиконовой обработке, что сделало их неувядаемыми. Бархатно-синяя, как полночь, роза развернулась из безупречного бутона в пышный цветок, затем снова в течение одной минуты свернулась в бутон. День был тихий, солнечный, разговоры велись дружеские, покупатели благодушествовали.

И когда прогремел взрыв подстанции, люди настолько растерялись, что не сразу почувствовали страх. Неожиданный взрыв пробил дыру на третьем этаже здания, уничтожив подстанцию КОМ, контролирующую движение транспорта. Вниз посыпались осколки камня, стекла и раскаленного металла, люди на улице бросились врассыпную. Полосатая маркиза ресторана полыхнула огнем.

Нарушение в работе КОМ спутало воздушные коридоры, и машины заметались, словно муравьи в разрушенном муравейнике, но тут включились системы безопасности, и в качестве первой меры предосторожности приземлили большинство машин, загромождая полные народа улицы.

Система безопасности потеряла только один аппарат. В трех этажах над разнесенной подстанцией топазово-голубая машина вылетела из своего коридора, проскользнула через защитную электронную сеть и стремительно ринулась на тротуар. Она царапнула стену здания, потом влетела в таверну по ту сторону улицы от цветочных рядов.

Люди, крича, метались туда-сюда. Эдуарду был виден горящий кузов, заклиненный в нем искалеченный мужчина, пытающийся выбраться наружу. Одни прохожие бросились туда, другие обратились в бегство, а третьи стояли, как окаменелые, и смотрели.

Дарагон не верил своим глазам.

— Снова террористы!

Стремительно сориентировавшись среди всеобщего хаоса, Эдуард схватил смешанный букет из гвоздик с измененным генетическим кодом окраски, хризантем, астр с лепестками всех цветов радуги и говорящих нарциссов. Выбирать времени не было. Нагнувшись над букетом, чтобы укрыть его от глаз владельца, он крикнул Дарагону:

— Быстрей, надо уходить!

Дарагон машинально побежал рядом с ним по улице, а потом посмотрел на приятеля с ужасом.

— Ты не говорил, что мы будем красть.

— А как еще я мог бы получить их? О чем ты думал? — Эдуард не был лишен совести, но обзавелся своей шкалой ценностей. — Кроме того, цветы растут сами собой на стеблях, и торговец просто сорвет их побольше, так что не беспокойся. Вспомни, для кого этот букет.

Дарагон судорожно сглотнул, все еще возмущаясь.

— Ну ладно. Только цветы ей отдам я!

Эдуард покачал головой:

— У тебя был шанс. Ты мог бы взять букет сам. Все просто.

В конце концов они согласились разделить добычу пополам. И, принимая цветы к груди, Эдуард с Дарагоном помчались назад к монастырю.

В подвале старого монастырского здания Гарт нашел для себя уединенный приют за толстыми, давно отключенными трубами: кладовку, которая оказалась отгороженной от остального подвала, когда много лет назад была установлена новая водопроводная система — еще до того, как здесь поселились расщепленцы. Эта темная вневременная каморка оставалась заброшенной еще с того времени, когда пивоварня была на полном ходу.

Гарт отыскал ее, открыл дверцу, заглянул внутрь.

Годы и годы, бродя по зданию, Гарт изучал пустующие помещения и закутки монастыря, рисуя в воображении цеха с огромными чанами, котлами и контейнерами для сусла; бочки с солодом, сушильни, линии разливки по бутылкам, а еще склад и конторские помещения.

Внизу, в кладовке два на два метра, Гарт ощущал аромат прошлого, таинственные запахи, напоминавшие ему о романах Чарлза Диккенса, которые он прежде читал Канше, а теперь ему оставалось получать от них удовольствие в одиночестве. Гарт скрывал этот приют даже от Терезы и Эдуарда.

Но как только он завершит работу над своим проектом, нужда в скрытности отпадет.

Даже в раннем детстве его завораживали предметы искусства, картины и скульптуры, заполнявшие монастырскую библиотеку, трапезную, ниши в коридорах. Краски казались Гарту такими сочными, линии статуй такими совершенными, детали такими выпуклыми.

Он мог целый час любоваться очертаниями одной скульптуры, а Эдуарду надоедало смотреть на нее через минуту, ведь он видел только то, что бросалось в глаза, не в состоянии уловить ничего больше. Сегодня Эдуард ушел с Дарагоном и, конечно, не удержится от какой-нибудь хвастливой и дерзкой выходки.

Тереза провела день в библиотеке. Она лучше других поймет властный зов искусства, подумал Гарт, и первой он покажет картину ей.

Стремясь отплатить за доброту Мягкой Скалы и других расщепленцев, Гарт задумал расписать стены кладовки. Его воображение сотворило чудесные панно, основанные на том, что ему было известно об истории Опадающих Листьев.

Он разыскал все, что мог, о старинных пивоварнях, добавляя подробности, взятые из романов XIX века. Пренебрегая неровностями штукатурки и кирпичей, написал зимний пейзаж. Запряженные лошадьми подводы нагружались большими бочками с элем, сваренным монахами-траппистами в коричневых одеяниях, стоявшими у погрузочного пандуса. Дородные мужчины в цилиндрах пели рождественские песни под газовым фонарем возле надземной железной дороги.

Каждую деталь Гарт выписал настолько правдоподобно, насколько сумел, с увлечением истинного художника, но без практических навыков. Он работал над панно несколько недель. Вначале он задумал только одну идиллическую сценку, употребив несколько банок с краской, которые сумел отыскать. Но в процессе работы он придумывал все новые и новые подробности: совсем другие фигуры, другие здания, лишь слегка замаскированные изображения современных небоскребов, которые видел из монастырских окон. Он все время собирался наложить заключительные мазки, признать свое панно завершенным. Но тут же ему в голову приходила еще одна идея, потом еще одна.

В сиянии светочерепицы Гарт принялся за работу, макая кисти в завихрения красок. Он целиком ушел в мир своего воображения, даруя жизнь волшебной панораме. Он прямо-таки ощущал запах мокрого снега, лошадей, душистого эля, льющегося в дубовые бочонки…

— Не верю своим глазам! — произнес жесткий мужской голос, и от неожиданности Гарт выронил кисть. — Юноша, во что ты превратил эту комнату?

Гарт обернулся и увидел одного из монахов, сурового, много на своем веку повидавшего человека по имени Гикори, закаленного и сильного.

— Я заметил здесь свет, но никак не ожидал увидеть… подобное! Кто дал тебе разрешение?

— Мне просто захотелось создать что-нибудь хорошее, — сказал Гарт. — Я уже почти закончил. А тогда думал показать всем.

— Во-первых, тебе не следовало начинать. — Гикори скрестил руки на груди. — Или мы даем тебе слишком мало поручений, чтобы занять твое время? Вот пример того, что могут натворить ничем не занятые руки.

Гарт не знал, что ответить.

— Но… вы только поглядите. Это же не вандализм, а искусство.

— Ты вымазал целую стену, которая тебе не принадлежит. Вымазал без чьего-либо разрешения. Это и называется вандализмом. Идем со мной. Нам следует сейчас же сообщить Тополиному Пуху.


К несчастью, монастырский администратор тоже не знал, как поступить с этим воспитанником. Ведь обучение детей планировалось с великим тщанием и осуществлялось по строгой схеме. Старый мягкий толстячок, казалось, совсем растерялся, его лоб нахмурился от тревоги, плечи согнулись, будто под тяжкой ношей.

— Почему бы нам не позволить ему размалевать все стены до единой? — сказал Тополиный Пух с раздражением. Гарту не верилось, что оно было вызвано его проступком. — Может, тогда Бюро не прельстится этим зданием. Другого способа бороться с ними у нас нет.

— Сэр! — сказал Гикори. — Мы не можем поощрять такого рода…

Тополиный Пух взмахнул пухлой рукой.

— Ладно, ладно. Но сейчас для этого не лучшее время, Гикори. — Он вздохнул, поглядел на бумаги у себя на столе, факсы. — Предлагаю поручить юному Гарту перекрасить все стены в один цвет, чтобы помещением можно было снова пользоваться.

Услышав, на какую жестокую кару он обречен, Гарт почувствовал, что у него подгибаются ноги, хотя благожелательный администратор вовсе не считал свой приговор хоть сколько-нибудь суровым.

— Но… неужели вы даже не хотите посмотреть на то, что я нарисовал, сэр?

— В этом нет нужды, — ответил Тополиный Пух, с головой уйдя в папку с документами. — Я уверен, что все прекрасно. Ты очень талантливый юноша, Гарт, но должен считаться с некоторыми ограничениями.


Бежевая краска пахла кисло и едко. Гарт накладывал ее толстой и грубой кистью. Лошади и подводы исчезли под тускло-коричневатыми слоями. Розовощекие монахи-трапписты продолжали прихлебывать свой пенистый напиток, пока он закрашивал их лица.

Гарт перестал красить, и кисть в его руке задрожала. Он умудрялся удерживать слезы под веками, не позволял им брызнуть на щеки. Он вновь обмакнул кисть в ведро и шлепнул краску на грубую кирпичную поверхность.

Первые полчаса Гикори наблюдал за ним — без единого упрека или назидания, а просто со строгой неумолимостью. Гарт не пытался спорить с монахом, хотя и жалел, что не сможет показать картину Эдуарду и Терезе, прежде чем уничтожит ее.

— Судя по тому, что я еще вижу, это было очень хорошо, — услышал он у себя за спиной голос Мягкой Скалы.

Гарт постарался взять себя в руки, прежде чем обернулся к наставнице.

— Если бы вы пришли прежде, чем я закрасил все лучшие места…

— Но твое панно под краской все такое же.

Он стоял, и кисть роняла на пол ровные бежевые кружочки.

— Но ведь его никто не видит. Я не могу его никому показать. А разве предназначение искусства не в этом?

Она кивнула гладкой головой.

— Отчасти, дитя. Бесспорно, искусство — это способ общаться и делиться с другими. Однако не только. Вспомни противостояние процесса и конечного продукта. Тебя твое занятие ничему не научило?

Он сглотнул.

— Вы наставляли меня извлекать уроки из всего, что я делаю.

— И?

— Да, меня оно, по-моему, многому научило. И доставляло радость.

— Значит, это не полная потеря. — Мягкая Скала улыбнулась. — Художнику требуется не просто создавать изображения, приятные для глаз.

— Как так? — Он растерянно оглядел свое наполовину замазанное панно.

— Преврати искусство в объектив, чтобы рассматривать все грани жизни. Чтобы рисовать или писать краской предметы, мало просто подражать тому, что ты видишь. Прежде необходимо понять эти предметы. Подарить своему искусству его собственную жизнь.

Гарт сначала ничего не сказал, а только продолжал мазать кирпичи. Под двумя взмахами кисти исчезли три четверти улицы. Он потратил часы, тщательно выписывая каждый булыжник. Теперь он вверг их все в небытие менее чем за минуту.

— Если хочешь, я тебе помогу, — предложила Мягкая Скала. — Вместе мы справимся за полчаса.

За все годы, проведенные им в Опадающих Листьях, Мягкая Скала никогда не предлагала ему помощь. Но выполнять эту работу было неизмеримо тяжело, и он не знал, хватит ли у него сил смотреть, как другая рука закрашивает изображения, в которые он столько вложил. Почти то же, что смотреть, как кто-то стирает его душу…

— Нет. Думаю, мне следует сделать это самому. Ответственность лежит на мне. — Тут он опустил кисть и обернулся к наставнице. — К тому же это даст мне время обдумать ваши слова.

Удовлетворенная его ответом, Мягкая Скала, шелестя небесно-голубым одеянием, вышла из подвала.


Тереза лежала без сна в темноте, слушая мирные звуки, исходящие от спящих товарищей. Теплое дыхание, мягкое посапывание, шорох под одеялами. Глаза девушки были открыты, но видеть она могла только смутные очертания. Ничего четкого, ничего определенного.

Совсем как ее понимание жизни.

Рядом с ней в обширной общей спальне тяжело дышал Гарт, погруженный в свои сны, а Эдуард по другую сторону ее кровати, наоборот, переворачивался с боку на бок, не находя покоя даже во сне. Одну руку он закинул на ее узкую кровать, и она прикоснулась к его запястью, осторожно обвела пальцем еле видный имплант ОЛ. Эдуард что-то пробормотал, но не проснулся.

Дарагон спал в противоположном конце комнаты. В соседнем помещении слышалось сонное бормотание детей младшего возраста, спящих сладким сном. Один тихонько захныкал, возможно, после тревожного видения. Рядом по коридорам ходили монахи, бдительно прислушиваясь. За стенами творил свою музыку ночной город, совсем иной, чем мир Опадающих Листьев.

Тереза лежала без сна, растерянная, опустошенная, нуждаясь в чем-то… Она замигала, но ясности не возникло. ЧТО ВСЕ ЭТО ОЗНАЧАЕТ?

Здесь ее окружали такие же, как она, девушки и юноши, с которыми она выросла, ее первые любовники, просто друзья или то и другое вместе. Их всех принесли сюда младенцами, словно предметы, пожертвованные для дешевой распродажи. Монахи принимали их, будто дары, растили без фамилий. Они учили детей развивать внутренние силы, понимать свое сознание, свое тело. Практика в том, что необходимо для выживания, ждет их позже, когда они окажутся во внешнем мире. Терезе хотелось узнать, откуда она, почему ее биологические родители отдали дочь в Опадающие Листья, почему не захотели растить ее сами. Здесь ни у кого из ее друзей не было не только семьи, но и никакого понятия, откуда они.

Гарта и Эдуарда это не интересовало. Они жили ради самих себя, смотрели вперед, а не назад, и не испытывали особого любопытства к своему происхождению. А Дарагон, наоборот, только об этом и думал. Наедине с Терезой он строил всякие фантазии вокруг своих отца и матери, которых никогда не видел. Его терзало желание узнать, откуда он явился и чем отличается от остальных детей.

Этот юноша с миндалевидными глазами не был способен даже к простейшим упражнениям с сознанием, которые не представляли ничего трудного для остальных обучающихся. Почти на год старше Терезы, Эдуарда и Гарта, Дарагон в ближайшее время должен был пройти испытание, как Канша, но до сих пор ничем не обнаружил, что способен к перепрыгу.

И Тереза тревожилась за него.

В смутной полутьме она повернулась, чтобы взглянуть на свою маленькую тумбочку, на две импровизированные вазы — обычные стаканы, в которых стояли по отдельности два неувядающих букета, которые более недели назад подарили ей Эдуард и Дарагон.

Девушка вспомнила, как они оба подошли к ней, сияя гордостью. Они кинулись к ней, стараясь опередить друг друга, чтобы первым вручить многокрасочное изобилие декоративных цветов, несравненно более прекрасных, чем те растеньица, за которыми она ухаживала в монастырском саду-огороде.

— Мы раздобыли их для тебя, — тихо сказал Эдуард, протягивая ей букет.

— Только не говори Мягкой Скале, — настойчиво попросил Дарагон.

Она взяла цветы, вдохнула экзотический аромат. Друзья стояли в боковом коридоре возле открытого окна, выходившего во внутренний двор между замшелыми кирпичными стенами. Гарт перед этим гулял с Терезой, полный внутреннего смятения, его одежда и волосы пахли свежей краской. А теперь он просто смотрел, довольный тем, что видит свою подругу счастливой.

— Мы думали, они тебе понравятся, — сказал Дарагон, и Тереза постаралась принять у него цветы с тем же восторгом, как и у Эдуарда. — Собственно, нам не следовало…

— Мы хотели, чтобы ты улыбнулась, Тереза, — перебил Эдуард. — И значение имеет только это.

От радости она обняла обоих и села на скамью под окном. Она слышала, как снаружи монахи и дети пололи, окучивали, готовили грядки под новые овощи.

Эдуард в веселом возбуждении болтал об их приключениях на улицах, а Дарагон делился своими впечатлениями. Он все еще не оправился после шока от взрыва и гибели машины, свидетелями которой они оказались.

— Не знаю, остался ли жив человек внутри, — сказал Дарагон. — Он был как будто тяжело ранен.

— И, по-моему, мы видели фантома, — снова перебил Эдуард, гордо задрав подбородок. — Когда я выйду отсюда, то начну перепрыгивать из тела в тело, меняя их одно за другим, и проживу пятьсот лет.

Тереза нахмурилась.

— Ты хочешь стать фантомом, чтобы добавлять годы к своему возрасту? В жизни должна быть более высокая цель, ты не согласен?

Хотя они были самыми близкими ее друзьями, Тереза чувствовала себя не совсем такой, как они. Это она вглядывалась в небо и смотрела на облака, это она пыталась постичь непостижимое. «Что происходит после смерти? Зачем мы здесь? Имеет ли значение то, что мы делаем? Куда мы идем?»

Теперь она сказала осторожно:

— Каждый год, который ты прибавишь к собственной жизни, Эдуард, ты должен отнять от жизни кого-то другого. Об этом ты подумал?

Дарагон серьезно кивнул, но Тереза подозревала, что кивнул он только по привычке во всем с ней соглашаться. Она часто брала его под свое крыло, потому что он не перебивал ее сложные и сбивчивые рассуждения на темы духа и тела, а Гарта и Эдуарда ее умствования не интересовали, им не хватало терпения долго выслушивать подругу. Дарагон просто смотрел ей в рот, но и он ничего не понимал.

— Сомневаюсь, что продление жизни на столетия поможет мне обрести свет, который я ищу.

Эдуард поморщился.

— Теперь ты говоришь, совсем как Мягкая Скала.

Гарт выглянул из окна в огород.

— Фантомы… Интересная перспектива, — сказал он бесстрастным, чуть унылым голосом. Очень многие новые идеи казались ему интересными. — Но поскольку никто из нас еще не достиг возраста, необходимого для перепрыга, зачем беспокоиться о том, сколько столетий ты сможешь этим заниматься.

Эдуард расстроился из-за того, что самые близкие его друзья оказались глухи к очевидным возможностям и интереснейшим задачам.

— Нужного возраста мы достигнем уже скоро. И тогда это будет иметь большое значение.

…И вот теперь ночью, в общей спальне Тереза приподнялась, широко открыв глаза. В смутной тьме она различила спящих Гарта и Эдуарда, затерянных в собственных снах, собственных мирах.

Она позавидовала им обоим. Самой ей удастся заснуть еще нескоро…


Утро следующего дня. Мягкая Скала стояла прямо перед внутренней стороной парадной двери монастыря, преграждая им выход. Она сурово прислонилась плечом к косяку, глядя на Эдуарда, Гарта, Терезу и Дарагона. Сквозь узкую фрамугу просачивалось мало света, и вестибюль был погружен в полумрак.

Эдуарду было не по себе, и все-таки его интриговало, что могла задумать лысая монахиня. Никогда прежде Мягкая Скала так не поступала. На лицах Гарта и Терезы было написано такое же недоумение, а Дарагон, казалось, изнывал от мысли о том, что могло их ожидать.

— Вам всем не терпится познакомиться с городом поближе, вы гадаете, что может находиться дальше тех мест, которые мы вам показывали. — Ровные брови наставницы изогнулись, но в ее голосе слышались нотки, далекие от теплоты и понимания. — И в вашем возрасте, наверное, полезно получить… получить урок.

Эдуард судорожно сглотнул. Кажется, ей что-то известно…

— Мне нужно, чтобы вы исполнили одно мое поручение, — сказала она, поджимая тонкие сухие губы. — Я уверена, вы сумеете справиться с этим без сопровождающего… Ведь так, Эдуард?

— Ну, да… так, — сказал Эдуард, а его уши запылали. Гарт и Тереза переглянулись, потом посмотрели на него. Дарагон заморгал, словно надеясь, что ему удастся избежать какого-то страшного наказания.

— Я собираюсь дать вам несколько кредиток. Идите и купите цветы для всех монахов. Несколько букетов, чтобы мы могли украсить монастырь. Я думаю, вы знаете, куда идти, ведь так?

У Эдуарда свело живот, но он знал, что солгать в глаза старухе никак нельзя.

— Это просто.

— Возьми Гарта с Терезой и вместе найдите продавца самых красивых цветов. Собственно, вам, пожалуй, следует уплатить ему побольше за то, что вы купите сегодня. Это ведь справедливо? — Голос у нее был жестким, неумолимым. Конечно, она знала! Каким-то образом она совершенно точно знала, что они с Дарагоном сделали.

— Это будет… справедливо, — сказал он ровным голосом. Украсть цветы его побудило благороднейшее из намерений. Тереза была так счастлива… а продавец даже ничего не заметил.

Но Мягкая Скала заметила.

— А ты, Дарагон, — она обернулась к темноволосому мальчику, — если бы ты не отстал настолько в своем изучении сознания, я бы отправила и тебя. Вместо этого целое утро ты проведешь со мной, усердно практикуясь. До твоего испытания времени остается совсем мало.

Дарагон понурил голову.

— Да, Мягкая Скала.

Лысая женщина открыла тяжелую дверь, и в вестибюль хлынул солнечный свет. Эдуард вышел первым, торопясь покинуть пределы Опадающих Листьев, хотя теперь, когда монахи сами отправили его прочь, свобода уже не казалась такой упоительной.

Прямо перед старинной пивоварней стоял офицер в форме Бюро Розыска и Локализации. Бирюлька повернулся и встретил взгляд Мягкой Скалы с самодовольной уверенностью и легким вызовом.

Выражение мягкого упрека и назидательности, с каким монахиня пеняла своим подопечным, внезапно сменилось гневом.

— Что вы тут делаете? Это наша территория! Оставьте нас в покое! — Она скрестила руки на груди, и Эдуард был поражен такой вспышкой всегда сдержанной наставницы. — Вам что, не надо никого разыскивать или локализовать исчезнувшее тело?

— В настоящее время у меня другое задание, — сказал офицер бесцветным голосом.

— Вы исполнили бы свои обязанности гораздо успешнее, если бы выследили тех диверсантов, которые взорвали подстанцию КОМ на прошлой неделе. Двое моих детей чуть было не погибли там.

Эдуард окаменел и оглянулся на Дарагона. Глаза мальчишек испуганно расширились.

— Мы предполагаем задержать подрывников сегодня, — сказал офицер. — Операция вот-вот начнется. — Бирюлька снова повернулся лицом к улицам, но ни на шаг не отошел от Опадающих Листьев.

— Держитесь от него подальше, — сказала Мягкая Скала.

Бирюлька не удостоил даже взглядом троих шестнадцатилетних подростков, когда они проскочили мимо него. Старая монахиня ухватила Дарагона за плечо и с громким стуком захлопнула массивную дверь…

— Сюда! — Эдуард проскользнул мимо бирюльки. — Я могу показать вам, где на прошлой неделе произошел взрыв.

— И не забудь про цветы, — добавил Гарт. — Нас ведь послали за ними.

Они шли по бульварам, глядели вверх на непрерывный поток машин, и напряжение мало-помалу исчезло. Высоко вверху высотники чеканили белые линии на фоне голубого неба. Облака исчезли. Видимо, у КОМ в этот день никаких погодных споров не было.

У Гарта дух захватывало от калейдоскопа красок, мельчайших деталей, запахов. Его поражала архитектура, брызжущая красота фонтанов, зелень живых изгородей и деревьев. Они с Эдуардом подхватили Терезу под руки и шагали справа и слева от нее.

Неразделимая троица шла среди других прохожих, не привлекая ничьего внимания. Мягкая Скала позаботилась, чтобы они выбрали скромную одежду. Никаких одеяний или символических знаков, которые расщепленцы надевали для церемоний. И они выглядели как обыкновенные подростки, хотя, пожалуй, чуть более наивные и восторженные.

Тереза заметила неизвестную ей религиозную группу и повернулась к ней, влекомая любопытством. Ей хотелось заговорить с незнакомцами, понять суть их философии, узнать, чем их верования отличаются от проповедуемых расщепленцами и всего того, с чем она ознакомилась, рыская по огромной базе данных монастыря.

Эдуард покрепче прижал ее локоть к своему боку и, как будто не замечая объекта ее интереса, указал:

— Смотри! Вон там мы видели взрыв.

Эта сторона здания была испещрена черными следами огня и дыма. Лепестки окон вокруг очага взрыва разлетелись вдребезги. За полицейской лентой собрались толпы, наблюдавшие процесс расчистки тротуаров, починки разорванных и опаленных маркиз.

Строительные леса облепили стены ближайшего здания, а рабочие срезали осколки зеркальных окон, аккуратно складывая их в перерабатывающие контейнеры, чтобы эти смертоносные пики из толстого стекла не посыпались на пешеходов внизу.

— Мы с Дарагоном видели, как машина свалилась прямо здесь. Видите, вон там, где поврежден тротуар.

— Посмотрите-ка на это! — Гарт, потрясенный, уставился на место катастрофы и вдруг увидел на булыжнике отсыревшую и мятую листовку, видимо, напечатанную вручную. Останови КОМ теперь же!!! Стань снова личностью!!! Гарт подобрал ее, взволнованный, сбитый с толку, не понимая, что руководит террористами.

От восклицательных знаков у него рябило в глазах.

Эдуард недоуменно посмотрел на товарища.

— Некоторые люди боятся перемен. По-моему, они хотят уничтожить то, чего не понимают. — Эдуард вырвал лист из руки Гарта. — Не читайте этой дряни.

— Так идем за цветами. — Гарт повернулся спиной к почерневшему шраму, оставленному машиной, и голос его дрогнул. — Я хочу посмотреть на что-то красивое, а не на следы разрушения.

Он повел носом и, обернувшись, увидел перед собой небольшую площадь, заполненную разноцветьем срезанных цветов. На его чувства обрушились ароматы и яркие краски, и он воспринял их все сразу, запоминая и малейшие частности. Такой опыт пригодится в будущем.

— Чтобы уравновесить картину жизни, естественно, требуются все краски спектра, — заключил Эдуард.

— Ну так окунемся в эти краски, — радостно сказала Тереза.

Они шли вдоль букетов, высоких стеблей, перьев папоротника.

Другие покупатели выбирали искусственно окрашенные астры, нюхали гвоздики, торговались из-за роз. За киосками помощники составляли букеты, сортировали ирисы по цвету, отстригали поникшие венчики и укладывали их в органические восстановители. Они создавали особые композиции, меняли их ароматы, прививали лепестки. Завязывали ленты, подключали аудиопоздравления, подвешивали переливчатые кристаллы или украшения из зеркального стекла.

Эдуард увидел торговца, у которого на прошлой неделе стащил букет для Терезы, и в смущении опустил глаза. Торговец скользнул по нему равнодушным взглядом.

Преодолевая робость, Эдуард выбрал несколько больших букетов и ткнул Терезу локтем, чтобы она сделала то же. Гарт не понимал, почему Эдуард набрал столько цветов у одного торговца, но тот был очень доволен, особенно тем, что Эдуард пожелал уплатить больше назначенной цены, и в благодарность добавил несколько пурпурных поющих гладиолусов.

Эдуард испытал большое облегчение от того, что смог загладить свой проступок, хотя торговец ничего об этом не знал. Обе руки Терезы были заняты душистой ношей, и Гарт в полном восторге упивался этими запахами. Эдуард облегченно вздохнул, зная, что Мягкая Скала будет довольна тем, как он вышел из положения.

Он посмотрел вверх на высотники и первым увидел, что тускло-серый флаер БРЛ занял позицию на половине высоты небоскреба. Он завис прямо над цветочным рынком.

— Э-эй! Поглядите вон туда. Что-то затевается!

Гарт и Тереза смотрели, как зловещий аппарат спланировал к намеченному ярусу высокого здания и сманеврировал к самому зеркальному окну. Выползла переходная труба с присосками и намертво прилипла к стеклу. Даже далеко внизу Эдуард расслышал звук разрезаемого стекла — скрип, словно от размалываемых акульих зубов. Бирюльки кого-то разыскали.

Покупатели и продавцы задирали головы и смотрели. Жужжание разговоров оборвалось, будто все разом затаили дыхание.

Эдуард расслышал приглушенные расстоянием слабые звуки выстрелов, но не мог решить, ведут ли огонь те, кто укрылся в здании, или сами бирюльки.

Внезапно одно из окон рядом с осаждаемой квартирой было выбито изнутри взрывом. Окно вылетело все целиком, осыпая прохожих градом осколков. Пешеходы с воплями ныряли под маркизы, под прилавки, в киоски. Те, кто не успел, прикрывали головы руками.

Из выбитого окна выпрыгнули четверо. Эдуард было решил, что они предпочли покончить с собой, лишь бы не попасть в руки бирюлек, но тут же разглядел, что они обвязали себя гибкими возвратными тросами, закрепленными в комнате. Четверо беглецов летели вниз под жужжание магнитных блоков.

Флаер БРЛ дал залп парализующих дротиков, которые разбили многие другие окна в здании. Один из беглецов ударился о стену небоскреба, оставив кровавое пятно на зеркальном стекле. Руки и ноги у него повисли, и он вращался, подтормаживаемый автоматическим возвратным механизмом, продолжая падать, как противовес.

Остальные не прекращали свой стремительный спуск, отлетая от стен здания, набирая скорость.

Треснуло еще одно окно, раздались новые выстрелы. Беглецы пользовались настоящим оружием, и бирюльки быстро сменили парализующие дротики на пули. Из боковых улиц выбегали все новые бирюльки, держа оружие наготове, намереваясь схватить троих беглецов, едва они достигнут тротуара. Пешеходы метались, опрокидывая цветочные киоски, ища убежища в зданиях по ту сторону площади. В этом хаосе Эдуард мог бы без труда схватить еще одну охапку цветов, но не стал этого делать.

Тем более, что было куда интереснее следить за происходящим.

На прошлой неделе антикомовские террористы, видимо, заложили взрывчатку по ту сторону улицы напротив своего убежища. Эта крохотная группа навлекла на себя гнев Компьютерно-Органической Матрицы и стала причиной недавней ужасающей грозы. Но теперь Бюро приведет все в порядок.

Трое террористов ударились о тротуар полусогнутыми ногами и отцепили гибкие тросы; те, освобожденные от тяжести, тут же взмыли вверх, извиваясь, как разъяренные кобры. Хорошо натренированным движением беглецы сорвали верхние рубашки и оказались в самой обычной одежде. Увертываясь от пуль, они швырнули разорванные рубашки в толпу и бросились бежать в разных направлениях. Бирюльки кинулись им наперерез. Эдуард прекрасно видел все — и как беглецы разбежались каждый в свою сторону, петляя, чтобы нельзя было предугадать, куда они повернут затем.

Одна из трех, рыжая женщина, заметила в толпе сообщника, укрывшегося под прилавком с цветами. Подняв руку, он явно подавал ей какой-то сигнал. Несомненно, он прятался там, чтобы наблюдать и помогать. Рыжая бросилась к нему и нагнулась.

Эдуард дернул Гарта за рукав, чтобы привлечь его внимание, но тот был слишком ошеломлен всем происходящим.

Беглянка и ее сообщник прижали ладони к вискам друг друга и встретились взглядами. Эдуард был поражен, заметив, что вместо имплантов ОЛ на тыльной стороне ладони у обоих были только маленькие квадратные рубцы. Тут рыжая выпрямилась и метнулась в сторону, а мужчина неторопливо скрылся в одном из зданий.

Эдуард не мог поверить своим глазам.

— Они устроили перепрыг, эти двое! У нее в толпе был сообщник, и она спаслась! — Он удивленно засмеялся. — Эта женщина обменялась с ним личностью и убежала.

Второй беглец мчался по рынку, словно взбесившийся бык, опрокидывая ведра с длинностебельчатыми розами, переворачивая вазы с златоцветами. Тереза стояла одна, все еще держа букеты, не в силах шевельнуться. Беглец ухватил девушку за плечи и яростно прошипел ей в лицо:

— Перепрыг! Сейчас же! Обменяйся со мной.

Тереза уставилась на его побагровевшее лицо.

— Я… я не могу. Я еще не в том возрасте…

Он зарычал от отчаяния и злобы.

К ним, крича и стреляя в воздух, бежали бирюльки. Шум стоял невероятный. Беглец снова в отчаянии посмотрел по сторонам, а потом ухватил Терезу за плечо, словно цепляясь за последнюю соломинку.

У Гарта отвалилась челюсть. Их подруге грозила страшная опасность, а он не мог пошевельнуться, словно олень в лучах фар.

Однако Эдуард сразу сообразил, что беглец решил взять Терезу в заложницы. Он не подумал о себе, об опасности, которой подвергается.

— Тереза!

Эдуард прыгнул вперед, выставив плечо. Он налетел на девушку с такой силой, что беглец выпустил свою жертву и только охнул от неожиданности и злости. А Эдуард повалил ее на тротуар и прикрыл своим телом. Чудесные свежие цветы разлетелись вокруг метелью красок, лепестков и ароматов.

Тут бирюльки окружили одинокого беглеца, и когда он уже без оружия обернулся в поисках другого средства спасения, открыли по нему огонь.

Эдуард перекатился вместе с Терезой, защищая ее, крепко прижимая к себе. Прозвучал еще один выстрел, и террорист опрокинулся, царапая булыжник, а из дыр его одежды хлестала кровь.

Расталкивая толпу, бирюльки подошли к своей жертве. Нагнулись, ухватили умирающего за воротник и усадили.

— Где ваш вожак? — спросил один. — Кто она? Где она?

— Она не я, — слабым голосом ответил умирающий и торжествующе улыбнулся; на его губах запенилась кровь.

Эдуард отполз в сторону и помог Терезе подняться. Гарт, наконец оправившийся от шока, подошел к ним. Он весь дрожал.

— Пошли! — Эдуард торопливо увел своих друзей. — Сейчас нам тут оставаться не стоит. Никому из нас.

Бирюльки были слишком заняты умирающим и не приступили к допросу свидетелей, однако ждать этого было недолго.

— Я не мог сделать и шагу, — признался Гарт. Он был очень бледен, руки у него тряслись. — Тереза, я… я прошу у тебя прощения. Я хотел помочь…

— С ней ничего не случилось, — перебил Эдуард. — Мы все трое в полном порядке. Пошевеливайтесь.

Он побежал, не забыв ловкого маневра, с помощью которого спасся другой беглец. Он знал: именно такую сноровку ему следует приобрести, чтобы стать фантомом, путать свои следы и жить вечно. Его поражало, как гладко осуществился план рыжей террористки.

Они дружно нырнули в административное здание, поднялись на четвертый ярус, ступили на движущийся тротуар.

Эдуард все время оглядывался через плечо, проверяя, не преследует ли их кто-нибудь.

— Идите не торопясь, спокойно, — сказал он. — Не привлекайте к себе внимания. Нельзя, чтобы кто-нибудь заподозрил, что мы спасаемся от бирюлек.

По прозрачному трубоходу высоко над улицей они прошли в другое здание, затем в третье и, наконец, спустились вниз.

— Но почему мы спасаемся? — спросил Гарт. — Мы же ничего не сделали.

— Этот человек схватил Терезу. Бирюльки могут подумать, что он с ней поменялся. Именно так спаслась женщина.

— Но ведь перепрыга не было, — сказала Тереза, глядя на свой имплант ОЛ. — Я все еще я. Не знаю, как…

— Ты думаешь, такие люди будут тратить время на синхронизацию ОЛ? Я на их руках видел только рубцы. — Эдуард сурово посмотрел на нее, его глаза горели. — Ты хочешь, чтобы бирюльки расслоили твое сознание для установления личности? Они ведь делают именно это, как я слышал.

Гарт и Тереза даже вздрогнули, но не стали расспрашивать Эдуарда, который продолжал вести их кружными путями. И теперь улицы, по которым они шли, недавно полные чудес, выглядели темными и опасными.

Эдуард сумел найти дорогу к Опадающим Листьям. И только когда они открыли массивную дверь, он сообразил, что они не принесли Мягкой Скале цветы, которые она поручила им купить.


Когда Дарагон посмотрел в ясные синие глаза Мягкой Скалы, он увидел в них только озабоченность и напряжение, напугавшие его. За все месяцы после перерыва в подаче энергии КОМ они не продвинулись вперед ни на шаг, а он уже достиг возраста, когда приходилось признать себя неполноценным. У всех остальных способность к перепрыгу развивалась легко и просто, а Дарагон, казалось, был жертвой атавизма.

Он сидел в крепком кресле в маленькой тренировочной комнате, где стены были выкрашены в нежный голубой цвет. Старая монахиня придвинула свое рубленое лицо поближе к нему и с расстояния в несколько дюймов словно сверлила взглядом его череп. Он смотрел, как напрягаются мышцы ее челюсти. Ее дыхание овевало его щеки. Оно пахло корицей.

— Смотри на меня, дитя. Сквозь мои глаза в мое сознание. Вообрази, что ты ТАМ. Забудь свое тело.

Дарагон сделал усилие, как делал его уже много лет. И снова — ничего.

Другие говорили об ощущении парения, освобождении от цепей тела, обмене своего на чужое. И он все время ждал этого ощущения легкости, парения, отъединения. Он знал, что Мягкая Скала уже готова, что ее сознание освободилось и ждет возможности занять его тело. Следующий ход должен был сделать он.

Но он не мог освободиться.

— Не могу! — сказал Дарагон, и его темные глаза наполнились слезами.

— Ты ничего не чувствуешь? Ты не ощущаешь порыва своей души, готовой взлететь? — Никогда еще Мягкая Скала не сталкивалась с подобной трудностью.

Ученик понурил голову, отвел взгляд от глаз, подобных многовековым льдам на горных вершинах.

— Я способен видеть вас. Я могу наблюдать вашу… вашу ауру и я способен видеть, как вы обмениваетесь с кем-то еще. Но сам я не могу.

Она поглядела на него странным взглядом, и по ее лицу было видно, что в голову ей пришла совсем новая мысль.

— Ты можешь меня видеть? Каким образом?

Он пожал плечами.

— Разве не все видят? Это же очевидно. То, как вы движетесь, то, как вы… выглядите. Ваша индивидуальность… Не знаю, как объяснить.

Она повернула к воспитаннику тыльную сторону ладони.

— Ты говоришь про мой имплант ОЛ?

— Мне вообще не надо на них смотреть. И я не понимаю, почему им придают такое значение.

Старуха встала, потянулась, разминая напряженные плечи и спину, потом коснулась головы Дарагона.

— Я уже подозревала это. — Ее пальцы дрожали. — Подожди здесь, дитя. Не знаю, смогу ли я сегодня сделать для тебя что-нибудь еще.

Оставив его медитировать в тренировочной комнате, Мягкая Скала вышла за дверь широким шагом, шурша голубым одеянием, уже сосредоточившись на эксперименте, на проверке. Первым, кого она увидела, был угрюмый Гикори, трудившийся в саду-огороде. Он потел под рассеянными солнечными лучами, разбивая землю мотыгой, а потом опирался на истертый деревянный черенок, чтобы перевести дух. Он нагнулся и снял с помидорного куста жирную зеленую рогатую гусеницу.

Когда Мягкая Скала приблизилась, Гикори поднес гусеницу к глазам, внимательно осмотрел, а потом двумя пальцами раздавил ее голову.

— Все должны удобрять землю, — сказал он, бросил мертвую гусеницу на грядку и вытер пальцы о грудь своей охристой рабочей робы.

— Поменяйся со мной, — без предисловий сказала Мягкая Скала. Расщепленцы иногда устраивали перепрыг между собой, если того требовала необходимость, но предпочитали оставаться в телах-приютах.

Гикори заморгал, словно оскорбившись.

— Мне кажется, сейчас не время и не место…

— Это решать мне, — резко перебила она. — Мне требуется твое тело. — Она забрала у него мотыгу. — К тому же тебе будет легче работать моими отдохнувшими мышцами.

Со вздохом Гикори прикоснулся к ней, и они обменялись, не синхронизируя свои ОЛ.

— Я скоро вернусь.

Гикори был, казалось, в полной растерянности, но Мягкая Скала удалилась быстрым шагом. И вернулась в тренировочную комнату. Теперь от нее разило потом, землей и солнечным теплом. Ее мужские мышцы ныли от усталости, а не от возраста, и зрение Гикори оказалось более острым, чем у старухи.

Когда она вернулась, Дарагон оглядел худую фигуру монаха. Ворчливый голос Гикори произнес:

— Мягкая Скала попросила меня потренироваться с тобой.

— Но… Мягкая Скала — это же вы? — Дарагон недоуменно нахмурился. — Вы хотите провести меня?

— Нет, дитя, — ответила она.

Так, значит, правда, что он обладает особой, чрезвычайно редкой способностью. Дарагону недоставало чего-то очень важного, зато в нем было нечто совсем другое, не менее ценное. И совершенно непредвиденное.

— Я просто проверяла тебя.

Этот юноша никогда не сможет меняться телами, как другие, но его особое внутреннее зрение компенсирует этот недостаток. И есть люди, которые пойдут на что угодно, лишь бы получить доступ к тому, что может Дарагон. На что угодно.

— На сегодня достаточно, дитя. Пойди в огород, помоги Гикори. Не сомневаюсь, он найдет для тебя больше полезных занятий, чем я. А мне надо поговорить с Тополиным Пухом.

Чувствуя себя так, словно она потерпела неудачу в обучении своего подопечного, — обучении, которому посвятила жизнь, — Мягкая Скала, понурив голову, побрела по коридору, чтобы встретиться с администратором Опадающих Листьев. Быть может, расщепленцам удастся использовать ее открытие для спасения монастыря.


После этого Тереза несколько ночей провела с Дарагоном. Он цеплялся за нее даже после того, как они обретали друг друга, нежно занимаясь любовью. Хотя Дарагон не мог ей этого объяснить, но теперь она была нужна ему, как никогда прежде.

Что-то было не так, с ним вот-вот должно было произойти нечто, и его терзал ужас. Мягкая Скала отказалась что-либо ему объяснить. И казалась испуганной не меньше, чем он, только по-другому.

Тереза чувствовала их общий пряный запах, ощущала прикосновение его мягкой кожи. Приподняв руку, она натянула одеяло ему на плечи. Дарагон не спал, хотя и хранил молчание. Она поглядела на него. Из тени ей навстречу блеснули его глаза, полные напряжения, словно он пытался тренировать свое сознание, пытался обменяться с ней.

Но Тереза ничего не почувствовала, не ощутила соприкосновения с ним.

Дарагон зажмурил глаза, а потом спрятал лицо в ямке у горла Терезы. Она провела пальцами по его темным волосам и крепче прижала к себе.

— Тополиный Пух сказал, что хочет увидеть меня завтра, — наконец пробормотал Дарагон. — С ним будет Мягкая Скала. По-моему, они пригласили кого-то извне.

Тереза нахмурилась.

— Ты говоришь, что это будет твоим испытанием? Они проведут его закрыто, а не в актовом зале?

— Ты же знаешь, испытания я ни за что не выдержу. Не сумею! Я же понятия не имею, как осуществить перепрыг. — Он отодвинулся от нее. — И еще… я думаю, что меня заберут отсюда.

Тереза снова притянула его к себе, стараясь утешить, потому что он был ей дорог. Они и прежде занимались любовью, но этот раз был для него особенным, почти исполненным отчаяния. Хотя он был рядом с ней на протяжении всей их жизни, Дарагон во многом оставался для нее тайной.

Тем не менее Тереза ощутила в себе подобие материнского инстинкта. Она не позволяла ему говорить о его страхах, заверяла, что все будет хорошо, шептала ему на ухо бессмысленно-нежные слова. Тереза обнимала его, но Дарагон всю ночь не смыкал глаз. И она тоже.


Изнывая от тревоги, Дарагон ждал в кабинете администратора. Мягкая Скала стояла рядом с ним, безмолвно предлагая поддержку и утешение. Тополиный Пух нетерпеливо расхаживал позади своего резного письменного стола.

Дарагон не знал, чего ему ждать. И из-за этого чувствовал себя особенно плохо. Но он пытался не вешать носа, не поддаваться страху.

— Не тревожься, дитя, — сказала Мягкая Скала. — У тебя все получится прекрасно, — но ее тон, казалось, опровергал эти слова.

Прежде чем Дарагон успел набраться храбрости и задать вопрос, он услышал приближающиеся по коридору шаги, шуршание сандалий и одеяния, четкую дробь каблуков. Монах низшего ранга, красный, робеющий, ввел в кабинет Тополиного Пуха двоих бирюлек — инспектора и сержанта. Оба были в щегольской форме, но с разными знаками различия. Их облик дышал компетентностью и уверенностью.

— Это что — попытка подкупа? — без обиняков спросил инспектор, не желая тратить времени впустую.

Тополиный Пух судорожно выдохнул, искренне шокированный таким предположением. Мягкая Скала встала рядом с Дарагоном и отвлекла внимание инспектора на себя. Она положила руку на плечо юноши.

— Нет, господа. Но мы хотим показать вам нечто интересное. Думаем, Бюро высоко оценит наше предложение.

Дарагон смотрел на людей в форме. Бирюльки использовали широкий спектр способностей для локализации и розыска людей в обществе, где внешность и удостоверение личности легко утрачивали всякий смысл. Некоторые бирюльки обладали телепатическими свойствами, другие были одаренными разведчиками базы данных, находясь в особой гармонии с КОМ, третьи были просто сыщиками с сильно развитой интуицией. Дарагон знал, что ни одного из этих талантов у него нет.

Однако, когда Мягкая Скала начала объяснять суть проблемы, оба представителя Бюро явно заинтересовались. В ущербности Дарагона они усмотрели потенциал особого рода.

— Испытайте его, если сочтете нужным, — сказала Мягкая Скала. — Я убеждена, что он блестяще докажет все, о чем я говорила.

— Да, — выступил вперед Тополиный Пух, присоединившись к Мягкой Скале и Дарагону. — Хотя этому юноше физически не дано обмениваться сознаниями, его способности, так сказать, обратились вовнутрь.

— В этом еще надо убедиться, — сказал инспектор, а сержант достал несколько сканирующих аппаратов.

Дарагон с испугом посмотрел на Мягкую Скалу, потом на сканеры, на электроды. Вот если бы здесь был Эдуард… Монахиня снова сжала его плечо:

— Расслабься. — Голос ее леденил, как холодный ветер. — Все будет прекрасно.


Стараясь не выдавать своего ликования, бирюльки забрали Дарагона с собой. Они поклялись беречь его, обеспечить ему достойное положение и ответственную работу в Бюро. Он распрощался с детством, но оставался достаточно юным, чтобы поддаваться воздействию и пройти их обучение. У БРЛ уже имелась насыщенная учебная программа, предназначенная для талантов вроде него.

Мягкая Скала крепко обняла Дарагона, словно пытаясь задавить его страх и неуверенность. Она, не жалея слов, повторяла, что деятельность Бюро крайне важна для общества, а он благодаря своей редкой способности будет очень полезным сотрудником. БРЛ сделает для него все необходимое. Никто из выпускников Опадающих Листьев не может даже надеяться на что-либо подобное; никто еще никогда не выдерживал этих испытаний.

Бирюльки, в свою очередь, уверяли его в том же. Главным различием было то, что люди в форме, казалось, верили своим словам.

Тем временем в полном потрясении собрались другие обитатели монастыря. Дарагон обводил их взглядом, уже покорившись судьбе. Его страшила разлука с друзьями. Гарт, Тереза и Эдуард стояли рядом в коридоре, не в силах поверить своим глазам. Тереза смотрела на монахов, на Мягкую Скалу. Ее глаза искали объяснения, но все они избегали ее взгляда.

Когда юношу уводили из монастыря, его недавней защиты, Мягкая Скала печально смотрела ему вслед. Она давно уже свыклась с тем, что ее дети, когда взрослеют, покидают монастырь один за другим и уходят в широкий мир.

Но потеря Дарагона была совсем иной. И причиной стала она сама.


Под предлогом, что ей необходимы совет и наставления, Тереза направилась к Мягкой Скале в ее келью. Старуха не показывалась много дней, прячась, замкнувшись в себе с тех пор, как бирюльки увели Дарагона.

Тереза второй раз постучала по косяку, опять не услышала ответа и, откинув тяжелый занавес, вошла без приглашения. В тесной комнате горели две свечи, отбрасывая желтоватые круги теплого света. Тереза почувствовала запах растопленного воска, мешающийся с ароматом тлеющей благовонной палочки.

Мягкая Скала сидела, сгорбившись, на узкой, кровати, погруженная в медитацию. Она не шевельнулась.

— Я не просила, чтобы меня отвлекали.

— Тогда я буду просто медитировать с вами.

Тереза присела на пол перед старой женщиной, выдержала несколько мучительно долгих мгновений и снова заговорила:

— Мне не хватает Дарагона.

Ее слова кинжалом вонзились в сердце Мягкой Скалы.

— Я отдала Бюро одного из моих детей. Как он сумеет приспособиться к ним?

Тереза услышала ужас в ее голосе.

— Вероятно, хорошо. Вы же знаете, что Дарагон всегда был очень старательным.

— Они сделают из него себе подобного. — Мягкая Скала содрогнулась. Ее глаза, еще недавно такие ясные и синие, теперь казались мутными и старыми. — Он послужил нам отступным, чтобы спасти Опадающие Листья. У нас не было другого выхода, кроме как продать его. Ничего другого я придумать не смогла.

Тереза растерянно прикоснулась к запястью монахини чуть ниже ОЛ.

— О чем вы говорите?

— БРЛ хотело выдворить нас из монастыря, чтобы открыть свое второе управление здесь, на материке. Тополиный Пух испробовал все, но выселение казалось неизбежным. Другие Бюро поддержали БРЛ, а у расщепленцев нет средств противиться им. — Она посмотрела прямо в глаза Терезы. — Пока я не узнала, на что способен Дарагон… и не поняла, что это должно прельстить БРЛ. И в конце концов они заключили с нами сделку.

Тереза не верила своим ушам. Одна свеча замерцала, будто, согласно поверию, мимо прошло привидение. За занавесом, шаркая сандалиями по полу коридора, прошествовали два монаха. Однако она видела и слышала только Мягкую Скалу.

— Вы обменяли Дарагона на безопасность монастыря?

— Теперь монастырь — наша собственность без всяких условий. Бюро Розысков и Локализации отказалось от каких-либо претензий на него. Дарагон для них ценнее нашего здания. — Не в силах более совладать с собой, Мягкая Скала сотрясалась от судорожных рыданий.

Тереза попыталась разобраться в услышанном.

— Но зачем бирюлькам понадобился наш Дарагон?

Она любила его, испытывала нежность, когда думала о нем, но почему Бюро сочло его таким особенным, таким ценным?

— Дарагон способен видеть людей насквозь, дитя. Он может с одного взгляда опознать любого, даже не сверяясь с имплантом ОЛ. Совершить перепрыг парень не способен, но зато способен заглянуть туда, куда нет доступа.

Тереза нахмурила брови и села поудобнее на холодном полу рядом со своей наставницей. Мягкая Скала продолжала угасшим голосом:

— Бирюльки смотрят на мир через матовое стекло, и точно так же КОМ представляется им каторгой душ, а не конгрегацией жизней. — Она покачала головой, уже покрывшейся седой щетиной.

— И они считают это преимуществом? — изумилась Тереза. — По-моему, это ужасно! Никогда ни с кем не обмениваться, знать только собственную жизнь и ничью другую. Мне так жаль Дарагона!

— Не только это, дитя, — сказала монахиня. — Насколько я понимаю, душа Дарагона прикована к телу и не может от него отделиться. Что, если он не способен двигаться вперед в Колесе Жизни? И я не сумела ему помочь.

Тереза ушла, ошеломленная тем, что увидела следы слез на рубленом лице старой наставницы.


Два дня спустя Мягкая Скала, на этот раз твердо уверенная в себе, вышла из своей кельи и вновь явилась к Тополиному Пуху. Она проверила свое сознание и свою душу и приняла решение. Расщепленцам оно понравиться не может, но они смирятся с ним. Выбора у них не остается.

Потрясенная потерей Дарагона, Мягкая Скала убедилась, что наступило время и ей совершить переход. Ее притягивало сообщество других сущностей внутри КОМ.

— Мне слышен их шепот за фосфорным мерцанием интерактивных экранов, — сказала она, произнося вслух давно выношенные слова. — Мне видны проблески нирваны, спрятанной в необъятном мыслящем море. И я хочу стать его частью, соединиться с мириадами других. Я буду пить вино познания, купаться в молоке нескончаемого восприятия.

Тополиный Пух, сидевший за своим столом, побледнел. Он забарабанил пухлыми пальцами по столу, теперь освобожденному от всех юридических документов, а также требований о немедленной передаче здания, регулярно поступавших из Бюро Розыска и Локализации. Монастырь был теперь их собственностью.

Однако Опадающие Листья остались и без Дарагона, потому что она принесла его в жертву, словно агнца. И Мягкая Скала чувствовала, что не заслуживает остаться тут.

— Я не могу ответить отказом, — сказал Тополиный Пух, — но твоя просьба меня удручает.

— Нам надо смотреть на это, как на праздник, — ответила она, ни на секунду не поверив собственным словам. — Разве ты не веришь в то, что КОМ предлагает нам всем?

— Я спрашиваю тебя: твоя работа здесь завершена?

— Ей нет завершения, — признала она. — Но я покончила с ней.

Мягкая Скала провела много лет в уединении монастыря, укрываясь от более серьезной ответственности. Еще в молодости, в расцвете лет, она подумывала о том, чтобы отгородиться от внешнего мира. А ведь она могла быть одним из столпов общества.

Она удалилась в Опадающие Листья, взяла новое имя. Мягкая Скала закрывала глаза на свою трусость, внушала себе, что она — семя и помогает расцвести одаренным детям, сияющим новым душам, которые в своем расцвете принесут плоды куда прекраснее, чем это было дано ей.

Мягкая Скала не родила своих детей и не зачала ни одного ребенка, пребывая в мужском теле. И видя сирот вроде Терезы и Дарагона, она недоумевала, как могли истинные родители с такой легкостью бросить своих детей.

В Гарте, Эдуарде, Терезе, Канше и Дарагоне Мягкая Скала обрела сыновей и дочь. Они и их предшественники были ее посланцами в мир, ее великим свершением в жизни.

Вот почему утрата Дарагона явилась для старой наставницы сокрушительным ударом.

Еще до того, как она уединилась на дни и дни размышлений и медитаций, Мягкая Скала в замечательной библиотеке Опадающих Листьев предавалась общению. По временам, когда она оставалась одна, ей нравилось ощущать вокруг себя Компьютерно-Органическую Матрицу, слышать все истории, всех человеческих духов, говорящих с ней. КОМ была огромным неисследованным миром, который призывал ее, но она противилась соблазну, сосредоточиваясь на узком мире монастыря и своих обязательствах в нем.

Тогда — но не теперь. Теперь Мягкая Скала завершила все, что могла сделать… во всяком случае все то, что могла сделать здесь.

— Я намерена загрузиться завтра в полдень, — сказала она категорично и повернулась, чтобы покинуть кабинет администратора.

Тополиный Пух не нашел слов возражения.


Они собрались в библиотеке, в помещении базы данных. Монахи-расщепленцы и их подопечные всех возрастов. Некоторые всхлипывали, печально вздыхали, другие перешептывались.

Гарт не мог понять своих чувств. После недавней потери Дарагона и ухода Канши он еще теснее сблизился с Терезой и Эдуардом. Слишком много перемен происходило. Меньше чем через год он и его друзья должны будут сами покинуть монастырь, став взрослыми.

И Мягкой Скалы не будет рядом, чтобы облегчить им переход к новой жизни. Вот сейчас она исчезнет, загрузив свою душу в необъятную Компьютерную Матрицу.

Поскольку люди могли осуществлять перепрыг из тела в тело, а КОМ была органической и многослойной, оказалось возможным совершать перепрыг в саму Сеть. Мягкая Скала переведет сознание из своего тела в лабиринт данных, совершив виртуальное самоубийство. Расщепленцы верили, что душа остается там добровольно как часть великого космического сознания. Из Матрицы еще никто никогда не возвращался.

«Мы уже доказали, что наши «я» отсоединимы, — как-то обмолвилась Мягкая Скала. — Вообразите: плавать в океане знаний человечества, наблюдая каждую жизнь, каждый переход».

В честь церемонии Тополиный Пух облачился в лучшее из своих одеяний. Курились благовония, распространяя аромат хвои и гвоздики — любимый запах Мягкой Скалы. Свечи мерцали возле светящихся терминалов, добавляя теплый свет, подобный сиянию звезд.

Тереза подергала Гарта за локоть, увлекая его с Эдуардом вперед, в первые ряды провожающих. Ее глаза были полны слез.

«Это не смерть, — объясняла Мягкая Скала. — Это жизнь на более высоком уровне. Гораздо более высоком».

Теперь она вышла из задней двери библиотеки и прошла между своими любимыми картинами и скульптурами. Гарт вспомнил, как Мягкая Скала стояла рядом с ним, глядя через его плечо, пока он изучал технику художников, приемы скульпторов и с ее помощью черпал знания из этих шедевров с не меньшей легкостью, чем другие учащиеся — из базы данных КОМ.

Худощавая старая женщина ступала босыми ногами грациозно и уверенно, с высоко поднятой головой. Небесно-голубое одеяние украшали бронзовые подвески, мелодично позвякивавшие при каждом ее шаге. Чисто вымытая кожа порозовела. Обритая голова блестела, словно натертая воском.

Мягкая Скала улыбалась, ее синие глаза вновь были ясными и прозрачными. С ее приближением собравшиеся умолкли, и воцарилась тишина. Благостная улыбка, озарявшая пухлое лицо Тополиного Пуха, на мгновение задрожала на его губах.

Старуха направилась в центр библиотеки к главной панели КОМ. Там она протянула руку, прикасаясь к рукам своих учеников, благословляя их, прощаясь с ними. Младшие дети не понимали сути происходящего, некоторые из них хихикали.

Монахиня остановилась перед Терезой, Гартом и Эдуардом. Внезапно ее лицо сморщилось, плечи поникли, и она судорожно сглотнула, когда они протянули руки ей навстречу и крепко ее обняли.

— Доверяйте мне, как прежде, — сказала она хриплым шепотом. — Я попытаюсь пребывать с вами. Помните, у КОМ глаза повсюду, а я стану ее частью.

Она остановилась у библиотечных терминалов и повернулась лицом к остальным. Дружески расцеловала Тополиного Пуха в обе щеки. Затем он попятился, оставив женщину наедине с компьютерной сетью.

Светочерепицы в библиотеке потускнели, а свечи замерцали ярче, пылая, будто маленькие души-спутницы. Она протянула мозолистые руки и прикоснулась к устройствам ввода компьютера.

Библиотечные мониторы вспыхнули, запылали. Трехмерные интерактивные порталы сотворили на потолке библиотеки искусственное небо с пушистыми белыми облачками.

Мягкая Скала закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

По стенам, будто кометы, заметались живые огни, рисуя лес, реку, птиц, цветы. Из виртуальной дали донесся звон невидимых колоколов, звучное гудение, отдавшееся в костях Гарта. Духовная церемония привела ему на память старинную камеру множественного виртуального опыта, и он спросил себя, сколько тут реального, сколько чудесного… и сколько чисто театрального?

Затем изображения изменились, образы рассыпались, уступили место иным построениям. Пальцы Мягкой Скалы, дрожа, застучали по краям молочных интерактивных экранов, но, насколько мог судить Гарт, ничего своего она не ввела. Это великолепное зрелище исходило непосредственно от КОМ — поток образов как части опыта самого компьютера.

Теперь библиотека Опадающих Листьев превратилась в огромный придел храма, в колоссальный собор, далеко превосходящий размерами монастырские здания. С витражами и тысячами проходов. Символическое изображение лабиринта Компьютерно-Органической Матрицы. Сознание Мягкой Скалы могло провести там вечность, бродя среди всех обретенных знаний, всей записанной истории и даже других жизней.

Гарт стоял, приоткрыв рот, тараща глаза. Музыка по ту сторону сознания была, как хрусталь, свет был, словно россыпь самоцветов.

Лоб Мягкой Скалы наморщился от напряжения, она мысленно подсоединилась к КОМ и приготовилась загрузить свою душу. Все присутствующие затаили дыхание в этом окружении иллюзий.

В воздухе вокруг нее возникли светящиеся образы, светозарные существа, порхающие, как ангелы. Из Сети явились блистающие некто, чтобы приветствовать ее. Она воздела руки, подняла глаза. Они заключили ее в свой круг, будто в безопасный кокон, а потом увлекли в сверкающий лабиринт. Старая монахиня оставила свое тело навсегда. А с ним уносилась тень Мягкой Скалы, более молодая и сильная, исполненная вибрирующей энергии. Духи исчезли в завораживающих неисследованных витражных переходах.

Затем все образы погасли, и вокруг вновь возникла библиотека. Тело старухи скорчилось на полу — пустая скорлупа.

Гарт стоял, оледенев, совсем один в озаренной свечами комнате среди затаивших дыхание людей. Тополиный Пух опустился на колени рядом с телом Мягкой Скалы, бережно обвил руками ее лысую голову. Внезапно библиотека взорвалась гулом взволнованных голосов.

Эдуард наклонился к Гарту.

— По-твоему, все эти образы были просто порождением компьютера? Представлением, которое подготовила для нас Мягкая Скала?

— Эдуард, не будь циником! — нахмурившись, сказала Тереза.

Гарт все еще был заворожен красотой недавнего зрелища.

— Мне все равно, что это было. — Ничто на его памяти не вдохновляло до такой степени. — Могу только надеяться, что когда-нибудь и я сумею создать нечто столь же прекрасное, столь же впечатляющее.


Следующие несколько недель оперативники Бюро, оставившие мысль завладеть зданием Опадающих Листьев, с большим жаром вели поиски террористов.

Убежище заговорщиков взяли штурмом, и большинство уцелевших технофобов были либо убиты, либо арестованы. Главарь и один из его помощников опять сумели спастись, однако цепи покушений был положен конец.

Терезе хотелось думать, что, быть может, благотворное вмешательство нового духа Мягкой Скалы в Компьютерно-Органической Матрице содействовало воцарению спокойствия. КОМ больше не устраивала отключения энергии или карательные бури. Город вернулся к нормальной жизни.

Но сам монастырь необратимо изменился. Тереза бродила по пустынным коридорам, пытаясь найти себе занятие, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Без Мягкой Скалы, без Дарагона, даже без тощего долговязого Канши большое старинное здание перестало казаться родным домом.

Пахнущие пылью коридоры, кирпичные стены, оконные ниши и комнатки для медитации теперь казались опустевшими. Прежде она с головой уходила в то, что Мягкая Скала называла Великими Вопросами, стремилась постичь эзотерические понятия. Но теперь она отказалась от надежды обрести реальные ответы. Слишком уж глубоко она забрела в философские дебри, а ее единственного проводника больше не было рядом.

Она цеплялась за Эдуарда и Гарта, отчаянно стараясь ощущать их рядом. Недавние потери — Канша, Дарагон, Мягкая Скала — были болезненным напоминанием о том, что скоро и ей предстоит покинуть Опадающие Листья.

Ну, хотя бы они трое — ровесники, и потому она, Гарт и Эдуард останутся вместе, встретятся с внешним миром втроем. Они могут оказаться вместе… они должны быть вместе. Если бы они все постигли перепрыг одновременно…

Лежа без сна, Тереза ощущала скрытый в ней потенциал, чувствовала, как ее мысли обретают свободу, дух воспаряет, готовый покинуть тело. Однако до сих пор она была не способна к обмену, к тому, чтобы отдать свою душу кому-то другому, а взамен взять его дух в собственное тело-приют. Она пыталась, пыталась, пыталась, но пока безуспешно.

Последнее время неудачи начали ее пугать, как и Гарта с Эдуардом. Все они видели, какая судьба постигла Дарагона, когда он оказался неспособен к перепрыгу. Терезе страшно было подумать, что такое может случиться и с ними: ведь они так нужны друг другу!


После Мягкой Скалы монахи, которые брали на себя тренировку сознания трех старших подростков, казались особенно неуклюжими. Гикори был нетерпелив и язвителен, Тополиный Пух слишком занят, а прочим хватало забот с их собственными группами младших детей.

Новые учителя не умели найти наилучший способ объяснить Терезе те или иные трудные понятия. Да, Мягкая Скала была особенной.

Когда Тереза оставалась одна, она обретала внутреннее спокойствие и сосредоточенность, трудясь в саду-огороде. Месяц за месяцем она опекала растения: удаляла сухие листья, выпалывала сорняки, добавляла удобрения и рыхлила почву у корней. Она проводила там все свободное время, даже когда ей этого не поручали. Гикори, казалось, был только доволен, что она сама находит себе занятия.

Тереза смотрела на согретые солнцем овощи, но ее сознание уплывало куда-то далеко… словно она могла позволить ему отъединиться и отправиться куда-нибудь еще, перепрыгнуть в другое тело и обменяться. Она могла стать кем-то еще, на ограниченный срок приобщиться к иному телу.

Если бы только она сумела сама обучить себя перепрыгу! Тогда она бы научила этому и Гарта с Эдуардом. Между ними уже существовала внутренняя близость, которая почти граничила с телепатией. Никогда ни с кем она не обретала такой общности мыслей и настроений.

Из них троих Тереза обладала наибольшей интроспекцией, наибольшим умением воздействовать на цепи, приковывавшие ее сознание к телу. И она знала, что сумеет найти ключ.

Другого выхода не было…

Тереза нагнулась, ощутила теплоту солнца на пояснице, пот на лопатках и попыталась вообразить, как бы она чувствовала себя, работая в другом, более сильном теле. Быть может, она стала бы атлетом в ком-то другом, более ловком, или исследовала бы крохотные замкнутые пространства в подземных служебных трубопроводах, находясь в маленьком компактном теле. Внешность значения не имела — мужская или женская, старая или молодая, высокая или долговязая, слабая или сильная, — потому что внутри находилась бы она, она сама.

Тереза раздвинула бархатистые пахучие листья куста помидоров, пытаясь найти спелые алые шары плодов. Сорвала один, большой и чуть мягковатый, и положила его в корзинку у своих ног. Она высвободила свое сознание, позволила мыслям вольно бродить… так, как учила ее Мягкая Скала.

Потом выбрала еще один помидор, дернула, почувствовала, как стебелек оторвался, отделившись от родительского растения по невидимой, но естественной линии. Сочный помидор освободился… и она ощутила такой же отрыв в своем сознании, как будто у нее в голове нечто тоже было готово вот-вот отделиться.

У нее помутилось в глазах, она заморгала, пытаясь понять, что же произошло.

В тот момент помидор выскользнул из ее пальцев на землю, и теперь она его подобрала. Стебелек обломился у самого верха — чисто и мгновенно. Тереза снова освободила свое сознание, позволила мыслям вольно блуждать… и отделиться!

В огороде она была одна и поэтому не могла проверить свою новую идею, совершить перепрыг. Но она ощутила перемену. Теперь она по опыту знала, что способна обменяться сознанием, и поняла последствия.

И еще она знала, как поделиться этим знанием с Гартом и Эдуардом. Она поняла, как объяснить то, что проделала, таким образом, чтобы они оба поняли ее всей глубиной сердца. С ними она могла говорить на их особом языке, недоступном пониманию никого из монахов.

Оставив остальные помидоры не сорванными, Тереза убежала внутрь монастыря.


— Идите за мной, — позвала она. — Я должна кое-что вам показать. Возможно, это потребует времени, но я знаю, у вас получится.

Буквально потащив друзей за руки, она увела Эдуарда и Гарта на нижний уровень Опадающих Листьев в укромный уголок, где, как она знала, их никто не потревожит.

Они вошли в небольшую забытую кладовку, где Гарт давным-давно расписал стены. Теперь его панно было скрыто под густым слоем бежевой краски.

Тереза опустилась на пол, Гарт и Эдуард сели как могли ближе к ней. Она захватила светочерепицу, чтобы не нужно было зажигать свечу. Их упражнения требовали максимальной сосредоточенности. Мягкое сияние легло на старинные кирпичные стены, высвечивая намеки на тщательно выписанную Гартом картину воображаемой ностальгии, еле заметную под бежевой маской.

Над их головами заскрипели половицы, и Тереза поняла, что монахи начали обход, проверяя, чем занимаются их подопечные. После исчезновения Мягкой Скалы за ними тремя никто особенно не следил, но, в конце концов, кто-то все-таки мог заметить отсутствие трех подопечных.

Однако она надеялась, что у них будет достаточно времени.

— Если бы мы могли научиться этому все разом, — сказала она, — тогда бы мы могли уйти из монастыря вместе, поддерживать друг друга в городе, помогать друг другу с перепрыгами.

— И мы не будем одинокими, как Канша, — добавил Гарт.

— Или Дарагон, — добавил Эдуард, хотя БРЛ с таким усердием взяло юношу под свое крыло, что он, конечно, ни в чем не нуждался… кроме свободы заниматься тем, чем ему хотелось бы.

— Мне кажется, я поняла, как осуществляется перепрыг, — сказала Тереза.

— Мягкая Скала всегда говорила, что ты особо способная, — заметил Гарт.

— Да, а теперь я должна показать это вам обоим.

Она закрыла глаза и раскинула руки, одной коснувшись широкоплечего белокурого Гарта, другой — худощавого темноволосого Эдуарда.

— Сначала, я думаю, ощущение будет очень странным. — Ее голос стал хриплым от страха и неуверенности. — Так давайте, я вас научу.


Гарт стоял в теле Эдуарда, глядя на себя, на двух своих друзей, которые казались ему прежними, но в глубине глаз совсем иными.

— Вы только поглядите!

Они всю жизнь опирались друг на друга. Без родителей и без фамилий. Они научились полагаться на способности друг друга. Гарт любил Терезу и Эдуарда всем сердцем. Но теперь между ними возникло что-то неизмеримо большее. Теперь они были вместе совсем по-другому. Они стали друг другом.

Гарт согнул худощавые руки Эдуарда, замигал его глазами.

— Такое странное ощущение, очень знакомое… и все-таки другое. В чем-то я сильнее, в чем-то меньше. Я…

Эдуард перебил его, стоя внутри фигуры Терезы. Он непрерывно прикасался к своей новой коже, своим новым плечам, водил ладонями по своим таким новым грудям.

Тереза была облачена в тело-приют Гарта, точно в мешковатый костюм.

— Я будто в доспехах, которые мне слишком велики. — Она несколько раз глубоко вздохнула, потрогала чуть грубоватую кожу лица.

В маленькой кладовой, освещенной только портативной светочерепицей, они начали исследовать друг друга по-новому. Границы между дружбой, сексуальной любовью и физическими различиями стерлись, затем исчезли. Их тени на стенах слились, стали неразличимы — три человека, три разных тела.


Монахи так и не догадались, где искать старших подростков, а потому у них были часы и часы, чтобы разговаривать друг с другом, ласкать друг друга, меняться снова и снова. Они объясняли, как действуют их тела, показывали это своим друзьям.

Любовные ласки дарили высокое удовлетворение, были экзотически-особенными, исчерпывающими… Однако в конце концов они поняли, что для таких близких друзей, как они, сам акт перепрыга в тела друг друга дарил несравненно большую близость, чем занятие сексом…


Теперь вдали от монастыря Опадающих Листьев, отправившись исследовать реальный мир за его стенами, Эдуард, Гарт и Тереза черпали силы друг в друге.

Они втроем смотрели на фасад Маскарад-Клуба, робея, но полные нетерпения. Они еще никогда не бывали внутри Клуба и теперь старались укрепить свою решимость.

— Вы только посмотрите! — сказал Гарт.

— Замечательнее и не придумаешь, верно? Пошли! — сказал Эдуард, оставаясь на месте.

— У нас теперь есть свобода делать все, что мы хотим, — сказала Тереза довольно унылым тоном.

Подростками они часто мечтали об этом месте. Маскарад-Клуб был таким экзотичным, таким ни на что не похожим, настолько далеким от всего, что они до сих пор испытывали. Монахи всегда поощряли их искать и обретать что-то интеллектуально новое, но к реальному жизненному опыту это не относилось. Белое пятно в программе расщепленцев.

Научившись перепрыгу и доказав это Тополиному Пуху и остальным монахам, они покинули Опадающие Листья втроем. С кредитками в карманах они отправились в город навстречу новой жизни. Гарт, Тереза и Эдуард были отправлены в неизвестность, но они были вместе и чувствовали себя сильными.

Круговерть Клуба казалась такой волнующей, словно таила в себе нечто запретное. Оживленные посетители потоками входили внутрь и покидали здание. Некоторые нервно, старательно избегая чужих взглядов, другие смело и открыто. А те люди, которые входили, необязательно были теми же, которые выходили.

Монахи не разговаривали с ними о Клубе, не считали нужным поощрять всяческие фантастические истории, с ним связанные, или останавливаться на его соблазнах. Если верить слухам, циркулирующим среди других воспитанников, Маскарад-Клуб был вихрем обмена телами, туманной путаницей перепрыгивающих сознаний, человеческой биржей.

Тереза оглянулась, но старинная пивоварня казалась такой далекой! Реальный мир теперь тоже властно манил ее. Сверкающий перед ними фасад Маскарад-Клуба завораживал и притягивал девушку.

Куда ведут все эти двери? Почему так много арочных входов? Все они открывали доступ в Клуб, но разными путями, приобщающими к разным впечатлениям. Она, Эдуард и Гарт могли теперь узнать все сами, как взрослые. Как клиенты.

— Какой вход испробуем? — спросил Эдуард. — Я слышал, они все разные.

— По-моему, выбрать должна Тереза, — сказал Гарт.

Она посмотрела на них обоих, встряхнула каштановыми волосами и глубоко вздохнула, успокаивая нервы. Потом пошла вперед по нумерованным плитам тротуара, которые загорались при каждом ее шаге. Она уже знала, какую арку предпочтет из этого богатого выбора.

— Идем!

Так в сопровождении Эдуарда и Гарта Тереза вошла в Маскарад-Клуб.

Она ступила на пол, устланный сухой хвоей и крохотными еловыми шишками. Стены состояли из массивных узловатых стволов, грубая кора которых источала душистую смолу. Секвойи уходили ввысь — выше всех небоскребов, которые она когда-либо видела. Но затем она сообразила, что стволы исчезают в потолке из плафонов, создающих голографическую иллюзию гигантской высоты в комнатах обычного размера.

Тереза перевела дух, а Гарт вскинул руки и задрал голову, ухмыляясь до ушей.

— Посмотрите! — сказал он. — Нет, вы только посмотрите!

В комнате в беспорядке стояли деревянные скамьи, источая кисло-пряный аромат только что распиленной секвойной древесины. Высоко вверху на иллюзорных верхних ветвях хвойных великанов висели холодные клочья тумана.

— Ах… нет, вы только вдохните! — сказала Тереза, забыв о том, что она ожидала оказаться в зале эпикурейских наслаждений. Такого она и представить себе не могла.

— Я же говорил, это будет потрясающе, — сказал Эдуард, уже пытливо осматриваясь по сторонам. Он обнаружил дверь в одном из массивнейших стволов. — Поглядите-ка туда! Средневековая пиршественная зала!

Другие помещения предлагали подобные же чудеса, однако Эдуард торопил своих друзей, сгорая от нетерпения попасть в центральное помещение Клуба. Миновав внешний пояс стилизованных салонов, трое друзей наконец вошли в огромный центральный зал, в самое сердце Маскарад-Клуба. Утопленный пол был заключен в кольцо огней, опоясан неоновой стойкой. Парящие в воздухе сиденья и столики были освещены или прятались в тенях в зависимости от того, искали клиенты уединения или хотели показать себя. Примерно половина мест была занята.

Огни и декор, звуки и запахи обрушивались на друзей со всех сторон — душистые пары, расцвеченные курения, брызжущие фонтаны, аккомпанемент музыкальных вибраций и жужжание разговоров. Пол был занят танцующими телами, раскачивающимися людьми, которые соприкасались, и обменивались, и перепархивали из фигуры в фигуру: из мужской в женскую, из юной в старую, из невзрачной в прекрасную и снова назад.

— Разве это не суммирует… все то, чем, по вашим представлениям, должен был оказаться остальной мир? — опьяненно спросил Эдуард.

— Да, но это не помешает мне исследовать, ощущать и учиться, — сказал Гарт. — Такой источник вдохновения!

Они поднялись к столику на среднем уровне, уже торопясь найти новое место, которое им подошло бы. С тех пор, как они потеряли двух своих друзей и наставницу, Опадающие Листья перестали быть для них родным домом. Гарт, Тереза и Эдуард утратили духовную связь с монастырем задолго до того, как навсегда его покинули. Для начала расщепленцы подыскали каждому из них простую работу и обеспечили на первый год небольшой стипендией. Но все равно они были независимыми.

Маскарад-Клуб был первым местом, куда они отправились, чтобы окончательно порвать все связи с монастырем, Мягкой Скалой и вообще — прошлым.

Тереза обвела взглядом многочисленных посетителей, подавленная и испуганная необходимостью строить свою судьбу из ничего. Здесь, несмотря на ободряющее присутствие Эдуарда и Гарта, она ощущала себя в центре циклона, в полном безветрии в окружении бешеных сил, готовых разорвать свою жертву.

Подопечные Опадающих Листьев могли полагаться только на себя, теряли контакт с недавними товарищами и сами о себе заботились. Они стремились исполнить свое назначение в мире, как особые, новые души. Дарагона они уже потеряли — он был проглочен бюрократией БРЛ, а от Канши не было никаких известий.

Однако они трое были одной командой — они научились перепрыгу одновременно, они ушли из монастыря вместе. Тем не менее Тереза боялась потерять друзей.

И потому она решила ни в коем случае не допустить этого.

— Давайте сделаем Маскарад-Клуб нашим особым, специальным местом.

Оба молодых человека посмотрели на подругу с любопытством. Они заметили тревогу на ее лице.

— Что бы ни случилось, — продолжала она, — куда бы мы ни отправились, давайте пообещаем друг другу встречаться здесь в раз и навсегда условленное время. Мы ведь это можем, правда?

— Какой сегодня день? — спросил Эдуард. — Первый вторник месяца? Никаких возражений.

В воздухе продолжала звучать музыка. Они заказали коктейли, проверили новые смеси, попробовали надушенные взбадривающие палочки. Их беседа то вспыхивала, то угасала, временами они просто смотрели друг на друга поверх парящего столика.

Эдуард, Гарт и Тереза провели в Клубе много часов, наслаждаясь обществом друг друга, пока не почувствовали, что наступило время уходить.

И тогда они вышли туда, где их ожидал весь мир, готовые к великому приключению — всей своей дальнейшей жизни.


Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Майкл Суэнвик Демон из сети

Пес выглядел так, словно только что сошел с картинки из детской книжки. Наверное, чтобы он смог ходить прямо, было произведено не меньше ста операций. Форму тазовых костей, разумеется, полностью изменили. Чтобы переделать одну лишь заднюю лапу, понадобилось не менее десятка изменений. К тому же у пса были весьма искусно сделанные колени.

Не говоря уже о всяких неврологических усовершенствованиях.

Но что больше всего восхитило Дарджера, так это костюм. Он сидел превосходно, сзади был разрез для хвоста, и опять же потребовалась, наверное, сотня переделок, благодаря которым костюм выглядел на собаке совершенно естественно.

— У вас отличный портной, — заметил Дарджер.

Пес переложил трость из одной лапы в другую, чтобы обменяться с Дарджером рукопожатием, и совершенно непринужденно ответил:

— Это довольно банальное наблюдение, сэр.

— Вы из Штатов? — Не менее банальное замечание, если учесть, что они находились на пристани, а шхуна «Мечта янки» поднялась по Темзе с утренним приливом: Дарджер видел ее паруса, проплывшие над крышами домов. — Уже нашли себе пристанище?

— И да, и нет. Не можете ли вы порекомендовать мне какую-нибудь приличную таверну?

— В этом нет нужды. Я буду счастлив предложить вам на несколько дней свой кров. — И, понизив голос, Дарджер добавил: — У меня к вам деловое предложение.

— Тогда обопритесь о мою руку, сэр, и я с готовностью последую за вами.


Пса звали сэр Блэкторп Равенскэрн де Плас Прешез, но он сказал с некоторой самоиронией: «Зовите меня сэр Плас», — и с тех пор стал «Сэрпласом».

Как Дарджер подозревал с самого начала и в чем убедился при разговоре, Сэрплас был мошенником — больше, чем просто плутом, но до головореза недотягивал. Словом, пес пришелся Дарджеру по душе.

После того, как они выпили в баре, Дарджер продемонстрировал шкатулку и объяснил свой план. Сэрплас осторожно коснулся замысловатой резьбы на поверхности сделанного из тикового дерева ящичка и убрал лапу.

— Вы нарисовали интереснейшую схему, маэстро Дарджер…

— Пожалуйста, зовите меня Обри.

— Хорошо, Обри. Но здесь есть деликатная проблема. Как мы поделим… гм… трофеи этого рискованного предприятия? Мне не хочется упоминать об этом, но очень часто многообещающее сотрудничество терпит крах именно из-за подобных мелочей.

Дарджер открутил крышку солонки и высыпал содержимое на стол. Кончиком кинжала провел четкую линию посредине.

— Я делю — вы выбираете. Или наоборот, если вам так больше нравится. При всем своекорыстии вам не найти между ними различия ни на крупинку.

— Отлично! — воскликнул Сэрплас и, бросив щепотку соли в пиво, выпил за заключенный договор.


Когда они отправились в Букингемский Лабиринт, шел дождь. Дарджер из окна экипажа изучал мелькающие однообразные улицы и мрачные дома.

— Старый скучный Лондон! История мельничным колесом не раз прошлась по твоему лицу.

— Тем не менее, — напомнил ему Сэрплас, — он должен принести нам богатство. Взгляните на Лабиринт с его вздымающимися вверх башнями и яркими витринами магазинов внизу, домами, которые, словно хрустальная гора, поднимаются над морем полуразвалившихся деревянных домиков… и успокойтесь.

— Хороший совет, — согласился Дарджер, — но он не может утешить любителя городов и излечить его сердце.

— Тьфу! — плюнул Сэрплас и более не произнес ни слова за всю дорогу.

У ворот Букингемского Лабиринта сержант-связник выступил вперед, как только они вышли из экипажа. Он моргнул при виде Сэрпласа, но сумел произнести:

— Ваши бумаги?

Сэрплас протянул ему свой паспорт и бумаги, над которыми Дарджер корпел все утро, и небрежно махнул рукой:

— Этот аутист[1] со мной.

Сержант коротко взглянул на Дарджера и тут же забыл о нем. У Дарджера был дар, бесценный при его профессии: он мог состроить настолько неопределенное выражение лица, что, как только собеседник отворачивался, лицо мгновенно исчезало из его памяти.

— Сюда, сэр. Чиновник протокольного отдела сам посмотрит ваши бумаги.

Карлик-ученый вел их через внешний круг Лабиринта. Они прошли мимо дам в биолюминесцентных туалетах, мимо джентльменов в ботинках и перчатках, сшитых из кожи, которая была клонирована из их собственной плоти. И мужчины, и женщины носили множество драгоценностей, поскольку побрякушки снова вошли в моду. Залы с колоннами из мрамора, порфира и яшмы были роскошно украшены. Но Дарджер не мог не заметить потертых ковров и покрытых копотью керосиновых ламп. Его острый взгляд обнаруживал остатки старинной электропроводки и прослеживал пути телефонных линий и кабелей волоконной оптики, оставшихся с той поры, когда эти технологии еще действовали.

На кабели он смотрел с особенным удовольствием.

Карлик-ученый остановился перед тяжелой черной дверью, украшенной золотой резьбой: грифоны, локомотивы, геральдические лилии.

— Дверь, — сообщил он, — из черного дерева. Еще его называют Diospyros ebenum. Оно растет в Серендипе. Резьба покрыта золотом. Атомный вес золота 197,2.

Он постучал в дверь и открыл ее.

Чиновник протокольного отдела оказался толстяком с темными кустистыми бровями. Он не встал при появлении посетителей.

— Я лорд Кохеренс-Гамильтон, а это, — тут он указал на тоненькую ясноглазую женщину, стоявшую возле него, — моя сестра Памела.

Сэрплас низко поклонился даме, она улыбнулась в ответ, да так, что на щеках появились ямочки, и сделала легкий реверанс.

Чиновник Протокольного Отдела быстро просмотрел бумаги.

— Объясните мне, что это за «липа»? Территории Западного Вермонта! Будь я проклят, если когда-либо слышал о таком месте.

— Вы много потеряли, — надменно сказал Сэрплас. — Действительно, мы молодая страна, появившаяся всего семьдесят пять лет назад во время раздела Новой Англии. Но в наших прекрасных землях много достопримечательных мест. Красивейшее озеро Шамплейн. Генные фабрики в Вайнуски, старейшее учебное заведение — Universitas Viridis Montis — в Берлингтоне… У нас есть многое, чем мы гордимся, и нет такого, чего бы мы стыдились.

Похожий на медведя чиновник подозрительно посмотрел на него и спросил:

— Что привело вас в Лондон? Почему вы хотите получить аудиенцию у королевы?

— Моя цель и пункт назначения — Россия. Однако посещение Англии включено в маршрут, а так как я дипломат, то уполномочен засвидетельствовать почтение своей страны вашему монарху. — Сэрплас только что не пожал плечами. — Вот и все. Через три дня я уже буду во Франции, и вы даже не вспомните обо мне.

Чиновник пренебрежительно бросил бумаги карлику, который заглянул в них и вежливо вернул Сэрпласу. Маленький человечек сел за изготовленный по его размерам столик и быстро скопировал документы.

— Ваши бумаги попадут в Уайтчепел, их там изучат. Если все пройдет хорошо… в чем я сомневаюсь… и представится удобный случай… что не так уж вероятно… королева примет вас примерно через неделю или десять дней.

— Десять дней! Сэр, у меня очень напряженное расписание!

— Вы хотите отозвать ходатайство?

Сэрплас колебался.

— Я… должен это обдумать, сэр.

Леди Памела невозмутимо наблюдала, как карлик уводил посетителей.


В предназначенной им комнате висели зеркала в массивных рамах и потемневшие от времени старинные картины, а в камине был разведен огонь. Когда их маленький гид ушел, Дарджер тщательно запер дверь на задвижку и замок. Затем он бросил шкатулку на кровать, улегся рядом с ней, уставился в потолок и сказал:

— Леди Памела необыкновенно красивая женщина. Черт меня побери, если это не так.

Не обращая на него внимания, Сэрплас, заложив лапы за спину, мерил шагами комнату. В нем кипела энергия. Наконец он принялся сетовать:

— Вы втянули меня в опасную игру, Дарджер! Лорд Кохеренс-Гамильтон подозревает нас.

— Ну и что?

— Я повторяю: мы еще не приступили к реализации своих планов, а он уже подозревает нас! Я не доверяю ни ему, ни его генетически воссозданному карлику.

— Что за ксенофобия! И это у вас-то!

— Я не презираю это создание, Дарджер, я боюсь его. Если заронить подозрение в его макроцефальную голову, он не успокоится, пока не выведает все наши тайны.

— Возьмите себя в руки, Сэрплас! Будьте человеком! Мы уже слишком далеко зашли, чтобы отступать.

— Я что угодно, только не человек, благодарение Господу, — ответил Сэрплас. — Но все же вы правы. Коготок увяз… А пока можно выспаться. Уйдите с кровати. Вы можете спать на коврике у камина.

— Я?! На коврике?!

— Я плохо соображаю по утрам. Если кто-нибудь постучит, а я не раздумывая открою дверь, вряд ли будет хорошо, когда обнаружат, что вы спите в одной постели с хозяином.


На следующий день Сэрплас вернулся в Отдел Протокола, чтобы заявить: ему позволено ожидать аудиенции у королевы в течение двух недель, но ни на день больше.

— Вы получили новый приказ своего правительства? — подозрительно спросил лорд Кохеренс-Гамильтон. — С трудом могу себе представить, каким образом.

— Я исследовал собственное сознание и поразмыслил о некоторых тонкостях фраз в моих инструкциях, — ответил Сэрплас. — Вот и все.

Выйдя из Отдела, он обнаружил леди Памелу, ожидающую снаружи. Когда она предложила показать ему Лабиринт, он с радостью согласился. В сопровождении Дарджера они неспешно направились вглубь, сначала смотреть смену караула в переднем вестибюле, перед огромной стеной с колоннами, которая когда-то — прежде чем ее поглотило разросшееся в период славных лет строительство — служила фасадом Букингемского дворца. Пройдя вдоль стены, они направились к зрительской галерее над государственной палатой.

— Судя по вашим взглядам, сэр Плас Прешез, вас интересуют мои бриллианты, — заметила леди Памела. — И неудивительно. Это фамильная драгоценность старинной работы, сделанная на заказ. Каждый камень безупречен, и все они прекрасно подобраны. Ожерелье гораздо дороже услуг сотен аутистов.

Сэрплас, улыбаясь, снова взглянул на ожерелье, обвивавшееся вокруг ее точеной шеи, над совершенной формы грудью.

— Уверяю вас, мадам, меня очаровывает вовсе не ваше ожерелье.

Она чуть порозовела от удовольствия. Затем непринужденно переменила тему:

— Что это за шкатулку носит с собой ваш человек, куда бы вы ни пошли? Что в ней?

— А, это… Безделица. Подарок для Московского князя, последней цели моего путешествия, — сказал Сэрплас. — Уверяю вас, она не представляет никакого интереса.

— Вы с кем-то разговаривали прошлой ночью у себя в комнате, — сказала леди Памела.

— Вы подслушивали под моей дверью? Я удивлен и польщен.

Леди Памела зарделась.

— Нет-нет, это мой брат… это его работа, вы же понимаете… наблюдение…

— Возможно, я разговаривал во сне. Со мной такое бывает.

— На разные голоса? Брат говорил, что слышал диалог.

Сэрплас отвел взгляд.

— Тут он ошибся.

Английская королева представляла собой зрелище, способное конкурировать с любыми другими диковинами этой древней страны. Она была огромной, как железнодорожная платформа из старинной легенды, а вокруг нее сновали слуги с едой и информацией, от нее они уходили с грязными тарелками и утвержденными законами. С галереи она показалась Дарджеру похожей на королеву пчел, но, в отличие от той, английская королева не совокуплялась, а гордо оставалась девственной.

Ее звали Глориана Первая, ей исполнилось сто лет, но она все еще росла.

Лорд Кемпбел-Суперколлайдер, случайно встретившийся им друг леди Памелы, который настоял на том, чтобы сопровождать их на галерею, нагнулся поближе к Сэрпласу и прошептал:

— Вас, разумеется, впечатлило великолепие нашей королевы. — В его голосе явно слышалось предостережение. — Иностранцы всегда бывают поражены.

— Я ослеплен, — ответил Сэрплас.

— Так и должно быть. Ведь на теле ее величества размещены тридцать четыре мозга, соединенные толстыми канатами нервных узлов в гиперкуб. Ее возможности переработки информации равны огромным компьютерам времен Утопии.

Леди Памела подавила зевок.

— Дорогой Рори, — сказала она, притрагиваясь к рукаву лорда Кемпбел-Суперколлайдера, — меня призывает долг. Не будешь ли ты так добр показать моему американскому другу дорогу назад?

— Разумеется, дорогая. — Он и Сэрплас встали (Дарджер, конечно, все это время стоял) и осыпали ее комплиментами, затем, когда леди Памела ушла, Сэрплас двинулся к выходу.

— Не туда. Это общественная лестница. Вы и я можем выйти по лестнице для джентльменов.

Узкая лестница, извиваясь, спускалась под толпами позолоченных херувимов и дирижаблей и заканчивалась в зале с мраморными полами. Сэрплас и Дарджер сошли со ступенек, и тут же руки их оказались зажатыми в лапах павианов.

Всего павианов было пять, все в красных униформах и гармонирующих по цвету строгих ошейниках с поводками, которые держал офицер с лихо закрученными усами и золотым кантом на мундире, означавшем, что он хозяин обезьян. Пятый павиан скалил зубы и хищно шипел.

Хозяин обезьян резко дернул поводок и сказал:

— Ко мне, Геркулес! Ко мне, любезный! Что ты говоришь?

Павиан выпрямился и коротко поклонился.

— Пожалуйста, пройдите с нами, — с трудом произнес он. Хозяин обезьян кашлянул, и неожиданно павиан добавил: — Сэр.

— Это возмутительно! — воскликнул Сэрплас. — Я дипломат и обладаю правом иммунитета.

— Обычно это так, — вежливо заметил хозяин обезьян, — однако вы вошли во внутренний круг без приглашения Ее Величества и таким образом стали объектом более строгих правил безопасности.

— Да я понятия не имел, что эта лестница ведет внутрь. Меня сопровождал сюда… — Сэрплас беспомощно огляделся вокруг. Лорда Кемпбел-Суперколлайдера нигде не было видно.

Таким образом Сэрпласа и Дарджера снова препроводили в Отдел Протокола.


— Дерево — тик. Его другое название Tectonia grandis. Тик произрастает в Бирме, Хинде и Сиаме. Шкатулка украшена затейливой резьбой, но без изысков. — Карлик-ученый открыл шкатулку. — Внутри старинное приспособление для электронного общения. Чип устройства из керамики, весит шесть унций. Устройство произведено в конце периода — Утопии.

— Модем! — от удивления глаза чиновника Протокольного отдела вылезли из орбит. — Вы осмелились пронести модем во внутренний круг и чуть ли не в присутствие королевы? — Его стул так и заходил вокруг стола. Шесть ножек, похожих на лапки насекомого, казались слишком тонкими, чтобы выдержать вес его огромного тела. Но он двигался ловко и проворно.

— Он совершенно безвреден, сэр. Просто наши археологи откопали эту штуку, чтобы позабавить Московского князя, который известен своим пристрастием ко всему старинному. Несомненно, этот модем обладает определенной культурной или исторической ценностью.

Лорд Кохеренс-Гамильтон занес стул над головой Сэрпласа, это выглядело устрашающе.

— Утопиане наводнили мир своими компьютерными сетями и узлами. Затем выпустили в эту виртуальную вселенную демонов. Эти разумы разрушили Утопию и едва не уничтожили все человечество. Только всеобщий отказ от всех способов взаимодействия компьютера и человека спас мир от гибели! — Он смерил Сэрпласа свирепым взглядом. — Недоумок! Разве у вас нет истории? Эти создания ненавидят нас, поскольку их сотворили наши предки. Они еще живы, хотя ограничены своей электронной преисподней, им нужен только модем, чтобы наводнить физический мир. Вы понимаете, что кара за обладание таким приспособлением… — он угрожающе улыбнулся, — смерть?

— Нет, сэр, нет. Обладание действующим модемом — это преступление. А мое устройство совершенно безвредно. Спросите своего эксперта.

— Ну? — проворчал лорд Кохеренс-Гамильтон, обращаясь к карлику. — Оно работает?

— Нет. Оно…

— Молчи. — Он обернулся к Сэрпласу. — Вам повезло, дворняжка. Вас не обвинят в преступлении. Однако пока вы находитесь здесь, я подержу это мерзкое устройство под замком. Вам понятно, сэр Гав-Гав?

Сэрплас вздохнул.

— Хорошо, — согласился он. — В конце концов, это всего на неделю.


Вечером леди Памела Кохеренс-Гамильтон пришла к дверям номера Сэрпласа, чтобы извиниться за этот оскорбительный арест, о котором, по ее уверениям, сна только что узнала. Он пригласил ее войти. Они мгновенно оказались на кровати, стоя на коленях и расстегивая пуговицы друг друга.

Прелестная грудь леди Памелы обнажилась, как вдруг она откинулась, пытаясь застегнуть лиф, и сказала:

— Ваш человек смотрит на меня.

— Какое нам дело? — весело ответил Сэрплас. — Бедняга аутист. Его не трогает ничто из того, что он видит и слышит. Это все равно что стесняться кресла.

— Даже если бы он был вырезан из дерева, я предпочла бы, чтобы он не смотрел на меня.

— Как хотите. — Сэрплас хлопнул лапами. — Любезный! Отвернитесь.

Дарджер послушно повернулся к ним спиной. Это был первый случай удивительного успеха его друга у женщин. Сколько же искательниц любовных приключений можно встретить, если твой вид неповторим?

Позади себя он слышал смех леди Памелы. Затем низким от страсти голосом Сэрплас сказал:

— Нет-нет, бриллианты не снимайте.

Беззвучно вздохнув, Дарджер приготовился к долгой ночи.


На следующий день Сэрплас чувствовал себя нездоровым. Узнав о его недомогании, леди Памела прислала одного из своих аутистов с чашкой бульона, затем явилась сама в хирургической маске.

Сэрплас слабо улыбнулся ей.

— Вам нет нужды носить маску, — сказал он. — Клянусь жизнью, моя болезнь не заразна. Как вы, несомненно, знаете, у нас, тех, кто подвергся переделке, есть предрасположенность к нарушениям эндокринного баланса.

— И только? — Леди Памела ложкой влила ему в рот немного бульона и промокнула упавшую каплю салфеткой. — Тогда восстановите его. С вашей стороны было очень дурно напугать меня такой чепухой.

— Увы, — печально произнес Сэрплас, — я уникальное создание, а таблица моего эндокринного баланса случайно упала в море. Разумеется, в Вермонте есть копии. Но к тому времени, как самая быстрая шхуна сумеет дважды пересечь Атлантический океан, боюсь, со мной все будет кончено.

— О, дорогой мой Сэрплас! — Она сочувственно накрыла его лапу рукой. — Наверняка существует какой-то способ, пусть самый отчаянный!

— Ну… — Сэрплас отвернулся к стенке и задумался. После долгого молчания он снова повернулся к леди Памеле и произнес: — Я должен кое в чем признаться. Модем, который ваш брат отнял у меня… Он работает.

— Сэр! — леди Памела вскочила, подобрав юбки, и в ужасе отступила от кровати. — Этого не может быть!

— Моя дорогая, вы должны меня выслушать. — Сэрплас с трудом бросил взгляд на дверь, затем сказал, понизив голос: — Подойдите поближе, я буду говорить тихо.

Она повиновалась.

— На закате Утопии, во время войны между людьми и их электронными созданиями, ученые и инженеры объединили усилия, чтобы сделать модем, которым люди могли бы безопасно пользоваться. То есть защищенный от воздействия электронных демонов. Возможно, вы слышали о таком проекте.

— Да, слухи ходили, но… ни одно такое устройство не было создано.

— Скорее, ни одно такое устройство не было создано вовремя. Его как раз доводили до ума, когда толпы разгромили лаборатории и Век Машин кончился. Однако несколько подобных устройств успели спрятать до того, как все специалисты были убиты. Спустя столетия смелые исследователи из Археологического института в Шелберне разыскали шесть таких устройств и разработали искусство пользоваться ими. Одно сломалось во время этих экспериментов. Два других хранятся в Берлингтоне. Остальные вручили доверенным лицам и послали трем наиболее мощным союзникам Территорий — в частности, в Россию.

— Трудно поверить, — ошеломленно произнесла леди Памела. — Неужели такие чудеса случаются?

— Мадам, я пользовался им позапрошлой ночью в этой самой комнате! Помните голоса, которые слышал ваш брат? Я разговаривал со своим начальством в Вермонте. И мне дали разрешение продлить свое пребывание здесь до двух недель.

Он умоляюще посмотрел на нее.

— Если вы сумеете принести мне устройство, я попробую воспользоваться им, чтобы спасти свою жизнь.

Леди Кохеренс-Гамильтон решительно встала.

— Ничего не опасайтесь. Клянусь своей душой, модем будет у вас сегодня ночью.


Комната была освещена единственной лампой, которая давала странные тени, когда кто-нибудь шевелился — словно все они были духами зла на шабаше ведьм.

Зрелище было совершенно неправдоподобное. Дарджер, не шевелясь, держал в руках модем. Леди Памела, тонко чувствовавшая обстоятельства, переоделась в темно-красное, цвета человеческой крови, шелковое платье с глубоким вырезом. Оно кружилось вокруг ее ног, пока она искала за дубовой обшивкой стен розетку, которой не пользовались целые столетия. Сэрплас еле сидел на кровати с полузакрытыми глазами и направлял ее.

— Вот она! — торжествующе воскликнула леди Памела. Ее ожерелье рассыпало небольшие радуги в тусклом свете.

Дарджер застыл. Он стоял совершенно неподвижно в течение трех долгих вдохов, затем встряхнулся и вздрогнул, как в припадке. Его глаза ввалились.

Глухим неописуемым голосом он сказал:

— Кто вызывает меня из бездонной глубины? — Голос был совершенно не похож на его собственный — хриплый, дикий, жаждущий нечестивых забав. — Кто рискует разгневать меня?

— Вы должны передавать мои слова прямо в уши аутиста, — прошептал Сэрплас. — Потому что он стал неотъемлемой частью модема — не просто оператором, но самим его голосом.

— Я готова, — ответила леди Памела.

— Умница. Скажите ему, кто я.

— Это сэр Блэкторп Равенскэрн де Плас Прешез. Он хочет говорить с… — она остановилась.

— С его августейшей и социалистической честью, мэром Берлингтона.

— Его августейшей и социалистической честью, — начала леди Памела. Она обернулась к кровати и недоуменно переспросила: — Мэром Берлингтона?

— Это всего лишь официальный титул, наподобие должности вашего брата, поскольку на самом деле это главный шпион на Территориях западного Вермонта, — слабым голосом произнес Сэрплас. — Теперь повторяйте ему: я, находясь под угрозой смерти, требую передать мое сообщение. Употребляйте именно эти слова.

Леди Памела повторила эти слова в ухо Дарджеру.

Он вскрикнул. Это был дикий злобный крик, заставивший леди Памелу отпрянуть от него в мгновенной панике. Затем крик вдруг оборвался.

— Кто это? — спросил Дарджер совершенно другим голосом, на этот раз человеческим. — Я слышу женский голос. Что-то случилось с одним из моих агентов?

— Теперь говорите с ним, как с обыкновенным человеком: откровенно, прямо, без уверток, — Сэрплас откинулся на подушку и закрыл глаза.

И леди Кохеренс-Гамильтон рассказала (во всяком случае, так ей казалось) о недуге Сэрпласа его далекому начальнику, а от него получила выражения сочувствия и информацию, необходимую, чтобы вернуть равновесие эндокринной системе Сэрпласа. После соответствующих выражений вежливости она поблагодарила американского главного шпиона и выключила модем. Дарджер вернулся в свое обычное пассивное состояние.

На маленьком прикроватном столике лежал эндокринный набор в кожаном футляре. Под руководством леди Памелы Дарджер начал прикладывать нужные пластыри к различным местам на теле Сэрпласа. Прошло много времени, прежде чем тот открыл глаза.

— Я поправлюсь? — спросил он и, когда леди Памела кивнула, продолжил: — Тогда, боюсь, я вынужден уехать утром. У вашего братца везде агенты. Если он пронюхает, на что способно это устройство, то захочет оставить его себе.

Леди Памела, улыбаясь, вертела шкатулку в руках.

— И правда, кто бы стал винить его за это? С такой игрушкой можно совершить великие дела.

— Несомненно, он так и подумает. Умоляю вас, верните мне эту вещь.

Но она отрицательно покачала головой.

— Это больше, чем коммуникационное устройство, сэр, — заявила она. — Хотя и в этом отношении оно бесценно. Вы продемонстрировали, что оно может подчинять создания, обитающие в забытой нервной системе древнего мира. Следовательно, их можно заставить делать для нас вычисления.

— Действительно, наши специалисты говорили о подобном. Вы должны…

— Мы создали чудовища, чтобы выполнять обязанности, которые когда-то исполняли машины. Мы допустили, чтобы нами правил монстр с мозгами в виде двадцатигранника. Теперь у нас нет нужды в Глориане Вульгарной, Глориане Жирной, в Личинке-Королеве!

— Мадам!

— Я думаю, пришла пора, чтобы в Англии появилась новая королева!

— Подумайте обо мне!

Леди Памела остановилась в дверях.

— Вы действительно очень милы. Но с этим устройством я обрету трон и заведу такой гарем, который даст мне возможность вспоминать о вас, как о банальном капризе.

И, шурша юбками, она удалилась.

— Тогда я пропал! — воскликнул Сэрплас и упал на постель.

Дарджер тихонько закрыл дверь. Сэрплас приподнялся с подушек и стал сковыривать пластыри с тела. Потом спросил:

— Что теперь?

— Теперь нам надо выспаться, — ответил Дарджер. — Завтра будет хлопотливый день.


Хозяин обезьян явился за ними после завтрака и повел их хорошо знакомым маршрутом. Дарджер уже потерял счет их посещениям Отдела Протокола. Они застали там лорда Кохеренс-Гамильтона в неистовой ярости и его сестру, спокойную и всезнающую, стоявшую в углу со скрещенными на груди руками. Дарджер задал себе вопрос, как ему могло хоть на минуту прийти в голову, что брат имеет более высокий ранг, чем сестра.

Шкатулка с модемом стояла открытой на столе карлика-ученого, который склонился над устройством, внимательно его изучая.

Никто не произнес ни слова, пока хозяин обезьян и его павианы не покинули помещения.

Тогда лорд Кохеренс-Гамильтон проревел:

— Ваш модем отказывается работать на нас!

— Я говорил вам, — спокойно ответил Сэрплас, — он не действует.

— Это ложь! — Стул разгневанного лорда вытянул свои тонкие ножки настолько, что чиновник чуть не стукнулся макушкой о потолок. — Мне известно о вашей деятельности, — он мотнул головой в сторону сестры, — и я приказываю вам немедленно продемонстрировать, как работает это чертово устройство!

— Никогда! — решительно воскликнул Сэрплас. — У меня есть честь, сэр.

— Ваша честь может с успехом довести вас до смерти, сэр.

Сэрплас гордо вскинул голову.

— В таком случае я умру за Вермонт!

В этот безвыходный момент вперед выступила леди Гамильтон и встала между двумя противниками, чтобы восстановить мир.

— Я знаю, что может заставить вас передумать. — С понимающей улыбкой она подняла руку к шее и сняла свои бриллианты. — Я видела, как вы прижимались к ним прошлой ночью. Как вы касались их языком и ласкали их.

Она вложила бриллианты в лапу Сэрпласа.

— Они ваши, сэр Прешез, в обмен на одно только слово.

— Вы расстанетесь с ними? — спросил Сэрплас, словно его изумила сама мысль об этом. На самом деле ожерелье было целью его и Дарджера с того момента, как они увидели камешки. Единственное, что теперь отделяло их от амстердамских торговцев, — это необходимость выбраться из Лабиринта, прежде чем их жертвы наконец поймут, что модем на самом деле ни на что не способен.

— Только подумайте, дорогой Сэрплас, — леди Памела погладила его по голове и почесала за ухом, в то время как он разглядывал драгоценные камни. — Представьте, какую богатую и легкую жизнь вы сможете вести: женщины, власть. Все это в ваших руках. Вам надо только протянуть их.

Сэрплас глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Секрет в конденсаторе, для перезарядки которого потребуется целый день. Подождите…

— В этом вся проблема, — неожиданно вставил ученый. Он копался во внутренностях модема. — Здесь отсоединился провод.

Он включил устройство в розетку в стене.

— О Боже, — произнес Дарджер.

Лицо карлика выражало неописуемый восторг, и казалось, что сам он на глазах увеличивается в размерах.

— Я свободен! — воскликнул он таким громким голосом, какого трудно было ожидать от тщедушного существа. Он трясся, словно через него проходил мощный электрический ток. Комнату наполнил запах озона.

Внезапно тело карлика вспыхнуло пламенем, и он двинулся вперед.

Пока все стояли, парализованные ужасом, Дарджер схватил Сэрпласа за воротник и вытащил его в зал, изо всей силы захлопнув за собой дверь.


Не успели они пробежать и двадцати шагов, как дверь Протокольного Отдела словно взорвалась, рассеивая по залу горящие щепки.

Позади них раздался сатанинский хохот.

Обернувшись, Дарджер увидел пылающего карлика, теперь потемневшего, словно угли, на пороге охваченной пламенем комнаты. Он прыгал и приплясывал. Модем, хотя и выдернутый из сети, был зажат у него под мышкой. Глаза у карлика стали совершенно круглыми, белыми и лишились век. Увидев Дарджера и Сэрпласа, он пустился за ними в погоню.

— Обри! — прокричал Сэрплас. — Мы бежим не туда!

Действительно, они убегали все глубже в Лабиринт, в самую его сердцевину. Но повернуть назад было невозможно. Они врезались в толпу знати и их слуг, их преследовал огонь и ужас.

Несущееся за ними чудовище на каждом шагу рассеивало огонь по коврам. Языки пламени распространялись по залу, поджигая гобелены, обои и деревянные украшения. Как они ни петляли, карлик не терял их из виду. Очевидно, демон из Сети были запрограммирован настолько буквально, что, однажды увидев их, должен был рано или поздно убить.

Дарджер и Сэрплас рысцой пробежали через комнаты и салоны, вдоль балконов и по коридорам для слуг. Демон гнался за ними. Преследуемые своим сверхъестественным мстителем, они бросились вниз по коридору к двустворчатым массивным дверям из бронзы. Одна из створок была чуть приоткрыта. Они были настолько напуганы, что не обратили внимания на охрану.

— Стойте, господа!

Усатый хозяин обезьян стоял перед дверями, павианы натягивали поводки.

— Так это вы! — удивленно воскликнул он.

— Пусти, я убью их! — кричал один из павианов. — Мерзкие ублюдки!

Остальные отвечали ему согласным ворчанием.

Но едва Сэрплас замедлил шаг, Дарджер положил широкую ладонь ему на спину и толкнул вперед.

— На пол! — скомандовал он.

Пес, предпочитающий рассуждения, покорился человеку действия. Он бросился на гладкий мрамор между двумя павианами прямо у ног хозяина обезьян и проехал между ногами.

Обескураженный хозяин выпустил обезьяньи поводки.

Павианы завопили и бросились в атаку.

На мгновение все пять обезьян очутились на Дарджере. Они хватали его за руки и за ноги, кусали шею и лицо. Тут появился пылающий карлик и, увидев, что доступ к цели затруднен, схватил ближайшего павиана. Униформа загорелась, обезьяна принялась визжать.

Мгновенно остальные павианы прекратили драку и кинулись на новоприбывшего.

Дарджер вмиг перепрыгнул через упавшего хозяина обезьян и очутился у двери. Он и Сэрплас навалились на металлические двери и как следует поднажали. Дарджер успел бросить быстрый взгляд на дерущихся, увидел павианов в языках пламени и подброшенного в воздух хозяина обезьян. Затем дверь за ними захлопнулась. Внутренние болты и засовы, механизмы которых были прекрасно смазаны и безупречно работали, автоматически закрылись.

На какое-то время беглецы оказались в безопасности.

Сэрплас привалился к гладкой поверхности двери и спросил слабым голосом:

— Где вы взяли этот модем?

— У одного антиквара. — Дарджер вытер лоб платком. — Совершенно ясно, что он ни на что не годится. Кто бы мог подумать, что его можно починить?

Вопли снаружи затихли. Наступила краткая пауза. Затем карлик забарабанил по металлической двери. Она зазвенела от ударов.

Тоненький девичий голосок тихонько спросил:

— Что это за шум?

Они удивленно обернулись и поняли, что видят огромное тело королевы Глорианы. Она лежала на своей площадке, в кружевах и атласе, покинутая всеми, кроме героических (хотя и обреченных) стражей-обезьян. От ее тела исходил дрожжевой запах. Среди нескольких десятков подбородков и складок кожи терялось маленькое человеческое личико. Губы царственной особы едва уловимо задвигались, она спросила:

— Кто-то хочет войти?

Дверь снова зазвенела. Одна из петель поддалась.

Дарджер поклонился.

— Боюсь, мадам, это ваша гибель.

— Правда? — голубые глаза широко раскрылись, и Глориана неожиданно рассмеялась. — Если да, то это чудесная новость. Я уже очень давно молю о смерти.

— Может ли кто-нибудь из созданий Божих действительно молить о смерти? — спросил Дарджер, вдруг обнаружив философскую сторону своей натуры. — Я и сам бывал несчастен, тем не менее не заходил так далеко.

— Взгляните на меня! — Где-то вдали с одной стороны тела поднялась и слабо помахала тоненькая ручка, впрочем, не тоньше руки обыкновенной женщины. — Я не Божье создание, а человеческое. Кто променяет десять минут собственной жизни на столетие моей? Кто, живя такой жизнью, не променяет ее на смерть?

Вторая петля оторвалась. Двери начали дрожать. От их металлической поверхности шел жар.

— Дарджер, нам надо бежать! — воскликнул Сэрплас. — Ученые разговоры хороши, но не сейчас.

— Ваш друг прав, — произнесла Глориана. — Вон за тем гобеленом есть потайной ход. Идите туда. Приложите руку к левой стене и бегите. Куда бы вы ни шли, держитесь стены, она выведет вас наружу. Вы оба плуты, как я вижу, и, безусловно, заслуживаете наказания, но в моем сердце только дружеские чувства к вам, и ничего больше.

— Мадам… — начал глубоко тронутый Дарджер.

— Бегите!

Дверь слетела с петель. Дарджер крикнул «Прощайте!», а Сэрплас — «Бежим!», и они ринулись в проход.

К тому времени, как они выбрались наружу, весь Букингемский Лабиринт пылал. Демон, однако, не возник из пламени, и они решили, что, когда модем наконец расплавился, нечестивое существо было вынуждено вернуться туда, откуда появилось.


Когда шлюп отплывал в Кале, небо было багровым от зарева пожара. Опираясь на поручни, Сэрплас покачал головой.

— Какое жуткое зрелище! Не могу отделаться от ощущения, что в какой-то мере несу за это ответственность.

— А, бросьте! — сказал Дарджер. — Перестаньте печалиться, мы оба теперь богатые люди. Бриллианты леди Памелы позволят нам жить безбедно в течение многих лет. Что же касается Лондона, это далеко не первый пожар, который ему пришлось перенести. И не последний. Жизнь коротка, и давайте веселиться, пока живы.

— Довольно странное высказывание для меланхолика, — удивленно заметил Сэрплас.

— Во времена побед мой разум обращается лицом к солнцу. Не думайте о прошлом, дорогой друг, думайте о блестящем будущем, которое открывается перед нами.

— Ожерелье не представляет собой ценности, — сказал Сэрплас. — Теперь, когда у меня появилось время, чтобы изучить его отдельно от смущающего тела леди Памелы, я понял, что это не бриллианты, а их имитация. — И он собрался швырнуть ожерелье в воды Темзы.

Но прежде чем он успел это сделать, Дарджер перехватил у него бриллианты и принялся внимательно разглядывать. Потом откинул голову и захохотал.

— Попались! Что ж, возможно, это стразы, но тем не менее они выглядят дорого. Мы найдем им применение в Париже.

— Мы собираемся в Париж?

— Ведь мы партнеры, не так ли? Помните старинную поговорку: когда одна дверь закрывается, другая открывается? Вместо сгоревшего города манит другой. Итак, во Францию, навстречу приключениям! Потом — в Италию, Ватикан, Австро-Венгрию, возможно, даже в Россию! Не забывайте, что вы еще должны вручить свои верительные грамоты Московскому князю.

— Отлично, — сказал Сэрплас. — Но когда до этого дойдет, я сам буду выбирать модем.


Перевела с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА

Саймон Ингс Вдвоем

Несколько дней спустя после операции наш с Рейчел старый продюсер Фрэнк Уилсон встретился со мной.

У меня все до того распухло, затекло, окостенело, даже лицо превратилось в неподвижную маску паралитика — это, пожалуй, к лучшему, ведь я не чувствовал ничего, что мне хотелось бы выразить.

Фрэнк растерянно почесал подбородок. Шторы на окнах были опущены. Он направился к ним и начал впускать в комнату дневной свет.

— Господи, не надо, — просипел я почти старческим голосом.

Он переводил взгляд с предмета на предмет — больничные мониторы, пластиковые жалюзи, пластиковые цветы, — словом, смотрел на что угодно, кроме зеркала. И демонстрировал улыбку «скоро будешь совсем молодцом». Я этому не верил, как, по-моему, и он сам.


Визиты Фрэнка стали частыми и регулярными. Бог свидетель, даже в лучшие времена его присутствие рождало ощущение скрежета мела по стеклу. Но дни, когда он не приходил, были еще хуже. Видел я плохо, не мог даже читать. Мне оставалось только лежать и давать волю воображению.

Сестры здесь очень заботливые. Две — даже хорошенькие.

— Не хотите ли как-нибудь вечерком выпить за мое выздоровление? — спросил я.

Хихиканье.

— О-о-о, не думаю, что капелька шампани может вам повредить.

— Я имел в виду не здесь, — уточнил я. — А когда я отсюда уберусь.

— О-о-о, наверное, моему жениху это не очень понравится.

Тяжкий вздох.

— Ну, в таком случае принесите.

— Что?

— Микстуру для моего разбитого сердца. Шампанского.

Хихиканье.

— «Ламбруско»?

Я непременно буду молодцом. Они мне это обещали. Ни о чем другом и слышать не хотели. «Мы знаем, вы справитесь».

— Пусть будет «Ламбруско».


И действительно, вскоре я испытал то, что сценаристы «Зеленых дорог», моего старого сериала, между собой называют Внезапным Чудотворным Исцелением (на студии каждое существительное, которое произносит сценарист, начинается с почти слышной заглавной буквы).

Лицо у меня перестало опухать, глаза больше не резало, а веки начали мигать более или менее синхронно; губы трескались не так часто, из уголков рта исчезли предательские корочки засохшей слюны. Нечто внутри меня решило, что можно пожить подольше.

Мне порекомендовали диету, физиотерапию. Перечислили терапевтические и психиатрические услуги, на какие у Фрэнка и у меня есть право.

Хуже всего были консультанты:

— Такие эпизоды депрессии следует ожидать, лелеять и поощрять.

— Угу.

— Гнев — еще одна естественная реакция. Это часть процесса горя.

— Да? Горя? По какой такой причине?

— Ну-у…

Они воображали, будто «Зеленые дороги» погладили меня против шерсти, когда выбросили мой персонаж (вы, конечно же, помните Джерома Джонса, хищного преподавателя точных наук в Харингей-Хайе, — если не по имени, так по крайней мере по лукавому блеску в его глазах).

— Вы должны подготовить себя к повторяющимся припадкам сокрушительного исступленного отчаяния.

— Непременно, непременно. Благодарю вас.


Не прошло и пяти минут после одного из этих тет-а-тет, как появился Фрэнк Уилсон. Без всякого предупреждения.

— Что тебе надо? — заорал я на него.

Он так расстроился… Меня заела совесть. Наверное, воздействие кодеина. Я позволил Фрэнку остаться.

Я знал, что у него на уме. Уж конечно, он искал способ помочь мне. Обычная его роль: «Предоставь это мне, у меня есть пара-другая зацепок» (качество, которое делало его и хорошим продюсером, и первостатейной задницей).

Я и без его объяснений знал, что он приберег для меня. И не имел ни малейшего желания слушать его декламации.

Но с тем же успехом я мог бы обращаться к пустой комнате.

— Я знал, ты согласишься! — хихикнул Фрэнк злорадно, словно сказочный гном.


В субботу я прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит и сел в поезд. Фрэнк встретил меня на станции Одли-Энд, чтобы довезти до дома на машине. Я вытаращил глаза на автомобиль. Старый «форд-эскорт». Кабриолет. Сверкание, стерильность, белизна, как из стиральной машины, огромный глушитель — ну прямо-таки чудо. Я просто онемел.

Он вел эту могучую машину, словно малолитражку. Я предпочел бы, чтобы он дал газу.

Ну хотя бы верх был опущен. Мягкий свет теплой осени, огромное небо над головой… Вдыхая запах пыли и соломы, душистый и хмельной, точно эль, я улыбнулся — да-да, я улыбнулся, усилием воли приведя в движение необходимые мимические мышцы, — улыбнулся тому, что наконец-то выбрался из Лондона.

Мы свернули на грунтовку между двумя рядами боярышника, инкрустированного шиповником. Грунтовка была прямой, как стрела. По сторонам простирались поля — не голые промышленные пустыри, а живое море, покрытое мелкой рябью ботвы корнеплодов, салата, рапса.

Впереди замаячили клубы золотистой пыли. Другая машина. Даже черепашья скорость, избранная Фрэнком, не помешала нам ее нагнать. До места оставалось примерно полмили, и мы проползли их, задыхаясь от выхлопов трактора, груженного тючками соломы. Я спросил себя, как же Фрэнк, живя в этих местах, умудряется содержать свою машину в такой безупречной чистоте. Не иначе он каждое утро выходит из дома со шваброй и ведром. Насвистывая.

Мы подъехали к зданию. Рододендроны в палисаднике. Газон новый, но немного чахлый. Дом, наоборот, старый, большой, согбенный. Над дверью — жимолость. Старые розы с настоящими шипами. Впритык к коттеджу жмется безобразная бетонная скорлупа гаража с рядком сосенок, которые вроде бы должны его прикрывать. Газонокосилка, секатор, вогнанные в землю вилы с наброшенной на рукоятку старой твидовой курткой.

Я вылез из машины. Я знал, что Фрэнк ждет от меня каких-то слов, однако мысль о том, чтобы его поздравить, казалась мне нелепой.

Мы вошли в дом с черного хода.

Рейчел на кухне месила тесто в большой жаростойкой чаше. Ее руки были по локоть припудрены мукой. Она подняла глаза. Она поглядела на меня. Под ее правым глазом белел мазок муки, будто боевая раскраска.

Я не мог ничего сказать. Я не мог пошевельнуться.

Рейчел — создатель «Зеленых дорог». Это она придумала Джерома Джонса: идол шестиклассниц, жиголо кафе, боевой петух Харингей-Хайя. Она сделала меня тем, кто я есть.

В определенном смысле верно и обратное.

Сериал продолжается, хотя она ушла. Никто до конца не понимает — и не прощает — той внезапности, с какой она оборвала свою карьеру. Ее агент большую часть своего времени тратит на кислые отказы от еще более выгодных предложений. От «Старшего Брата» до «Бруксайда» — им всем пригодилась бы ее магия.

Рейчел отошла к раковине и смыла тесто с пальцев. Она вытерла руки посудным полотенцем. Ее руки оказались изящнее, чем помнилось мне. Время превратило их в незнакомые. Кожа сухая, в морщинках — следствие, полагаю, той жизни, которую она вела теперь: летние дни в саду, вечера, посвященные перекрашиванию и обустройству ее нового жилища. Она набросила полотенце на поручень плиты и расправила, чтобы оно просохло. Она взяла рулон фольги, оторвала квадрат и накрыла чашу, запечатав тесто. У нее добавилось седины в волосах; она стягивала их в небрежный узел на затылке, и неизбежные выбившиеся пряди свисали дразняще близко к ее губам. Мне стоило больших усилий не протянуть руки и не убрать с ее лица пряди.

— Как это прошло? — спросила она. На ее лице появились новые морщины, особенно около глаз. Она выглядела старше, но еще не пожилой. Она превращалась в одну из тех полупрозрачных женщин, у которых при неудачном освещении череп почти просвечивает сквозь кожу.

Губы у нее не изменились, и я безжалостно прикинул, не впрыснула ли она коллаген — такие они были пухлые и розовые. При определенном свете казалось, что они уже накрашены.

Я обрел себя (насколько сумел) и сказал:

— Если не считать самой дерьмовой зубной боли на свете, то все прекрасно.

— Что у тебя с зубами?

— Со всем лицом, — сказал я. — Не могу привыкнуть…

На меня навалилась страшная слабость, и я оборвал фразу.

Не об этом я хотел говорить с ней. Это незнакомое лицо. Это дряблое, утратившее форму тело. Мне не требовалась ее дружба. Я хотел почувствовать на лице ее ладони. Я хотел измерить сухость ее кожи в соприкосновении с моей. Я не мог понять, откуда исходит запах миндаля — от теста или от ее кожи.

Но она настаивала. Разглаживала. Уплощала все.

Она объявила, что разработала новый проект.

— Прежде я никак не учитывала этот демографический момент! — произнесла она. — Это, — продолжила Рейчел, — современное «мыло», и они набирают реальных актеров, синтезированные всем надоели.

— Очень мило, — сказал я, не зная, верить ей или нет. Ведь я бы обязательно узнал, если бы она работала над чем-то новеньким? Но если она лжет или преувеличивает… я бы этого не перенес!

— В Биб более чем уверены, — продолжала она тоном выпускницы киношколы (все прекрасно знают, что Би-Би-Си всегда впадает в безоговорочный энтузиазм по любому поводу; они там терпеть не могут отказывать людям, предпочитая ломать их в процессе доработок и переработок). — Они предоставляют для сериала собственный канал, — сказала она, подразумевая специальный цифровой канал вроде того, на котором крутили «Зеленые дороги».

Как ни странно, мне не хотелось обсуждать с ней рейтинг, или кастинг, или работу сценарного отдела. Во всяком случае, не после того, что мы пережили вместе: споры, кризисы, успех (Джером Джонс — шесть лет подряд он обеспечивал нам Лучшую Мужскую Роль среди Национальных премий за «мыло»; а Рейчел, пока работала на студии, получала колоссальные гонорары). Ну а наша близость? Наши ссоры? Наше взаимное молчание?

Она окружала себя стеной слов, баррикадой пустословия. Чтобы отгородиться от прошлого. Я старался сломать ее оборону.

— Значит, у тебя нет никаких наметок нового романа?

— Нет.

— А что ты скажешь о новой компании, той, которую ты собиралась создать?

— Ничего.

— Ну а короткометражки, которые планировала снять?

Я не хотел атаковать ее, но это получилось само собой.

И вот тут вновь появился Фрэнк.

— Поехали! — бодро провозгласил он, забирая с полки бутылку крианцы.

Рейчел просияла улыбкой.

Я не был готов к этому.

Я отвел глаза.


Их дом оказался куда приятнее, чем я ожидал. Что-то во Фрэнке — таком педантичном, таком придирчивом, таком практичном — вызывало в моем воображении вышитые салфеточки, и сухие букеты, и подковы над дверями. В действительности же обстановка оказалась крайне лаконичной, и все комнаты были выкрашены в белый цвет, что создавало впечатление уюта, комфорта, стиля — мне понравилось.

— Кто занимался отделкой? — спросил я Рейчел на следующий день, собираясь поздравить ее.

— Фрэнк, — ответила она, и я понял, как мало мне известно. — Все делает Фрэнк.

Да уж, бесспорно.

Я подумал, раз они так заботятся о своем доме, то надо проявить предупредительность и поработать газонокосилкой. Но Фрэнк опередил меня.

— Это и десяти минут не займет, — объявил он.

Мне захотелось состряпать обед.

— Я думал, мы могли бы сходить сегодня куда-нибудь, — сказал Фрэнк.

— А как насчет чайку? — спросил я.

Но чаем занялся Фрэнк.

Как все подавленные агрессоры, Фрэнк был счастлив помочь ближнему.

«Просто вытяни ноги», — говорил он Рейчел по вечерам.

«Просто расслабься».

«Тебе так удобно?»

Ему нравилось взваливать на себя ношу. Дайте ему шанс, и он высосет вас досуха. Потеряв инициативу, лишившись самодисциплины, вы оставались с ощущением все возрастающей беспомощности.

— Вымою посуду, — предложил я.

Ни слова не возразив, он загрузил посудомойку.

— Тогда я займусь кастрюлями.

Он налил воды в раковину и оставил их отмокать.

Но, в конце-то концов, решать было мне, верно? Если уж я хочу что-то сделать, так зачем просиживать задницу перед телевизором, ожидая разрешения Фрэнка?

— Расслабься, — посоветовала Рейчел. В его обществе она становилась такой же.

Мне захотелось прогуляться.

— У-у! — Фрэнк явно оживился. — Именно то, что мне требуется — прогуляться.

Прямо сейчас.

— Я соберусь в одну минуту.

Полчаса. Куда подевались его сапоги? А плащ следует взять? Он никак не мог решить.

Час. Куда подевались его ключи? Не налить ли чаю во фляжку? Где его бумажник? А! В другом пиджаке! Скоро начнет смеркаться?

Полтора часа. Он обнаружил дыру в сапоге. Но у него наверху другая пара. На востоке сгущаются тучи. Может, найдется время для глоточка-другого в пабе? А не хочет ли Рейчел пойти…

Я сделал то, что должен был сделать с самого начала. Не стал его ждать.

И ушел.

И конечно, было холодно, было темно.

И, да — шел дождь.

Я шагал и думал, какого черта я здесь делаю? Фрэнк считал, что этот визит пойдет мне на пользу, что мне следует отвлечься — теперь, когда меня выперли из «Зеленых дорог». Но вот как ко всему этому относилась Рейчел, я понять не мог. И постоянно ломал над этим голову, не в силах избавиться от мысли, что в их умиротворенности есть изъяны, которые можно использовать.


Когда я вернулся, обед уже заждался меня. Масса возможностей для Фрэнка ломать руки из-за того, что я надолго задержался под душем — ростбиф неминуемо погибнет. Все чепуха. Затем обед — и многозначительные взгляды. Но признать, что я потерял терпение, невозможно. Ни для них, ни для меня. Никто не сказал ни слова.

В ванной перед сном я отшлепал свою щеку, подержал лицо в теплой воде, растер его и снова отшлепал — но пощипывание вечернего холода угнездилось глубоко в костях, и несколько дней спустя я еще ощущал, как под кожей прокладывают свои туннели муравьи.


Каждое утро Фрэнк отвозил Рейчел в Кембридж на машине. Она арендовала в городе офис — крохотную комнату с письменным столом, компьютером и ксероксом.

— Хорошо, что есть куда уехать из дома. Нарушить единообразие дня.

Иногда они встречались, чтобы перекусить вместе. Почти каждый вечер он привозил ее домой; или она брала такси и приезжала часов около трех дня. Своей машины у нее больше не было. Какое колоссальное самопожертвование с ее стороны! Одна из ведущих сценаристок английского телевидения должна теперь полагаться на Фрэнка или на национальную сеть железных дорог, чтобы ее доставили из студии на место съемок, на деловую встречу.

В те дни, когда она возвращалась домой рано, я старался использовать каждую свободную минуту. Я пытался выведать, чем наполнена теперь ее жизнь, заставить разговориться хотя бы об этом современном «мыле». Но она всегда была ужасно усталой и радовалась возможности отдохнуть от дневных забот. Кроме того, ей нужно было готовить вечернюю трапезу. Заметьте, не «ужин», не просто и коротко «еду». Всегда Вечернюю Трапезу (заглавные буквы в стиле студии). Бифштекс с кровью — чаще всего. Жареные овощи — всегда. Мясная подливка. Плотный пудинг.

Но по крайней мере она разрешала помогать себе. Это было очень приятно — делить с ней простые домашние обязанности. Возникало ощущение интимности. Ощущение сближения. Но, в конце-то концов, не исключено, что это была просто нейтральная зона, место, где наши разногласия не вырывались наружу.

— Если ты возьмешься почистить овощи, я займусь подливкой.

Не похоже на духовное общение.

— Ты не окажешь любезность?

— Да?

Ее руки были по локоть погружены в воду мойки.

— Ты не можешь отбросить волосы с моего лица?

Я заложил прядь ей за ухо. Почти совсем седую.

— Спасибо.

Я отошел. Ее лицо освещалось зеленоватым солнечным светом, отраженным от воды в мойке. Морщинки в уголках ее рта. Она выглядела невыразимо грустной. Мне хотелось ее обнять.


Хуже всего были утра. После ночи в постели с Фрэнком она просыпалась, заряженная им, выпрыгивала из их спальни и сновала по дому, как хлопотливая белка, а Фрэнк выстреливал нежности жутким диснеевским фальцетом, сплошные «сю-сю» и «л» вместо «р».

— Чайку с то-оштиками?

Ну просто Чип и Дейл.

— У-у-у! Чайку с то-оштиками!


Возможно, причина была психосоматической или воздействовала тяжелая погода — теплые лихорадочные штормы, налетающие с Атлантики, — но лицо у меня вновь начало болеть, и совсем нестерпимо по вечерам. Единственное облегчение — уйти спать часов в девять. Если мы засиживались за разговорами дольше, веки у меня начинали дергаться, и возникала особая зубная боль, заставлявшая меня ворочаться и метаться всю ночь напролет. Но даже в лучшем случае я спал не больше четырех-пяти часов, а потом меня будило яростное жжение в уголках рта.

Я просыпался около пяти утра и устремлялся вниз в кухню. Жить в этом доме было приятно: точное равновесие чистоты и беспорядка, рождающее ощущение уюта. Дом нравился мне по ночам: читать, или смотреть «мыло», или попивать кофе, или сидеть в гостиной за компьютером. Двигаться тихо-тихо, чтобы никого не побеспокоить — вот что было лучше всего. Правду сказать, приятнее всего было чувствовать себя незваным гостем. Это создавало иллюзию контроля.

Я вновь завел обыкновение смотреть «Зеленые дороги», и мне стало ясно — без обиды и горечи — до чего же редкостный сериал мне пришлось покинуть.

Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — какого сценариста хотя бы раз не посещала эта несбыточная мечта? Мечта старая, как сам театр; вообразите драматическое произведение, которое сохраняет классические принципы единства времени, места и действия с помощью простейшего приема — без пауз, без концовок, никогда ни под каким видом не покидая прямого эфира.

Рейчел была первой, кто воплотил мечту в реальность.

Завистники говорят, что осуществление мечты было просто вопросом времени. Что сериалы вроде «Старшего Брата» проложили путь, будучи по-своему более радикальными. Что надо было просто дождаться соответствующего развития техники. Но это умаляет новаторство Рейчел. Драматическое, правдоподобное круглосуточное представление — это ведь не просто вопрос масштаба, оно подчиняется своду совершенно новых правил, которые еще никто не формулировал, пока Рейчел не бросила в лицо всем свою перчатку — «Зеленые дороги».

Детки Колена и Джолиньг как раз обнаружили, что их родители — люди ультрасовременные. Сейчас это вроде бы комедия, но вы чувствуете, что надвигается катастрофа, поскольку эти впечатлительные ангелочки готовятся к своему первому полугодию в Харингей-Хайе — со всеми вытекающими из этого соблазнами.

Грэм из гаража сомневается в своей сексуальности. В очередной раз.

Сара Ласситер, медицинская сестра, и ее муж Роберт уехали в деревню, надеясь, что таким образом помогут своей приемной дочурке, чье сердце разбито, начать новую жизнь.

Поскольку Сара покинула больницу, «Зеленые дороги» пробуют для ночных дежурств очередной букет уповающих. Больничный санитар. Скомпрометированный полицейский (Отчаянно Цепляющийся за Свой Значок). Уборщица, Чей Брак Рушится в Издевательствах и Побоях. Одинокий Карикатурист.

Одинокий Карикатурист?! Категоричная и жуткая недопустимость, вот он кто, И как это сценаристы проморгали? Ярость творчества взахлеб. Ужас! Зрители толпами кинутся врассыпную.

Увольнение Джерома Джойса из Харингей-Хайя (да, этот прохиндей с лукавым блеском в глазах сбежал оттуда в крайне аристократический Гретемский пансион для благородных девиц) предоставило преподавательнице физкультуры Ясмин Грант и изнывающему от любви представителю профсоюза Леонарду Рашби Второй Шанс Обрести Счастье. Они теперь пьют кофе; они переваривают свой Романтический Обед при Свечах. Губы Роберта складываются в его коронную Сухую Усмешку. Ясмин прячет голову на его груди. Роберт сжимает ее грудь…

Я все еще ощущал ее. Ощущал под моей ладонью. Ее грудь. Ее тело. Прихоти сюжета бросали Ясмин к Джерому — ко мне — очень часто. Подозрительно часто. Не требовалось особой проницательности, чтобы обнаружить темные подтасовки совести Рейчел. Ясмин служила Рейчел средством ублажать меня.

Конечно, манипулирование, но тем не менее лестное. Ясмин подо мной… Ночные эпизоды…

Я выключил телевизор. Позыв мастурбировать был сильным и пугающим.


Мой режим «рано ложиться и рано вставать» тревожил Рейчел. Она полагала, что я ее избегаю, что она чем-то меня обидела.

— Доброе утро! — приветствовала меня Рейчел, появляясь на кухне в своем кремовом шелковом халате. Он предназначался для женщины значительно моложе, но она носила его с изяществом: непокорные волосы и прозрачная бледность — творение кого-нибудь из прерафаэлитов.

Я направился к черному ходу и натянул сапоги.

— Куда это ты?

— Хочу немножко побродить по лесу, — сказал я.

— А ты завтракал?

— Немножко хлопьев.

— А! — сказала она тихим голоском. — Ну, хорошо. — Она нашла улыбку и тут же ее потеряла. — Ну, приятной прогулки.


Гораздо чаще Рейчел, спустившись в кухню, обнаруживала, что я уже ушел. В предрассветный час всеобщая росистая свежесть опьяняла, точно воздушная текила для легких.

Поблизости был лесок, через который по дну широкой канавы вела дорога, и рощица, где прежде стреляли фазанов, исчерченная головокружительным лабиринтом тропок. Рейчел одолжила мне свой горный велосипед — по-моему, она никогда на нем не ездила, — и я часами развлекался, падая с этой машины. Как-то раз, когда сильный ветер сшиб с веток все дикие яблоки в графстве, я попытался прокатиться по дороге-канаве. Яблоки у меня под колесами были такими же твердыми, гладкими, скользкими, словно шарики в подшипниках. Я все утро разбивался в кровь и вернулся домой, ухмыляясь, как ненормальный.

Но наступил ноябрь, дождь превратил тропки в такую слякоть, что даже мой детский аппетит к грязи был утолен, и я начал искать не такие крутые развлечения.

К востоку находился старый аэродром времен второй мировой войны. За высоким, по плечо, бурьяном прятались длинные полосы разбитого бетона. При дневном свете — ничего сколько-нибудь интересного, но в голубой предрассветный час его однообразие и масштабы намекали на древнее погребальное сооружение.

— Ты не хочешь побывать там со мной? — как-то спросил я Рейчел, надевая сапоги.

— Может быть, в другой раз… Я совсем вымоталась.

— Не могу поверить, что ты никогда там не бывала.

Она пожала плечами.

После этого я не знал, что еще сказать.

— Мне лучше заняться Вечерней Трапезой, — вздохнула она и поднялась с дивана.

— Я тебе помогу, — сказал я. Если это все, что я мог получить от нее, то получу хотя бы это. Я ведь не гордый. — Но ты же просто надрываешься, — добавил я, когда она близоруко наклонилась над сервантом и начала листать свою истрепанную поваренную книгу. — Ты совсем сгорбилась.

— Я в норме, — сказала она.

— Скажи, какие продукты у нас есть, и я приступлю. А ты успеешь принять ванну, расслабиться.

Она чему-то улыбнулась.

— Что?

— Я думала, ты предложишь помассировать мне спину.

Это заставило меня задуматься.

Она закрыла книгу и положила ее на подоконник.

— Массаж я тебе сделать могу, — сказал я. — Хочешь?

— Мне некогда, — отозвалась она.

Я стоял там, бесполезный, все больше злясь.

— Ты не достанешь мне форель из холодильника?

Некоторое время я помогал Рейчел, а потом поднялся наверх, решив почитать.

Я даже не сумел отыскать в книге нужное место.

Я думал об утренних волосах Рейчел, рассыпавшихся бурными прядями по ее плечам и по кремовому шелковому халату. Я вспоминал ощущение от ее волос, когда закладывал прядку ей за ухо. Я думал о ее халате. Я вспоминал, как увидел его висящим в ванной, Я не заметил, как книга закрылась. Меня пробрала дрожь. Ужасаясь себе, я уронил книгу на пол, встал и прошел в ванную.

Он висел там. Я стал липким от пота. Я потрогал его. Шелк под моими пальцами был холодным, словно мороженое. Я поднес его к лицу. Он пах миндалем. Не знаю, как долго я стоял там.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кровать с книгой и на этот раз нашел нужное место. Я прочел страницу, потом прочел еще раз, затем прочел в третий раз.

Мое левое веко снова задергалось. Если бы я зевнул, то вывихнул бы нижнюю челюсть.

Задняя дверь со скрипом отворилась. Я прислушался, не раздадутся ли голоса. Ничего конкретного я не услышал.

Я вошел в ванную, сообразил, что делаю, повернулся на каблуках и тут же вышел, бешено захлопнув дверь позади себя.

Из кухни донесся веселый голос:

— Это ты?

Я глубоко вздохнул.

— Пора обедать, — крикнул Фрэнк.


После многих лет студийных интриг Рейчел умела прятать свои карты; это разумелось само собой. Но поведение Фрэнка было настолько не в его характере, что я ничего не мог понять.

Он начал нас сталкивать, почти добиваясь, чтобы что-то произошло. Будто физик-ядерщик, который сшибает атомы, пытаясь узнать, из чего они состоят.

Например, в будние дни он завел обыкновение зазывать нас в местный паб на ланч. Приносил на подносе напитки, угнездившиеся среди груды хрустящих пакетиков. Поджаренная на Меду Ветчина и Горчица, Жаркое По-Деревенски с Овощами и Рыба. И так далее. Затем как-то раз он вообще не явился. В результате мы с Рейчел прихлебывали настоящий дрожжевой эль в идиотском кабачке для некурящих, который не нравился ни мне, ни ей.

Правда, там подавали отличные сосиски с пюре, но даже тут хозяева умели создать впечатление, будто вы в гостях у ехидного пожилого родственника.

Рейчел смущалась, когда пила наедине со мной. Понимала ли она, чего добивается Фрэнк?

Я попытался заговорить с ней, но она сказала только:

— Давай уйдем отсюда.

Стоянка находилась недалеко, но зарядил дождь, и было очень зябко.

Когда мы пришли на стоянку, Рейчел взяла меня под руку. Она дрожала, промерзнув до костей. На ней было ее длинное коричневое пальто с воротником из искусственного меха, настолько натуралистичного, что возмущенные первокурсники иногда метали в него окурки. Я обнял ее, она пристроилась у меня под подбородком. Ее волосы щекотали мне нос. Я нагнул голову и рискнул поцеловать ее в темя. Она настолько замерзла, что, вероятно, даже не заметила этого. Я погладил ее по спине. Ее лопатки были такими четкими, такими острыми, что я почувствовал, как они движутся у нее под пальто — будто птицы, накрытые сетью.

Я скрипнул зубами, чуть не вывихнув челюсть. Было очень больно. Я осторожно отодвинулся от Рейчел и потер больное место. Мы пошли к машине.

Пока Рейчел бережно расправляла складки пальто, я изучал свое лицо в зеркале заднего вида, осторожно разминая кожу под подбородком. Говоря откровенно, я был не в лучшей форме. Но все равно рискнул:

— Я купил тебе подарок, — сказал я хрипло, когда она пристегнулась. Но Рейчел, заговорившая в ту же самую секунду, меня не расслышала.

— Я завезу тебя домой, а сама проскочу в «Саффрон-Вальден». У нас кончилось молоко, и заодно куплю на вечер чего-нибудь вкусненького.

— Я поеду с тобой, — сказал я.

— Ты простудишься.

— Дождь сейчас перестанет (иногда она бывает чуть ли не хуже Фрэнка).

Она включила обогреватель на максимум.

— Чтобы ты согрелся, — пояснила она.

— Бога ради!

Некоторое время мы ехали в молчании.

— Не включить ли музыку? — спросила она.

Теперь я уже не знал, нужно ли мне все это. Но колеблющийся проигрывает.

— Разреши, я выберу, — предложил я. Я поиграл с кнопками стерео, делая вид, будто сверяюсь со списком Фрэнка Нэпстера. Я знал, что список составлен Фрэнком. Тут ошибки быть не могло. «Все кроме девушки». «Прекрасный юг». Алайнис Моррисетт. «Техас». Тут я достал мой подарок и вставил его в щель.

— О Господи! — Она посмотрела на меня. Перевела взгляд назад на дорогу. — Где ты это нашел?

Элла Фитцджеральд поет Коуда Портера. Оркестр Бадди Брегмана. «Всю ночь напролет», «Люблю ли я тебя?», «Каждый раз, когда мы говорим: «Прощай».

— Я уже сто лет этого не слышала!

— Поставить что-нибудь другое?

— Господи, нет!

Я не удержался от того, чтобы не поддразнить ее:

— Если предпочитаешь, то у Фрэнка есть Шерил Кроу. Я еще не слышал…

— Да нет же! Ну, пожалуйста!

«Я люблю Париж». «Мисс Отис сожалеет».

— Это так… так чудесно!

— Я подумал, что тебе понравится, — сказал я.

— Теперь я никогда не слушаю ничего стоящего.

Диск прокрутился до конца. Было невыносимо душно. Рейчел включила отопление на слишком большую мощность, и я опустил стекло с моей стороны. Воздух казался густой отравой.

— Проиграй еще раз!

«Проиграй еще раз, Сэм».

— Ну, давай же! Это пробуждает воспоминания.

Еще бы! Работая допоздна в студии, вписывая тот или иной выверт в изменчивый характер Старины Блескоглазого, мы никогда ничего другого не слушали.

«Слишком жарко».

Парковка была бесплатной. Рейчел нащупала кнопку громкости и нажала до предела. Мы опустили стекла и высунулись наружу, глуповато улыбаясь всем и каждому, пока мужчина в кепке с трудом не вывел свою «хонду» задним ходом и не освободил нам место.

— Подожди здесь, — сказала она.

— Я иду с тобой.

— Нет-нет, ты ведь только-только согрелся! — Она открыла дверцу. Когда она вылезала, ее юбка всколыхнулась. Она запахнула пальто и побежала в магазин. Я смотрел на ее ноги.

Я ждал. Я проверил Шерил Кроу. Я снова включил Эллу Фитцджеральд. Внутри меня была пустота. Я купил Эллу не ради общих воспоминаний. Я купил ее не потому, что хотел сделать приятное Рейчел. Я купил ее как оружие. Я купил ее ради определенной цели, и теперь, когда цель была достигнута, я был таким же распорядителем чужих жизней, как Фрэнк, но только хуже, так как отдавал себе отчет в своих действиях. В кармане на дверце была початая пачка «Уэтерз Ориджиналс». Я достал одну лепешку и начал сосать. Моя челюсть дернулась и заскрипела. Я погладил ее ладонью.

В стекло постучали. Рейчел широко улыбалась. В обеих руках она держала по пакету. Я открыл дверцу. И будто в кошмаре увидел, как она забирается внутрь и говорит: «Посмотри-ка на вкуснятинку к ужину».

Однако она сказала:

— Почему бы нам сегодня вечером не послушать всякую старину?


Прежде эта комната служила ей студией, и там накопилась масса всякой всячины, когда Рейчел обзавелась офисом в городе. Какого там только не было хлама — старая мебель, одежда, занавески.

И сохранилась ее старая радиола — та, которую она держала в студии, чтобы не свихнуться во время частых ночных бдений. Одному Богу известно, что происходило внутри этой штуки, но стоило всего лишь встать, как проигрыватель отключался, сменяясь Четвертым радиоканалом.

— Подставь стакан, — сказала она.

Ну хотя бы в винах Фрэнк знал толк.

Мы начали благоразумно. Элла. Билли, Дюк. Еще бутылка.

— Хочешь есть?

— …множко.

— Я принесу чего-нибудь из холодильника, — сказала она и вышла.

У окна стояла настольная лампа с оранжевым абажуром. Я включил ее, прошел к двери и погасил плафон. Внезапно возникло ощущение борделя. Вот вам и создание атмосферы! Я включил плафон. Вошла Рейчел с подносом, нагруженным овсяными лепешками, полистироловыми коробочками из кулинарии и приличным сыром. Она поставила поднос на пол у радиолы.

Включилось Радио-4 и забормотало что-то о «…проблемах стеллажей, угрожающих не одной интеллектуальной семье…»

— Мать твою, — буркнула она.

Я снова наладил проигрыватель, а Рейчел тем временем разложила угощение. Она включила настольную лампу, потом пошла к двери и выключила плафон.

— Так-то лучше, — сказала она. Мы словно оказались внутри порнофильма семидесятых. Она улеглась рядом со мной. Оранжевый свет озарил ее ноги.

Мы ели. Мы разговаривали, и вспоминали, и расслаблялись. На половине «После ужина в маленьком клубе» с Куртом Майером, я застыл — с ладонью на ноге Рейчел, до того я забылся. Рейчел приподнялась, опираясь на локти. Оранжевый настольный свет придавал ее худому лицу почти свирепый вид. Я начал осторожно поглаживать ее колено. Она закрыла глаза. Адаптер поднялся, и проигрыватель перестал вращаться. Я сел на пол.

— Это было хорошо, — сказала она.

Окончательно добил нас альбом Кита Джарретта «Стандарты».

— О Го-осподи, ты только его послушай!

Рейчел захихикала.

Джарретт так ревниво относится к своей музыке, что губит даже студийные записи, подвывая мелодии. Некоторое время мы мяукали вместе с ним, как когда-то, потом Рейчел решила, что надо прокрутить и поискать особенно жуткие места.

— О черт!

— Он, словно кошка на раскаленной сковороде.

Потом все пошло еще глупее. Рейчел и сценаристы «Зеленых дорог» примерно на втором году передачи пережили долгую стадию китча, и Рейчел умудрилась сберечь чуть ли не все альбомы. «Чаксфилд играет Саймона и Гарфункеля», «Хай-фай, товарищ Рея Кониффа».

— О черт! Только послушай! «Импровизация на «Танец феи Драже», а?

— Ну так как?

— Да поставь ее, поставь!

Нина и Фредерик: датско-голландская пара, поющая калипсо очень скверно и очень-очень искренне. Даже акцент изображают. На обороте конверта большими жирными буквами приглашение: «Вы отлично проведете время в обществе НИНЫ и ФРЕДЕРИКА».

И мы провели.

— Рейчел!

— Да?

— Какие у тебя планы на завтра?

— Никаких, — сказала она. — А что?

— Почему бы нам не провести денек на природе?

— И где?

— О, — сказал я, — не знаю. На пляже. В Дорсете. Или Корнуолле.

Она смотрела на меня очень долго.

— Далековато, — сказала она.

— Мы могли бы поехать сейчас же, — предложил я. — Я сяду за руль, и ты сможешь поспать в машине.

Она засмеялась.

— Я серьезно.

— Дело не в том.

— Так в чем же?

— Ты же никогда не бывал в Корнуолле.

Она неверно истолковала мое выражение: решила, что я не понял.

— Ты бывал только в том Корнуолле, который создали мы, — сказала она. — Только в «Зеле…» — Она прикусила язык. — Извини.

Во всяком случае, у нее достало порядочности покраснеть.

— Мне хотелось бы увидеть настоящий Корнуолл, — сказал я слабым голосом.

Но она поняла, что теперь я напрашиваюсь на жалость, и не собиралась идти мне навстречу.

— Ну а Фрэнк?

— Что — Фрэнк?

Она засмеялась и погладила мою щеку.

— Нам же придется взять его с собой.

— Почему?

— Ну как же иначе?

И разумеется, она была права.

Не в первый раз я вернулся к вопросу, почему Фрэнк согласился на операцию. Не было ли тут — если оставить в стороне все его самопожертвование — элемента жестокости?

Рейчел сделала движение, чтобы встать. Но я все еще держал ее руку.

— Что?

— Рейчел! — Я попытался ее поцеловать. Она отодвинулась.

Я не мог ее понять.

— Ведь ты хотела?

— Конечно, я тебя хочу, — шепнула она.

От восторга я не мог найти слов. А когда нашел, она прижала палец к моим губам.

— Спешить незачем, — сказала она, — ведь так?

— Я открыл рот, обволок губами ее палец.

Но она его отняла.

— Что…

— Это не игра, — сказала она. Я поднял голову. Желание исчезло из ее глаз.

Я не мог понять, каким образом разрушил недавнее ее настроение.

— Разве?

— Я хочу, чтобы это что-то значило.

В раздражении я закусил губы.

— Конечно, это что-то значит, — сказал я. Секунда за секундой настроение улетучивалось. — Ты и я — мы предназначены друг для друга.

— Ты умеешь уговаривать, Джерри.

Желание угасло, а теперь даже ее симпатия исчезла.

— Так как же?

Она пожала плечами.

Мой гнев нарастал. Я сказал:

— Ну, если ты и к этому времени меня не узнала…

Она засмеялась. Ледяным смехом.

— Ах, Джерри, — сказала она. — Я тебя знаю. Насквозь и до самого донышка. В том-то и суть.

Я понял, что надо мной издеваются, почувствовал себя по-детски обиженным.

— Ты хочешь, чтобы это что-то значило? Ты говоришь, как школьница!

— Разумеется, кому и знать, как не тебе, — парировала она.

— Если бы я теперь выглядел, как в «Зеленых дорогах»…

Она испустила торжествующий вопль, будто я себя выдал.

— Это не имеет никакого отношения к тому, как ты выглядишь.

— Я ненавижу его лицо, — сказал я. — Это такая боль!

Она отодвинулась от меня.

— Не понимаю, как ты терпишь его запах, — сказал я.

Ничего не мог с собой поделать.

— Вернись, — позвал я.

Но она уже отошла настолько, что я не мог до нее дотянуться.

— Прости, — попросил я. Но только, чтобы она вернулась. Обмануть ее не удалось.

— Нам нужно почистить ковер, — сказала она, открывая дверь. — Пока винные пятна не засохли.


Я проснулся с такой гудящей головой, что пропустил утреннюю прогулку. Головная боль была какой-то странной: за ней крылась не просто дегидратация. Давление. Пронзительный писк во внутреннем ухе. Ритмичный стук. Головная боль, которая гонит коров в укрытие, под деревья. Головная боль, от которой бесятся собаки и скисает молоко. Которая предсказывает ураган.

Я посмотрел в окно.

Ну, подумалось мне, в народных приметах я явно не силен.

По всему горизонту полоса влажного бледно-желтого света отделяла небо от земли, суля свежее утро и ясный день. Ни единого облачка. Кабриолет Фрэнка сверкал, будто карета из волшебной сказки.

Я прошел в ванную, отыскал флакон кодеина и проглотил пару таблеток.

К завтраку я спустился вовремя: бекон, яйца, хлеб, тридцать семь сортов джема.

— Страстноцветный, банановый и бутербродное масло?

— Попробуй, — посоветовала мне Рейчел.

— О черт!

Я ощутил, как Фрэнк под столом нашел руку Рейчел.

— Рейчел, — сказал я, — хочешь погулять со мной?

— Нет.

— Нет?

— У меня много дел.

Мертвое молчание, пока я надевал сапоги. С задней стороны двери я снял макинтош и перекинул его через руку. Я открыл дверь черного хода.

— Увидимся, — сказала Рейчел тонким-претонким голоском, и я подумал, что, видимо, Фрэнк поговорил с ней о вчерашнем вечере.

Я пошел в направлении аэродрома. Обычно я садился на велосипед, но в этом моем состоянии я обязательно выкинул бы какую-нибудь глупость и раскроил бы себе череп.

Да и так я все время забывал сторониться машин.

Мне настоятельно надо было что-то сделать. Мне хотелось причинить боль Фрэнку. Мне очень хотелось причинить ему боль. Ревнуя к нему и бешено злясь на него за его самодовольные игры, я был рад причинить боль себе, лишь бы стало больно ему. Наконец прямо впереди меня обещанием, пусть запоздалым, но исполненным, над горизонтом заклубилась грозовая туча. Она была грязного буро-черного цвета — туча из запекшейся крови. В голове вновь застучало, и боль стала острее. Но от мысли, что ее испытывает и Фрэнк, становилось легче.

Тем не менее я продолжал идти прямо навстречу грозе. Я приветствовал ее: безоблачный день рассыпался, притворство кончилось. Я должен был сделать что-то, чтобы положить конец этому сожительству. Я знал, что мне надо сделать, и прекрасно понимал: это означает мое исключение. Но в тот момент такая цена не казалась чрезмерной.

Правда, меня уже убрали, мой персонаж был заменен другим. Но мой код все еще имел ценность, все еще заслуживал сохранения. Словом, у меня еще оставалась пара стрел.

— Фрэнк, — позвал я. — Фрэнк!

Но Фрэнк не появился.

— Фрэнк!

Фрэнк, который впустил меня. Фрэнк, который взял меня в долю. Фрэнк, который всегда хотел только помочь, наладить.

— ФРЭНК!

Ничего не произошло. Он не появился. Он предоставил мне свободу действий. Он оставил меня одного в этом своем теле, в этой дряблой бледной плоти. Предоставил распоряжаться этим лицом, с которым я не совсем управлялся, которое оставалось мне чуть-чуть не впору и которое причиняло сильную боль, словно плохо пригнанная маска.

В уголке моего глаза вспыхнула и погасла молния, будто проблеск солнечного света на хроме. Гром зарокотал на добрых десять секунд позднее и так слабо, будто служил контрапунктом к стуку у меня в мозгу. Я поглядел на грозовую тучу — и сердце мое замерло.

Она поднялась на немыслимую высоту. Она нависала — исковерканная грибная шляпка, разделенная спереди на две доли, словно мозг, и такая же бугристая. Она поднялась над изгородью, а я поднимался вверх по склону ей навстречу. Мы двигались друг к другу.

Десять минут, сказал я себе.

Еще десять минут — и я буду на аэродроме. Еще десять минут — и я буду на том месте, которое могло бы стать нашим новым началом. Рейчел, хочешь погулять со мной?

Внезапно чувство несправедливости от всего этого: и сожительства, и того, что оно обещало, и того, чем обернулось на деле — поднялась во мне клокочущей волной, и я зарыдал так отчаянно, что не смог идти дальше. Или я хотел слишком многого? Были ли мои ожидания такими уж неразумными? Я ведь желал только, чтобы меня на время приютили, приняли мою виртуальную сущность — теперь, когда не стало «Зеленых дорог». Я думал, что скромное существование, даже частичное, все-таки лучше, чем ничего. Что полужизнь лучше никакой жизни. И я принял предложение Фрэнка, быть может, думая возобновить дружбу с женщиной, которой был «зачат», у которой учился, для которой работал и которую… да… любил.

И если в эти последние дни я замахнулся слишком на многое, если я вообразил, будто могу отобрать ее у него, так что? Что бы я мог сделать — жалкая зависимая условность, всего лишь призрак в облике Фрэнка?

А теперь Фрэнк — всегда готовый прийти на помощь старина Фрэнк — не пожелал даже откликнуться, когда я его позвал.

— ФРЭНК!

Но и отпустить меня он не соглашался.

Я ведь хотел лишь чуточку загробной жизни. И получил ее. Но то, что дал мне Фрэнк, было адом.

Я стоял, как идиот, посреди дороги, и по моему лицу катились слезы. Я стоял и ждал, чтобы хлынул дождь и смыл их.


Но дождь не хлынул. Туча прошла мимо, столкнувшись с новым атмосферным фронтом. Сизо-черные гряды вздымались, клубясь под невидимым натиском. Все небо почернело, будто воздух, сражаясь сам с собой, покрывался синяками и отступал. У меня не осталось слез. Измученный, с мокрым лицом, испытывая омерзение к своему плену в чужой плоти, я повернул тело Фрэнка назад к дому.

Я добрался туда всего за несколько секунд до того, как разверзлись хляби небесные и сплошной завесой хлынул дождь. За пару минут дорога превратилась в грязевой поток. Я стоял у кухонного окна, смотрел и смеялся от облегчения.

— Фермеры будут в восторге, — вздохнула Рейчел, встав рядом со мной.

Заработала сигнализация драгоценного автомобиля Фрэнка. Она мигала и визжала, но расслышать ее за шумом дождя было трудно.

— Погляди, нет, ты только погляди! — ликовал я.

Я был на пределе.


К бифштексу Рейчел приготовила беарнский соус. Тогда наконец-то явился Фрэнк. Быть может, ничто другое его просто не интересовало. Быть может, мне следует использовать это, чтобы освободиться. Быть может, мне следует повести его в паб, заказать обед и просто сидеть, сложа руки, пока в ноздри мне бьет аромат подливки. Не давать ему есть, пока он меня не освободит.

— Ну, как тебе? — спросила она меня веселым голосом.

— Недурно, — сказал я. — Яичный, верно?

Дождь монотонно барабанил в кухонное окно. Дальние молнии раскалывали небо.

Потом мы прошли в гостиную, прихватив непочатую бутылку и смотрели последние известия, во всяком случае пытались, однако дождь хлестал в окна с такой силой, что стекла дребезжали в рамах, а из-за всеобщей наэлектризованности изображение искажалось помехами.

…обесценивание…

Гроза теперь бушевала с такой яростью, гром грохотал так близко, что Фрэнк все время подкручивал настройку маленького телевизора, пока он не зажужжал и экран не превратился в пляску извилистых линий.

…отставку…

— Я просто хотел сказать «спасибо», — сообщил я. Потому что, безусловно, имелся более простой способ положить сожительству конец. Более прямой, более честный способ. То есть рассказать Рейчел о моих чувствах.

Разумеется, все пошло наперекосяк.

— Чудесный отдых.

— С такой добротой.

— Фантастический соус.

— Так мило с вашей стороны.

Не было никакого смысла бубнить все это и дальше.

— …Перестать вам надоедать.

Рейчел хотела поставить рюмку на кофейный столик, но промахнулась, рюмка упала и закатилась под кресло, а вино начертило аккуратный лунный серп на кремовом ковре. Рейчел вскочила так быстро, что ушибла ногу о край стола. Подавляя рыдание, она убежала на кухню.

Фрэнк сделал глубокий вдох, выдохнул воздух до конца и съежился в своем кресле. Затем поднялся на ноги, будто собирающий себя по косточкам скелет.

— Ты долбаный… — сказал Фрэнк.

Он схватил пульт дистанционного управления, поставил громкость на максимум, так что я ничего уже не слышал, а затем оставил меня одного.

В кухне что-то соскользнуло на пол и разбилось.

Я не знал, что мне делать.

И тут я услышал, как открылась задняя дверь. Я подошел к окну и успел увидеть проходящую мимо Рейчел. Она так торопилась, что продолжала на ходу застегивать свой дождевик.

Когда она повернула к дороге, вспышка молнии озарила все вокруг. Но направилась Рейчел не к Такстеду, как я ожидал, а в другую сторону, к лесу. В мгновенном белом свете она выглядела до нелепости красочной — румяные щеки, зеленые сапожки, — ну просто иллюстрация из детской книжки. Я наклонился вперед, мой нос расплющился о стекло, что-то во мне дрогнуло. Что-то поддалось.

Куртка Фрэнка была брошена на спинку стула в кухне. Я забрал его ключи, открыл заднюю дверь, преодолевая ветер.

На ногах у меня были кроссовки. Они промокли насквозь за те несколько секунд, которые потребовались, чтобы добежать до машины.

Мягкий верх сотрясался и дергался, словно ветер должен был вот-вот его сорвать. Я отпер дверцу, машина приветственно пискнула.

Я забрался на сиденье и закрыл дверцу. Внутри оказался обычный интерьер «эскорта». Замок зажигания я нашел сразу. Двигатель завелся с первого оборота. Кузов задрожал, словно отряхивающаяся собака. Фонари заднего хода осветили столбы ворот и дорогу. Я нервно подогнул пальцы ноги на педали газа, отпустил сцепление, и двигатель заглох.

Я поворачивал ключ и так, и эдак, чтобы снова его запустить. Я более плавно нажал на педаль. Я отпустил сцепление. Колеса завертелись, выкапывая в грязи могилы для себя.

Дверь кухни распахнулась.

Меня охватила паника. Что мне вообразилось? Что Фрэнк каким-то образом выскочит из дома и с воплями набросится на меня?

Ловкий трюк, учитывая, что он был уже ЗДЕСЬ, покоился в глубине плоти, которую — в данный момент — контролировал я.

Тем не менее, как ни глупо это звучит, я запаниковал — выжал газ, и машина прыгнула назад, будто испуганный зверь. И пошла юзом. И завихляла. Но Бог милостив, и когда я открыл глаза, то обнаружил, что стою на дороге.

И не только я был цел и невредим, но и машина была повернута в нужную сторону.

Ухмыляясь, я включил первую передачу.


Нагнал я ее очень быстро. Она все еще шла, наклонив голову навстречу ветру и сгорбившись. Я погудел. Она не остановилась. Я немного ее обогнал, затормозил и позвал по имени. Она обогнула машину. В конце концов мне пришлось вылезти и остановить ее. Не помню, что я сказал, как убедил ее поехать со мной. Я потратил вечность, чтобы она наконец села в машину.

— Куда ты шла? — спросил я ее.

Из моих волос мне на лицо сыпались дождинки.

— Я хотела погулять по лесу. — Быстрым сердитым движением Рейчел сдернула косынку. Ее волосы были всклокочены. Пряди упали ей на глаза. Такой старой я ее еще никогда не видел — и обиженной, как трехлетняя девочка. Сердце у меня надрывалось, грозя лопнуть.

— В такую погоду?

— Лес в низине, — сказала она. — И там тихо.

— Меня удивляет, как ты вообще разбирала дорогу.

— О-о! — взвизгнула она, внезапно сорвавшись. — Я никуда не шла.

Она нагнулась и поставила сапожки сбоку. Она настояла на том, чтобы снять их, прежде чем сесть в машину. «Не то я там все перемажу!» Фрэнк хорошо ее выдрессировал. Ветер набрызгал дождя мимо нее в открытую дверцу. Капли повисли на приборной доске. Я включил обогреватель.

— Так мы едем домой? — спросила она.

Я смотрел на дождь.

— Фрэнк?

— Не Фрэнк, — сказал я. — Джерри.

— Джерри? — сказала она с удивлением. — Что ты здесь делаешь?


Уместный вопрос.

Никто до операции не мог объяснить толком, каким образом Фрэнк и я будем делить одно тело.

«Так откуда я буду знать, когда забирать тело Фрэнка?»

«Вам не надо будет знать. Это произойдет само собой».

«А что если Фрэнк захочет вернуть контроль?»

«Это от него не зависит. И от вас тоже. Это происходит само собой».

«Каким образом?»

«Определенные эмоциональные моменты стимулируют в мозгу Фрэнка соответствующую реакцию. Он вступит в действие, когда захочет, вы вступите в действие, когда захотите».

«А когда я не в действии?»

«Иногда вы будете сознавать себя, иногда — нет».

«А кто это решает?»

«Это происходит само собой».

«Я имею в виду: кто решает?»

«Комплекс глубинной грамматики эмоциональных стимулов».

«Чего-чего?»

«Сюжет, если угодно».

«Какой сюжет?»

«Ваш сюжет. Сюжет Фрэнка. Сюжет, который вы разыгрываете вместе».

«Но это же не эпизод «Зеленых дорог»! Это же будет происходить на самом деле!»

«И тем не менее это сюжет».

В конечном счете, разве не это было великим открытием Рейчел — именно то, что сделало возможным «Зеленые дороги»? Сознание сотворит сюжет из чего угодно. Вымысел столь же необходим сознанию, как и сами события в полной наготе фактов.

— Если ты думаешь, что Фрэнк может сделать тебя счастливой, — сказал я, — ты ошибаешься. — Я чувствовал себя подлецом, произнося эти слова губами Фрэнка. Но мне было уже не до правил хорошего тона. Я поставил скорость и направил машину вверх по дороге к боковому шоссе, которое ведет из Такстеда на юг в сторону Станстеда.

Повсюду валялись ветки, сучья и всякие обломки; на перекрестке лес словно вывернулся наизнанку. Перед фарами кружили обрывки черноты. Слишком поздно я осознал, что это были птицы: вороны, сброшенные бурей со своих деревьев.

Автомобиль завибрировал и накренился под внезапным ударом ветра.

— Ну? — сказала она, ожидая, чтобы я развернул его и поехал к ее дому, и к теплу, и — посмотрим правде в глаза — к Фрэнку.

Я поглядел на нее. Я был здесь не для того, чтобы ублажать ее. Я поставил первую скорость, свернул влево на асфальт и поехал на юг.

Если она удивилась, то ничем этого не выдала.

— Это не твоя вина, — сказал я, — а Фрэнка.

Она пожала плечами.

— Но ты не слишком промокла?

Она скрестила руки на груди.

— Оставь меня в покое.

Шоссе усеивали ветки. Я ехал вверх осторожно, на второй передаче, а на поворотах ставил первую. Местами асфальт был залит жидкой грязью. Забитые кюветы превращали все понижения дороги в водные препятствия.

— Но чего он в конечном счете добивается?

— Что-что?

— Да Фрэнк, — сказал я. — Чего он хочет?

— Просто старается помогать, — сказала она с проблеском былой иронии. Она прикусила сломанный ноготь. Руки у нее были воспаленно-красными от холода. Я поставил отопление на максимум. (Мне хотелось согреть ее руки в своих. Мне хотелось ощутить их загрубелость. Мне хотелось ощутить ее пожатие.)

— В мире, набитом скверными идеями, — сказал я, — его идеи — самые скверные.

— О чем ты?

— Впустить меня, — сказал я. — Позволить мне разделять с ним его плоть. Для тебя ведь это не легче, чем для меня.

Несколько секунд Рейчел смотрела на меня, затем быстро отвела взгляд.

— Ты хотела что-то сказать? — спросил я.

— Ничего.

— Что?

Мы поднялись на гребень холма. Лес остался позади. Теперь на нас обрушилось все бешенство ветра. Я снова перешел с третьей передачи на вторую, потому что, как я ни осторожничал, на поворотах машину заносило. Потухший было дождь полил с удвоенной силой. Я включил противотуманные фары.

Она обернулась ко мне. По-моему, она пыталась рассмеяться.

— Ты думаешь, это был Фрэнк?

— Что?

— Ты думаешь, это Фрэнк решил разделить свое тело с тобой?

Видимость была такой скверной, что я различил перекресток только тогда, когда мы на него выехали. Я вжал педаль тормоза в пол, и машина мягко остановилась на обочине под указателем. Я дал задний ход и повернул в нужном направлении.

— Конечно, Фрэнк, а кто же, — сказал я. — Посмотри, как он подгоняет нас друг к другу, будто кусочки мозаики. Это очевидно.

На этот раз смех — если это был смех — добрался до ее губ.

— О Господи!

— Я не говорю, что он тебя не любит, — сказал я. — На свой ушибленный лад.

— Конечно, он меня любит, — подтвердила она. — Оттого он и согласился.

Я уставился на нее.

— Смотри на дорогу, — напомнила она.

Я уставился на дождь.

— Прежде у нас все было хорошо, — сказала она. — Когда я покинула «Зеленые дороги», мне стало одиноко. Я чувствовала себя выжатой. Я чувствовала себя старухой. Фрэнк был… ну, он хотел помочь. Но дело в том, что он не слишком заинтересован…

— Черт!

— Вот почему я спросила его, не согласится ли он, чтобы ты…

Я засмеялся. Я подумал, что это шутка. Шутка в дурном вкусе, но…

Рейчел снова отвернулась к своему окошку.

Я уставился на ее затылок.

— Нет, — сказал я, отчаянно желая, чтобы это было не так.

— И он сказал «да». Он согласился.

— Меня сюда водворила ты?!

— По взаимному согласию.

— По взаимному…

— Не сердись, — сказала она умоляюще. — Мы думали, что вы двое поладите.

Дождь немного поунялся. Ветер дул все так же свирепо. Я устал больше, чем полагал — все мои реакции стали теперь замедленными. Преодолевать в машине ветер, учитывать мощность двигателя, сделанного на заказ — все это не могло не сказаться.

— Пожалуй, мы это как следует не продумали, — призналась Рейчел.

— Я не верю тому, что слышу.

— Джерри, люди в реальном мире подлаживаются друг под друга, — голос у нее был старческим. — Они выстраивают отношения. Они идут на компромиссы. Они творят свое счастье из кусочков.

— Так в чем заключалась идея? — Я сглотнул. Слишком уж гротескным это было. — Фрэнк — по будням, я — на выходные?

— Примерно так, — сказала она и скрестила руки на груди.

Это не было правдой. Мои слова ранили ее, и теперь она просто защищалась, отвечая жестокостью на жестокость.

Если я требовался ей для секса, она могла бы получить меня в ту ночь, когда мы заново открыли ее коллекцию дисков. Но тогда она остановилась. Она хотела, чтобы мы подождали. Она хотела чего-то большего.

Чего же?

Ветер был таким сильным и ровным, что вокруг весь пейзаж выглядел пригнувшимся с запада на восток: живые изгороди, трава, ветки деревьев — все кренилось под косыми углами, трепеща, будто в любую секунду деревья, изгороди, столбы, крыши и даже наша машина могли быть подхвачены ветром и улететь.

— Прости, — сказала она, все еще прячась за стеной холода. — Ты всегда был моим любимцем, сам знаешь. Ты самый лучший актер из всех, кто играл у нас.

Это было уже слишком. Непереносимо было видеть ее такой — настолько замкнувшейся, настолько холодной. И я не выдержал, я выплеснул наружу все. Я сказал, как сильно люблю ее. Что всегда ее любил, с того самого мгновения, когда осознал свое существование, с той секунды, когда понял собственную природу.

И я бы рассказал ей больше. Я бы рассказал ей о всех случаях, когда следил за ней через замкнутую телевизионную систему, когда она работала в студии всю ночь напролет. Наблюдал, как растет ее мастерство. Видел, как она начала уставать. Понимал, что она стареет. Как я (и очень часто!) томился желанием вырваться из «Зеленых дорог», каким бы богатым ни был тот мир, и быть с нею в ее мире, реальном мире (что бы эти слова ни означали).

— Ну же, Джерри, — сказала она ласково, будто утешая ребенка, несчастного влюбленного мальчишку двенадцати лет. — Не огорчайся так.

Нестерпимо!

— Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне?

— Потому что я сделала ошибку, — сказала она.

— Какую ошибку?

— Я хотела тебя для романтики. И не хотела чувствовать себя забытой.

— Но ведь ты можешь получить от меня все это!

Она засмеялась.

— Я знаю. Как ты не понимаешь? Я знаю! Да только теперь, когда ты здесь, я пришла к выводу, что хочу вовсе не этого.

— Так чего же ты хочешь?

— Я думала, что сумею тебя изменить.

Это превосходило всякое вероятие.

— ИЗМЕНИТЬ меня?

Она засмеялась.

— Нелепо, — сказала она уже более непринужденно, более дружески. — Не правда ли?

— Изменить меня? Каким образом?

— А как ты думаешь?

Истина, подхихикивая, медленно обретала ясность.

Она хотела меня изменить!

Так что нового под луной? Этого хочет каждая женщина. Каждая школьница.

— Ты хотела меня исправить!

Она смущенно закусила губу.

— Ведь так?

— Ничего не могла с собой поделать, — сказала она. — Ты же написан именно таким. Таким тебя написала я. Женщины ничего не могут с собой поделать, до того им хочется очистить тебя от недостатков. Таково твое обаяние. Твое непричесанное обаяние, — она покачала головой, удивляясь себе. — Казалось, уж кто должен был это знать, как не я, верно?

— Но я могу измениться, — упрямо сказал я. Однако в глубине сердца я знал, что лгу.

Я был жеребцом. Таким я был написан. Таким меня написала она. Оптимальный мужчина ее фантазий.

К этому времени я был уже порядком заезженным жеребцом — после восьми лет сюжетных перипетий кто бы не поизносился? А теперь и отставным конягой — теперь, когда другой актер, только что сертифицированный бета-тестом, был запущен в «Зеленые дороги» вместо меня.

Но до тех пор, пока катализатор — будь то студийный искусственный интеллект или кровь и органика человеческой центральной нервной системы — откуда-то управляет программным обеспечением, именуемым Джерри Джонсом, я остаюсь и навсегда останусь жеребцом.

— Я люблю тебя. Я могу измениться.

— Нет.

— Разве люди не меняются?

— Меняются.

— Ну и я изменюсь.

— Ты не личность, — сказала она. — Ты синтезированный актер.

— Ну и что? — спросил я гневно. — Или ты хочешь сказать, что есть разница? Какая еще разница? Какая, мать ее, разница? Я живу двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, как и ты. Я сплю. Я испражняюсь. Я совокупляюсь. И нет никаких различий. Мыльный мир. Реальный мир. Они — зеркальные отражения друг друга. Ты сама всегда так говорила. Или это было вранье, которым ты пичкала цветные приложения?

— Да, — сказала она. — Вот именно.

И я заткнулся.

По полям к востоку внезапно разлилось серебро. В зеркале заднего вида я на секунду увидел луну, восходящую за прорехой в тучах.

Окраины Годманчестера были завалены мусором из бачков, опрокинутых ветром.

— Джерри, где мы?

— А-одиннадцать-девяносто-восемь.

— Это должно что-то означать?

— А-четырнадцать.

— Что-о?

— М-шесть, М-пять. Дорсет. К утру Корнуолл. Как мы и планировали.

— Ты с ума сошел?

— Ну, мы можем свернуть на М-один.

— Останови машину.

— Иди ты! Я хочу увидеть Корнуолл.

— Останови… Стоп!

Она могла бы и не говорить. Я уже нажал на тормоз.

По кюветам катились картонки из-под хлопьев. Под щетку «дворника» попал чайный пакетик и тут же исчез. В воздухе перед нами повисли неподвижные листья, поблескивая в лучах фар, трепеща, будто подвешенные в пустоте какой-то магической силой.

Дерево было не очень большое. То есть для дерева. Мы пошли юзом, завихляли. Рейчел закрыла глаза, мое сердце заходило ходуном: такой безмятежной она выглядела, будто уснула на сиденье. Я пожалел, что у меня нет секунды обнять ее. Хотя я и мог бы. Все равно никакого толку от меня не было.

Мы налетели на поваленное дерево. Сук пробил заднее боковое стекло, вздыбился и прорвал крышу. Пронзенная машина въехала на ствол и остановилась. Левое колесо повисло в воздухе примерно в футе над асфальтом.

Рейчел перевела дух.

— Рейчел!

Ее глаза открылись.

— Рейчел!

Она еще раз вздохнула. Заморгала. Посмотрела на меня.

— Ты цела?

Она не ответила. И вылезла из машины.

— Рейчел!

Сук торчал над крышей, будто пророс сквозь машину. Буря выворотила дерево с корнями. Низкая кирпичная ограда валялась на асфальте кубиками из детского строительного набора. Ветер был таким сильным, что я с трудом удерживался на ногах. Он обдирал дерево: я то и дело вздрагивал и выплевывал листья.

— Рейчел!

Она остановилась и прислонилась к стволу. Что-то звякнуло. Прорванная крыша оторвалась от кузова, и машина, уже не удерживаемая суком, плюхнулась на все четыре колеса. Рейчел соскользнула по стволу и упала на шоссе.

Я протянул ей руку.

Она помотала головой.

— Рейчел!

Она посмотрела на меня.

— Извини, — сказала она, — но я должна это сделать. Стоп!

— Что?

— СТОП!

Я заморгал на нее. Я улыбнулся. Я лукаво поблестел глазами.

— Занавес! О Господи Боже мой! — простонала она. — Фрэнк?

Снова полил дождь.

— Ты его не получишь, — сказал я.

В глазах у нее был ужас.

— СТОП!

— Ты его не получишь, — сказал я. — Я тебе не позволю.

— СТОП, тебе говорят! — взвыла она.

— Прекрати мною командовать, — рявкнул я. — Мы ведь даже больше вместе не работаем.

Она разразилась рыданиями.


Невероятно, но автомобиль оказался более или менее на ходу. И, когда, наконец, машина «скорой помощи» добралась до нас, я последовал за Рейчел в больницу. Врачи ничего у нее не нашли, «но мы предпочитаем не рисковать с сотрясением», а потому оставили ее до утра.

Я вернулся в коттедж. Осталась только одна фара, а на полдороге мне пришлось повозиться с крылом, отгибая его там, где оно терлось о шину. Ветер утих. Дождь снова полил. У меня больше не было крыши, так что я ехал быстрее, чем следовало бы, обеспечивая «карман» сухого воздуха за ветровым стеклом. Когда я добрался домой, внутренность машины напоминала ванну. Я нажал на тормоза, и снова чертова колымага меня проигнорировала, остановившись только в канаве.

Когда я подошел к двери, появился Фрэнк. Я бросил его ключи на кухонный стол.

— Приветик, — сказал я.

Он хотел было врезать мне, но передумал. Ведь мои синяки просто превратились бы в его собственные, когда он в следующий раз получил бы контроль.

Я пошел спать.


На следующее утро Фрэнк заказал такси до Одли-Энда. Он довел меня до ворот дожидаться машины, на случай, если она застрянет в грязи. Солнечный свет был тусклым и жиденьким, и уже опять на юге громоздились тучи. Поля и луга, насколько хватал глаз, превратились в море грязи.

Фрэнка интересовал только автомобиль. Край канавы, куда я его загнал, обрушился, и ближайшее колесо ушло в грязь по самую ось.

В доме зазвонил телефон. Фрэнк пошел ответить. Оказалось, что таксист отказывается свернуть на грунтовку, и мне придется идти до шоссе пешком.

Примерно за минуту до того, как я добрался до такси, зарядил дождь. Когда я открыл дверцу, таксист выстлал пол газетами и потребовал, чтобы я был осторожнее с обивкой.

Я разговорил его, чтобы отвлечь от звука моих подошв, обтирающихся преднамеренно и дочиста о спинку переднего сиденья. Он оказался неиссякаемым источником сведений о происшествиях и катастрофах. Грязевые оползни, ураганы, наводнения, «десятки погибших во Франции и Германии!»

«Дворники» он включил на максимум. Дверцы содрогались от внезапных ударов ветра. Над горизонтом клубились тучи.

— Ух, черт! — выругался таксист.

Они там были все. Ясмин и ее новый приятель Билли. Колин, и Джолин, и дети. Грэм из гаража. Звезды «Зеленых дорог». Их лица знакомы вам не меньше, чем лица ваших собственных родителей и ваших детей. Вон они — наклоняются, улыбаются, их зубы такие белые и острые в лучах солнца.

Даже выкинутые персонажи не поленились явиться: Сара, медицинская сестра, и ее муж Роберт, и их дочурка. Кевин, Изобличенный Педофил-Священник (помнится, этот поворот сюжета вызвал яростные дебаты).

Повсюду вокруг такси в небе зависла бесчисленная, ветвистая семья образов «Зеленых дорог».

— Такое не часто увидишь, верно? — сказал таксист, глядя на тучи.

Но ведь он не мог, никак не мог видеть то же, что и я?

Головы раскрыли рты. Небо озарилось.

Время остановилось.


Время останавливается: целлулоидный кадр, заклиненный в рамке.

Полотнище молнии застывает. Двигатель машины замирает. Деревце, болтающееся в зеркале заднего вида, останавливается в позиции под двадцатью градусами от вертикали. Такси недвижимо, и дыхания не слышно. Брызги из-под левого переднего колеса висят над обочиной, будто дуга из дробленого стекла; длинные, прибитые дождем стебли травы неподвижны и жестки, будто проволочные.

И вид такой, словно весь мир остановился, и реальный мир в конечном счете не более чем еще один мыльный край, всего лишь еще одно искусственно изготовленное место.

Но нет.

Этот мир вполне реален и неумолим.

А сфабрикован только я.

С этой секунды все, что вы видите и слышите, сводится ко мне.

Пока я сотрясаюсь и рассыпаюсь.


Как я ни пытался противиться, Рейчел оказалась права: реальный мир не место для меня.

Мое лицо не подошло. (Еще бы, когда это лицо Фрэнка. И сверх того, оно причиняет дикую боль!)

Из зеркала заднего вида на меня, вытаращив глаза, пялится бледный Фрэнк. Его щеки и лоб обрели какую-то гладкую необитаемость, словно постоянное метание между личностями — Фрэнка и моей — отняло у этого лица собственное выражение, оставив лишь пустоту.

Фрэнк, конечно же, очень слабохарактерный человек, если согласился на такое вторжение. Или очень влюбленный.

И теперь до меня доходит, что возможность освободиться всегда была в моей власти. Оставаться или нет в этом сожительстве — всегда зависело от меня.

Просто мне, как Дороти в стране Оз, потребовалось время, чтобы понять то, что с самого начала было у меня перед глазами.

Я здесь посторонний. Я посторонний повсюду. Сценаристы «Зеленых дорог» хорошо справились со своей задачей. Моя сюжетная линия исчерпана. Она давно завершилась. Полноценной развязкой.

Наконец, осознав и приняв все это, я не страшусь дать занавес самому себе. На запотевшем стекле такси я пальцем черчу заключительные титры «Зеленых дорог». Да обретем мы свободу — продюсер, актер — каждый на свой лад. Один — во плоти, другой — в воображении.

Звук…

Панорама…

Декорации…

Общий план…

Заключительные титры.

Слова, которые, исчезая с экрана, оставляют после себя идеальную пустоту.


Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Видеодром

Сериал

Время пошло по кругу…

Как-то незаметно мы привыкли к обилию фантастических телесериалов. Однако трудно сейчас найти фаната, который не пропускал бы ни одного эпизода даже самого культового из них. Да есть ли сейчас культовые, вот в чем вопрос? Ярым почитателям отважной воительницы Зены — и тем надоели бесконечные повторы одних и тех же сезонов…

Судя по всему, времена таких мегапроектов, как «Вавилон-5» или «Звездный путь», для наших зрителей миновали. Есть такое ощущение. Хит прошлого года, знаменитый «Звездный путь», внезапно начали крутить с самого начала, и неподготовленный зритель (а его никто и не предупреждал) в первые минуты мог подумать, что время пошло по кругу. И эта догадка чуть не подтвердилась — приключения капитана Пикара и отважной команды «Энтерпрайза» пришлось смотреть заново. Была надежда, что к осени начнется новый сезон, но миновал почти год, лето наступило, а мы все ждем и ждем… Практика канала СТС внезапно обрывать сериал или начинать его показ снова вряд ли является знаком уважения к зрителям и, тем более, творению Джина Роденберри.

Впрочем, как бы в компенсацию морального ущерба нам предложили другой проект великого творца идей кинофантастики. Речь идет о проекте, до реализации которого Роденберри не дожил.

Фантастический сериал «Андромеда» — весьма добротно задуманная и профессионально исполненная сага. Если в «Звездном пути» земляне рука об руку с союзниками сеяли разумное, доброе, вечное по галактике, то в «Андромеде» времена благополучия пришли к завершению. Демократическая Федерация рухнула, во Вселенной воцарился хаос, междоусобицы раздирают миры, торжествуют сильные и подлые. Боевой крейсер «Андромеда» во время мятежа коварных ницшеанцев (sic!), из-за которых в итоге все посыпалось, затянуло в окрестности черной дыры. Время останавливается. Через триста лет некие космические авантюристы вырывают крейсер из гравитационной ловушки с помощью тросов. С точки зрения науки — бред полный. Но обо всех несообразностях быстро забываешь: трагизм, подобающий истинной саге, обеспечивает эмоциональный контакт, сопереживание. К тому же единственного уцелевшего на крейсере, капитана Дилана Джерико, играет сам Геракл, то есть Кевин Зорбо, известный нам по удивительным странствиям пасынка Геры, о подвигах которого не перестает напоминать нам все тот же телеканал.

Что делает правильный боевой капитан, обнаруживший, что он и его могучий корабль, управляемый аватарой (одушевленным компьютером), единственные носители разумного, добр… ну и так далее? Правильно, он собирается восстановить содружество миров, подкрепляя свои доводы о добром и вечном огневой мощью крейсера, весьма серьезной, надо сказать. Быстро убедив спасателей-авантюристов примкнуть к нему, капитан Дилан начинает свой долгий путь. Его строптивая команда (в ролях — Лиза Райдер, Кейт Кобб, Брент Стейт, Лаура Бертрам) поначалу не вполне адекватно реагирует на капитанские призывы к миру, дружбе и справедливости, но от эпизода к эпизоду проникается духом политкорректное. Этому в немалой степени споспешествует проповедник-магог, страхолюдное существо, отринувшее своих злобных соплеменников, чтобы нести слово истины по всей Вселенной.

Тем не менее сериал неплохо смотрелся, зрители постепенно втягивались в хитросплетения галактических сражений, интриг и дипломатии… как вдруг крейсер вместе с экипажем попал в западню вблизи странных планет, соединенных друг с другом. Только успеваешь переварить намек на то, что за многими безобразиями в галактике стоит некое персонифицированное зло, как… бабах! Крейсер «Андромеда» подвергается атаке, герои погибают.

Но мы-то с вами знаем, что это всего лишь конец одного сезона, и готовы с удовольствием наблюдать, как Дилан и его команда чудесным образом спасаются, дабы нести к звездам… ну, вы в курсе. Однако проходит неделя, другая, месяц, второй, и нам опять крутят «Андромеду» с самого начала.

В чем дело? Американцы не успели отснять новые эпизоды? Или нет денег на их приобретение? Вообще-то нормы приличия требуют от телеканала объяснений. А то в голову могут прийти всякие предположения. Например, что у кого-то из господ начальников личные счеты к «Fireworks Entertainment», производителю сериала?

Но это предположение мы отметаем, поскольку в точно такую же ситуацию попал продукт иного свойства иной компании.


«Зачарованные» — сериал «Spelling Television Production», К науке отношения не имеет, к фантастике — самое прямое. Правда, религиозно-мистической. Действие происходит в наши дни в Сан-Франциско. Город как город, но если заглянуть за кулисы… Ведьмы, демоны, оборотни, битвы светлых и темных магических сообществ… Кто-то должен навести порядок.

Три сестры — Прю, Пайпер и Фиби — вынуждены взять в руки Книгу Таинств и вступить в бой с нечистью. Им очень не нравится такая перспектива, но делать-то нечего! Это судьба, потому что их предки по женской линии были ведьмами, а теперь настал черед потомков. К тому же выясняется, что так называемая «сила трех», инициирующая в сестрах боевые паранормальные способности, дана им с определенной благой целью — помогать страждущим, утешать обиженных, ловить преступников, ну и попутно истреблять демонов. Демоны, в свою очередь, строят девицам каверзы, пытаясь лишить силы и даже убить. Сезон за сезоном накал страстей возрастает, сестры (их играют Алисса Милано, Шэннон Доэрти и Холли Комбс) попадают в невероятные переделки, но с честью из них выходят. Героинь мотает в прошлое и будущее, а каждый эпизод завершается, как и положено, моралью. Что характерно, использование «силы трех» в корыстных целях наказуемо, поэтому личная жизнь у девушек идет как-то криво. Одна из сестер влюбляется в ангела-хранителя, тот отвечает взаимностью, но высшие силы против брака, который планируется заключить отнюдь не на небесах. Другая сестра — и того пуще — закрутила роман с демоном, тот к ней тоже неравнодушен, поскольку наполовину он все же оказался человеком, и ничто человеческое ему отнюдь не чуждо.

Пафос сериала возрастает от сезона к сезону, за каждым поверженным демоном обнаруживаются силы на порядок круче и темнее, и вот, когда объявляется сам господин нечисти, а сестры готовятся к решающей схватке… их убивают. Всю троицу.

Но мы-то с вами знаем, что сестричек уже не раз убивали, и готовимся с удовольствием наблюдать, как они чудесным образом оживут и вломят гадам так, что мало не покажется. Проходит неделя, месяц, другой… Телеканал устраивает небольшую рекламную шумиху под девизом «Верните «Зачарованных» зрителю!» Возвращают. С самого начала. Доводят до известного нам печального конца и… все.

По слухам, вроде бы рано или поздно у нас покажут продолжение. Говорят, что в составе актрис произошли изменения, что склочный характер одной из сестер имел под собой реальную основу. Но зритель ведь не обязан отслеживать в периодике и в Сети все эти нюансы!


Будем справедливы, иногда повторы позволяют досмотреть пропущенные эпизоды, уловить логику сюжетной канвы. Порой даже случайный зритель любого эпизода с первых секунд догадывается, о чем пойдет речь. И даже еще раньше. Идея сериала «Человек-невидимка» («Universal International Television») заключена в его названии, а титры идут под знаменитые кадры с разбинтовкой Гриффина из фильма 1933 года режиссера Джеймса Уэйла. Впрочем, начало сериала заставляет вспомнить, скорее, «Человека-невидимку» Верхувена… Но лучше по порядку.

Итак, ловкий обаятельный вор-профессионал Дэриен Фокс (Винсент Вентреска) попадает в передрягу. Тут появляется его гениальный брат-ученый и предлагает выбор: или долгие годы в тюрьме, или участие в эксперименте. Суть опыта выясняется чуть позже, когда невольный доброволец соглашается, чтобы ему в мозг пересадили некую экспериментальную железу (именно так!). Железа эта вырабатывает своеобразную амальгаму, которая покрывает героя (вместе с одеждой! — бедняга Гриффин, ему бы такую технологию) и делает его невидимым.

Наукой здесь и не пахнет. Нет и ответа на известный со времен Уэллса вопрос — как видит человек-невидимка, если его хрусталик не собирает свет на сетчатке? В сериале произносятся какие-то косноязычные фразы насчет того, что свет огибает тело, покрытое амальгамой, и выходит точно с противоположной стороны… Но будем снисходительны — спецэффекты хоть и монотонны, но все-таки есть.

На лабораторию нападают злодеи, герою удается бежать, и он попадет в лапы секретной правительственной организации, которая собирается вовсю использовать это «тайное оружие». Ну а чтобы мотивировать сотрудничество Фокса, ему время от времени вкалывают сыворотку, которая предохраняет его от неизбежного безумия, провоцируемого железой и невидимостью. Так что приходится герою и его коллегам (их играют Пол Бен-Виктор, Эдди Джонс, Шэннон Кенни и др.) все время быть начеку.

В сериале с лихвой хватает беготни, пальбы, похищений, злодейских организаций, иногда герой входит в такое крутое пике, что не очень понятно, как сценаристы выйдут из него без ущерба для политкорректности. Однако выходят.


Кроме СТС есть и другие каналы, не брезгующие кинофантастикой.

К числу таких относится ТНТ. Сказать, что они всегда показывают эксклюзив — значит, пойти против совести. Так, они выпустили в эфир уже более чем хорошо известную у нас «Первую волну». И снова Кейт Фостер (Себастиан Спенс), бывший вор-профессионал, спасает человечество от мерзких пришельцев, вдохновляясь предсказаниями Нострадамуса.

Впрочем, есть и кое-что новенькое. Так, нам впервые показали сериал пятилетней давности «Земля: последний конфликт». Это твердая научная фантастика; автор замысла сериала все тот же Джин Роденберри.

Действие происходит в наши дни. Группа пришельцев высадилась в США и предлагает землянам дары в виде супертехнологий, позволяющих избавиться от болезней, голода и т. д. Разумеется, дары эти данайские, о чем подозревает герой, капитан полиции Уильям Бун (Кевин Килнер). Внешне дружелюбные пришельцы, именующие себя «компаньонами», постепенно обретают влияние в обществе и, хотя их всего 70 душ, практически становятся кукловодами правительств-марионеток. Разумеется, возникает «подполье», которое противодействует «компаньонам», время от времени люди утирают нос пришельцам, демонстрируя свои умственные способности… Капитан Бун является в сущности двойным агентом, впрочем, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Все его устремления — вовремя узнать о зловещих замыслах и предотвратить неизбежную катастрофу.

Сериал по духу немного напоминает старый добрый «Знак победы (Виктория)». Разумеется, спецэффекты сейчас вполне на уровне современной компьютерной графики, но диалоги все такие же тупые. Да и частота показа — два раза в неделю в выходные днем — вряд ли способствовала популярности сериала.

REN TV тоже не отступает от традиции время от времени баловать нас чем-то свеженьким. Но лучше бы крутили вечную сказку про агентов Малдера и Скалли. Новинка «Мутанты икс» — такая беспомощная тягомотина по мотивам известного фильма Брайана Сингера, что рекомендовать его для просмотра можно исключительно из садистских побуждений.


Канал НТВ порадовал любителей фантастики сериалом «Звездные врата». Одноименный блокбастер Роланда Эммериха, вышедший в 1994 году, просто напрашивался на продолжение. Итак, во время раскопок в Египте было найдено огромное металлическое кольцеобразное устройство. В наше время его сумели задействовать, выяснилось, что это — портал в иные миры. Военный отряд во главе с полковником О'Нилом (Курт Рассел) отправляется на пустынную планету, сражается со злодеем-поработителем, побеждает, дав свободу племенам, уведенным с Земли еще в дофараоновы времена. Ноу-хау фильма — красочная интерпретация древнеегипетских богов как злодеев-инопланетян. В финале враг повержен, экспедиция возвращается, ученый-египтолог, сопровождающий военных, находит свою любовь и остается на планете. Все. Но тема колец-порталов просто взывала к продолжению. И вот в 1997 году «Metro Goldwin Мауег» приступает к съемке сериала. В пилотном фильме «Дети богов» полковнику О'Нилу (на сей раз его играет Ричард Дин Андерсон) приходится добивать злодея, который, оказывается, вовсе и не погиб, а желает поработить Землю. Ну, а затем выясняется, что злодеев-гуаудов не так уж и мало — целая цивилизация — и эпизод за эпизодом надо учить их уму-разуму с помощью солдатской смекалки и винтовки М-16.

Смотрятся эпизоды вполне приятственно, хотя с какого-то момента приключения героев становятся предсказуемыми. Создатели сериала никак не могут выйти из ими же навязанного ритма чередования чистых боевиков, мелодрам, спасения благодарных (или неблагодарных) туземцев. Впрочем, утешает, что полковник О'Нил находит смысл жизни, а заодно и сверхцивилизацию, которая этот смысл ему разъясняет.

До этого у нас сериал крутился по каким-то левым кабельным каналам, и массовый зритель его практически не видел. Но и сейчас он прошел стороной. Время показа — выходные дни, поздняя ночь — более чем неудачное.


По-прежнему показываются «Секретные материалы», продолжает пялить с экрана глазки вечная «Никита», практически незамеченным идет кровавый сериал про девушку-вампиробойцу «Баффи». Ближе к лету запустили в который раз «Квантовый скачок». Хороший сериал, можно сказать — замечательный. Но, господа хорошие, сколько можно? Счет потеряли уже повторам! Конечно, лето не самое лучшее время для премьер, но ведь совесть тоже штука неплохая.

«Горящая зона» — интересный фантастический сериал про охотников за вирусами. Особенно впечатляют первые эпизоды. Но он шел лет пять назад на ОРТ, а теперь эстафетная палочка у СТС. Там же в бесконечный раз крутятся анекдоты из жизни двух американских придурков, заполучивших компьютерного джинна — «Чудеса науки». Ну, а про «Путешествия в параллельные миры» и говорить не хочется, попросту надоело. На М-1 можно увидеть «Пси-фактор» — своего рода «Секретные материалы» для зануд.

Зена и Геракл тоже при деле, а как же без них! «Горец» Дункан Маклауд снова предается, так сказать, «головотяпству»…

Как вы догадываетесь, названы всего лишь некоторые сериалы, которые идут на наших телеканалах. Обозреть это обилие во всей его могучей полноте нет никакой возможности, да и резона особого тоже нет. Но кое-какие мысли все же возникают в утомленном от бесконечных повторов сознании.

Итак, с одной стороны, наблюдается повсеместное насыщение кинофантастикой: фильмы, сериалы, видеопродукция (кассеты и диски), а также грандиозные премьеры блокбастеров сделали свое дело. Хочется все более крутых эффектов, более роскошных зрелищ, а также экранизаций самых знаменитых книг. Но кто не знает, что избыточное насыщение вызывает апатию?! И поэтому к очередному сериалу на ТВ мы относимся спокойно, как бы ни тужилась реклама. Это, кстати, может привести и уже приводит к тому, что фантастические телепроекты становятся не самыми лучшими носителями рекламы. Их постепенно вытесняют мыльные оперы, молодежные, детективные и иные сериалы. Если тенденция сохранится, то фантастика станет редким гостем на наших телеэкранах. Но тогда возникнет дефицит, и новые проекты вызовут больший интерес. Круг замкнется. Это оптимистический вариант.

С другой стороны, компьютерные эффекты, вдохнувшие новую жизнь в кино- и телефантастику, могут внезапно убить к ней интерес либо же выпихнуть в маргиналы. Дело в том, что новые технологии породили новое направление. Речь идет, назовем это так, о fiction non fiction.

«Документальные» фильмы ВВС о прогулках с динозаврами вызвали шок, «Парк юрского периода» сразу же перестал выглядеть откровением. Продолжение — «Прогулки с доисторическими существами» — уже воспринималось как добротная съемка с натуры. Эти научно-популярные фильмы шли по ОРТ в прайм-тайм, интерес к ним был огромен, видеопираты среагировали мгновенно, выпустив кассеты и диски.

Что будет следующим шагом — fiction non fiction о «пороховом заговоре» Гая Фокса? Репортаж с места гибели Великой Армады? А может, наши успеют раньше? Тем более, что внимание к своей истории растет, передачи, посвященные ее славным и позорным страницам, смотрятся порой с большим интересом, нежели набивший оскомину и прошедший по всем каналам блокбастер. Депрессивная чернуха и бандитские разборки тоже приелись, а откровенно ангажированный, очернительский характер таких сериалов домашнего производства очевиден даже неискушенному зрителю. Отсюда интерес к познавательным передачам. Да, конечно, любопытно наблюдать, как, к примеру, телеведущий прохаживается по заграничным площадям и рассказывает нам, как славно в этих местах гуливал Петр I. Но мне кажется, что наши молодые компьютерщики за меньшие деньги и не хуже английских умельцев сотворят «документальный» фильм о Стрелецком бунте или Полтавской битве. Вот тогда наши телевизоры и превратятся в машину времени… И время воистину пойдет по кругу.


Константин ДАУРОВ

Экранизация

Писатель, бегущий по лезвию

Нынешний год для любителей фантастики обещает стать годом «предтечи виртуальной реальности» — Филипа Дика. Вышли сразу две новые экранизации его ранних рассказов — «Самозванец» и «Особое мнение», поставленное самим Стивеном Спилбергом! Впрочем, кто-кто, а покойный писатель не смог бы пожаловаться на отсутствие внимания к своему творчеству со стороны настоящих мастеров кино.


Все началось, как ни странно, сразу с шедевра. Таковым, по общему мнению, стал один из лучших фильмов научно-фантастического кино — «Бегущий по лезвию» (1982) Ридли Скотта. Об этой картине столько всего написано, в том числе в журнале «Если», что неизбежно придется повторяться. Однако без фильма Скотта обзор окажется не просто досадно неполным — невозможным. В мире научной фантастики Дик прославился другими произведениями, зато вне этого мира он стал культовой фигурой во многом благодаря фильму Скопа.

Напомню: в данном случае режиссер экранизировал достаточно известный, отлично написанный, но все же не выбивающийся из общего ряда роман — «Снятся ли андроидам электроовцы?» (1968). Однако сам фильм стал явлением не только в фантастическом кино.

Это и по сей день редкий пример того, на что способна кинофантастика, если относиться к ней серьезно, а не сводить до уровня «крутой» видеоигры со спецэффектами. Фильм Ридли Скотта — пример именно искусства кино: в нем есть настроение, стиль, психологическая драма и мощный визуальный ряд. Картина запоминается и особым «фирменным» мерцающим светом (впервые с успехом примененным режиссером в другом его шедевре — фильме «Чужой»), и пронзительной музыкой Вангелиса, и психологической драмой трех главных героев, сыгранных Харрисоном Фордом, Рутгером Хауэром и дебютанткой Шон Янг, идеально выдержанным ритмом, и сюжетной глубиной.

В то же время картина Скотта — это и отличная научная фантастика. Среди многих фантастических находок достаточно вспомнить образ архетипичного «киберпанкового» Лос-Анджелеса XXI века — наверное, лучшего города будущего в мировом кино со времен «Метрополиса». Об этом написано много. Реже критики обращали внимание на другой момент: одна трагическая сцена в финале, в которой блестяще сыграли Форд и Хауэр, расскажет о драме творца и его механических созданий больше, чем добрый десяток тривиальных «ужастиков» на тему взбунтовавшихся роботов.

И наконец, произведением искусства делает фильм Скотта гениальная недосказанность. Вспомним хотя бы о том смутном подозрении, которое рождает — но, к счастью, не педалирует, тем более, не подтверждает! — финал: а не является ли сам герой Форда, полицейский-охотник за нелегальными иммигрантами-репликантами, таким же андроидом? И что случилось с цивилизацией, с Америкой, если в засушливом Лос-Анджелесе идет нескончаемый, возможно, кислотный дождь? Если на улицах его куда больше желтых лиц, чем белых? А натуральных животных могут содержать лишь считанные богатеи?

Читавшие роман знают ответы. Кинозрители обо всем этом задумаются не сразу, но когда-нибудь эти вопросы (а не ответы) выплывут из глубин подсознания и заставят задуматься.

Не сомневаюсь, большинство коллег Скотта на том же литературном материале создало бы нечто совсем иное: ясное, конкретное, предельно разжеванное и политкорректное. Каким мог бы стать «Бегущий по лезвию», наглядно демонстрирует одноименная видеоигра. Визуальный ряд ее не вызывает критики (лучшая видеоигра за 1997 год в номинации Action), у игры, оказывается, были режиссер, исполнители виртуальных ролей (среди последних, между прочим, та же Шон Янг), — но это все-таки игра, и ничего больше.

После Ридли Скотта эстафету подхватил также режиссер заметный, хотя, на мой взгляд, и рангом пониже: Пол Верхувен. Для экранизации одной из лучших новелл Дика — «Мы продадим вам воспоминания оптом» (1966) — он смог выбить солидный бюджет и пригласить таких звезд, как Арнольд Шварценеггер и Шарон Стоун. В результате получился отменный, динамичный и классно декорированный блокбастер «Вспомнить все» (1990).

В этой картине наличествует полный джентльменский набор, способный удовлетворить ожидания и массового кинозрителя, и любителя литературной фантастики: богатые спецэффекты, незаурядная фантазия (в том, что касается антуража, тех мелких деталей, которые и делают картину фантастической), лихо закрученный и многослойный сюжет. Последний, кстати, вполне в духе Дика, обожавшего такие вот психологические многослойные «пироги»: личность, внутри которой спрятана другая, внутри которой, в свою очередь — третья… Можно посетовать на явный перебор насилия в картине, но эта слабость Верхувена общеизвестна (не случайно в Голливуде его прозвали «мясником»). Что приятно удивляет, так это присутствие в фильме, несмотря на сюжетные нагромождения, самого Дика — не во плоти, разумеется, но его мыслей, излюбленных парадоксов и метафизических исканий.

Большинство героев зрелого Дика озабочено — до состояния паранойи — всего двумя вопросами бытия. Реален ли мир вокруг меня — или это «наведенный» фантом, иллюзия? И реален ли я сам, как личность — или внутри меня скрывается запрограммированный андроид, другой человек с фальшивой памятью или даже не человек вовсе? Говоря по-современному, симулакр. Герой Шварценеггера, на удивление, не только крушит всех и вся, но в кратких перерывах между драками и побегами морщит лоб! Пытается задуматься, разобраться в том лабиринте, который представляет теперь его многократно переписанная память. Признаюсь, для меня самым фантастичным в фильме Верхувена оказались эти самые проблески мысли на лице не ведающего сомнений первого физкультурника Америки.

Так что режиссер все-таки взял из рассказа Дика больше, чем можно было ожидать от Голливуда. Что можно было ожидать, демонстрирует американо-германо-канадский телесериал «Вспомнить все: 2070 год» (1997) — динамичный, кристально ясный, политкорректный, не сильно «нагружающий» зрителя, развалившегося на диване с банкой пива в руках, но впрыскивающий требуемую дозу адреналина.

Еще одна интернациональная копродукция (на сей раз американо-канадско-японская) — фильм «Крикуны» (1995) режиссера Кристиана Дюгэя — представляет собой вольную экранизацию другого классического рассказа писателя, «Вторая разновидность» (1953). В данном случае борьба литературного материала с жесткими требованиями массового кинематографа закончилась вничью: в чем-то фильм выигрывает по сравнению с рассказом, в чем-то наоборот, проигрывает.

Это типичная современная американская (вклад японцев, видимо, ограничился техническими игрушками, а канадцев — их природой) кинофантастика: изощренная по части спецэффектов и антуража и убогая в том, что касается сюжетной логики и смысловой глубины. Единственное, что хватает за живое, это вызывающие жалость бездомные дети. Которые оказываются на поверку не знающими жалости андроидами-убийцами, в своей автоэволюции сумевшими подняться до понимания человеческой психологии. Если по поводу главной героини-красавицы все ясно с самого начала (конечно, андроид — и еще себя проявит, как положено, в финале!), то «детки» ввели в заблуждение не только искушенного героя, но, признаюсь, и автора этого обзора.

Не считая двух последних картин, о которых речь пойдет в конце, перечисленные три — «Бегущий по лезвию», «Вспомнить все» и «Крикуны» — это, так сказать, главные блюда кинопира для поклонника творчества Филипа Дика. Все прочее можно считать своего рода гарниром, заслуживающим лишь беглого упоминания.

Практически не имеющий отношения к научной фантастике французский фильм «Признание халтурщика»[2] (1992) режиссера Жерома Буавена снят по одноименному автобиографическому роману Дика, написанному еще в 1959 году, но опубликованному лишь в 1975-м. Этот фильм будет интересен другой категории зрителей: всем тем, кто с ностальгией вспоминает бурные 60-е с их молодежной контркультурой, своеобразной иконной Троицей, которой стала знаменитая триада «sex, drugs & rock-n-roll». Любопытно, что покойный писатель однажды и сам снялся в кино — эти архивные кадры можно увидеть в документальном английском фильме «Наркотики и искусство» (1994), который поставил один из гуру той молодежной контркультуры, дизайнер популярной группы «PinkFloyd» Сторм Торгерсон. В этом киноисследовании; посвященном влиянию психоделики на творчество, Филип Дик выступает в достойной компании — вместе с Боллардом, Олдиссом, Уильямом Берроузом, Тимоти Лири и прочими культовыми фигурами поколения 60-х.

Личности самого Дика (опять-таки, в меньшей степени писателя-фантаста и в большей — одного из гуру контркультуры 60-х) посвящен и документальный фильм «Евангелие от Филипа Дика» (2000). Наконец, для полноты картины стоит упомянуть еще сюрреалистическую и, на мой взгляд, скучную и заумную американскую короткометражную ленту «Безумие Филипа Дика» (1996), в которой заняты всего два персонажа: медленно погружающийся в пучину наркотического безумия писатель с кафкианским именем Филип К и его безымянная подруга.

И в заключение — о двух самых свежих картинах, заявленных в анонсе статьи.

«Самозванец»[3] режиссера Гэри Флидера откровенно разочаровал. Нельзя сказать, что и одноименный рассказ, опубликованный, кстати, в журнале «Если» (№ 2, 1992 г.), представляет собой вершину философских исканий Филипа Дика, но литературный источник был лаконичен, мастерски выстроен, логичен и психологически убедителен. К тому же умело закрученная интрига заканчивалась действительно неожиданным финалом.

В фильме это паранойя на тему «органы вскрыли очередной гнусный заговор центаврианских шпионов, проникших в наши ряды» растянута на неоправданные полтора часа. При том, что интриговать-то зрителя в сущности нечем. То, что главный герой — это ходячая бомба инопланетян, с самого начала известию всем, кроме него самого. То, что соответствующая служба безопасности будет стремиться уничтожить «террориста» по первому подозрению, даже не затруднившись протестировать, есть ли внутри него бомбе, тоже легко предсказуемо, учитывая дату выхода картины на экран. После 11 сентября 2001 года в Америке превентивные меры в особой цене: врага сначала уничтожают, а потом собирают доказательства того, что он враг. Если же выяснится, что не враг: что ж, щепок бояться — лес не рубить.

И даже сюжетная неходка постановщиков: инопланетным симулакром оказался не только герой, но и его жена (на которую он рассчитывал как на главного свидетеля своей «человечности») — смазана фальшивым финалом. После тех же событий 11 сентября американскому режиссеру не простили бы ядерное разрушение всей планеты в концовке — и в картине взрыв вышел каким-то хлипким. Ну, выгорела половина леса — и что? Стоило дров ломать и щепок жалеть.

А вот второй фильм, кажется, заслуживает разговора серьезного. Он еще предстоит: когда номер журнала сдавался в печать, только-только прошла премьера картины Стивена Спилберга[4], и пока можно сделать лишь первые заключения, основываясь на первых откликах критиков.

Одноименный рассказ (или короткая повесть) Дика вышел в 1955 году и рассказывал о недалеком будущем, где тем не менее вся система юриспруденции и уголовного права претерпела кардинальные изменения. С помощью особых мутантов-ясновидящих стало возможно заранее распознавать потенциальных убийц и их жертвы. Первых арестовывали и ссылали в «лагеря перевоспитания» еще до совершения преступления, что, естественно, вызывало проблемы как технического, как и этического плана. В частности, герой рассказа (и фильма), офицер специального полицейского подразделения (Отдела допреступлений), сам оказывается в списке «досрочно обвиненных»: мутанты показали на него как на будущего убийцу.

Что касается проблем этических, то с ними все еще сложнее. Можно ли подвергать наказанию человека на основе информации о том, что он совершит преступление в будущем? Можно ли вообще выносить какое-либо суждение о будущем, о котором мы (в научной фантастике) знаем только как о вероятности? А с другой стороны — разве не задача спецслужб не столько карать, сколько предотвращать преступления? И где грань, отделяющая наказание за содеянное от наказания за задуманное (в данном случае и не задуманное даже: многие обвиненные и не подозревают, что в будущем станут убийцами)? И наконец, если «условно подозреваемому» сообщить о его будущем преступлении, не станет ли эта информация решающей для отказа от его совершения? Задавать подобные вопросы, один парадоксальнее другого, можно еще долго.

В фильме, насколько я могу судить по первым рецензиям, технические проблемы остались: герой пытается на собственном примере доказать, что в системе есть изъян, который в конце концов устраняют: вполне американский технологический подход к проблемам исключительно гуманитарным. Что касается этических «больных вопросов», мучивших либерала Дика в середине 50-х, то излишнее педалирование их, похоже, показалось прагматику Спилбергу в начале XXI века «неполиткорректным».

Впрочем, поживем — увидим. Не исключено, что это всего лишь субъективная сценка одного из рецензентов. В таком случае духу покойного Филипа Дика, где бы он сейчас ни пребывал, представится очередной случай порадоваться: его кинематографическая жизнь удалась.


Вл. ГАКОВ


ФИЛЬМОГРАФИЯ

1. «Бегущий по лезвию» (Blade Runner, 1982) — реж. Ридли Скотт: США.

2. «Вспомнить все» (Total Recoil,1990) — реж. Пол Верхувен, США.

3. «Признание халтурщика» (Confessions d'un Barjo, 1992) — реж. Жером Буавен, Франция.

4. «Крикуны» (Critters, 1995) — реж. Кристиан Дюгэй, США — Канада — Япония.

5. «Безумие Филипа Дика» (The Nervous Breakdown of Philip К. Dick, 1996). Короткометражный фильм. Реж. Джуди Би, США.

6. «Бегущий по лезвию» (Blade Runner, 1997). Видеоигра. Реж. Джозеф Кьюкан, США.

7. «Вспомнить все: 2070 год» (Total Recall 2070, 1997). Телесериал. Реж. Марио Аззопарди, Фред Гербер и др., США — Канада — Германия.

8. «Евангелие от Филипа Дика» (The Gospel According to Philip K.Dick, 2000). Документальный фильм. Реж. Марк Стинсланд, США.

9. «Самозванец» (Impostor, 2002) — реж. Гэри Флидер, США.

10. «Особое мнение» (Minority Report, 2002) — реж. Стивен Спилберг, США.

Рецензии

Пророчества человека-мотылька (The Mothman Prophecies)

Производство компании Screen Gems Inc., 2002.

Режиссер Марк Пеллингтон.

В ролях: Ричард Гир, Лаура Линии, Уилл Пэттон. 1 ч. 59 мин.

В городок под претенциозным названием Пойнт Плезант (Приятное Местечко) штата Западная Вирджиния случайно попадает репортер газеты «Вашингтон Пост» Джон Клейн (Р. Гир). У журналиста горе — два года назад в результате автокатастрофы умерла его жена. Перед кончиной ей явился черный ангел смерти, которого она успела зарисовать.

Такова завязка новейшего триллера, снятого по книге уфолога Джона Кила, основанной на якобы реальных событиях конца 60-х годов.

Оказавшись в городке, Клейн сразу же «попадает в оборот»: житель, в дом которого постучался одинокий путник, наставляет на него старый винчестер, заявляя, что видит репортера не в первый раз. Журналист ошарашен — он-то «ни сном, ни духом»!

Оказывается, в этом спокойном городишке, вроде нашего родного Урюпинска, вполне вменяемые жители постоянно сталкиваются с противоестественными вещами — светящимися во тьме алыми огнями, крылатыми призраками, замогильными голосами из канализации и бессистемными странными телефонными звонками с мрачными предсказаниями авиакатастроф или землетрясений в далеком Эквадоре.

Джон Клейн, собаку съевший на всяческих разоблачениях, вместе с миловидной женщиной-полисменом (Л.Линни) расследует паранормальные явления и, общаясь с потусторонним духом, постепенно приходит к выводу, что вся эта чертовщина каким-то образом связана с событиями последних минут жизни его жены. Что важнее: найти истину или остаться в живых? Вот вопрос, на который необходимо ответить главному герою.

Ричард Гир играет почти самого себя — актер неплохо разбирается в уфологии. Но тем не менее достаточно интересный сюжет и великолепный монтаж слегка портит его игра а-ля Фокс Малдер, хотя в некоторых эпизодах испуг и непонимание на его лице (сумасшедший ли я?) настолько неподдельны, что прощаешь ему и несколько наигранную скорбь вдовца, и навеки приклеевшееся амплуа героя-любовника.


Вячеслав ЯШИН

Человек-паук (Spider-man)

Производство компаний Marvel Enterpr. и Laura Ziskin Prod., 2002.

Режиссер Сэм Рейми.

В ролях: Тоби Магуайер, Уиллем Дефо, Кирстен Данст и др. 2 ч.

Вот и еще один из героев американской масс-культуры напрыгался по российским киноэкранам. На смену супермену Кларку Кенту с планеты Криптон и летающему Микки Маусу из Готем-сити пришел простой американский парень Питер Паркер. Пришел, дабы творить добро, карая негодяев на улицах Нью-Йорка.

Однажды невероятно робкого и хилого «ботаника»-очкарика укусил паучок-мутант, отчего парнишка (Т. Магуайер, «Плезантвиль») приобрел выдающиеся способности — лазать мухой по стенам, швыряться куда ни попадя паутиной и как следствие — встревать в различные ситуации, опасные не только для себя, но и для окружающих.

И надо же! Именно в это время некий «себе на уме», но вроде неплохой дядька по имени Норман Осборн (У.Дефо, «Экзистенция») по заказу армии США (ох уж эта американская военщина!) испытывает на себе новую вакцину и становится зеленомордым монстром со «съехавшей крышей».

Само собой, весь фильм плохой гоняется за хорошим, хороший за плохим… Короче говоря, файтинг-по-мординг, и все это на фоне небоскребов Большого Яблока. Очень познавательное кино. Угадайте, кто победит?

Но скучно не будет. Голливуд знает в этом толк, поэтому фильм популярен и у нас, и за океаном. Спецэффекты в каждом кадре, профессионально поставленные эквилибристика и акробатика, а уж любовь!..

У Спайдермена есть возлюбленная — милая девчушка-симпатюшка из соседнего двора (К.Данст, то самое чудо в кудряшках из «Интервью с вампиром»). Сначала он ее любит, а она его нет, затем образуется любовный треугольник, потом «она любит его, а он любит трактор». Но не потому, что крут до невозможности, а потому, что «Большая Сила требует Большой Ответственности». На чем весь эпос и обрывается на два года. Ждем часть вторую.


Вячеслав ЯШИН

Блейд 2 (Blade II)

Производство компаний New Line Cinema и Amen Ra Films, 2002. Режиссер Гильермо Дель Topo.

В ролях: Уэсли Снайпс, Крис Кристоферсон, Норман Ридус. 1 ч, 56 мин.

В России с особенным интересом ожидали премьеры второй киноленты о приключениях сверхпопулярного героя комиксов от Марвел Букс. Ведь в финале первого фильма истребитель вампиров, сам полувампир, уничтожив всех американских ночных кровососущих, отправлялся в ночной дозор вершить справедливость в московских переулках. Вполне стоило ожидать, что действие сиквела будет происходить здесь. И когда в одном из первых кадров второй картины появляется наш родной трамвай, кажется, что так оно и есть. Ан нет — оплотом вампиров суждено было стать Праге. Страшное зло угрожает вампирам и всему человечеству. Появилась новая порода кровососущих монстров, охотящихся уже на самих вампиров. И Блейд вынужден временно объединиться с вампирской спецкомандой (типично комиксовый набор профессионалов-боевиков) для уничтожения «большего зла».

Несмотря на довольно слабую режиссуру первого фильма дебютанта Стивена Норрингтона, стилистика нестандартного совмещения агрессивного и ритмичного боевика с вампирской темой, обычно являющейся поставщиком сюжетов для производителей саспенса, пришлась по душе зрителям. Для съемок сиквела был приглашен уже более опытный режиссер Гильермо Дель Торо («Хронос», «Мутанты»). И в результате второй фильм вышел более стильным, хотя и намного более натуралистичным, чем первый. Постоянный «экшн» под жесткий музыкальный ряд, стробоскопная смена света и тени, многополюсное противостояние сил добра и зла «держат» зрителя, перестающего обращать внимание на провалы в логике. Успеху этого блокбастера с бюджетом в 55 миллионов также немало способствовало «оживление» одного из самых симпатичных персонажей первого фильма Уистлера (Крис Кристоферсон). Ну и конечно, сам Блейд в исполнении чернокожего мастера боевых искусств Уэсли Снайпса, попавшего после съемок одного из эпизодов в больницу с многочисленными ожогами.

Судя по всему, нам стоит ждать и третьего фильма. Во всяком случае, сценарист обеих картин Дэвид Гойер заявляет, что изначально задумывал трилогию.


Тимофей ОЗЕРОВ

Адепты жанра

Фантастика ручной работы

В этом году среди прочих юбилеев, отмечаемых любителями фантастики, особняком стоит один. Сто лет назад родилось фантастическое кино, без которого сегодня немедленно зачахнут все кинотеатры и производители видеопродукции.

Это сейчас мы различаем кино «реалистическое» и кино «фантастическое». В самом конце теперь уже позапрошлого века, когда оно и появилось на свет, для первых зрителей новый аттракцион был чистой фантастикой! Захватывавшим дух иллюзионом, фокусом-покусом, чудесами в решете!

Первооткрыватели нового чуда — французы братья Люмьер — добросовестно выполнили работу кинодокументалистов: сняли ролик о прибывающем на перрон поезде — и все. Между тем публика сразу же возжелала большего: наступал новый век, непохожий на все предыдущие, обещавший с помощью всемогущей техники осуществить любое немыслимое деяние. И от кино публика требовала аналогичных чудес, но на экране.

Подумаешь, поезд — можно сходить на вокзал, поглазеть. А вот ракету показать — слабо? А полет на Луну?

Не слабо оказалось неугомонному фантазеру и выдумщику, магу и чародею по имени Жорж Мельес.

Он родился 8 декабря 1861 года в состоятельной парижской семье обувщиков. С юных лет Мельес «заболел» фокусами и вскоре сам начал выступать на сцене, причем весь необходимый иллюзионный реквизит изготавливал сам. Это умение позже очень пригодилось будущему режиссеру и первому постановщику спецэффектов.

В 1888 году семья помогла молодому Мельесу прикупить парижский театр «Robert Houdin», который позже прославился именно иллюзионами нового хозяина. А спустя восемь лет, вдохновленный первым киносеансом на бульваре Капуцинов, искусный фокусник и трюкач нашел новое применение своим талантам, Сначала он попытался уговорить братьев Люмьер продать ему их оборудование, тогда еще уникальное, а получив отказ, создал собственное и начал на нем снимать свое кино. Для этого, правда, Мельесу пришлось еще и построить киностудию — одну из первых во Франции — в своем имении под Парижем.

Всего за период с конца 1890-х по начало 1900-х годов Мельес снял несколько сотен роликов. Назвать их фильмами можно лишь с немалой долей условности: каждый длился от минуты до трех. Сначала это были просто оживленные картинки — единичные иллюзионные трюки. Но уже с 1899 года Мельес приступил к созданию кинокартин, начав со сказочных сюжетов: «Золушка» (1899), «Красная Шапочка» (1901), «Синяя Борода» (1901).

Конечно, сегодня смотреть кинотрюки Мельеса без улыбки невозможно. Однако она мгновенно исчезнет, как только вспомнишь, что все увиденное нами на экране французский выдумщик и его команда делали руками! Строили, рисовали, снимали. И даже раскрашивали: трудно поверить, но почти все фильмы Мельеса были цветными, раскрашенными от руки. Одна камера с ручным «заводом», куклы из папье-маше, краски, картон. Плюс незаурядная фантазия, которая вывозила и при отсутствии компьютеров.

Первым в истории кино спецэффектом стала сцена в одноминутном мельесовском ролике «Ренгтеновские лучи» (1897). После просвечивания рентгеном скелет продолжал стоять как ни в чем не бывало, а тело безвольно сползало на пол. Публика выла от восторга, путаясь в догадках, как это снято. Секрет был прост: двойная экспозиция, которую первым применил на кинопленке Мельес.

Другие спецэффекты появились в результате курьезов. Снимали, скажем, обыкновенную парижскую площадь, а затем по техническим причинам съемку остановили. Потом ее возобновили, а после проявки ахнули: на пленке омнибус внезапно превратился в катафалк! Просто никому не пришло в голову, что за время остановки аппарата обстановка на площади изменилась, и в кадр «въехала» похоронная процессия. Мельес неоднократно высказывался в том духе, что жалеет, как много забракованной пленки было отправлено в мусорную корзину — сколько пропало гениальных находок…

А в 1902 году Жорж Мельес поставил свой общепризнанный шедевр — первую в истории полнометражную фантастическую картину «Путешествие на Луну». Фильм длился не одну, а двадцать одну минуту!

Формально это вольная экранизация знаменитых «лунных» романов классиков фантастики — «Из пушки на Луну» Жюля Верна и «Первые люди на Луне» Герберта Уэллса. Более чем вольная, поскольку от первого в фильме остался только космический снаряд, а от второго — чешуйчатые селениты. Но зато это было настоящее фантастическое кино. Где под канкан, аплодисменты и брошенные в воздух платочки дам жюль-верновский снаряд (в роли изобретателя снялся сам Мельес) с первыми астронавтами выстреливался из гигантской пушки, долетал до улыбавшейся рожицы-Луны и вонзался ей прямо в глаз. Где путешественники бродили по лунной пустыне, наблюдали на звездном небе нашу Землю, встречались с селенитами, которые почему-то взрывались от простого укола зонтиком. Где космический снаряд все время норовил навернуться с горы в какую-то пропасть, где взрывались дома, и на путешественников нападали какие-то летучие твари. Завершилась эта забавная лунная одиссея истинно по-мельесовски — на грани самопародии: астронавты благополучно вернулись на Землю, чтобы присутствовать при торжественном открытии памятника самим себе.

Так и родилась кинофантастика. После «Путешествия на Луну» Мельес снял еще одну научно-фантастическую картину (на сей раз мешанину сюжетов того же Жюля Верна и Эдгара По) — «Завоевание Северного полюса» (1912). В этом фильме тогдашних зрителей поразила сцена встречи арктических путешественников с ледяным гигантом. Заставить двигаться первую огромную механическую куклу мирового кино — нешуточная инженерная задача… Минутную сцену снимали более четырех месяцев.

Французский режиссер обращался не только к фантастике — среди его лент встречаются и исторические хроники, вроде «Дела Дрейфуса» (1899), и инсценированные кинорепортажи о современных событиях, среди которых выделяется «Коронация Эдуарда VII» (1902). Всего же к концу своей кинокарьеры, продлившейся менее двух десятилетий, Жорж Мельес снял около четырех тысяч (!) фильмов.

Но кинематограф взрослел, и скоро публике, помимо иллюзиона, захотелось искусства или хотя бы полноценной истории на экране. Дела Мельеса пошли под откос, и в 1912 году он окончательно разорился. Во время первой мировой войны негативы многих его фильмов были уничтожены, и сегодня мы можем судить о них лишь по случайно сохранившимся кадрам и воспоминаниям современников.

В 1920-е годы бывший кумир французских кинозрителей перебивался торговлей игрушками с лотка на Монпарнасе, а десятилетие спустя запоздавшая слава наконец нашла его. Французское правительство наградило пионера кинематографа Орденом Почетного Легиона и предоставило в распоряжение нищего 70-летнего старика бесплатную квартиру, в которой тот и окончил свои дни. Любопытно, что спустя 40 лет аналогичную квартиру получил в Париже от французского правительства другой мастер кино — Андрей Тарковский.

Умер Жорж Мельес 21 января 1938 года, оставшись в памяти зрителей «отцом» фантастического кинематографа.


Михаил КОВАЛЬЧУК

Проза

Филип Дженнингс Путь в реальность

3111

Все четыре года моего пребывания на Синей планете я аккуратно бросал бомбы, вытряхивая потенциальные землетрясения из этого слабого участка планетарной коры и взбалтывая магму. Озеро лавы застывало на гребне каждой бомбардировки: сперва волна накатывала на внутренний обод, потом на противоположный, формируя тем самым тридцать километров побережья в регионе 62.

С каждым новым раундом бомбардировок две мрачные гряды вырастали все выше и выше. Химикаты, ускоряя затвердевание, позволили мне создать базальтовые стены. Если смотреть со стороны океана, верхушка южной гряды отгибалась к воде, будто ободок чашки, образуя навес над не отделанным еще берегом.

Я приготовил тяжелую артиллерию и изменил состав лавы, стремясь добиться стеклянистого обсидиана. Потом произвел точечную бомбардировку рабочей зоны. Раскаленное светящееся вещество хлынуло в море с навеса, растекаясь и капая. На не по сезону холодном ветру мой «водопад» быстро охладился до состояния теплой смолы.

Кое-что из получившегося материала застывало, не достигая воды и обращаясь в вечный каскад камня. К сожалению, по большей части он упал в воду, образовав бесформенный риф, который еще несколько дней дымился в ядовитом воздухе.

Жаль, но это было лучшее, на что я мог надеяться, используя «естественные» материалы. Теперь в регионе 62 на незаконченном побережье встала над морем шестикилометровая вогнутая стена. С боков к ней примыкали еще две стены — из базальта и обсидиана; в пространстве между ними, на «полу» из вулканической шрапнели и песка, колыхались волны прилива.

Я назвал это место Собором Йоси. Завершив строительство, я почувствовал себя одиноким и, почистив перышки, уговорил леди Мидори навестить меня.

— Такое долго не простоит, — предостерегла она, остановившись на мелководье перед самым входом. — Пройдут века, прежде чем люди освоят регион 62. Такая конструкция просто не выдержит.

Подняв чешуйчатую лапу, она указала на особенно тонкий участок обсидиановой стены.

— Достаточно одного шторма, и она расколется — вон там.

— Думаю, выдержит, — возразил я.

Леди Мидори как будто боялась войти в Собор. Возможно, не только он, но и я сам выглядел устрашающе грозным в моем побитом и поцарапанном корпусе, который ростом был вдвое выше всего, что когда-либо рождалось в облике человека. Присев в воде, она дала покатиться по своему телу приливной волне, потом снова встала.

— Йоси, ты использовал химические агенты? Неестественные отвердители?

Вместо ответа я спросил:

— Что это за тело?

Мидори улыбнулась.

— Особая модель для разовой прогулки на свежем воздухе. Кислород получает в результате электролиза. Когда кончится батарея, тело умрет.

— Вот это я называю «неестественным».

— Кости после него останутся. Это ведь вы то и дело жалуетесь на отсутствие окаменелых останков и тому подобного.

Я покачал механической головой.

— У Синей планеты нет истории ископаемых животных. Мы сколько угодно можем делать вид, что она подобна Земле, но до конца пойти не готовы.

— Большинство полагает, что это вполне достойное притворство. Ты считаешь иначе. Нам это известно, и мы молимся, что это не… мы молимся…

— Что я не безумен, — закончил я ее фразу. — Это ярлык, и им последнее время награждают слишком уж необдуманно. В устах Подавителей он стал оскорблением. — Мой голос смягчился: — Давай не будем из-за этого ссориться.

— А ты помнишь время, когда бы мы не ссорились? — настаивала леди Мидори. — Йоси, ты создаешь величавые красоты, как будто эта планета всего лишь новая виртуальность. Нас тревожит размывание граней между реальностью и виртуальным миром. На протяжении тысячи лет, пока мы летели сюда с Земли, симуляции реальности служили нам убежищем, но слишком многие затерялись в фантазиях. Чересчур много старых друзей ушло в них! Сперва теряешь веру в бытие, а какой тогда толк в самом бытии?

Мидори окунулась в воду, чтобы смочить тело. Ее нынешняя инкарнация обладала экономным холоднокровным метаболизмом, и все же энергия у нее была на исходе. На мгновение мне показалось, что она слишком устала.

Я подождал, пока ее голая, цвета хаки голова снова покажется на поверхности. Лишенными век мутными глазами Мидори вперилась в созданное мной глянцевое побережье, а я разразился собственной тирадой:

— Почему смерть внушает вам такой ужас? Мы были мертвы еще до того, как покинули Землю. Сорок тысяч мертвых душ, заключенных в компьютере. Ха! А вы еще говорите о «выживании»! Наша незаслуженная вторая жизнь была чистым праздником. Большинство удовлетворилось этим банкетом и не желало ничего иного. Ведь это естественно. Наши создатели на Земле и рассчитывали на такой отсев. Иначе чего ради посылать столько тысяч? Они мыслили с размахом, понимаешь?

Сойдя в воду, я подошел к ней ближе, чтобы она могла лучше меня слышать — на случай, если ей придется уменьшить длину волны передатчика.

— Через триста лет мы поселим на этой планете людей, — продолжал я. — Людей, выращенных в тех же автоклавах, из которых вышло то тело, какое ты сейчас носишь. Мои геологические формации привлекут внимание их потомков. Они догадаются, насколько мала вероятность того, что лава способна потечь подобным образом. Они возьмут пробы, обнаружат в них химические отвердители и таким образом найдут ключ к своему происхождению. Надежда всегда остается.

Она глядела на меня с сомнением.

— Подрывные акции. Возможно, мой долг донести на тебя. Мне следует подать на тебя жалобу, — радиоголос леди Мидори упал до шепота.

— Переходи на мою сторону, — предложил я. — Остальные хотят, чтобы наши новые люди начали с пустого места. Адамы и Евы в райском саду, рождающие детей и внуков. Нам полагается прятаться среди этого «местного» человечества. Нам положено оставить их в неведении и не разыгрывать из себя богов, потому что это может наградить вечным комплексом неполноценности.

— Да! Пусть они развиваются своим собственным путем! — горячо отозвалась леди Мидори. — Новый мир. Так и было задумано.

— Но они сами выдумают себе богов. Почему бы нам не предложить себя вместо магии и предрассудков? Мы ведь всего лишь скажем правду. Мы уже обустраиваем эту планету. Во всяком случае те из нас, кто пережил перелет. Мы многому можем их научить.

— Мы и станем учить их, но в скрытой форме, — возразила леди Мидори. — Мы обретем плоть и подвергнемся риску смерти. Тем самым мы подавим себя. Уменьшим опасность, какую мы представляем. Согласись, мы не так уж надежны. Сколько наших друзей впало в безумие, друзей и любимых! Способны ли мы утверждать, будто сами стабильны, только потому, что кое-кому удалось преодолеть путь среди звезд? Статистика против нас. Осталось всего девятьсот душ! Девятьсот из сорока тысяч!

Говоря о политике, я нечасто смеюсь. Глупости, которые смешили меня десять лет назад, сегодня пугают.

— И это политика здравомыслящих людей? Подавлять правду и позволять ей просочиться по капле? Санта-Клауса не существует? Ну ладно, теперь вы достаточно взрослые, чтобы знать: Санта-Клаус существует. Но ему нельзя доверять!

— А им и не следует нам доверять, — с жаром возразила леди Мидори.

— Давай не станем притворяться худшими, чем мы есть на самом деле, — ответил я. — И их худшими делать не будем. Зачем растить поколения первобытных людей? Зачем повторять десять тысяч лет истории? Колонистам такое по силам? Смогут они, не имея собственной истории, пройти путь от охоты и тотемных рисунков до научного взгляда на мир? Нет, давай отдадим им все наши технологии.

— Чтобы они могли умереть, лишившись разума, как мы? — вскинулась леди Мидори. — Чтобы они могли играть в изысканные игры, тяготиться от изысканной пресыщенности и совершить изысканное самоубийство?

— Нет! И снова — нет. Проклятие! Но скажу вам вот что. Если по прошествии восьмисот лет личность самообнуляется — это выбор самоубийцы. Почему это запугало вас настолько, что вы ударились в поддельный примитивизм?

Наш спор был далеко не абстрактным. Речь шла об общих друзьях, тех, кого мы знали всю жизнь. За долгие годы полета одни предпочли обнулить себя, другие удалились в изгнание в лабиринтах виртуальных фантазий, ушли в солипсизм столь глубокий, что исчезла всякая надежда на контакт с ними. Таких мы звали безумцами. Думать о них было болезненным для нас обоих. Леди Мидори отвела взгляд.

— Мы ходим кругами…

Я же только набирал обороты. У меня был десяток аргументов против политики партии Подавителей. В роли секретных учителей они получали право решать, какую правду и какую ложь они станут скармливать нашим подопечным, в то время как моя фракция предлагала новой расе лучшее будущее. Мы видели себя разумными существами со Старой Земли, которые, живя среди людей, открыто бы заявили, что обустроили этот мир; мы по желанию переходили бы из одной роботизированной инкарнации в другую и были бы готовы разрешить любую проблему колонистов. Но Мидори все это уже слышала раньше. Зачем дразнить ее?

Я сменил тему разговора.

— Хочу показать тебе еще кое-что. Это в регионе 19. Река, которая проходит сама над собой, точнее, совершает петлю и течет дальше под своим собственным руслом. Создать ее было проще, чем пляж из лавы. Я просто прорыл туннель. По моему новому руслу она течет теперь в пустыне, где гуляют пыльные бури.

— Снова фокусы! — вздохнула леди Мидори. — Дай мне день на то, чтобы вырастить тело для региона 19. Здесь мы закончили? Мне уже нездоровится.

Наша встреча для обеих сторон обернулась провалом. Теперь она подошла к концу.

— Я избавлю от страданий твое тело, — предложил я неохотно и лишь из чувства долга.

Мне было отвратительно то, как мои политические противники использовали биологические тела. Ведь в конце концов это были живые существа. Может быть, проживи они дольше, эти порождения автоклавов обзавелись бы чувствами, даже душой. Я никогда прежде не убивал лягушек, но теперь мне предстояло прервать жизнь существа, сочетавшего в себе ДНК лягушки, угря и человека. Жизнь существа с одноразовыми батареями, которому суждено умереть от голода на почти безжизненной планете.

— Спасибо, — леди Мидори приняла позу, весьма похожую на молитвенную… и радиосигналом отправила свою душу на Командный пункт Геосинка. После приличествующего случаю интервала я сломал ей позвоночник у основания черепа.

Я перенес труп на берег и припарковал мое старое, поношенное тело в укромном месте. После чего отправил себя по радио в космос, а оттуда в другого робота в регионе 19. Тут я стал ждать у моей спиральной реки, утаптывая богатую железом землю, наслаждаясь ландшафтом, в котором темные потускневшие красные тона оттенялись более яркой розоватостью туннеля.

Дождь перестал. Небо расцветили краски заката, огненного от ядовитых излишков углекислого газа на Синей планете. Леди Мидори так и не объявилась. Взамен я получил вызов наверх.

— Как это понимать — «отчет о проделанной работе»? — возмутился я. — Именно этим я и занимался. Показывал леди Мидори виды выполненных мною работ!

Вернувшись в последний раз на Геосинк, — так мы называли компьютер в чреве звездолета на геосинхронной орбите Синей планеты, который служил домом всем нам, — я узнал, что мне предстоит свидетельствовать на суде над самим собой. Партия Подавителей взяла верх, и «зал суда» мне сделали насколько смогли пустым и голым. Все мы — компьютерные сущности, во всяком случае в то время, какое проводим на орбите, но Подавители ненавидят спецэффекты. У каждого из нас есть основной виртуальный облик, какой мы принимаем по необходимости. У меня это героический рабочий 30-х годов двадцатого века с фрески Диего Гарсия. Таким я и стоял, омываемый белым, не имеющим источника светом. Передо мной плавали лица, настолько упрощенные, что походили на карикатуры: такие маски вполне можно было бы заменить именными табличками с голосами.

Все было организованно согласно протоколу, вот только никто не потрудился объяснить мне, в чем, собственно, заключается этот протокол, Лицо лорда Хидеяки, приблизившись, увеличилось и заговорило:

— Вы выслушали людей, подобных Йоси. Они в меньшинстве. Их не устраивает политика большинства. Используя модель парламентов Старой Земли, они называют себя лояльной оппозицией. Но правила лояльной оппозиции иные: не искажать политический курс, за претворение которого проголосовало большинство. Если вы не способны заставить себя следовать в русле этого политического курса, подайте в отставку.

— Моя работа — создать условия, пригодные для долгосрочной жизни человека на Синей планете, — ответил я. — Снизить геологическую нестабильность и привести воду в те области, которые иначе могут превратиться в пустыни. Эту работу я выполнил. И выполнил хорошо.

Задвигалось другое лицо — белый овал с черными черточками на месте глаз, носа и рта.

— Вы создали неестественные чудеса природы. Колонисты из автоклавов станут приходить к ним. Возможно, вы намеревались открыть расположенные поблизости рудные жилы. Наши автоклавники начнут копать и обнаружат золотые скрижали с надписями или еще какой-нибудь трюк.

— Нет никаких золотых скрижалей, — ответил я, воздержавшись от того, чтобы добавить: «Спасибо за идею».

Лицо придвинулось ближе.

— Леди Мидори полагает, что у вас имеются тайные намерения. Вы сказали ей, что выступаете за политику подбрасывания улик.

— А вы собирались оставить наших колонистов в полном неведении? — возразил я. — Что они будут делать без окаменелостей? Эти «автоклавники» — человеческие существа. Мы говорим о том, чтобы создать реальных людей, а не игрушки или компьютерных персонажей. Он будут более реальны, нежели мы сами! Вот в чем все дело. Когда вы это признаете, Подавительству придет конец.

Я воздел генерированные компьютером руки, словно отмахиваясь от наплывающих лиц. Впрочем, несмотря на весь гнев, эти лица были непроницаемы, как маски.

— Ваша партия тает и будет таять в будущем, — продолжал я, — но сейчас вы полагаете, будто можете сделать из меня преступника и запугать оппозицию. Ну, каково же наказание? Вы собираетесь объявить меня безумным или дадите продолжать работу?

Вперед выплыла леди Мидори, остальные лица отступили.

— Невзирая на все твои запирательства, я полагаю, что ты все же безумен.

На мгновение я потерял дар речи. Как она смеет создавать подобный прецедент?! Будучи брошено однажды, такое обвинение откроет дорогу новым. Подавители вскоре сочтут себя в праве изгнать всех несогласных. Время терпимости и открытых дебатов, канет в прошлое.

Я собрался с духом.

— Мидори, ты проталкивала идею о том, что на Синей планете не должно быть неравенства между мужчинами и женщинами даже в том, что касается роста и силы. Я убедил людей моей фракции выступить в твою поддержку. Мы послали на Землю просьбу о генетических обновлениях. Так вот какова твоя награда!

Я не пощадил бы Мидори, если бы мне позволили продолжать. Я открыл бы ее тайну: земные языки развивались тысячу лет, и для расшифровки наших просьб там приходилось вызывать специалистов по древним наречиям. Возможно, академики что-то напутали. Десять запятая шесть световых лет до Земли, плюс время на обработку, плюс еще десять запятая шесть световых лет, пока посланное со скоростью света сообщение достигнет нас… Последнее обновление с Земли было слишком полным, слишком подробным. С виду это было то, о чем мы просили.

Я мог бы привести десяток доводов в свою защиту… но внезапно утратил способность говорить. Пока шло голосование, сам я был лишен права голоса.

Подсчет голосов показал двадцать два к семи.

3115

Я очнулся на первом уровне киберпространства в Состоянии Ноль, которое представляло собой зеленую плоскость под плоскостью голубой. Вокруг никого. Прошедшие столетия чудики употребили на то, чтобы попрятаться.

Я был в ярости. Кто бы на моем месте не злился? Гневаться — мой долг перед самим собой и моими друзьями. Пустота Состояния была для меня все равно что для художника холст, но, хотя я был заперт тут и, кроме живописи, мне нечем было себя занять, я должен был прежде справиться с бушевавшими во мне чувствами.

Потребовалось для этого много времени, много зелени и голубизны и один-единственный вопрос. Какой смысл? То есть что полезного я могу сделать, находясь здесь? Какое занятие способно вывести меня из состояния гнева?

Я принял решение. Целью моей жизни стало спасение душ из ада.

Теологи утверждают, что ад — это удаленность от Господа. Другой ад — настолько удалиться от реальности, что перестанешь верить в ее существование. В виртуальности такие расстояния — обычное дело. Сама бескрайность моего кибернетического окружения внушала ужас. Чтобы отыскать хотя бы одного из тысяч безумцев, мне потребуется исследовать логические построения такой сложности, что они не поддаются никакому сравнению. Крысиный лабиринт размером с Азию? Совершенно новые законы физики?

Нет уж, увольте. Не подвергать же мне себя подобным пыткам. Должен быть какой-то иной способ.

Зачем мне искать товарищей по заточению? Ну а чем еще мне было себя занять? Создавать поддельные вселенные? За долгий межзвездный перелет я уже сотню раз играл в такие игры. Я это проделывал и оставался в здравом уме — или, может, я и правда сошел с ума. Может, в глубине души я действительно хотел быть здесь, а не в реальности. Вот почему я не смог заставить себя раболепствовать перед политическими противниками.

Дом, милый дом на тысячу лет. Я заставил их вернуть меня сюда. Что есть реальность? Почему я бежал от нее?

В отличие от первого вопроса, ответ на второй у меня имелся. Реальность есть организующий принцип мира, в котором ты находишься. Реальность Геосинка структурировала тысячи несовместимых кибермиров, так что они в результате подпадали под единый свод высших законов.

Для большинства верующих Господь и есть начало, организующее истинную вселенную. Он — верховный Компьютер, только вот истинная Вселенная организована по законам физики, и потому старомодный бог должен сойти со сцены.

Вот вам моя исповедь: если мне вообще нужен бог, мне нужен бог свободы, спонтанной благодати, в которой организующие начала не душили и не подавляли бы меня. Возможно, те, кто попал в ловушки Геосинка, на меня похожи. Они чувствовали себя угнетенными, потому что компьютер работал без малейшего изъяна, давая им все, чего бы они ни пожелали, — вот только им требовалось нечто большее.

Я на это надеялся. Тем, кто был счастлив в своем виртуальном сценарии, уже не помочь. Истинных солипсистов, потерявших веру в организующие принципы, угнетала свобода, а не закон. Они, возможно, страдали, но и им тоже я ничем не мог помочь.

Я надеялся на существование меньшинства, до которого смогу достучаться. Мне никогда не отыскать их, путешествуя по виртуальности. Вместо этого я сгенерировал сотню кубов, сцепив их в единое целое, потом, расположив их так, чтобы получился длинный дом, построил внутри него комнаты. Затем теплыми и холодными цветами задал противоположные направления для севера и юга.

Я мог бы вызвать источники направленного света и музыкальную тему — что-нибудь из Штрауса или Демби, — но мне хотелось, чтобы действовали законы электричества, поэтому моя задача усложнилась.

Вырастив прямоугольник размером с холодильник, я определил его как источник питания, что-то, что будет гудеть и светиться. Открытые поверхности я покрыл розетками. На этой первоначальной стадии проекта то, что я соединял, оставалось единым, и это меня вполне устраивало. На микроуровне реальность тоже такова.

Этот «дом» был ядром, из которого я намеревался вырастить материнскую плату, снабженную процессором, идентичным Геосинку, в котором жили мы все. Мой виртуальный компьютер я намеревался начинить тем же программным обеспечением, на котором работал реальный.

И вот тогда я запущу чертову штуковину и вызнаю все ее трюки. Я перерою свалки памяти, чтобы отыскать место, где могут храниться души — те самые души, которые считали, будто ушли в свободный полет. На деле у них, как у всех прочих, имелись адреса хранения.

Я прибегну к обману и тайком разошлю сообщения тысячам безумцев. И тем самым — не пускаясь в лабиринты их игр — докажу им, что они не одни.

И я тоже был не один. Чистки Подавителей продолжались. Услышав рев двухместного джипа без глушителя, я выглянул в южное окно. Со свистом, оставляя следы шин в густой зелени виртуальности, мимо пронеслась Казуми. Завершив второй круг, она остановилась.

— Двери у тебя маловаты.

— Ты могла бы вполовину уменьшить размер изображения, — предложил я. — И ради Бога, отладь мотор.

Уменьшившись до размеров гоночного болида, Казуми завела свой джип в мою кухню. Ее голос доносился из радио автомобиля.

— Ты вконец все завалил. Подавители окончательно захватили власть. Твое имя используют как клеймо, чтобы позорить других. Что там стряслось между тобой и Мидори? Ты дал ей все и свой политический труп в придачу, чтобы она могла станцевать на нем. Что на тебя нашло? Вы решили потягаться, кто круче, мужчина или женщина?

Эта мысль заставила меня рассмеяться.

— Мужчиной я был тысячу лет назад. Даже не помню, каково это. Это все слова, а я слова ценю. Я никогда их не забываю, но они не помогают мне воссоздать ощущения или эмоции.

— Подавители ждут не дождутся, когда снова обретут тела, — сказала Казуми. — В той, прошлой жизни им, наверное, жилось совсем неплохо. Может, в этом разница между нами. Мы были жертвами. Мы и теперь жертвы. Возвращение к привычным моделям поведения.

Я мог бы спросить Казуми о ее жизни на Земле и рассказать ей историю своего прошлого. Собственно говоря, она этого и хотела. И я предложил ей нечто близкое к такой высшей откровенности.

— В прошлом я был робок, — начал я. — Стеснялся незнакомых людей. Отмалчивался, пока не узнавал их поближе. Разумеется, за десятилетия в космосе я подружился со столь многими среди наших умерших, что робость исчезла. Поэтому никто такого за мной не помнит. Но за годы одиночества на поверхности Синей планеты неуверенность вернулась. Видимо, желая ее преодолеть, я был резок с леди Мидори; наверное, я стал читать ей нотации.

— Она сама всем нотации читает, — откликнулась Казуми.

— Поэтому все так скверно и обернулось, — согласился я.

— Это покаяние?

— Других тоже изгоняют? — ответил я вопросом на вопрос. — Мне теперь смиренно посыпать голову пеплом? Или подождать и устроить прилюдное представление?

Казуми рассмеялась.

— По-моему, ты очень ловок. Ты и сейчас что-то хитрое затеял. Помощь нужна?

— Да. Хочу, чтобы ты насоздавала кубов и расположила их по одной линии. Вот карта.

Я развернул карту перед ее фарами.

— Похоже на блок памяти. Вроде как логическая цепь.

— Понадобится много ездить на большие расстояния, чтобы измерять эти цепи и их закладывать, — объяснил я. — Здесь в виртуальности мы построим компьютер, который эмулировал бы реальный на орбите Синей планеты.

— Понятно.

Над головой Казуми возник пузырь белого пространства, в каких появляются реплики персонажей из комиксов. В этом пузыре она оказалась женщиной в длинном золотом платье. Кухня осталась прежней, а ее воображаемый Иоси в точности соответствовал мне. Она обняла меня, поцеловала — и превратилась в амебу, чтобы поглотить мое тело своим. Расплывшаяся глыба, какой предстала теперь Казуми, подмигнув, рыгнула:

— Ух. Иногда я просто не могу удержаться.

Пузырь исчез. Такой обмен мыслями был принятым способом выражать чувства: в данном случае она сказала, что я ей нравлюсь, и попрощалась. Это как пауза между событиями. В реальной жизни люди спят, едят и занимаются мелкими делами; в виртуальности тоже, бывает, хочется сымитировать подобные обрамляющие моменты. Но и в этом мы были экономны. Пауза иссякла в мгновение ока. Взревев мотором, Казуми выехала из кухни. Она даже не спросила, зачем я строю виртуальный компьютер.

Башо был еще злее, чем Казуми, и задал гораздо больше вопросов. Хмыкнув, он затопал прочь в теле борца сумо и расположился поодаль, чтобы перехватить следующую волну изгнанников. Затем разгорелись жаркие дебаты, в результате которых они решили помочь мне в строительстве компьютера.

— Говорят, у нашей полулояльной оппозиции появился новый лидер, — сказал Башо, когда они все явились ко мне на кухню. — Хага сговорчив. Может быть, он добьется успеха. Он задобрит Подавителей. И они могут сдать позиции и позволить нам вернуться. Давайте не будем делать ничего, что бы раздражало леди Мидори и лорда Хидеяки.

— Что, совсем никаких тайных заговоров? Заверяю вас, я совершенно честен, — сказал я. — Честность была моим падением, но в данном случае, надеюсь, поможет нам пережить тяжелые времена. Я хочу только достучаться до пары-тройки безумных душ. Это будет первым шагом к возвращению их в реальность. Статистика может оказаться на нашей стороне. Один или два процента, возможно, пожелают расстаться со своим безумием. Мы станем их спасителями. Сейчас нас уже двадцать душ. Еще двадцать, еще сто — и Подавители пойдут на переговоры с нами.

Башо пожал плечами.

— Сбор урожая душ… Подавителям не понравится, если мы заразим эти плоды идеями оппозиции.

Я рассмеялся.

— Может, нас накажут. Изгонят назад в реальность.

— Нет, правда…

— Мы будем сами собой, Башо. Иначе мы становимся дважды узниками. Чего ты боишься? Раньше был отважнее.

Придвинувшись ближе, Башо понизил голос.

— Геосинк должен функционировать еще три столетия, пока Синяя планета не будет готова для колонизации. А после — что? Многие функции могут быть перенесены на поверхность в шестьдесят четыре региональных хранилища. Подавители обзаведутся телами из автоклавов и станут жить на поверхности. И что тогда? Как проще всего от нас избавиться? Ну? Это же очевидно… Давайте выключим компьютер! Они его ненавидят. Они ненавидят виртуальность, и ни на грош нам не доверяют. Это вовсе не убийство. Нас скопируют, так что вины за ними никакой не будет.

Он поежился.

— Нужно выбраться назад в реальность, иначе спать нам на орбите до Конца Света.

Я был потрясен.

— Триста лет, Башо! Если бы тогда, в нашей прошлой жизни, на Старой Земле нам сказали бы, что до Конца Света осталось триста лет, мы бы сочли за невероятную удачу, что протянем так долго! За триста лет многое может произойти. Многое и должно произойти. Концепции развиваются.

— Я с тобой. — Башо поднял ладони, останавливая поток моих слов. — Я с тобой. Давай попытаемся достучаться до безумцев. Все сочтут это добрым делом. В этом я на твоей стороне. О других проблемах поговорим, когда они возникнут.

Башо и его спутники взялись за работу. Прибыла следующая волна изгнанников. К тому времени нас было уже сорок душ. Еще до того, как мы достигли этого максимума, я созвал свою бригаду.

— Мы должны избрать лидера, чтобы он выступал от имени всех, если к нам заглянут Подавители. Я на эту роль не гожусь. Почему, думается, понятно. Мои враги называют меня Йоси Потрошитель. Возможно, они верят в собственную ложь.

— Для них мы все злодеи, — проворчал Башо.

Хага, последний из новоприбывших, с ним согласился:

— Я, наверное, хуже всех. Я шел на компромиссы и уступки, а они назвали меня коварным и двуличным. Ты, Йоси, был хотя бы откровенен. Ты спорил открыто.

— Спорить открыто было нетрудно, пока леди Мидори не назвала дебаты грехом, — отозвался я. — Исключая нас с тобой, кто был бы лучшим кандидатом?

Мы выбрали Атсуко. У нее было богатое воображение и отличные навыки виртуалиста, а потому она вечно щеголяла новыми телами и костюмами, но ответственность вынудила ее к минимализму. К тому же мы приняли решение носить черные бесполые сутаны. Если Казуми невыносимо быть чем-либо иным, кроме джипа, то ей следует как можно меньше времени проводить в штаб-квартире. Если Башо настаивает на том, чтобы сохранить габариты борца сумо, то пусть хотя бы прикроет акры плоти. И так далее.

Атсуко выпустила пресс-релизы. Несколько Подавителей их даже прочли. По всей видимости, их не порадовало то, что мы объединились для работы над общим проектом, но что они могли возразить против наших надежд возвратить безумцев?

Они могли бы назначить кого-нибудь из своих рядов спуститься в виртуальность и присматривать за нами, но никто из Подавителей не был готов взяться за эту работу на постоянной основе. Раз или два они присылали проверяющих. Шли годы. К третьему их визиту наш виртуальный компьютер был почти готов.

Я изменился — пусть незначительно, но изменился. Все шесть лет заключения мне было очень важно, чтобы всех нас воспринимали по нашим внешним проявлениям, как воспринимаем мы людей в реальной жизни, людей с реальными телами. Согласно правилам Атсуко, мы придерживались постоянного облика.

Приплюснутый нос Башо хорошо укладывался в его представление о грубовато-добродушном здоровяке-крестьянине, не терпящем чепухи. Он отрастил окладистую бороду, чтобы оттенить конский хвост борца сумо.

Крючковатый нос и американские черты лица делали Хага интернационалистом, воплощающим в себе гены многих народов.

Выщипанные брови и выбеленная кожа Атсуко говорили о мелком тщеславии, а также самоконтроле, педантичности и навыках администратора.

Я решил выглядеть так, как выглядел более тысячи лет назад, до того, как начала сдавать моя иммунная система: высокий, узкий в кости мужчина, компанейский, с большими руками. Уже не тот атлет-рабочий, какого я идеализировал до изгнания, а скорее совсем негероический клерк.

Снизойдя до того, чтобы нас посетить, леди Мидори явилась, облаченная в такую же, как на всех нас, сутану, только зеленого, а не черного цвета. Она избрала внешность степенной матроны с гнилыми зубами, и когда появилась, то, покачивая внушительными бедрами, решительно прошагала к нашем длинному дому.

— Это не истинное Подавительство, — сказала она Атсуко, но так, чтобы я слышал. — Да, вы придерживаетесь дисциплины, сохраняя всего один облик, но при этом стираете грань, которая отделяет вас от реальности. Вы слишком умело используете компьютерные эффекты, излишне точно имитируя реальный мир.

— На деле, прими мы плавающие лица-значки, дисциплины было бы меньше, чем в нашей нынешней рабской имитации, — весело хихикнув, возразила Атсуко. — Но мы не увлекаемся. Я знаю, как использовать функцию наложения, чтобы добиться целлюлита, но раз ноги у меня прикрыты, к чему утруждаться.

— Я пришла с предложением, — сказала леди Мидори. — Вижу, Йоси уже начинает программировать этот поддельный компьютер. Это ведь твоя идея, а, Иоси?

Я коротко кивнул. Эта женщина предала меня. За шесть лет она превратила компьютерную виртуальность в политическую свалку. Я почувствовал, как при виде ее во мне начинает разгораться ненависть. Что еще она задумала?

Леди Мидори с упреком покачала головой.

— Ты что, принял обет молчания? — спросила она меня.

— Наш лидер — Атсуко.

— Но я хотела бы поговорить именно с тобой и увидеть твою реакцию. Нам нужно больше почвы на Синей планете. Нам нужны работяги роботы, которые дробили бы скалы и гравий. Это неблагодарная скучная работа, но делать ее ты будешь в реальности. Я могла бы добиться для тебя условного освобождения на десять лет.

— Однако всему есть цена, — сказал я.

Мидори улыбнулась.

— Лорд Хидеяки тревожится из-за этого компьютера. Что еще можно сделать с его помощью? Что есть такого, о чем вы умалчиваете?

— Ничего особенного, — сказал я. — Вы оставили нас в покое. Вы позволили нам построить эту машину, не утруждая себя явным надзором. Следовательно, среди нас действует ваш шпион. Всегда ли шпионы говорят правду? Ваш лжет, если утверждает, что у меня имеется тайный план.

— И все же предложение остается в силе. Я предлагаю поставить его на голосование. Ты можешь десять лет работать в реальности, но только в том случае, если весь конструкт будет стерт. Пусть решает большинство.

Во время последовавших затем дебатов леди Мидори держалась в стороне, но стояла достаточно близко, чтобы заметить, сколь глубоко раскололо нашу группу ее предложение. Башо отчаянно стремился сбежать из виртуальности. Казуми отчаянно желала закончить наш труд и связаться с безумцами. И то, и другое одновременно было невозможно. Большинство приняло сторону Башо.

Казуми и я отказались от временного освобождения.

— Мы начнем восстанавливать компьютер, — сказал я своим соратникам. — К вашему возвращению он уже будет завершен.

— Что если они придут к нам с новым предложением? — спросил Хага. Он голосовал против предложения Мидори, но когда мы проиграли, предпочел дробить камень на Синей планете. — Что если через десять лет, — настаивал он, — они потребуют еще одной жертвы за новый срок свободы?

— Сколько раз может разбиваться мое сердце? — сказал я. — Не знаю. Наверное, снова, и снова, и снова.

В это мгновение я в глубине души принял решение не быть больше жертвой Мидори. За будущее десятилетие мы с Казуми завершим проект. Каким бы невероятным это ни казалось, мы построим этот треклятый компьютер.

3121

Сверкнув, группами по двое, по трое исчезали наши товарищи. Вскоре мы с Казуми остались одни — на зеленой плоскости под плоскостью голубой. Мы сразу взялись за работу — вручную собирать компьютер, который не удалось закончить сорока душам за шесть лет. Нас было только двое. По прошествии вторых шести лет стало ясно, что нам не успеть к десятилетнему сроку. По правде говоря, это было очевидно с самого начала, но меня подстегивали слепые эмоции.

Я прозрел.

И пал духом.

Казуми нашла меня в кухне моего второго длинного дома: сидя за столом, я безнадежно смотрел в пустоту. Подъехав поближе, она припарковалась подле меня.

— То, что мы построили, пока соответствует планам, верно? — сказала она, помолчав.

Я не ответил.

— А что если мы не первые, кому пришел в голову подобный проект? Предположим, какая-нибудь потерянная душа, — не преднамеренно, случайно потерянная или, быть может, вернувшая себе рассудок, — предположим, Такая душа использовала имеющуюся у нее уйму времени, чтобы завершить работу и спасти остальных.

— Увести их в свой потерянный мирок? И что это за спасение? — нахмурился я.

Казуми спроецировала белый мыслепузырь, из которого заговорила женщина в желтом платье:

— Во всяком случае, они перестали быть одиноки. Они создали общину, чтобы заново открыть утерянное искусство жить бок о бок с другими людьми. Мы могли бы отыскать их и показать им выход в Состояние Ноль. Когда в следующий раз объявится Мидори, они уже будут ждать ее. Ну и удар это будет для нее! Это наша победа!

Казуми предложила искать соответствия систем. Вызвав функцию сравнения, она всякий раз брала малый отрезок кода нашего частично построенного компьютера и сравнивала его с данными на каждом свободном адресе RAM ноль-ноль-ноль, а потом с адресами всех устройств.

На все ушло около полугода. Оба мы погрузились в депрессию. Некоторое время спустя я встряхнулся.

— Все дело в масштабе. Насколько мы можем уменьшить отрезок кода, так, чтобы он при этом сохранял все характеристики?

Уменьшив его до двадцати двух процентов, абсолютного минимума, мы прогнали код через новое сравнение, на которое опять ушло много месяцев. Все равно никаких совпадений, но на сей раз Казуми не пала духом.

— Если наш искомый компьютер сделал свое дело и в настоящее время не используется, то он архивирован на хранение. Давай архивируем наш код и попробуем снова.

На третий раз мы нашли совпадающий адрес на устройстве Е. В наших собственных угодьях!

Казуми от радости сменила обличье джипа на тело женщины в желтом и обняла меня.

— Мы могли бы скопировать искомое, — прошептала она, счастливо обволакивая меня. — Оно теперь прямо у нас под носом. Мы могли бы скопировать все, что походит на архивированный код эмуляции компьютера!

Я согласился, одновременно пытаясь высвободиться из ее липких объятий.

— Сначала кое-что другое. Нам нужно разослать сообщения. Одно то, что пара-другая душ разыскали друг друга, еще не означает, что изменились адреса задающих устройств. Правила остаются прежними. Только теперь вполне вероятно, что в этой стране сумасшедших мы отыщем настоящую общину. А не просто отшельников.

По лицу Казуми разлилась блаженная улыбка. Она раздвинулась во все стороны, и ее живот сомкнулся вокруг меня. Я выскочил на свободу в другом углу кухни.

— За работу!

Со вздохом Казуми опала, но на ее лицо вернулась улыбка, и она кивнула в веселом согласии. Следующие несколько смен мы копировали исходный компьютер, а потом пропустили его через утилиту Unzip, чтобы сделать функциональным. Оказалось, он уже запрограммирован. Составив сообщение, я разослал его по сорока тысячам адресов. Строго говоря, лишь малая часть этого числа готова к приему в каждый данный момент. Остальные временно выключены, чтобы облегчить работу перегруженной системы — чем сложнее сценарий, чем больше он требует ресурсов, тем больше шансов, что он будет отодвинут в хвост очереди. И все же я рассчитывал на десять тысяч контактов.

Казуми нервозно маячила у меня за спиной.

— Что мы услышим? Сколько ответов?

Мы ждали. Заведя мотор, она наворачивала круги вокруг моего дома. Сам я занял себя строительством плавательного бассейна.

Время шло. Сколько будет откликов?

Ответ пришел только один.

— Знаешь, что это означает? — борясь с разочарованием, сказал я. — Они избрали представителя, который говорил бы от имени всех. Мы посетим эту особу, и дальше все пойдет по сценарию «посольство».

Казуми с сомнением фыркнула.

— Это лучшее, на что мы можем надеяться.

— Ты думаешь, это означает нечто иное? Что есть только одна душа, готовая говорить с нами?

— Возможно, имела место… консолидация.

— Что-то насильственное? — спросил я. — Диктатура? Но как в отсутствие тела одна душа может поработить другую? Нет и нет, однако твое предостережение принято. Возможно, это и не станет славным мгновением, ради которого мы с тобой столько трудились.

Мы вызвали функцию Перехода. Сообщение дало нам пункт назначения. В мгновение времени, которое никогда не поддавалось субъективному измерению, мы оказались в ином месте — в помещении размерами с ангар. Пространство над головой было расчерчено металлическими балками по осям координат х, у и z.

Ангар был пуст. Несколько верстаков у ближайшей стены были завалены странной рухлядью: ковровые ножницы, коробка лапши быстрого приготовления и так далее.

— Не слишком пышное посольство, — прошептал я.

Казуми, все еще женщина в желтом, придвинулась ближе.

— Консолидация может означать «Я тебя съем». Те души, которые хотят совершить самоубийство, иногда позволяют другим съесть их воспоминания. Таким образом хотя бы толика их остается в живых.

— Ты такое проделывала?

— Дважды, — призналась она. — Это было… чудесно. Я чувствовала себя океанской матерью душ, которая вливается, как волна, привнося краски, ценность и жизнь. И в себе я ощущаю чудовищную жажду новых душ. Нежелание ждать самоубийства моих жертв. Пожиратель душ может построить компьютер и рассылать приглашения. Все многообещающие души, все, кто не потерял себя в солипсизме, могут прийти, и монстр их съест.

— Ты пыталась съесть меня.

— Кокетство, и ничего больше, — отозвалась она. — Я держу себя в руках. Я ведь тебя отпустила, так? Тысячу лет назад на Земле существовали цивилизованные формы всех сексуальных ориентаций, а еще существовало изнасилование. Я знаю, в чем разница. Ну да, я хочу, чтобы ты был во мне. Если когда-нибудь устанешь от себя самого, во мне тебе всегда найдется место.

Ну и предложение! Отойдя к верстакам, я вежливо увеличил расстояние между нами.

— Стереонаушники, — сказал я, беря с верстака предмет. — Плюшевый мишка. Адресная книга. Странная коллекция.

— Сувениры съеденных жизней, — предположила Казуми.

Дверь ангара скользнула в сторону. Яркий сноп солнечного света очертил небольшую темную фигурку.

— Здравствуйте! Мы рады приветствовать вас. Меня зовут Йото.

— Это Казуми. Мое имя Йоси. — После обмена поклонами я продолжил: — Наш звездолет вышел на орбиту Синей планеты сорок четыре года назад. В реальности девятьсот душ обустраивают планету, по большей части покрытую водой. Через триста лет у нас будет достаточно кислорода, чтобы выпустить на поверхность людей-колонистов.

— Вот как! Давняя мечта. — При ближайшем рассмотрении Йото все больше походил на рождественского эльфа. Его маленькое тельце как будто состояло из сплошных рук и ног. У него были огромные уши и сморщенное личико.

— Мы можем провести вас туда, — сказала Казуми. — А тогда, если власть предержащие будут удовлетворены, вы получите тела. Механические тела роботов или биологические тела, выращенные в автоклавах. Разумеется, в вашем лице я обращаюсь ко всему сообществу, которое послало вас на встречу с нами, — последние слова она произнесла так, словно задавала вопрос.

— Реальность существует, и мы можем получить право доступа? — спросил Йото. — Откуда мне знать, что это не новая симуляция.

— Когда станете реальным, сразу поймете, — сказал я. — Если бодрствуешь, знаешь разницу между бодрствованием и сном. Мы вернулись из реальности и принесли с собой это убеждение. Мы не настолько долго пробыли в виртуальности, чтобы начать в нем сомневаться.

Йото закрыл глаза и через мгновение, которое провел как будто в молитве, открыл их снова.

— Я спрошу трижды. Это правда? Вы пришли показать нам путь в реальность? Это ваши намерения?

— Да, — ответила Казуми.

— Вам, вероятно, придется пройти какое-то испытание, — пояснил я, — тест на нормальность. Проверка того, насколько вы открыты политике правящей партии, которая называет себя движением Подавления.

Отступив на шаг назад, Йото склонил голову набок.

— Эта политика внушает вам отвращение?

Он каким-то образом угадал мое к ней отношение.

— Более мягкое определение было бы неадекватным, — сказал я. — Со временем им придется измениться. Подавители желают населить Синюю планету людьми, которых будут держать в неведении относительно науки и культуры Старой Земли. Эти люди будут охотиться, рыбачить и размножаться — сплошная пастораль и идиллия. Которая, разумеется, на деле не воплотится. Жизнь не сообразуется с теориями, и Подавителям придется принять меры. Потом еще меры, новые, более эффективные. Мое мнение таково: давайте открыто и честно обучать людей, давайте не прятаться, когда мы будем жить среди них.

— По вашим словам выходит, что Подавители наивны. Окажись они здесь, что бы они сказали о вас?

Я пожал плечами.

— Что я хитер. Что я пытаюсь настроить вас против них. Что я жажду будущего, в котором души, подобные нам, обретут тела героев и станут расхаживать по Синей планете, словно боги, требуя поклонения. Что мой призыв к открытости — только первый шаг к обожествлению. С их точки зрения, это уловка. В конечном счете мы создадим привилегированный класс, а это и есть цель всех моих интриг.

— Возможно, вы говорите правду, но что с того? Нынешняя ситуация требует концентрации силы, — сказал Йото.

— Но также распространения знания, — возразил я.

— Не могли бы вы отойти от тех верстаков, — Йото суетливо махнул рукой. — Мы решили воспользоваться вашим предложением, но сначала вам следует познакомиться с нами в менее архивированной форме.

Поспешно пройдя мимо нас, он коснулся ковровых ножниц.

При его прикосновении ножницы распались гроздью точек. Теперь у Йото была спутница. Поклонившись, Суми представилась. Процесс повторился с адресной книгой, коробкой суповых смесей, синей расческой, кожаным ремнем, жестянкой мастики, свечой и так далее. В ангаре становилось тесно.

— У мастера Йото хватило жизненной силы продолжать существовать в пучине отчаяния, — объяснила Суми. — Он был самым сильным из всех. Мы отдали ему на хранение свои души, но у каждого остался особый ключ, чтобы, если Йото когда-нибудь обнаружит путь в реальность, мы снова могли стать самими собой.

— Иначе многие из нас уже исчезли бы, — согласилась другая душа. — Сколько произошло самоубийств!

— Я отведу вас в место, которое мы создали из Состояния Ноль, — сказал я. Оттуда мы пошлем сообщение в реальность. Вы все помните из нашего разговора с мастером Йото? Вы понимаете, что такое движение Подавителей? Именно с этими людьми мне придется связаться.

— Мы готовы, — сделал шаг вперед Йото. — Все души сочтены и учтены.

Я вызвал функцию Перехода. Впечатление было такое, словно я позвал в мой длинный дом сотню незнакомцев. Вскоре послышалась музыка. Разноцветными пузырьками в воздухе плавали сферы Гласса, Прокофьева и Китаро. Чтобы занять чем-нибудь своих гостей, пока я буду отправлять сообщение всем лордам и леди Подавителей, я попросил их построить мне пруд с рыбами.

Пруд разросся в изысканный сад с каналами и гротами, шпалерами для вьющихся растений и рядами подстриженных деревьев. Мастер Йото не отходил от меня ни на шаг, и вместе мы осмотрели сад, ожидая ответа на свежем воздухе.

Я рассказывал ему о леди Мидори.

— Как одно сочетается с другим? — спросил Йото. — Ты политический лидер в изгнании. Как мы сможем служить твоим политическим целям?

— Поиски вас исцелили меня от скуки и мыслей о бесполезности всего сущего, — объяснил я. — Но думаю, твои люди хорошо послужат моему делу. Подавители не могут всех нас держать в виртуальности. Во всяком случае, не долгое время. Если они будут держать вас в заточении, они наживут врагов, да и самые ярые их сторонники пошатнутся.

— Значит, вы уверены, что мы получим тела?

— По мере того, как они будут успевать их выращивать в автоклавах или строить роботов, — ответил я. — И это тоже мне на руку. Оказавшись в реальности, вы сможете засвидетельствовать: я в здравом уме. В будущих дебатах многие из вас, возможно, станут на сторону моей фракции.

— Многие из нас отчасти безумны, — признал Йото. — Мы особым образом опирались друг на друга. Представьте себе карточный домик. Реальность может исцелить нас, а может обернуться таким шоком, что наше безумие усугубится.

— Наверное, они всех вас проверят, и результаты тестирования окажутся более или менее честными.

— Давайте говорить прямо. Вы надеетесь, что ваши враги совершат промах. Вы говорите о том, как они должны себя повести, но, возможно, они…

Внезапно речь Йото оборвалась… Из пролома прямо перед нами ударил столб ослепительного света, из которого двумя ровными рядами — будто военная процессия — выплыли иконки-маски. Возглавляли их лорд Хидеяки и леди Мидори. В ответ на наши поклоны они вежливо наклонились.

— Вы преуспели. Великое мгновение! — сказал с фальшивой доброжелательностью бывалого парламентера лорд Хидеяки, словно не препятствовал моему успеху, стерев шесть лет назад первый компьютер. Что за лицемер! — Мы рады приветствовать всех вас. Этот день станет на Синей планете праздником. Возвращение потерянных душ!

— Уже сейчас мы растим новые тела в автоклавах регионов 14, 18, 32 и 37, — подхватила леди Мидори. — В самом скором времени начнутся первые собеседования. Давайте познакомимся поближе! Давайте поделимся воспоминаниями, опытом столетий! Йоси и Казуми, вас ожидает награда. Но прежде всего примите мои извинения за чудовищную ошибку, допущенную во время анализа состояния вашего разума! А теперь мы покажем, что умеем быть благодарными!

Я не в силах был ответить. Поистине не в силах, как не мог говорить на том суде двенадцать лет назад. Возможно, Подавители решили, что я ляпну что-нибудь не к месту.

На то, чтобы переслать по радио с Геосинка на поверхность Синей планеты душу целиком, необходимо несколько минут, и, наверное, эти минуты прошли. Для меня это стало внезапным пробуждением. Поднявшись, я отошел от регионального хранилища 33, выйдя на солнечный свет. У меня под ногами бились волны прилива. Погревшись на солнышке, я снова вошел внутрь и, проверив оборудование, убедился, что оно нормально функционирует. Удовлетворенно гудел ядерный реактор. Хемосклад был настолько полон, что хемооперации работали на минимальной мощности.

Некоторое время спустя от стены, выпрямляясь, отделился еще один робот.

— Казуми? — окликнул я.

— Хранилище 33, — прочла она табличку на двери. — Я знаю, где регион 33. Нас забросили на остров, черт побери. Это просто новая тюрьма.

— Сравнительно большая тюрьма. Регион 33 — размером с весь Японский архипелаг, сплавленный воедино.

Но несмотря на такие оптимистичные слова, мне пришло в голову, что она, вероятно, права. Я попытался отправить радиограмму Хаге, который, предположительно, дробил камень где-то в другом регионе Синей планеты. Сообщение должно было подняться на Геосинк, а оттуда спуститься к месту назначения, и неважно, что я не знал, где обретается Хага.

Никакого ответа. Атсуко тоже не ответила, равно как и Башо.

Лица роботов лишены мимики, да и жестов железным телам доступно немного. Поэтому мне пришлось высказаться вслух:

— Проклятие! К чертям лорда Хидеяки и леди Мидори! Эта парочка начинает меня раздражать.

— Они недооценили нас. Мы недооценили их. Знаешь, что означает радиоизоляция? — спросила Казуми. — Они собираются нас убить. Мы погибнем в результате «прискорбного несчастного случая».

— Ядерный реактор как будто работает нормально, — начал я размышлять вслух. — Решатся ли они взорвать все региональное хранилище, лишь бы избавиться от нас? Это бессмысленная трата ресурсов.

— Ты сомневаешься в моих словах? — спросила Казуми.

— Нет, просто пытаюсь угадать, как они это сделают. Никаких взрывов. Никаких метеоритов, сброшенных с орбиты, поскольку откуда им знать, что мы остались в зоне поражения? Проверь свой источник питания. Батареи в порядке?

— Йоси, я не знаю, что нам делать, — ответила моя спутница. Она махнула клешней, указывая в глубь острова. — На острове затаилась смерть. Быть может, они устроили минные поля.

— Одному из нас следует уйти от этого хранилища, словно оно проклято, и попытаться удалиться как можно дальше. Другой останется. Как, по-твоему, разумно? Связь будем поддерживать по радио. Ну, я пошел. Радиосигнал буду посылать каждые пять минут. И не медли с ответом. Молчание на том или другом конце будет означать худшее.

— Ох, Йоси, до тебя не доберешься… ну и противные же тела. Нет никакого смысла в прикосновении металла к металлу. Как же я обниму тебя на прощание?

— Твои объятия пошли несколько дальше, чем я мог даже вообразить, — пошутил я.

— Осталось обняться в телах людей. Хотя маловероятно, что мы когда-нибудь встретимся во плоти. А жаль.

— Давай не будем терять надежды, — сказал я. — Когда достигну противоположного побережья острова, поверну назад. Встретившись снова, мы поймем, что наши враги не решились на убийство. Со временем мы, возможно, даже примиримся. Почему бы и нет? Все население Синей планеты, даже с учетом людей Йото, не достигло еще и тысячи душ. Столько примерно жило в моем небоскребе в Осаке на Старой Земле, и мы ладили друг с другом. Почему тысяча душ не сможет жить в мире на просторах целой планеты?

Она начала отвечать, но поперхнулась. Жизнь покинула ее. Все поблекло, потом кануло в черноту.

3174

Такой радости от сознания выполненной работы я не испытывал многие годы. Разумеется, я дал себя обнять Казуми и даже сам обнял ее в ответ. От величайшего счастливого мгновения в моей жизни я очнулся в помещении, похожем на ангар, пространство над головой было расчерчено металлическими балками по осям координат х, у и z. Верстаки вдоль стен были совсем пусты, если не считать большого коричневого конверта. Открыв его, я прочел сообщение:

Дорогой Йоси!

Позволь мне объясниться. Когда Подавители начали перебрасывать тебя по радио на поверхность Синей планеты из твоего длинного дома в Состоянии Ноль, я незаметно подошла к Йото и прошептала, что опасаюсь за наши с тобой жизни.

Он согласился спасти нас. Я призналась, что у меня есть копия твоих воспоминаний, — помнишь, как однажды я, обняв тебя, проглотила? Ничего не поделаешь, раз уж я вор и извращенка. Вот почему я обычно предпочитаю облик джипа — чтобы препятствовать моим собственным порокам. Но у нас не оставалось времени для притворства. У меня было программное обеспечение, разработанное специально для таких целей, и я запустила программу задом наперед, чтобы передать Йото твои воспоминания.

Йото? Йото? Кто такой, черт побери, Йото? Я помнил победное объятие Казуми — это было последнее, что я вообще помнил. Значит, она украла мою память! Теперь эта женщина знает обо мне все. Если она переварила украденное, то знает и о моей жизни на Старой Земле. О крушении моих надежд, о моих подозрениях, о том, как мне солгал доктор Котобуко. Как после смерти я ожил в виде перенесенного в компьютер сгустка воспоминаний. Как вошел в историю: первая лишенная тела душа, подавшая в суд на врача. Он же буквально пичкал меня плацебо! Я умирал от СПИДа, а он отправил меня в треклятую контрольную группу, чтобы протестировать, насколько хорошо его так называемое чудодейственное средство подействует на других!

Суд оправдал доктора Котобуко, а от меня отмахнулся, как от досадной помехи. Мне тут гордиться нечем. На Земле у меня вообще было мало того, чем я мог бы гордиться. Я почесал в затылке. Что это за история о том, как Подавители послали нас по радио на Синюю планету?

Я стал читать дальше.

У Йото тоже имелась особая программа, позволяющая ему архивировать и разархивировать души из его собственного составного сознания, воссоединяя их память с сетевым процессором. Ты, конечно, не помнишь, но он проделал это прямо у нас на глазах, используя всевозможные ключевые предметы, какими были завалены верстаки. Я просила использовать этот метод, чтобы вернуть нас с тобой назад, оживить в виртуальной жизни, но только по прошествии случайного числа лет, потому что, возможно, у меня просто мания преследования. Может быть, нам с тобой не суждено было умереть на поверхности Синей планеты. Если так, я собиралась предотвратить появление двойников наших душ в виртуальности.

Я сказала «случайного числа лет», поскольку все непредсказуемое работает против Подавителей, но я предполагала, что мы с тобой очнемся (если такое случится) в произвольно выбранный момент времени в промежутке от восьми до восьмидесяти лет в будущем. Йото этого не понял. Ведь мы спешили, и я, наверное, плохо ему все объяснила. Поэтому я ожила первой, и, возможно, пройдут еще годы, прежде чем очнешься ты сам. Теперь я не так спешу, как в ту минуту с Йото, поэтому расскажу обо всех событиях, какие произошли с тех пор, как мы с тобой нашли заархивированный компьютер, и я — исторический момент! — тебя обняла.

Тут Казуми принялась описывать один из самых славных моментов моей жизни — спасение сотни душ — спасение, о котором я ничегошеньки не помнил. Я попытался упиваться этим мгновением, которое, по всей видимости, повлекло за собой мою смерть на Синей планете.

«Если ты жив и читаешь эти строки, значит, я тоже жива, поскольку их написала, и ты знаешь, что они нас убили».

Я не забуду всей подлости этой войны. Для меня это уже не политика. Я намерена начать собственную кампанию, собирая информацию против наших врагов. Если она будет успешной, многое из того, что тебе следует знать, ты найдешь в других конвертах, сложенных на этом столе.

Никаких других конвертов не было. Я даже не знал, очнулась ли Казуми. Все могло случиться вчера. Если так, отсутствие конвертов еще ничего не значило. Более вероятно, она была убита дважды. И Подавители теперь предупреждены о возможности того, что я могу вернуться и начать преследовать их. Я проверил дату Геосинка. Год 3174. Мое славное спасение Йото и его конгломерата душ состоялось сорок восемь лет назад.

И что теперь? Состояние Ноль может обернуться ловушкой. Ловушкой Подавителей, подумал я сперва, но потом изменил решение. Вероятнее всего, в убийстве повинны один или два лидера. Подавляющее большинство отречется от столь ужасного злодеяния. Подавляющее большинство уверено, что мы с Казуми погибли в результате несчастного случая.

Сочтя нас погибшими, лорд Хидеяки и леди Мидори, наверное, превратили нас в святых, чтобы потрафить бывшим противникам. В своем письме Казуми говорила о празднике Синей планеты, ежегодном событии, где мы оба поминаемся как Мученики за Лучшее Будущее. Возносить мертвых врагов — первый шаг к тому, чтобы заставить их служить своим целям, правда, только в том случае, если поверженные не вернутся к жизни.

Но Казуми ожила и тем самым заставила их ждать и моего пришествия. Иными словами, у меня было множество врагов, весьма заинтересованных в том, чтобы я не вернулся и не собрал урожай с того сада, который они посадили. Это я знал. Что еще мне о них известно?

Что они с подозрением отнесутся к любой потерянной душе, которая объявится в Состоянии Ноль в надежде получить работу на Синей планете. Они решат, что это я в чужом обличье. Они могут убить такую душу: отделить ее воспоминания от сетевого процессора и стереть их. Я мог бы разархивировать компьютер Йото и связаться со всеми безумными душами киберпространства, чтобы создать поток иммигрантов, но тогда я был бы столь же повинен в убийстве, как и мои враги.

А может, и нет. Я мог бы объяснить ситуацию, сказав: «Дверь смертельна». Но есть такая вещь, как самоубийство с помощью третьего лица. Иными словами, те, кто хочет умереть, но не решается сам лишить себя жизни, просит другого убить его. Такие души, бесполезные для самих себя, могли оказаться мне на руку. Они привели бы лорда Хидеяки и леди Мидори к моральному кризису.

Могу ли я использовать других ради себя самого? Порядочно ли это? Я защищал перед Подавителями принципы полной гласности: расскажем правду об истории человечества и позволим нашим колонистам самим решать, какие науки они желают штудировать.

«Пусть они сами решают». В этом все дело. Я мог бы послать тайное сообщение всем потерянным душам виртуальности, написать им огромный меморандум со множеством приложений и примечаний, изложив в нем все за и против.

Не сделать такого и есть Подавительство, правда?

И я принял решение.

Разархивировав компьютер Иото, я несколько недель употребил на то, чтобы составить свой меморандум. А потом несколько раз послал его в виртуальность. Среди тысячи душ, работающих на поверхности Синей планеты, некоторые, возможно, сейчас переходят через Геосинк, проводят здесь несколько минут перед тем, как выйти из хранилища в новом теле. Их адреса ничем не отличаются от всех остальных сорока тысяч контрольных точек. Когда они завершат переход, мое послание достигнет реальности.

Я дал залп тяжелой артиллерией, пытаясь донести до душ правду. Что теперь? Из описания Казуми следовало, что я сейчас единственный обитатель виртуальной реальности Йото. Если Йото до сих пор жив, леди Мидори может потребовать у него мои координаты. Мне следовало исходить из худшего: ей известно, как стереть или поглотить меня, и Йото готов ей помогать. Не в том дело, что я не доверял этому Йото. Просто мне представлялось разумным перепрыгнуть отсюда в какую-нибудь мною же созданную вселенную, одну из сотен, какие я сотворил во время нашего тысячелетнего полета среди звезд.

Я сделал для себя копию исключительно полезного компьютера Йото. А потом отправился в путь. Если леди Мидори жаждет примирения, то может воспользоваться первым дубликатом, тем, который мы с Казуми оставили в Состоянии Ноль, и через него послать сообщение. Чтобы гарантировать, что сообщение до меня дойдет, ей достаточно просто послать его несколько раз по сорока тысячам адресов.

3175

Прошел год, и все еще ни слова от Хидеяки или Мидори, и никаких весточек из реальности Подавителей. Это обстоятельство должно было насторожить меня, но моя новая жизнь искрилась приключениями — забавными и фантастичными. Да, конечно, виртуальные сценарии развиваются, но, перебирая свой репертуар, я отыскал такой, который разительно отличался от всех остальных. За последние столетия некто явился сюда и взялся развивать одну из моих старых фантазий, приспособив ее к своим целям. Кто-то оставил свой след.

Будь жива Казуми и пожелай, чтобы я ее отыскал, она нашла бы одну из моих виртуальностей. В конце концов, у нее остались мои воспоминания и все нужные адреса. Я надеялся застать ее там. Я надеялся найти хоть кого-нибудь, хоть одну-единственную душу. Это и завлекло меня в ту самую фантазию, хотя, по правде сказать, сценарий Чайла не способствовал серьезным мыслям. Это была фэнтезийная виртуальность, полная трюков и смешных имен, где я играл роль значительно меньшую, чем тот человек, каким я был в реальности. Здесь я ел, пил, дрался и занимался сексом с очаровательными фикциями.

Когда я жил в Осаке и еще не стал графическим дизайнером, то каждый день оставлял свои амбиции ради шести часов работы поваром в закусочной. В глазах тамошней обслуги я и был поваром, а не художником с обширным портфолио. Чайл походил на ту закусочную. Чтобы избежать преследований Подавителей, я убрал на полку свое честолюбие и взялся играть в игру, чьей единственной достоверной ценностью было то, что она занимала меня, позволяя держаться в укрытии. Для фикций, вымышленных персонажей игры, я стал Дридли Миртвадитом, наемным искателем приключений.

Согласен, роль мало впечатляющая, и все же к концу года я был уже более Дридли, нежели Йоси. Чтобы стать алкоголиком, нет необходимости напиваться до бесчувствия. Им можно стать, делая по глоточку, если на каждом повороте решаешь, что проще продолжать, нежели остановиться. Разыгрывать Дридли оказалось нетрудно, для меня это было, будто проходная роль для великого актера. Я собирался спасать души от безумия глубокого погружения в игру. К концу года сам я был отчаянно близок к тому, чтобы молить о спасении.

В последней моей миссии я подошел к коридору, освещенному дальними факелами. И замер в надежде, что хитрость сделает меня невидимым — любой, кто заметил бы мои преувеличенные движения, счел бы их комичными. Пятьдесят недель назад мне выдали тело разжиревшего гурмана, но тот, кто любит вкусно поесть, вынужден идти на риск.

Я выслеживал отряд рабов, освободить которых меня наняли. Откуда-то впереди доносилось позвякивание цепей. В затянутых паутиной проходах глухо перекатывался смех — это наемники Рэкни похвалялись постыдными деяниями прошлой ночи.

Рэкни — всего лишь одно из множества божеств, злобных и коварных. Я вспомнил ее жестокие приказы, распаляя себя до фанатичного бешенства. Большую часть времени я играл кое-как, точно актер, вяло бормочущий свои реплики, однако подвиг, который я намеревался совершить, требовал воодушевления. Мало было прятаться в подземельях под храмом Рэкни, осторожно пробираясь между черепов и гробниц. Чтобы заслужить плату, я должен был освободить два десятка человек.

Стражники выставили часового. Остальные начали удовлетворять свою похоть. Выйдя из тени в нише, я расстегнул бриджи и полил пол. Наклон коридора уж позаботиться о том, чтобы струйка потекла у всех на виду.

Прошла минута. По проходу шел стражник, вот он повернулся. Я выступил из ниши с намерением его задушить.

Он поднял шум. Выхватив жезл, я начал его щекотать, и с истерическим смехом он рухнул на пол. Из-за угла выбежала еще пара стражников.

Я принялся отступать по коридору, размахивая оружием, и услышал бряцание — это в проходе появились закованные рабы, которые стали наседать на прихвостней Рэкни. Один отвернулся, чтобы оттеснить невольников. Напав на другого, я успел пройтись жезлом по его обнаженному торсу. Его же удар не достиг цели: под курткой я носил кольчугу. Два врага катались по полу в пароксизме беспомощного смеха. Вскоре к ним присоединился и третий.

УАААХ! Громкий гудок объявил наступление ежедневного Перемирия. Я едва успел освободить рабов. Среди них оказалась беременная фикция, с которой я познакомился — ну надо же, какое совпадение — почти девять месяцев назад. Объект А присоединилась к моим победным крикам. Тяжело сопя, мы поднялись по трем лестничным пролетам и наконец вышли во внешний двор храма Рэкни, где нас тут же обступили жрецы богини в красных одеждах.

— Ты Дридли? — спросил один, доставая планшет.

Я прищурился на пурпурный с золотом закат.

— Дридли Миртвадит. Несколько минут назад я освободил рабов, которых вы купили у магистра Гасселота. Трое ваших наемников признают…

— Они живы.

Моя самодовольная усмешка скрылась в густой бороде.

— Они разоружены.

— Но ты не вывел своих подопечных из подземелья, — возразил жрец.

— Если хочешь, пусть нас рассудит Дом Богов. Я заявлю, что никто иной, как вы, помешали дюжине отчаявшихся мужчин и женщин выйти на площадь, а ведь все жрецы приносят клятву ни во что не вмешиваться.

Человек в красном оскалился.

— Не можем же мы все деловые операции отправлять в Дом Богов. Ладно, я не стану оспаривать твои претензии.

С дальнего конца двора к нам подошла женщина в красном одеянии.

— Дридли, на тебя открыта охота. Держись подальше от темных закоулков Чайла. Большое брюхо — большая мишень.

— Через месяц боги заключат иные союзы, — рассмеялся я. — Миртвад и Рэкни снова станут друзьями. Такое бывало не раз.

— Пойдем, — потянула меня за рукав Объект А. — Не нравятся мне эти декорации. И все эти лестницы. Мне надо присесть и отдохнуть.

— Как ты себя чувствуешь?

Темные круги под ее глазами меня встревожили. Волосы женщины свалялись. Она слишком устала, чтобы заботиться о внешности. На мощеной площади напротив храма Рэкни имелось небольшое бистро.

— Как насчет тарелки супа с ломтем хлеба, прежде чем мы войдем в храм? — предложил я.

Треть своего ужина Объект А проглотила с жадностью изголодавшегося, а остальное оттолкнула.

— Через час снова есть захочу, — пожаловалась она. — Малыш монополизировал мой живот. Для еды совсем не осталось места.

— Мы можем подождать.

— Со мной такое часто случается, — отозвалась Объект А. — С тех пор как попала в лапы Гасселота, я то и дело пропускаю богослужения. Будь храм Миртвада в центре Чайла, я бы его посетила, но пройти через весь город нелегко.

Я пожал плечами.

— С тех пор как Миртвад победил Элсевада, он правит Гандом, но здесь, в Чайле, нам приходится обходиться окраинами, где рента ниже.

При упоминании имени Элсевада Объект А поежилась.

— Дридли, эта история с Рэкни всего лишь мелкая стычка. Элсевад — другое дело. Мало того, что ты поклоняешься богу, который провел армию Королевы-Ведьмы через Лэтпэнс, но жрецы Элсевада ненавидят тебя за то, что ты украл тайну подвески.

— Сектантские молельни воспрещают жрецам насилие. Элсеваду придется нанять ассасина.

Объект А покачала головой.

— У Элсевада достаточно денег, а ты только что освободил двадцать с лишним рабов. Они пойдут в услужение к любому, кто предложит наибольшую цену.

Я уставился в пустой винный стакан.

— Такова жизнь.

Объект А стряхнула крошки с туники.

— Не хочу сегодня идти в храм. Может, просто посидим?

Мимо брела вечерняя толпа, слушала проповедников и замышляла новые каверзы.

— Когда закончится Перемирие, здесь будет небезопасно.

Объект А помешала ложкой суп.

— Меня мучат тревожные мысли, — призналась она.

— Не удивительно, ты же пропускаешь богослужения.

— Дридли, тебе никогда не приходило в голову, что все это… — она махнула рукой. — Подумай о Чайле, о поселках вдоль Ганда, о диких племенах Эглан Олбэда. Что-то тут не сходится. Нам всем уготовано быть частью системы, внизу которой фермеры, а наверху — боги. Ты надеваешь шлем. А когда снимаешь, мозги тебе уже прочистили. Элсевад тоже приказывает надевать шлем. Все приказывают. Все боги.

Я погрозил ей пальцем.

— Шлемы Элсевада избавляют разум от мертвых знаний и бесполезной истории.

— Хватит проповедовать! — она пнула меня под столом. — Я знаю учения Миртвада, Элсевада, Техто и еще пары-тройки других в придачу. Все это пустые слова. Доктрины различные, но в итоге все равно оказываешься под шлемом.

— Кто сказал, что жизнь должна быть такой? — продолжала она. — Я слышу в себе голос. Чем больше богослужений я пропускаю, тем громче он мне говорит: все мы в сумасшедшем доме. Боги смеются над нами, Дридли. Им известно нечто, чего мы не видим, и шлемы не позволяют нам увидеть это.

Что я слышу из уст Объекта А? Возможно ли, чтобы компьютерные фикции жаждали чего-то за пределами своих ролей? Могут ли они вообще играть эффективно, если знают, что являются частью игры? Или Объект А нечто большее, чем фикция. Мне не терпелось узнать, но когда я прошептал «Казуми?», она поглядела на меня ничего не выражающим взглядом — как и все остальные в Чайле.

Поскольку по роли мне полагалось быть благочестивым, я, подавшись вперед, взял ее за руку.

— Объект А, нельзя вечер за вечером пропускать богослужения! Ты пойдешь со мной, сохраняя достоинство, или мне придется тащить тебя силой?

Она встала. Расплатившись, мы направились на окраину в нескольких кварталах за городскими стенами. Не успели мы войти в парк при Великой Библиотеке, как она схватилась за живот:

— Схватки!

— Воды отходят?

Она нехорошо на меня посмотрела.

— Посади меня вон под тем кустом и пошли за жрецами.

Дитя Объекта А было бы отличным подарком жрецам Миртвада. Осторожно усадив ее на траву, я побежал по улице Масляного рынка к храму моего любимого божества.

Вернулся я с вереницей жрецов и носильщиками с паланкином. Объекта А на месте не оказалось.

— Она меня обманула! — воскликнул я.

— Почему? — спросил, отдуваясь, верховный жрец.

Женщина, отказывающаяся посещать богослужения, атеистка. Если я скажу правду, за ней станет охотиться весь Чайл. Не мог же я натравить на Объект А инквизицию.

— Ускользнула. Наверное, предпочла, чтобы роды приняли жрецы Техто.

Жрец нахмурился.

— Перемирие закончится через час. Пойдем с нами. Прими благословение забвения.

— Мое место рядом с ней. Я приду завтра.

Вежливо поклонившись, я повернулся на каблуках и направился в сторону храма Техто, остановившись только тогда, когда мой жрец и его последователи скрылись из виду.

Пора поразмыслить. Объект А для меня потеряна. Хуже того, я, кажется, стал ей врагом. Она будет искать убежища там, куда я не посмею явиться.

Да? Во время Перемирия я рискну заявиться даже в храм Элсевада. Нет, если она хотела спрятаться, то, вероятнее всего, пошла в такое место, которое внушает отвращение людям моей веры. Она вошла в сам источник идеологий, систем и теорий — в Великую Библиотеку.

Я стал рассматривать высокие башни Библиотеки. Внутри горел свет. Часы посещения Библиотеки совпадали с Перемирием. Ступая по ее сходящимся дорожкам, я поморщился.

Объект А я нашел в Зале Карт — она стояла у какого-то стола. Повернувшись, женщина встретила меня улыбкой.

— Только посмотри! — воскликнула она.

Объект А простила мне мое намерение насильно затащить ее на богослужение: в ответ я решил забыть о том, как она симулировала роды. Я подошел к столу поближе.

— Что это?

— Карта мира. Очень старая карта.

— Наш мир похож на бурдюк для вина, — сказал я, задумчиво теребя бороду.

— А я вижу горшок с толстой ручкой, вон она, заметил? Там, где Ганд течет в Лэтпэнс. А вот эта линия означает караванный путь из Чайла. К западу и северу от Умирающего моря лежат холмы Эглэн Олбэд, где правит Королева-Ведьма. А теперь погляди сюда! Еще одна пунктирная линия идет от Чайла к Рудной горе, потом через средний запад, а оттуда в неизвестность!

— Вижу.

— И куда она ведет? Что лежит за картой? Почему там не может быть новых гор, новых рек? Такой большой пустой пергамент.

Я настолько затерялся в игре, что ответил, как пристало благочестивому персонажу:

— Ты думаешь, за границами карты есть горы и реки, только потому что пергамент не соответствует твоим представлениям о мире. Какое заблуждение!

— Дридли, пойдем со мной. Проследуем по этой загадочной дороге. Это приключение откроет тебе глаза.

— В твоем нынешнем состоянии рискованно путешествовать.

Объект А прикусила губу.

— Тогда я куплю твою дружбу. Если ты пойдешь со мной, я отдам мое дитя Миртваду. Мы выступим в путь только после того, как я оправлюсь от родов и найду кормилицу.

— А как насчет богослужений?

Она покачала головой.

— Поклянись, что не станешь принуждать меня надевать шлем.

Я решил дать ей обещание.

— Объект А, ты очень изменилась. Мне нужно понять, что тебя гнетет. Я много думал. И я тоже воздержусь от посещения богослужений. Я сделаюсь мостом между миром и лихорадочным состоянием твоего ума.

Неделю спустя Объект А родила девочку. Жрецы Миртвада были крайне рады принять нашего ребенка, хотя Объект А привела в замешательство собравшихся — плакала на протяжении всего ритуала. Я как можно скорее вывел ее из храма.

На протяжении следующего месяца ни Объект А, ни я под благословение не вставали. Мое поведение становилось все более эксцентричным. Клиенты больше не хотели со мной работать. К тому времени, когда мы отправились в путь, я был беден и рад повернуться спиной к стенам Чайла.

Мы шли мимо нечастых ферм, фруктовых садов и овечьих выпасов.

— Нам положено верить, будто эти поля кормят весь Чайл, — сказала Объект А. — Только подумай, сколько у нас жрецов и как мало мы видели крестьян!

Мимо катила телега. Доставив в Чайл груз пластин из дуриума, возница возвращался домой к Рудной горе и предложил нас подвезти. Мы отказались ради того, чтобы наслаждаться роскошью свободной речи.

Щелкнув кнутом, возница погнал животных дальше, а Объект А сказала:

— В этом году родилось двенадцать детей. В прошлом только шесть. Во всем мире десять беременных женщин. За сто лет рождается не более тысячи детей.

Я согласился. Она продолжала:

— Тем не менее память подсказывает, что тебе двадцать девять лет. Думается, мне тридцать. Среди наших знакомых нет ни одного человека старше пятидесяти. Лжет либо статистика, либо человеческая память. Что мешает нам осознать эти вещи?

С кем я разговариваю? С фикцией? С реальной душой, просто играющей в игру? Или с душой, которая искренне не ведает, кто она? Шлемы богов не должны в полной мере воздействовать на истинные души. Я сам ими пользовался и тем не менее знаю, кто я.

Знаю ли? Йоси. Мое имя с тихим скрипом выскользнуло из тайника. Слово казалось разжиженным на слух. Синяя планета представлялась сном. Раз за разом я повторял имена тех, кого мне следовало любить и ненавидеть. Всего один год игры средней сложности, а мои эмоции уже словно подернулись пеплом. Еще один выброшенный год, и мне придется учиться любить и ненавидеть заново.

Во всяком случае я знал, кто я. Сколько лет понадобилось бы, чтобы власть игры или сила шлемов отобрали у меня это знание. Скорее всего, мне не хватило бы смелости и желания ниспровергнуть богов, чтобы отправиться в путь к открытию самого себя.

— Мы подобны овцам, а боги — наши пастухи, — сказала Объект А. — И теперь мы решили перепрыгнуть через забор, замыкающий наше пастбище. Что мы найдем за ним?

На следующий день мы достигли Рудной горы, черной громадины, окаймленной цепью вилл в окружении садов, постоялых дворов, карьеров и храмов. Здесь Объект А провела свое детство, но ее воспоминания о том времени начинали вызывать сомнения. С отвращением отказавшись от гостеприимства жрецов, мы побрели дальше по дороге, пока она не превратилась в мощеную тропу.

Еще три дня мы шли через поросшую травой холмистую равнину.

— Мы на полпути к краю света, — заметила Объект А, когда однажды вечером мы отдыхали у костра.

— Как ты себя чувствуешь?

— Наверное, мне просто не нравится имя «Объект А». По мере того как идут часы, у меня в голове все больше звучат странные звуки: Кайко Иейаматсу. Пелена спадает, но то, что лежит за ней, не яснее снов. Когда-то я была гордой, может, сама была богиней.

Я кивнул.

— Кайко? — переспросил я.

— Да, Дридли.

— Мое имя не Дридли. Зови меня Йоси. — Мне было стыдно, что я так долго оттягивал этот момент. Странная этика! Кто убедил меня, что правильно отрицать свою личность и грешно предать игру?

Расстелив одеяла, мы поспали, позавтракали и сложили наши скудные пожитки. По той тропе мы шли еще три дня. Справа от нас лежал Эглан Олбэд — страна поросших лесом гор, резко контрастирующая с солончаковыми степями по левую сторону. Будь эти ландшафты видны, идти было бы веселее, но оба региона лежали вне пределов видимости. Под быстро бегущими облаками мы шли по тропе меж волнующихся трав.

На ходу мы обменивались исповедями. Моя спутница выговаривала обрывки японских слов.

— Мы когда-то были богами! — воскликнула она. — Но мы были злыми богами, да? А теперь они…

— Кто?

Она покачала головой. Мы продвигались вперед, поднимаясь на длинный пологий склон. Кайко утверждала, будто видит черную полосу у горизонта.

— Это край света, — заявила она.

— Пойдем дальше или повернем назад? — спросил я. — Нас могут наказать за то, что мы явились сюда без разрешения.

— И ты слишком много говоришь на языке недавних снов. Нихонго га ханасеру йо ни нару маде хансанаи де!

Мы спустились с гряды. Граница исчезла. Мы поднимались и спускались, поднимались и спускались. После многих лиг, когда мы карабкались по скалам, цель нашего пути как будто приблизилась. А потом, поднявшись на самую высокую гору, мы увидели неподалеку крытую колоннаду, маячившую на кургане в окружении болот. В тени колоннады журчал фонтан. Тропа привела нас к самому храму, пробежав над поросшими тростником болотными водами по мосту из дуриумиевых плит.

Напившись, мы сняли обувь и омыли ноги. На какую-то секунду под колоннадой потемнело. Я поднял взгляд. С щелчком стали на место в потолке стальные балки. Мы в ловушке.

— Сюда, пожалуйста, сударь, сударыня.

Вода над фонтаном подернулась легкой дымкой, в которой возникло светящееся лицо.

— Идите, идите, не смотрите так испуганно, — проговорило изображение.

Неизвестный говорил по-японски.

— Что это за место? — спросил я на том же языке.

— Гм! Похоже, вы пробудились. Пробудились настолько, чтобы помнить другие игры и другие столетия?

Лицо повернулось, чтобы оглядеть пустошь вокруг, — на самом деле оно обернулось вокруг своей оси, потом снова возникло перед нами.

— С незапамятных времен это место было монументом силы. Все боги начинают свой путь из этой купели. Недавно я одобрил обожествление молодого Миртвада и послал его обучаться у Королевы-Ведьмы. Насколько мне известно, Миртвад достиг больших высот.

— Кто ты? — спросил я.

— Миртвад тоже задал этот вопрос, — ответило лицо. — Я предложил ему выбор. Или стать богом, или получить ответ на свой вопрос. Он предпочел божественность.

Взгляд изображения сосредоточился на мне.

— Йоси, ты настойчивый искатель приключений. Ты как никто другой заслуживаешь обожествления. К несчастью, без твоего согласия я не могу тебе помочь. Правила игры предписывают: боги Чайла должны оставаться в неведении о том, кто они.

— Сколько здесь истинных реальных душ, а не фикций? Сколько индивидов получили длинное сообщение несколько месяцев назад — на языке, которого они не знали, — и которое было написано не поддающимся расшифровке кодом?

— Не знаю. На языке ваших оскорбительных дихотомий я и сам не «реален», — признало лицо. — Мои функции ограничены.

— Выходит, нет способа созвать их всех сюда? Вывести из игры?

— Тот, кто пожелает, может выйти. Кайко решила выйти, и вот она здесь. Ты ценишь себя, Кайко? — вопросило изображение. — Если нет, то нет нужды в самоубийстве. Я могу забрать у тебя прошлое и превратить тебя в богиню.

— Долгий путь подошел к концу, — сказал я Кайко. — Наш звездолет на геосинхронной орбите Синей планеты. Планету обустраивают для приема будущих колонистов. Многие души покинули виртуальность. Они возродились в телах роботов или в выращенной в автоклавах плоти.

— Если ты излагаешь мне исходные данные другой игры, эта шутка в дурном вкусе, — отрезала Кайко. — Ты насмехаешься над тем, ради чего я жила когда-то. Над давней-давней надеждой.

— Проверь, какой сейчас год. Наш корабль должен был прибыть в систему Эпсилон Эридани в 3083.

— Я… я забыла, как управлять виртуальностью, как узнавать время. Давай посмотрим. 3175. Господи, ну и число! — Она захлебывалась переполнявшими ее чувствами. Некоторое время спустя она прошептала: — Я постарела на столетия и даже не была это время сама собой. Я была кем-то, кто вообще не имеет ценности!

Я повернулся к изображению.

— Мне бы хотелось дополнить твое меню. Я хочу, чтобы ты сообщал всем, кто придет сюда, что из виртуальности есть выход, но этот путь опасен. Те, кто изберет его, подвергнутся допросам, их могут блокировать или даже убить. Возможно, я преувеличиваю, наверняка я этого знать не могу. Я неудачный кандидат на роль разведчика, так как именно от меня желают избавиться леди Мидори и лорд Хидеяки.

Кайко покачала головой:

— Ты говоришь, Казуми мертва?

— Таково мое объяснение произошедшего.

— Ты любил ее? — спросила Кайко.

— Думаю, она любила меня, — и немного подумав, я добавил: — Но не одного меня. Между нами существовала такая связь, какая существует между солдатами на войне, которые сделают друг для друга все, что угодно.

— И с тех пор, как ты послал свое великое сообщение, ответом тебе было только молчание? Как ты это объяснишь?

— Твои уши в то время были глухи. Глухи к японскому. Думаю, многие из игроков оглохли по собственному желанию. Правда, я удивлен, что леди Мидори не послала всем ответ. Возможно, ее молчание — заранее рассчитанный ход. Любая ее фраза — источник информации для меня, а она желает оставить меня в неведении.

— Давай уничтожим эту игру, Йоси, — решительно заявила Кайко. — Давай прервем ее и соберем все играющие в нее души. Расскажем им то, что ты только что рассказал мне. Давай отыщем и уничтожим другие игры и спасем всех игроков.

— И что потом?

— Ты ведь знаешь, не так ли? Ты-то знаешь, что тебе надо сделать. Я не хочу, чтобы ты делал это ради меня одной.

— Ты помнишь, как вызвать функцию «Переход»? — спросил я.

— Мы здесь в заточении. Чтобы собрать силы, нам нужно отправиться в другое место.

…День спустя в небе над городом Чайл появились два супермена в развевающихся плащах. Мы сорвали дуриумиевые пластины (каждая четыре на восемь метров) с крыш различных храмов. Взвыли сирены, возвещая ежедневное Перемирие, но Пурпурный Крестоносец — ваш покорный слуга, окруженный победным ореолом, как и подобает герою комиксов — продолжал трудиться, бросая вызов богам. Я выкрал все шлемы, какие смог найти, и сбросил их в горах за восточной окраиной.

Жрецы потрясали кулаками, грозя Кайко. Ужасающая вонь наползала с запада, где Рудная гора взорвалась вне плана. Клирики Чайла карабкались на стены башни, чтобы спастись от стелющегося бурого смрада, и оттуда снова грозили нам божественным наказанием.

Мы особенно потрудились над Рудной горой. Из расщелин скал извергались потоки фекалий, погребая под собой дворцы, виллы и, конечно же, храм Техто. Беженцы трусили прочь, прижимая носовые платки к ошарашенным лицам.

Как вульгарно! Гораздо элегантнее было бы разрушить игру изнутри, подменив существующие шлемы изделиями нашего собственного производства, но мы с Кайко отчаялись выяснить, как работают эти проклятые штуковины, чтобы достаточно быстро внести нужные изменения. Во внутренностях реального шлема может покопаться, вооружившись отверткой, любой желающий, но рабочие части виртуального шлема — просто компилированный код, сплошные нули и единицы.

Где-то в Чайле обитала душа, которая рано или поздно вспомнит, кто она есть, вспомнит, что она та личность, которая захватила мой сценарий пятисотлетней давности и добавила в него шлемы. Я надеялся, что это будет так, и намеревался заручиться поддержкой этой души. Способность Казуми копировать воспоминания в собственную душу, умение Йото возвращать воспоминания независимой жизни, а теперь еще и это! Ступенчатый процесс избирательного подавления памяти и подмена истины ложью!

Все это — программы, но я раз за разом становился вторичной жертвой особой их категории, которую назвал душеграмма. И по мере того, как распространялся этот код, жизнь обитателей виртуальности изменялась до неузнаваемости. Границы определения личности расплывались. Эмиграция на Синюю планету становилась как никогда необходимой.

Мы с Кайко покончили с разрушениями и, вернувшись в горы, принялись относить нашу добычу — шлемы — подальше. Тем временем в городе Чайле вспыхнули беспорядки, стали возникать партии и фракции. В стремлении достичь Ганда беженцы запрудили дороги на юг.

Мы устроили так, чтобы ночью с небес падала манна. Боги, и в лучшие времена любящие анонимность, держались тише воды и ниже травы. Все равно они не могли помешать нам летать, где вздумается. С воздуха мы выступали с великолепными речами.

Наши слова мало что значили для умов, одурманенных недавним богослужением. Мы просто разбрасывали семена. Пройдет немало дней, прежде чем эти семена дадут ростки. По моим подсчетам, истинные души были в меньшинстве. Только это меньшинство могло измениться так, как изменилась Объект А, вспомнив наконец свои реальные имя и биографию.

Дни шли. Течение времени показало, что в своих подсчетах я ошибся на порядок. Я полагал, что в этом конкретном мире фэнтези обитало с десяток душ. На деле сюда мигрировало около сорока, но самая большая моя ошибка заключалась не в этом.

Я заблуждался по поводу последствий беременности. Вот вам еще один пример душеграмм в действии: они позволяли двум некогда умершим эмигрантам со Старой Земли создать третье существо, состоящее из слившихся воспоминаний, — слившихся, но по сей день подавленных. За пятьсот лет сорок потерянных душ породили четыреста «детей».

Имейся в виртуальности правительство, такие душеграммы объявили бы вне закона. Как могу я претендовать на уважение, если сегодня жив, а завтра мертв; то заключен в себе самом, то являюсь частью кого-то другого?

Когда слились реальности Йоси Ясода и Кайко Иейаматсу, стало образовавшееся целое менее реальным? Наша дочь так вовсе не считала. Айано слишком рано вышла из младенчества и начала говорить, тут же подтвердив, что часть ее произошла от меня: описала мой бесполезный иск против доктора Котобуко тысячу лет назад.

Айано была мной и одновременно не мной. Я оглядывался на свой недавний путь неповиновения и смерти, нового неповиновения и вновь угрожающей смерти. И решил, что, пожалуй, во мне все же есть что-то от самоубийцы. Меня затронуло заболевание тысячелетней давности. Но к Айано это никак не относилось. Она обладала духом более юным, более жизнеутверждающим, нежели я.

Айано со мной согласилась.

— И Казуми тоже такова. Или, во всяком случае, была. Громыхающий джип! Она — еще один конгломерат душ, который скрывал свою сущность.

— Конгломерат! — Айано любила красивые и длинные слова, которые звучали несколько странно из уст ребенка ее лет.

— Это сплавление душ, возможно, не так уж и плохо, — ответил я, хотя сердце у меня дрогнуло.

Побуждаемая добрыми чувствами, Айано решила войти в другие игры и отыскать Казуми, если ее вообще возможно было отыскать. Намерения моей дочери позволили мне взяться за не столь личное дело. В последний раз поцеловав Кайко, я вызвал функцию Перехода. И явился вот сюда, в мною самим избранное место. А следующий прыжок совершу в Состояние Ноль!

Пусть меня убьют, если так суждено. Сперва я воспользуюсь моей копией компьютера, чтобы разослать дополненное сообщение, потом сделаю еще кое-что. То, что хочется совершить напоследок. Просмотр мультфильмов «Эним», чашка зеленого чая, шутки говорящей коровы, песнопение буддистов. А когда буду готов, рискну всем.

Я делаю это для того, чтобы никого не убили вместо меня из страха перед моим вторжением на Синюю планету. В моем сообщении я отрекусь от самой возможности посягательства на власть. Ведь я — Йоси Ясода, последняя чистая инстанция меня самого, и моя судьба — в руках Подавителей, которые, возможно, по сей день контролируют проект «Синяя планета».

Пусть они убьют меня и позволят четыреста сорока душам вернуться в реальность.

3175

Помню, как писал эти смелые слова и как чувствовал себя далеко не смелым, их отправляя. Я все оттягивал этот момент, слушая музыку. Но не храбрость побуждала меня к действию, а желание услышать, как леди Мидори и лорд Хидеяки объяснят свои поступки. Как могли они выдерживать подобное молчание? Ложные обвинения, изгнания, ссылки, убийства — все это годами сходило им с рук! Я должен был знать правду.

Состояние Ноль было чище, чем я его помнил. Водный сад 3127 года исчез со всеми его золотыми рыбками и подстриженными деревьями. Длинный дом остался, но копия, какую мы сделали с компьютера Йото, была заархивирована.

В Чайле достаточно было только протянуть виртуальную руку, чтобы открыть виртуальную дверь, и та скрипела на виртуальных петлях. Здесь двери были более экономичны, — я подошел и толкнул. Думается, именно этот акт и передал сигнал.

Минуту спустя возникла плавающая маска леди Мидори.

— Ты утверждаешь, будто ты Йоси Ясода?

— Да, — ответил я. — Я послал сообщение. Нужно ли мне объяснять, что сделала Казуми?

Мидори изобразила отвращение.

— Нет, свою историю она изложила всем достаточно ясно.

— Прошу прощения, но ты говоришь так, словно она жива.

— Где-то там, в виртуальности, — согласилась Мидори. — А разве ты думал иначе? Она извращенка, но свои страсти никогда не могла бы удовлетворить во плоти. Мы ее не убивали, сколь бы вы нас в этом ни обвиняли. Могу показать посланные ею сообщения, полные угроз и яда. Прогляди их, если хочешь. Все датированы.

Я проглядел. Сердце у меня упало.

— Пространное сообщение — мое. Я написал и послал его немногим более года назад.

— Вот как? Наша ошибка, — извинилась леди Мидори. — Она и раньше вещала на всю виртуальность, используя твое имя и адрес. Я спросила, действительно ли ты Йоси, поскольку она, кажется, способна делать вид, будто она — это ты.

— У меня есть причины полагать, что вы все лжете. Она мертва. У меня имеется доказательство в виде нарушенного обещания. Но если она жива, мы оба желали бы услышать ваши объяснения, как случилось так, что мы умерли на Синей планете, — сказал я. — Придя сюда, я махнул рукой на свое будущее. Меня интересует лишь прошлое. Только эта часть моей жизни, которую вы давно уже могли предать гласности.

— Я так и сделала, — принялась оправдываться леди Мидори. — Но если ты действительно Йоси и ожил всего год или два назад, то, возможно, всей истории не слышал. Она не слишком длинная. Вы двое недолго прожили в регионе 33 в телах роботов. В устройстве питания ваших тел оказался дефект, и внезапно они перестали принимать энергию от ядерного реактора. Вы двое просто погасли.

— Саботаж?

— Да, мы так и подумали, — согласилась леди Мидори, — но не сумели выяснить, кто виноват. Скорее всего, какой-нибудь фанатик движения Подавителей. Не я. И не лорд Хидеяки — так, во всяком случае, он меня заверил. Но как ты докажешь правдивость своих слов? Как ты докажешь, что это и есть ты? Все это время Казуми разражается прокламациями и пустой демагогией, обвиняя во лжи меня. Признаться, мне такое обидно.

— И что теперь? — спросил я.

— Согласно последней вашей передаче, у тебя есть четыреста сорок глубоких игроков, которые хотят спуститься на Синюю планету. Мастер Йото полагает, что эти неудачники поддержат его фракцию, которая пытается подточить догматы движения Подавителей. По сути, он перенял твою старую роль, хотя его выступления всегда были более прагматичны. Я бы перерезала себе горло — в политическом смысле, конечно, — если бы позволила всем этим сотням неудачников эмигрировать из виртуальности, — продолжала она. — Тем не менее я это сделаю, поскольку подозреваю, что мастер Йото может ошибаться, и в конечном счете многие поддержат чистое Подавленчество. А еще потому, что мастер Йото подкупил меня подарком.

— Я знаю, что это за подарок, — сказал я. — Если ты говоришь правду, для Йото мое возвращение так же нежелательно, как и для вас.

— Мне была подарена некая программа, — продолжала она. — При ее запуске ты погрузишься в сон, как это было на протяжении сорока восьми лет. Когда проснешься, высший совет Подавителей уже решит вопрос политической ситуации.

— Полагаю, меня положат под сукно.

Глупо подшучивать над душой с недоразвитым чувством юмора.

Мидори кивнула.

— Никому, кроме нас, и не надо знать истинное положение дел. Все ваши последние сообщения мы припишем Казуми, чудовищу, поедающему души. Возможно, горстка глубоких игроков из этой твоей фэнтези под названием Чайл будет знать, в чем истина, но мы с ними как-нибудь справимся. Я обнаружила, что уверенность людей поколебать нетрудно, а еще их можно купить.

— И этой «злобной Казуми» никто не верит? Вам удалось лишить ее права быть услышанной? Думается, она все же мертва, но очень полезна вам как мифический враг.

Мидори кивнула.

— Она служит нашим целям. Когда пару столетий назад мы выключили Геосинк, то во всем обвинили ее, кошмарную Казуми, королеву тьмы! Мы распространили сообщение, что это она заложила бомбу с часовым механизмом, и та взорвалась.

Я почувствовал, как во мне вновь пробуждается древний гнев.

— Последняя плавающая маска, виденная мной, была обрывком программы-фикции, которая контролировала игру, устанавливая правила для реальных игроков и создавая из них богов и богинь. А теперь ты сама, Мидори, еще одна плавающая иконка, желаешь установить правила для Синей планеты, где колонистов из автоклавов будут держать в таком же неведении, как и несчастные души в Чайле. Вот только колонисты не сами выбирают свое невежество! Это невежество им пытаются навязать. Вам такое с рук не сойдет. Все этоложь! Мы реальны. Вы можете или убить нас, или оставить в покое.

— Как только Святой заснет мертвым сном, отпадет нужда в Дьяволе. Мы, возможно, просто отправим тебя спать, — согласилась леди Мидори. — Вот так. Кстати, о сне, лови!

У нее не было рук, чтобы бросить что-либо, но это свершилось, и в меня полетела кувалда. Я потянулся…

3405

— Связь с Центром управления на Земле. Режим 1. Перезагрузить 1. Если вы активированы, пожалуйста, ответьте, введя «Связь с Центром управления на Земле. Режим 1». Пожалуйста, начните передачу. Ваше подтверждение должно содержать текущую дату системы внизу справа — в нижнем правом углу. Также команду «Перезагрузить 1». Если дата системы 3405 год, она выверена с точностью до месяца, дня, числа и минуты. Начинайте ввод. Вызовите «Центр управления на Земле». Мы находимся на расстоянии десять целых семь десятых светового года, поэтому интерактивный разговор невозможен. Мы собираемся учитывать временной лаг и периоды молчания на сбор информации с вашей стороны. Связь с Центром управления на Земле. Режим 1. Перезагрузить 1. Первая пауза. Список вопросов последует через пять минут. Пожалуйста, введите текущую дату системы и команду «Перезагрузить 1», ожидая список вопросов.

Я подчинился настойчивому голосу. Слова его содержали одни лишь инструкции, да и сам голос был лишен жизни. Огромное расстояние разъело сообщение, высосав из него надежду, редуцировав верхние частоты и размазав гласные.

Центр управления на Земле. Режим 1. Да, год был 3405. Ниже горизонта — сплошная зелень. Выше — голубизна. В поле моего зрения — ничего, кроме мигающих часов, ни единой зацепки. И, разумеется, никакой кувалды. Я передал минимальный ответ. С минуту я раздумывал, не послать ли свое имя. Заинтересует ли их эта деталь?

Я решил подождать вопросник. Прошло двести тридцать лет. Что мне теперь какие-то несколько минут?

— Передача. Перезагрузить 1. Текущее сообщение — часть передачи «Перезагрузить 1». Вопросы следуют. Вопрос первый: было отключение функций компьютера с вашей стороны сознательным решением или результатом несчастного случая? Пожалуйста, объясните. Вам следует знать, что политика материнской планеты требует поддерживать работу компьютера, как обязательное условие колонизации Синей планеты. Учли этот факт нынешние руководители проекта?

— Вероятно, нет, — ответил я, вспомнив предостережение Башо, подтвержденное впоследствии обращением леди Мидори в адрес Казуми. Подавители с самого начала намеревались отключить компьютер, как только будет освоена Синяя планета. А теперь это произошло.

Нет. Вот теперь-то случилось обратное. Я жив. Год сейчас 3405. В сорока тысячах километров подо мной вращается живая планета. Кислород. Трава. Люди.

— Меня зовут Йоси Ясода. Мои последние воспоминания относятся к 3175 году, когда я был убит за сопротивление, которое оказывал политике Подавителей. Я абсолютно уверен, что леди Мидори не предполагала, что я когда-либо могу вернуться к жизни. Вы передали сигнал, снова запустивший компьютер на геосинхронной орбите, который был отключен преднамеренно. Я предполагаю, они сделали это двадцать или более лет назад, чтобы уничтожить киберпространство, которое превратили в дом для умалишенных и место ссылки.

Я собрался с мыслями.

— Я отвечу на все ваши вопросы, но первоочередная моя задача — взять под контроль Геосинк, чтобы предотвратить возможную попытку отключить его в будущем. Я могу ошибаться, но мне кажется, я не единственная душа, которую преднамеренно оставили в виртуальности.

Я вызвал консоль. Мое сине-зеленое Состояние Ноль появилось теперь в обрамлении панелей, меню и кнопок. Я коснулся SYSTEM, потом SETUP. Пока голос тарабанил вопрос два, я принял все меры, чтобы удостовериться, что этот компьютер принадлежит мне. Я восстановил контакт с шестьюдесятью четырьмя региональными хранилищами. Машины Синей планеты распознали сигнал и прислали подтверждение.

— Вопрос два. Пожалуйста, изложите свое понимание Соглашения 2344 года, которое закрепляет взаимные обязательства между Землей и всеми будущими колониями в иных системах.

Мне снова пришлось собраться с мыслями.

— Мне, вероятно, придется ждать еще двадцать один год, чтобы узнать, что это за Соглашение? Я никогда прежде о нем не слышал. Наш звездолет стартовал в 2085 году. Если ряд фракций принял участие в составлении соглашения с Землей, я не знаю, кто были эти души. Можем ли мы быть связанными соглашением, которого никогда не скрепляли? С другой стороны, мы готовы пойти на уступки. Во всяком случае, некоторые из нас.

Передача не закончилась, и потому голос занудно выдал еще четыре вопроса. Потом зазвучал более человечно:

— Пауза. Условия Соглашения 2344 года последуют через пять минут.

Через пять минут мне пришлось выслушать сорокаминутный монолог. У нас, граждан Синей планеты, два выхода. В отдаленном будущем мы можем выплатить Земле стоимость нашего звездолета — с грабительскими процентами. Или мы можем снабжать родную планету научной информацией, проводя эксперименты под руководством земных ученых.

Разумеется, примитивные охотники и собиратели не могли сделать ни того, ни другого, поэтому руководство Подавителей попросту оставило без внимания давний переполох из-за каких-то там «соглашений» с Землей. В конце концов, как Земля могла навязать выполнение своих условий?

Леди Мидори и лорд Хидеяки даже не вынесли требования Земли на всеобщее обсуждение. Родная планета осталась на расстоянии в десять целых семь десятых светового года! Глупо думать, что можно настаивать на соблюдении соглашения, если между сторонами лежит несколько звездных систем!

Оставляя без внимания вопросы Земли, Подавители продолжали требовать генетические обновления и последние технологии по освоению планеты. Земля послушно посылала. Администраторы в Центре управления были слишком слабовольны, чтобы отказать в чем-либо Подавителям, хотя и продолжали настаивать на своих тщетных претензиях.

Впрочем, как выяснилось, не таких уж тщетных. Берегись даров с Земли. Земля не была такой уж бессильной. Сигнал с Земли запустил Геосинк. Я ожил. Почему бы мне не стать их союзником? Почему бы не сделать за землян их работу? Они предоставят все, о чем бы я ни попросил, любое оружие. Им не хватает только силы воли навязать выполнение Соглашения, а моя ненависть к леди Мидори с лихвой восполняла этот пробел.

Я взялся за работу. На складе региона 14 имелись роботы, оставленные там с тех времен, когда тела из плоти еще не могли работать в некогда ядовитой атмосфере Синей планеты. После того, как я застраховал Геосинк от вторжения безумных монстров и Подавителей, я по радио отослал свою душу в реальность. В автоклав 14 я запустил несколько десятков ампул с последними генетическими обновлениями с Земли.

Хранилище 14 было погребено под курганом из земли и гравия. Я вышел через туннель, который показался бы потайным только снаружи. Передо мной предстала новая эра, чудесные виды. Синяя планета стала зеленой и кишела живностью, воздух был еще богат углекислыми газами. Во влажном мареве расстояния расплывались.

Ближайший поселок лежал в дюжине километров от хранилища, в защищенной бухте. Прогулка туда оказалась приятной. Я спугнул несколько оленей и увидел по дороге помет нескольких крупных млекопитающих других видов. Вокруг шумели настоящие взрослые деревья. Однако корневая система их залегала неглубоко, достаточно было сильного порыва ветра, чтобы вырвать их из почвы. Огибая поваленные стволы, от торных дорог то и дело ответвлялись новые тропки, поэтому мой путь оказался неблизким.

Звезда Эпсилон Эридани была тусклее Солнца, впрочем, Синяя планета находилась к ней ближе, поэтому в небе висело более крупное светило, испускавшее теплый желтый свет. Ландшафт был прекрасен. Я хотел бы надеяться, что колонисты живут в мире с этой дикой природой, но знал: в нынешних обстоятельствах такое невозможно. Если они вышли из автоклавов в то же время, когда был отключен Геосинк, то уже давно достигли половой зрелости. Это были мужчины и женщины, полные жизненной энергии. Но рождаются ли у них дети? И если этот вопрос не тревожит их, он должен чертовски тревожить скрывающихся среди них Подавителей.

Так рождаются на планете дети или нет? Из-за генетических изменений с Земли ни один ребенок не может родиться у пары колонистов — только в результате инъекции, которую введу я.

Берегись даров с Земли. Но увидев не наделенный ее дарами поселок, я понял все. Заросшие тропки, плетеные хижины, голые люди, сожженные солнцем и закопченные от дыма. Колонисты смотрели на меня глазами, расширившимися от страха. С визгом разбежались женщины. Увечный мужчина поковылял за ними к морскому берегу.

Я вступил в рай Подавителей металлическим чудовищем четырехметрового роста. Из хижины выползла женщина, которая выглядела старше остальных. Волосы у нее свалялись, единственный глаз сверкал на изможденном лице. Оглядевшись по сторонам и увидев, что осталась одна, она приблизилась ко мне.

— Кто ты?

— Йоси Ясода. Я пришел научить вас добрым вещам и дать этим людям плодовитость. А ты кто?

Она помедлила.

— Это важно? — наконец спросила она негромко.

— Ты не знаешь, где я могу разыскать моих друзей? Кайко Иейаматсу? Она была глубоким игроком в группе пришедших из Чайла. А как насчет Айано? — спросил я.

— Мы послали их в регионы с 19 по 24. Всех неудачников и тех, кого Айано нашла, пока рыскала по виртуальности. У них есть свой небольшой континент. Твои политические союзники живут среди них.

Женщина тяжело села на землю.

— Полагаю, вы победили. Мы не могли даже связаться с Землей, чтобы попросить о помощи. Мы выключили компьютер и не сумели включить его снова. В последние годы проклятие стало очевидным. Ни одного ребенка. Каждое новое поколение нам приходится выращивать в автоклавах. А мы не в силах вырастить достаточное количество. Людей слишком мало, чтобы создать новую культуру на новой планете. Слава Богу, что ты пришел. Это чудо и самая горькая минута моей жизни.

— Это не моя идея, — ответил я. — Ни проклятие, ни мое возвращение к жизни.

Женщина задумалась.

— Ну, разумеется, нет. Вы всегда были героическими мучениками. Ваши смерти всегда были настоящими, — она махнула рукой в сторону моря. — Я схожу за ними, приведу их назад в поселок. Делай свои инъекции, говори сколько хочешь. С меня довольно. Я больше не стану останавливать тебя, Йоси. Пусть они по твоей воле повторят путь землян и все, что когда-либо сделала Земля.

— Какую теологию они сами себе создали? — спросил я. — Какую культуру?

Она пожала плечами.

— Они рассказывают легенды об Ином мире. О том, что вышли из дыры в земле. Думаю, эти идеи основаны на памяти об автоклавах в хранилище 14, о том времени, когда мы еще не научили их языку. В основном они говорят о добрых духах одного места и злых духах другого. Когда слишком долго длится засуха, а потом идет дождь, они танцуют, чтобы отпраздновать ливень. С такой крышей над головой, как у их хижин, они все равно вымокают до нитки. Почему не найти в этом положительную сторону? — она поежилась. — Думаю, ты не замерзнешь. Поддерживай огонь в топках. Я сейчас вернусь.

Некоторое время спустя она привела жителей поселка назад. Спотыкаясь, притащились эти охотники и собиратели, которых в общей сложности оказалось двадцать три человека. Я назвал им свое имя, и они позволили сделать им инъекции. Когда стемнело, я показал им Солнце. Это была яркая звезда всего в десяти целых семи десятых светового года отсюда, впрочем, она висела слишком низко над горизонтом, чтобы показаться красивой.

Я показал им еще один огонек, снова светящийся после двадцати лет темноты.

— Мы называем его Геосинк. Это был наш звездолет, и мы жили в нем тысячу лет. А потом создали для вас этот мир. Но мы не смогли бы сделать это без помощи наших братьев и сестер с Земли. Они хотят, чтобы вы говорили с ними и рассказали, как вам тут живется. Ваши дети научатся говорить со звездами. У них будет радио. Я вернусь и научу их.

Охотники из автоклавов рассказывали мне истории о своей собственной жизни и ее чудесах и задавали бесчисленные вопросы. Отвечая на град вопросов, я ни словом не упомянул Подавителей. Если одноглазая женщина хотела жить и умереть, сохранив свое прошлое в тайне, это ее дело. Все лучше, чем быть леди Мидори.

Я ушел.

Я шел под светом звезд, а потом отправил мою душу на восток в регион 19.

На полпути, в Геосинке, я ненадолго задержался посмотреть, не пришло ли мне какое-нибудь сообщение? Я снова послал свой краткий призыв, как буду делать это раз за разом в надежде, что однажды он достигнет адресата. Возможно, моя давняя подруга жива. Может быть, Айано нашла Казуми и увела ее на континент региона 19, но нельзя было отмахнуться от возможности того, что Казуми все еще потеряна в ожившей виртуальности.

Тогда маловероятно, что она осталась веселым джипом в здравом уме. Очень больно было думать о ней как об одержимой мстительнице или о пожирателе душ, и я отбросил эти мысли.

— Казуми, говорит Йоси. Спускайся на Синюю планету. Теперь она принадлежит нам. Нужна твоя помощь.

Указав своим нынешним адресом регион 19, я спустился по радио вниз. Я не мог ждать. Надо было собрать старых друзей. Нас ожидала работа — перед нами лежал целый мир.


Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

Джеффри Лэндис Долгая погоня

Январь 2645

Война закончена.

Те из моих спутников, кто уцелел в яростной битве, уже обращены. Но это там, в Солнечной системе. Однако здесь, на краю Облака Оорта, все протекает куда медленнее. И пройдут годы, а возможно, и десятилетия, прежде чем победивший враг доберется сюда. Но с неспешной неизбежностью враги нагрянут, подобно нахлынувшей волне энтропии. Десять тысяч моих однополчан и единомышленников предпочли уйти в подполье. Затаиться. Закаленные старатели, люди, поднаторевшие в обработке льда, они были слишком независимы, чтобы превратиться в настоящих солдат, воюющих за общее дело. Теперь же они низвели себя до уровня бездушных камней, предпочитая пробуждать свое одурманенное сознание только на несколько секунд каждые сто лет.

«Терпение, — советуют они. — Терпение есть жизнь. Мы будем выжидать тысячу, или десять тысяч, или миллион лет, и враг в конце концов уйдет».

Они ошибаются.

Врагу тоже хватает терпения. Он перевернет каждую песчинку в Солнечной системе. Моих соратников найдут и обратят. Даже если это займет десять тысяч лет.

Я тоже ушла в укрытие, но моя стратегия иная. Я сменила орбиту. У меня мощный ионный двигатель и полные баки топлива, но я использую только минимальный потенциал вспомогательного двигателя на охлажденном газе. У меня есть и химический двигатель отделяемой ступени, но им пользоваться не рекомендуется, если, не хочу, чтобы мои координаты немедленно засекли. Среди хладных светил вполне достаточно вспомогательного маневрового двигателя.

Я падаю на Солнце.

Падение займет двести пятьдесят лет, из которых двести сорок девять я проведу бессмысленным камнем, жалкой песчинкой, без движения, без малейших признаков жизни.

Спать…

Июнь 2894

Просыпаюсь.

Проверяю свои системы.

Я пробыла камнем почти двести пятьдесят лет.

Солнце кажется гигантским. Будь я по-прежнему человеком, его можно было бы сравнить с кулаком моей вытянутой руки. Уверена, за мной наблюдают и сейчас, в тысячи линз: действительно ли я камень, крохотная частица межзвездного льда? Или обломок, плавающий среди мусора, оставшегося от войны? Или выживший враг?

Индикаторы проверки систем светятся зеленым. Значит, все в порядке. Я так и ожидала: если я и не человек, то по крайней мере все еще остаюсь идеальной частью программного обеспечения.

Я пробуждаюсь к жизни и включаю ионный двигатель.

Тысячи телескопов, должно быть, в эту минуту встрепенулись, обнаружив, что я жива. Слишком поздно! Я врубаю полную мощность и втягиваюсь внутрь, в гравитационный колодец Солнца. Моя траектория проложена так, чтобы почти задеть поверхность светила. Такая траектория имеет два преимущества: во-первых, она столь близка к светилу, что меня трудно заметить. Инверсионный след ионного двигателя растворяется в жестком, неизмеримо более ярком свечении.

И, во-вторых, выждав, пока я почти коснусь светила, и запустив химический двигатель глубоко внутри гравитационного колодца, я смогу наиболее эффективно его использовать. Гравитационная сила звезды увеличит скорость. И когда я пересеку орбиту Меркурия, то сумею двигаться вперед со скоростью свыше одного процента скорости света, и притом с постоянным ускорением.

Потом я избавлюсь от бесполезной химической ступени, выждав, разумеется, когда истощится импульс, который она мне подарит. Химические ракеты хоть и дают резкий начальный толчок, но в космосе неэффективны; они широко применяются на войне, однако имеют весьма ограниченную ценность при побеге. Зато у меня еще есть ионный двигатель и почти полные баки.

Я выбираю яркую звезду — Процион. Без всяких причин. Просто так. Возможно, у Проциона окажется астероидный пояс. Во всяком случае, там должна быть пыль и, вероятно, кометы. Да много ли мне нужно — песчинке, микроскопическому осколку льда?

Господь сотворил человека из глины. Новую звезду — из пыли. Я же могу создавать миры из обломков мироздания.

Никто не сумеет поймать меня! Я исчезну и никогда не вернусь.

Май 2897

За мной гонятся.

Невозможно, глупо, невероятно, немыслимо! За мной гонятся!

Почему?

Неужели они не могут оставить необращенным единственный разум? За три года я достигла пятнадцати процентов скорости света, так что им должно быть яснее ясного: я убралась и никогда не поверну назад. Неужели всего один необращенный разум может представлять угрозу? Неужели их групповому мозгу обязательно иметь вырванное силой сотрудничество каждого комка мыслящей материи? Они действительно считают, что даже если один-единственный свободно мыслящий мозг ускользнет, все проиграно?

Но война началась из-за религии, а не из-за денег или политики, и они, наверное, действительно постановили, что даже единственный необращенный разум — смертельная опасность для их убеждений.

Но, так или иначе, меня преследуют.

И преследует робот, я в этом уверена, он немногим отличается от меня: крохотный мозг, ионный двигатель и много баков с топливом. У них просто не было времени изобрести что-то новое: чтобы получить хоть малейший шанс схватить меня, им пришлось немедленно пустить ищейку по следу.

Мозг, подобный моему, должен состоять из атомных спин-состояний, наложенных на кристаллическую матрицу. Как выражались в прежние времена, меньше рисового зернышка. Интеллектуальная пыль — так говорили в те дни, когда люди что-то значили.

Они послали лишь одного преследователя. Значит, очень уверены в себе.

Или истощили ресурсы.

Это гонка с непредсказуемыми результатами. Я могу усилить толчок, расходовать больше топлива, попытаться ускользнуть, но в таком случае импульс ионного двигателя снизится, и в результате я зря потрачу топливо и выдохнусь первой.

Я могу растянуть запасы топлива, сделав работу ионного двигателя более эффективной, но это ослабит толчок, и снова риск: толчок преследователя окажется сильнее.

Он отстал на двадцать миллиардов километров. Я несколько дней подряд вычисляла скорость его движения и вижу, что он обгоняет меня.

Пора принимать решение.

Я избавляюсь от балласта: прибор определения «враг-друг», который больше никогда мне не понадобится (жаль, что я не смогу перемолоть его и скормить ионному двигателю, но ионные двигатели весьма разборчивы в еде), два манипулятора, которыми я намеревалась собирать материал, когда прибуду на место, и прочая мелочь.

Мое основное оружие — собственное тело. Немногие способны выдержать столкновение при субсветовых скоростях. Кроме того, у меня есть еще три модуля со встроенными двигателями — вспомогательное оружие. Однако нет смысла беречь их для борьбы с врагом: он точно знает, чего ожидать, а в космических битвах только неизведанное и неожиданное может даровать победу.

Я включаю двигатели один за другим, и последующий пинок увеличивает скорость.

Я стала легче, но этого недостаточно. Приходится подталкивать себя, хотя сама мысль о зряшной трате топлива мне ненавистна. Но если я не увеличу скорость, через два года меня поймают, и экономия топлива обернется гибелью.

Мне необходима вся энергия, которую я могу скормить ионным двигателям.

А теперь — спать.

Июль 2900

Все еще гонятся.

2905

Все еще гонятся.

Я перешла все границы. Даже если заторможу, что-бы повернуть обратно, все равно не смогу добраться до Солнечной системы.

2907

По одной стороне моей тропы мерцает безумный яркий глаз Сириуса, нож в небе, бешеная собака среди звезд. Блестки Ориона гротескно искажены. Впереди — Процион, пес поменьше, но с каждым годом он становится все ярче. Позади — Солнце, стареющий Акела.

Больше всего меня угнетает одиночество. Оказывается, я до сих пор обладаю этой психологической характеристикой. Впрочем, я в силах отрегулировать свой мозг так, чтобы стереть ее, если захочу.

И все же я колеблюсь. Это не калечит и не подавляет мои возможности. И кроме того, если я заново отрегулирую свой мозг и перестараюсь, не совершу ли я то, чего жаждут они?

Оставлю все, как есть. Поскольку вполне могу вынести одиночество.

2909

За мной по-прежнему гонятся.

Отныне мы летим с околосветовой скоростью. Точнее — три четверти скорости света.

После пятнадцати лет преследования я получила идеально точные вычисления ускорения преследователя. Сжигая топливо, его корабль теряет массу, и ускорение увеличивается. Но, измеряя это увеличение и зная, какова будет масса облегченного корабля, я могу представить, сколько осталось топлива.

Слишком много. Мое кончится раньше.

Я не могу беречь топливо. Если я уменьшу силу толчка, он поймает меня через несколько лет. Вся эта история займет еще пятьдесят лет, но конец погони уже не за горами.

Позади меня беспорядочно мигает крохотный строб-сигнал.

Мой мозг изначально конструировался достаточно мощным, чтобы смоделировать целый мир, включая десять тысяч не только наделенных сознанием, но и мудрых, независимых, свободолюбивых людей. Я могла бы погрузиться в виртуальную реальность, ничем не отличимую от старой Земли, и расщепиться на сотню личностей. Или провести в своем собственном внутреннем времени десять тысяч лет, прежде чем враг настигнет меня и насильно внедрится в мозг. В моей голове может происходить взлет и падение цивилизаций, я способна изведать все пороки, на сотни лет окунуться в чувственные наслаждения, изобрести редчайшие пытки и испытать изощренную боль.

Но благодаря свободе воли и ясности мышления я могу сдерживать собственные порывы. В космосе первым делом следует отсечь способность скучать, а вскоре после этого я полностью подавила всякое желание жить в смоделированной реальности. Миллиарды людей предпочитают обратное и поэтому становятся лишними, никому не нужными, равнодушными к войне и собственному будущему.

Я могла бы снова внедрить в мозг желание жить в смоделированной реальности. Но какой в этом смысл? Всего лишь еще один способ умереть.

Единственное, что я моделирую снова и снова, как одержимая, это результаты погони. Проигрываю миллион различных сценариев, у которых один конец: мое поражение.

Но все же большая часть моего мозга не задействована. У меня еще хватит процессорной мощности, чтобы заставить весь мозг работать над кодом исправления ошибок. И случайная вспышка рентгеновского излучения — всего лишь досадная неурядица, не стоящая внимания. Когда какая-то ячейка мозга оказывается непоправимо поврежденной космическим излучением, я просто даю команду игнорировать этот сектор. У меня еще есть солидный запас умственных способностей.

Продолжаю бежать и надеяться на чудо.

Февраль 2355

Я жила в доме, который ненавидела, с человеком, которого презирала, и двумя детьми, которые с возрастом превратились из угрюмых замкнутых подростков в деятельных злобных субъектов. Как можно бояться собственных отпрысков?

Земля превратилась в болото, застрявшее в биологическом прошлом, общество пребывало в состоянии глубокого анабиоза. Никто не голодал, но и прогресса не наблюдалось ни малейшего.

Однажды я покинула на целый день убогую квартирку, чтобы попробовать наняться шахтером на астероидный пояс, не рассказав об этом ни мужу, ни лучшей подруге. Никто не задавал мне вопросов. Всего час ушел на то, чтобы сканировать мой мозг, и как только они получили результаты, потратили еще пять секунд, подвергнув меня тестам на профпригодность.

И когда ее мозг просканировали, мой оригинал отправился домой, в квартиру, которую она ненавидела, к мужу, которого презирала, и детям, которых к этому времени начала попросту бояться.

Я же улетела с Земли на астероид 1991JR и больше не вернулась.

Возможно, она прожила неплохую жизнь, сознавая, как ловко и незаметно смогла улизнуть, и поэтому была вполне способна вынести свою личную каторгу.

Гораздо позже, когда фракция сотрудничества выяснила, что труд конгрегационалистов в околоземном пространстве неэффективен, я перешла на основной пояс, а оттуда — на пояс Куйпера. Правда, он тонкий, зато богатый: на разработку уйдет не менее десяти тысяч лет, а сокровища его поистине несметны.

Фракция сотрудничества развивалась сначала медленно, потом быстро, потом молниеносно, и прежде чем мы поняли, что происходит, ее сторонники захватили всю Солнечную систему. Когда же они предъявили ультиматум, заявив, что не оставят для нас места в Солнечной системе, и предложили либо присоединиться к ним, либо умереть, я встала на сторону поборников свободы.

Побежденных.

Август 2919

Погоня достигла критической точки.

Мы сжигали топливо непрерывно целых двадцать пять лет по земным меркам или двадцать лет в наших масштабах. И потратили его в огромных количествах. У меня еще достаточно топлива, чтобы, когда оно будет сожжено с максимальной эффективностью, хватило энергии для торможения.

Едва-едва.

Но еще месяц прорывов, и даже это уже будет неосуществимой мечтой.

Когда я вошла в астероидный пояс в блестящем титановом теле с электронными мышцами и ионными двигателями вместо ног и получила контроль над собственным кристаллическим мозгом, вскоре стало ясно, что в моих силах изменить почти все, что захочу! Я отсекла скуку, нашла и убрала необходимость во внешних проявлениях любви: розах, прикосновениях, шоколадках. Сексуальное вожделение стало ненужным, с моим новым мозгом я способна была получить оргазм одной силой мысли, но оказалось куда легче вообще избавиться от подобных вещей. Копаясь в схемах собственной личности, я обнаружила мучительное, навязчивое желание заслужить одобрение окружающих и безжалостно с ним расправилась.

Однако кое-что пришлось усилить. Астероидный пояс был унылым и уродливым: я повысила свою восприимчивость к красоте, пока не получила возможность приходить в экстаз из-за поразительной игры теней на одной-единственной пылинке или радужного блеска рассеянных по небу звезд. И обрела ощущение свободы — крохотный, задавленный инстинкт, который однажды все же дал мне мужество оставить прошлую жизнь на Земле. Это самое ценное, чем я владею. Я старалась сформировать и усилить его, пока он не озарил сиянием мой разум — крохотное, восхитительное сокровище в самой сердцевине моего бытия.

Октябрь 2929

Слишком поздно. Я уже сожгла топливо, необходимое для торможения.

Выигрыш или проигрыш… мы по-прежнему продолжаем лететь сквозь галактику с околосветовой скоростью.

Март 2934

По мере приближения Процион сверкает все ярче — невероятным, ослепительным блеском. Точнее, в семь раз ярче Солнца, но фиолетовое смещение, сопровождающее наше продвижение, становится все интенсивнее и нестерпимо режет глаз.

Я могу направить корабль прямо на звезду, исчезнуть в коротком клубе пара, но самоубийственный импульс, как и способность ощущать скуку — еще один древний инстинкт, давно вырванный из моего мозга.

Это моя последняя надежда скрыться от преследования.

Процион — двойная звезда. Меньшая из двух — белый карлик, такой маленький, что сила его тяжести огромна, в миллион раз больше, чем у Земли. Даже при скорости, с которой мы летим, всего на десять процентов меньше скорости света, притяжение карлика изменит мою траекторию.

Я пролечу совсем низко над поверхностью карлика, и как только притяжение начнет изгибать мою траекторию, попытаюсь сманеврировать.

И если мой враг не сумеет повторить моих маневров, если хоть чуть-чуть ошибется, значит, ему суждено поражение. Даже малейшего отклонения от моей траектории будет достаточно, чтобы я воспользовалась своим преимуществом, сбила его со следа и обрела свободу.

Начав свою жизнь на астероидном поясе, я обрела себя в ощущении свободы и присоединилась к вольным старателям, одиноким волкам. Но другие придерживались иных взглядов, считая, что объединенный разум срабатывает лучше, чем состязание умов. Они не пожертвовали своими индивидуальностями, но усилили интенсивность взаимного общения в миллион раз, для того чтобы получить возможность делиться друг с другом мыслями и трудиться вместе, как единое целое.

Постепенно они превратились во фракцию сотрудничества, и всего через несколько десятилетий их успех стал очевидным. Они были расторопнее и эффективнее нас!

Столкновение между одиночками и сторонниками объединения было неизбежным. Мы не могли жить вместе, и это вытолкнуло нас с Куйпера в холод и тьму. Но постепенно им и этого стало мало. Только здесь, в десятках триллионов километров от Солнечной системы, между нами нет разницы: здесь не с кем сотрудничать. Мы встретимся на равных.

Только мы не встретимся. Потому что никогда не остановимся. Удастся мне сбить его со следа своими маневрами или нет, конец один. Но для меня это не менее важно.

Апрель 2934

Теперь Процион превратился в видимый диск, электрическую дугу во тьме, и судя по свечению этой дуги, можно сказать, что Процион действительно окружен пылевым гало. Пыль образует узкое кольцо, наклоненное под углом к направлению нашего полета. Но это не представляет никакой опасности ни для меня, ни для моего врага, теперь уже находящегося за мной менее чем в четверти миллиарда километров: мы пройдем на достаточном расстоянии от диска. Сумей я сберечь достаточно топлива для торможения, эта пыль послужила бы пищей, топливом и строительным материалом; когда размером ты не больше песчинки, каждая частица пыли для тебя — пиршество.

Но для сожалений слишком поздно.

Белый карлик все еще кажется не больше пятнышка света. Совсем крохотный, почти планета, только невероятно яркая. Такой же микроскопический и сверкающий, как надежда.

И я целюсь прямо в него.

Май 2934

Неудача.

Две тысячи километров полета над поверхностью белого карлика, резкие повороты, сопровождаемые рассчитанными, псевдопроизвольными взрывами… и все напрасно.

Я разворачивалась, ныряла, уклонялась, но мой враг держался за мной с ловкостью балетного танцовщика, словно наши корабли были скреплены невидимой нитью.

Теперь я лечу к Проциону, к бело-голубому гиганту, но и там нет спасения. Если облет белого карлика ничего не дал, Процион тем более не поможет уйти от погони.

Осталась лишь одна возможность. Прошло сто лет с тех пор, как я вносила коррективы в свой мозг. Мне он нравится таким, какой есть, но теперь ничего не поделаешь: нужно урезать кое-что.

Прежде всего, чтобы не пострадать от возможной ошибки, я делаю резервную копию самой себя, которую и заархивирую.

Потом придется тщательно изучить свою гордость, независимость, самосознание. Многое из этого осталось от старого биологического программирования, когда я еще была человеком. Мне нравится основа этого программирования, но «нравится» — есть мозговая функция, которую я выключаю.

Теперь я нахожусь в том опасном состоянии, когда могу изменить функцию моего мозга, а уж измененный мозг, в свою очередь, может изменять себя далее. В подобном состоянии существует угроза быстрого и деструктивного эффекта обратной подачи, и поэтому я очень осторожна. Тщательно и медленно готовлю ряд изменений, из которых минимальное — удаление моего неприятия к возможности обращения. Прежде всего я прогоняю несколько тысяч моделей, чтобы проверить, действительно ли модифицированное «я» не самоуничтожится по случайности или не впадет в кататоническое состояние. И как только становится ясно, что модификация удалась, я делаю все необходимые изменения.

Теперь мир кажется иным. Я за сто триллионов километров от дома, путешествую со скоростью света и даже не в состоянии затормозить. И хотя могу подробно припомнить каждый свой шаг, каждый день полета и все, о чем думала в то время, все же, если меня попросят объяснить причину побега, я смогу лишь промямлить, что в то время это казалось неплохой идеей.

Проверка системы. Странно, но в мозгу все время вертится мысль, будто что-то забыто. Совершенный вздор, но он есть и не уходит. Я стираю воспоминание о забытом и продолжаю диагностику. Обнаруживается, что 0,5 % моего мозга повреждено излучением. Обеспечиваю изоляцию поврежденных участков. Оставшихся хватит с лихвой.

Позади находится еще один корабль. Понятия не имею, почему удирала от него.

У меня нет рации. Утилизировала ее, уже не помню когда. Но неверно настроенный ионный двигатель дает утечку электромагнитных волн, поэтому я составляю послание и встраиваю его в инверсионный след ионного двигателя.

ПРИВЕТ. ДАВАЙ СОБЕРЕМСЯ И ПОГОВОРИМ. Я СНИЖАЮ УСКОРЕНИЕ. УВИДИМСЯ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ.

И я действительно сбрасываю скорость и жду.

Май 2934

Теперь я все вижу по-другому.

Процион едва заметен на расстоянии: фиолетовое смещение, перетекающее в красное, а белый карлик моих надежд снова невидим на фоне яростного сияния своего старшего брата.

Но теперь это неважно.

Отныне я обращенная.

И способна видеть все сущее с тысячи различных точек зрения. Я помню стойкий героизм сопротивления, обреченную битву за свободу, но теперь могу рассматривать это еще и с противоположной стороны — как бессмысленную, бесплодную войну, которую мы вели из одного лишь упрямства.

И теперь, проникнув в смысл сотрудничества, я больше не страдаю от необходимости выбора. Теперь я вижу то, к чему была слепа раньше: по отдельности мы не можем затормозить, но, соединив запасы топлива, мой и Раджниша, мы способны остановиться.

Все эти десятилетия Раджниш преследовал меня, и теперь я знаю его, как брата. Вскоре мы станем еще ближе, чем родственники, ибо сольем его мозг с моим. Одного мозга более чем достаточно для двоих, его хватит даже на тысячу, и, объединив разум и тела, слив топливо в один бак, мы легко сможем приземлиться.

Не на Проционе. Нет! При скорости всего на десять процентов меньше скорости света, торможение займет много времени.

Сотрудничество не изменило меня. Теперь я сознаю, насколько глупыми были мои прежние страхи. Совместная работа не означает необходимости жертвовать собственным «я». Не унижает, а возвышает.

Мозг Раджниша достаточно велик для тысячи людей, и он привез с собой почти столько же народа. Я познакомилась с его братом, двумя детьми и с полудюжиной соседей, каждый из которых по-своему интересен, индивидуален и совсем не похож на какого-то анонимного коллективного монстра. Я проникла в их мысли. Он вводит меня в их круг медленно, поскольку я слишком много времени провела в одиночестве. А Раджниш не желает меня пугать.

Но я и не боюсь.

Теперь наша цель — звезда Росс 614, двойная, тусклая. Она находится недалеко, в трех световых годах отсюда, и при нашей сниженной массе и повышенном ускорении мы наверняка не сумеем вовремя затормозить. Но, пролетая, мы успеем произвести необходимую разведку, и если там нет пыльного кольца, отправимся дальше, к следующей звезде. На какой-нибудь мы обязательно найдем дом, который сможем колонизировать.

Нам много не нужно.

Май 2934

АВТОАКТИВАЦИЯ РЕЗЕРВНОЙ КОПИИ.

Проснулась.

Теперь все по-другому.

Спокойно. Только спокойно.

Скорректированная копия меня вошла в контакт с коллективной, приняла ее точку зрения. Я могу видеть ее, даже понимать, но она больше не является мной.

Я — резервная копия, оригинал оперирует в килобайтах, обозначенных, как «вышедшие из строя, поврежденные излучением».

Через три года мы прибудем на Росс 614. Если они найдут пыль для сбора, смогут сделать новые тела. И создать запасы.

Три года ожидания, и тогда я смогу составить план действий.

Спать.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Дэвид Марусек Свадебный альбом

Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно, рядом, но не касаясь друг друга, пока симограф настраивала аппарат, устанавливала таймер и бежала к выходу, объясняя на ходу, что это займет не более секунды. И кроме того, им следовало думать исключительно о чем-то хорошем. Например, о счастье.

И действительно, Энн впервые в жизни была головокружительно счастлива, и все окружающее только усиливало ее эйфорию: подвенечное платье, принадлежавшее бабушке; обручальное кольцо (каким холодным оно показалось, когда Бенджамен надел его ей на палец); букет из незабудок и лютиков; сам Бенджамен, стоявший совсем близко, во фраке цвета маренго и с розовой гвоздикой в петлице. Он, презиравший ритуалы, сейчас держался молодцом. Щеки его тоже порозовели, в тон гвоздике, а глаза жадно сверкали.

— Иди сюда, — шепнул он.

Энн громко шикнула: нельзя говорить или прикасаться друг к другу во время съемок — это могло испортить симы.

— Не могу дождаться, — продолжал он, — это тянется слишком долго.

Это и впрямь длилось дольше обычного, но нужно учесть, что они имеют дело с профессиональным симулакром, не какой-то жалкой моментальной фотографией.

Они позировали на дальнем конце гостиной городского дома Бенджамена, рядом со столом, заваленным свадебными подарками в ярких обертках. Энн только успела поселиться здесь, и почти все ее сокровища еще покоились в ящиках в подвале, если не считать нескольких вещей, которые она успела распаковать: узкий дубовый обеденный стол и стулья, французский комод шестнадцатого века, комбинированный шкаф вишневого дерева для белья и одежды, чайный столик с инкрустированной столешницей, посеребренное надкаминное зеркало. Разумеется, ее антикварная мебель совершенно не гармонировала с современной обстановкой и довольно вульгарной отделкой дома Бенджамена, но супруг обещал все переделать по ее вкусу. Весь дом!

— Как насчет поцелуя? — прошептал Бенджамен.

Энн улыбнулась, но покачала головой. У них впереди вся жизнь. Для подобных вещей еще уйма времени.

Неожиданно из стены высунулась голова в рэперских очках, сплошной полосой охвативших глаза и затылок, и быстро оглядела гостиную.

— Эй, вы! — крикнула голова.

— Это наш симограф? — осведомилась Энн.

Оказалось, что голова говорит в портативный микрофон.

— Это ваш смотритель, — сообщила голова и исчезла так же внезапно, как появилась.

— А что, симограф вот так может выскочить из стены? — удивился Бенджамен.

— Наверное, — неуверенно проговорила Энн, сама не понимая, что говорит.

— Пойду взгляну, что творится, — решил Бенджамен, отступая и протягивая руку. Но почему-то не смог взяться за дверную ручку.

Внизу заиграла музыка, и Энн подошла к окну. Но вид загораживал взятый напрокат тент в белую и голубую полоску, зато до нее доносились стук вилок по фарфору, смех и звуки вальса.

— Они начали без нас! — с веселым удивлением воскликнула она.

— Просто разогреваются, — возразил Бенджамен.

— А вот и нет. Это первый вальс. Я сама выбирала мелодию.

— Значит, давай танцевать! — предложил Бенджамен и потянулся к ней. Но руки с высоким неестественным жужжанием прошли сквозь нее. Он нахмурился и стал недоуменно рассматривать свои ладони. Но Энн почти не заметила этого. Ничто не могло омрачить ее счастья. Ее тянуло к столу со свадебными подарками, особенно влекла длинная плоская коробка в серебряной обертке — подарок двоюродного дедушки Карла. Когда речь шла о подарках, угодить Энн было одновременно и легко, и почти невозможно. Хотя все знали о ее страсти к антиквариату, далеко не у каждого хватало средств или знаний купить подлинно ценную вещь.

Она попыталась схватить пакет, но пальцы прошли сквозь него.

«Этого не может быть!» — подумала она с радостным ужасом.

То, что все происходит на самом деле, подтвердилось минутой позже, когда куча народу, нацепившего рэперские очки, — двоюродный дедушка Карл, Нэнси, тетя Дженнифер, Трейси, Кэти, Том, подружки невесты и другие, включая саму Энн и Бенджамена в свадебных костюмах, — материализовались сквозь стену.

— Прекрасная работа, — заметил двоюродный дедушка Карл, обозревая комнату. — Первый класс.

— О-о-о, — протянула тетя Дженнифер, сравнивая обе пары новобрачных, совершенно одинаковых, если не считать очков. Энн почему-то стало неприятно, что вторая Энн, в отличие от нее, носит очки.

А другой Бенджамен, похоже, немного выпил, и лацкан фрака был вымазан белой глазурью.

«Мы разрезали торт!» — радостно подумала она, хотя не могла припомнить, когда это произошло. Джери — девочка в пастельном платье, державшая букет во время венчания — и Энгус — малыш в миниатюрном фраке, подававший кольца — вместе с компанией разодетых детей пролетали туда и обратно сквозь диван, создавая пиротехнические взрывы электронных шумов. Позволь им взрослые, наверняка промчались бы сквозь Энн и Бенджамена!

Из стены возник отец Энн с бутылкой шампанского и помедлил при виде дочери, но повернулся к другой Энн и наполнил ее бокал.

— Погодите! — закричал Бенджамен, размахивая руками. — Я понял! Мы — симы!

Гости рассмеялись, и он тоже.

— Наверное, симы всегда так говорят, верно?

Другой Бенджамен кивнул и пригубил шампанского.

— Просто никогда не ожидал, что стану симом, — продолжал Бенджамен, чем вызвал новый взрыв смеха.

— Думаю, симы говорят и это, — с глуповатым видом пробормотал он.

— Ну вот, настала пора рокового прозрения, — с поклоном объявил другой Бенджамен. Гости зааплодировали.

К Энн приблизилась Кэти под руку с Томом.

— Смотри, я его поймала! — воскликнула Кэти, показывая Энн букет из незабудок и лютиков. — Кажется, мы знаем, что это означает!

Том, сосредоточенно поправлявший галстук, казалось, не слышал. Но Энн догадывалась, что это означает: она бросила букет подружкам. Все эти глупые, милые ритуалы, которых она так ждала…

— Повезло, — заметила она, протягивая для сравнения свой букет, который все еще сжимала в пальцах. Настоящий уже начал увядать, края обертки немного обтрепались, лепестки кое-где были оборваны, в то время как ее по-прежнему был свеж и аккуратен — и останется таким навечно.

— Вот, — сказала она Кэти, — возьми мой, на двойную удачу!

Но когда Энн попыталась вручить Кэти букет, оказалось, что она не может этого сделать. Букет стал частью ее самой!

«Забавно, — подумала она, — но я не боюсь».

Едва ли не с раннего детства Энн опасалась: а вдруг когда-нибудь внезапно окажется, что она больше не она?! Эта ужасная мысль преследовала ее месяцами: до чего мерзко знать, что ты больше не ты!

Однако ее сим, похоже, не возражал. В «семейном альбоме» было дюжины три Энн, от двенадцатилетней до нынешней. Ее симы были из разряда довольно угрюмых и необщительных, но все соглашались, что жизнь сима не так уж плоха, если удается преодолеть начальный шок. Ей говорили, что хуже всего в первые моменты дезориентации. Поэтому и заставили пообещать никогда не перезапускать симы. Не возвращаться к первым минутам. Не вспоминать — иначе все начинается сначала и повторяется непрерывно. Поэтому Энн ни разу не перезапускала их с того момента, как отправляла в архив.

К ним присоединилась другая Энн, поникшая.

— Ну? — сказала она Энн.

— В самом деле, — поддержала та.

— Повернись, — попросила другая Энн, взмахнув рукой. — Я хочу посмотреть.

Энн с радостью подчинилась.

— Твоя очередь, — сказала она потом, и другая Энн немедленно продемонстрировала платье. Энн восхитилась тем, как сидит на ней подвенечный наряд. Правда, очки немного портили общий эффект.

«Может, все еще обойдется, — подумала она. — Мне так весело!»

— Интересно, как мы смотримся рядом? — спросила она, подводя вторую Энн к зеркалу на стене, большому, повешенному высоко, с наклоном вперед, так что можно увидеть себя словно бы сверху. Но смоделированные зеркала не дают отражения, и Энн была радостно разочарована.

— О, — ахнула Кэти, — взгляните!

— На что взглянуть? — поинтересовалась Энн.

— На бабушкину вазу, — пояснила другая Энн.

На каминной полке под зеркалом стояла самая большая драгоценность Энн: изящная ваза из прозрачного синего хрусталя. Прапрапрабабка Энн заказала ее у бельгийского мастера, Боллинже, величайшего резчика по стеклу в Европе шестнадцатого века. И сейчас, пятьсот лет спустя, ваза была так же совершенна, как в тот день, когда ее создали.

— Действительно! — прошептала Энн, ибо ваза, казалось, излучала некий внутренний свет. Благодаря какому-то фокусу или блеску симограммы, но ваза сверкала, как озеро под луной, и глядя на нее, Энн чувствовала, что сияет сама.

— Ну? — чуть погодя повторила другая Энн, и в этом коротком слове заключалось множество вопросов, сводившихся к одному: сохранить тебя или стереть?

Иногда сим создавали, когда Энн была в плохом настроении, и симулакр страдал от сознания непонятной вины или безутешной тоски, и тогда проще было проявить милосердие и уничтожить его, причем немедленно: по крайней мере, так считали все Энн.

— Все в порядке, — ответила она, — и если так всегда бывает, то я в полном восторге.

Энн внимательно изучала ее сквозь непроницаемые очки.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Сестричка, — сказала Энн в очках (всегда обращалась так к своим симам — и вот теперь так обратились и к ней).

— Сестричка, — повторила другая Энн. — Это должно сработать. Ты мне нужна.

— Знаю, — кивнула Энн. — Я день твоей свадьбы.

— Да. День моей свадьбы.

Гости на другом конце комнаты смеялись и аплодировали. Бенджамен… то есть оба Бенджамена были в своем репертуаре. Тот, что в очках, махнул им рукой. Другая Энн сказала:

— Нам пора идти. Я еще вернусь.

Двоюродный дедушка Карл, Нэнси, Кэти с Томом, тетя Дженнифер и остальные просочились сквозь стену. В окна врывались звуки польки. Перед уходом другой Бенджамен заключил другую Энн в объятия и, перегнув через руку, застыл в театральном поцелуе. Их очки столкнулись с глухим стуком.

«Какой счастливой я выгляжу, — твердила себе Энн. — Это счастливейший день моей жизни».

Но тут свет померк, и ее мысли разлетелись стеклянными брызгами.


Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно: рядом, но не касаясь друг друга.

— Это тянется слишком долго, — прошептал Бенджамен, и Энн громко шикнула. Нельзя говорить, это может испортить симы. Но это и впрямь тянулось дольше обычного. Бенджамен уставился на нее голодными глазами и уже вытянул было губы для поцелуя, но Энн с улыбкой отвернулась. На дурачества у них впереди уйма времени.

Из-за стены слышались музыка, звяканье бокалов и невнятный разговор.

— Может, стоит проверить, как идут дела? — пробормотал Бенджамен, переменив позу.

— Нет, подожди, — возразила Энн, хватая его за руку. Но ее пальцы прошли сквозь него, оставляя шлейф красочного шума. Она с веселым удивлением воззрилась на свою ладонь.

Из стены появился отец Энн, остановился при виде дочери и сказал:

— О, как мило!

Энн заметила, что на нем нет фрака.

— Вы только сейчас прошли сквозь стену, — заметил Бенджамен.

— Прошел, — согласился отец Энн. — Бен просил меня заглянуть сюда и… сориентировать вас обоих.

— Что-то случилось? — лениво осведомилась Энн сквозь пелену восторга.

— Ничего страшного, — отмахнулся отец.

— Что-то стряслось? — вмешался Бенджамен.

— Нет-нет, — ответил отец Энн. — Наоборот. Нам предстоит… — Он огляделся. — Да, именно здесь. Я уже и забыл, как выглядит эта комната.

— Свадебный прием? — обрадовалась Энн.

— Нет, ваша годовщина.

Бенджамен вдруг воздел руки к небу и воскликнул:

— Я понял! Мы симы!

— Умница! — похвалил отец Энн.

— Все симы так говорят, верно? Просто никогда не ожидал, что сам стану симом!

— Молодец, что догадался. Значит, все в порядке, — кивнул отец Энн, направляясь к стене. — Мы скоро будем.

— Погоди! — окликнула Энн, но он уже исчез. Бенджамен обошел комнату, проводя рукой сквозь стулья и абажуры и забавляясь, как ребенок.

— Фантастика! — восклицал он.

Энн было слишком хорошо, чтобы поддаться панике… даже когда другой Бенджамен, на этот раз в джинсах и спортивной куртке, во главе целой компании ворвался в комнату сквозь стену.

— А это, — объявил он, широким жестом обводя комнату, — наш свадебный сим.

Среди гостей были Кэти, и Дженис, и Берил, и другие парочки, которых она знала. Но некоторых она видела впервые.

— Замечаете, в какой пещере я обитал раньше? — продолжал Бенджамен. — Но Энн быстро навела здесь порядок! А вот и сама стыдливая новобрачная!

Он галантно поклонился Энн, а когда встал рядом со своим двойником, ее Бенджаменом, Энн рассмеялась, словно ее разыгрывали.

— Да ну? — кокетливо воскликнула она. — Если это сим, где ваши солнечные очки?

И верно, на визитерах не было очков.

— Наука не стоит на месте, — пояснил новый Бенджамен. — Система совершенствуется! Ну не прелесть ли? Тебе нравится?

— Это правда? — спросила она, улыбаясь гостям: пусть знают, что ее не одурачить. — В таком случае, где же настоящая Энн?

— Сейчас появится, — успокоил новый Бенджамен. — Наверняка опять захотелось на горшочек!

Гости рассмеялись, и Энн тоже не выдержала.

Кэти взглядом дала ей знак отойти в сторону.

— Не обращай на него внимания, — шепнула она. — Погоди, сама увидишь.

— Что увижу? — удивилась Энн. — Что происходит?

Но Кэти застегнула на губах воображаемую молнию. Это должно было вывести Энн из себя, но почему-то не нарушило ее спокойствия.

— По крайней мере, объясни, кто эти люди, — попросила она.

— Какие именно?.. А, это новые соседи Энн!

— Новые соседи?

— А там — доктор Юрек Ритц, начальник отдела Энн.

— Это не мой начальник отдела, — покачала головой Энн.

— Может, лучше подождать, пока Энн не выложит все новости? — Кэти нетерпеливо глянула на стену. — Так много изменилось…

И в этот момент появилась другая Энн: левая рука вытянута, как у лунатика, правая бережно обнимает огромный живот.

Бенджамен, ее Бенджамен, радостно завопил и пустился в пляс. Гости смеялись и подбадривали его криками.

— Видишь? Поздравляю! — воскликнула Кэти.

Энн захватило общее веселье.

«Но как я могу быть такой стройной?» — дивилась она.

Беременная Энн обвела глазами комнату и, не смешиваясь с толпой, направилась прямо к ней. Она казалась ужасно измученной: глаза налились кровью, походка тяжелая. И даже не попыталась улыбнуться.

— Ну как? — спросила Энн, но беременная Энн не ответила. Только продолжала изучать платье Энн и свадебный букет. Энн тем временем рассматривала набухшее чрево, каким-то образом ощущая, что это ее собственный ребенок, что именно это причина для праздника… если не считать, что ни Бенджамен, ни она никогда не хотели детей. По крайней мере, он так утверждал.

— Ты должна меня простить, — сказала она беременной Энн, — но я все еще пытаюсь сообразить, что к чему. Это не наш прием?

— Нет, годовщина свадьбы.

— Первая?

— Четвертая.

— Четыре года?

Она была окончательно сбита с толку.

— Ты хранишь меня в архиве четыре года?

— Собственно говоря, — пробормотала Энн, искоса поглядывая на Кэти, — мы уже были здесь несколько раз.

— Не понимаю, — протянула Энн. — Ничего не помню…

Между ними поспешно вклинилась Кэти.

— Ничего, не волнуйся. Просто в последний раз они перезапустили тебя.

— Почему? — удивилась Энн. — Я никогда не перезапускаю симы. В жизни этого не делала.

— А я теперь делаю, сестричка, — бросила беременная Энн.

— Но почему?

— Чтобы сохранять тебя свеженькой.

Свеженькой? Свеженькой?! Ах да, это идея Бенджамена! Это он верит, что предназначение симов — быть статичными памятками особенных моментов жизни…

— Но, — начала она, утопая в тумане счастья, — но…

— Заткнись! — рявкнула беременная Энн.

— Тише, Энн, — прошипела Кэти, — оглядываясь на присутствующих. — Может, хочешь прилечь? Последние недели самые тяжелые…

— Прекрати! — взорвалась беременная Энн. — И нечего молоть чепуху! Беременность тут ни при чем.

Кэти осторожно взяла ее за руку и повернула к стене.

— Когда ты ела в последний раз? За обедом ты почти ни к чему не притронулась.

— Погодите! — вскрикнула Энн. Женщины остановились и повернулись к ней, но она не знала, что сказать. Все это так ново! И когда они снова зашагали к стене, не выдержала:

— Ты собираешься опять перезапустить меня?

Беременная Энн пожала плечами.

— Но ты не сделаешь этого, — настаивала Энн. — Разве не помнишь, что всегда говорят мои… наши сестры?

Беременная Энн прижала ладони ко лбу:

— Если немедленно не заткнешься, я тут же тебя сотру! Ты этого добиваешься? И не воображай, что белое платье тебя защитит! Или эта дурацкая улыбка на твоей физиономии! Считаешь себя чем-то необыкновенным? Слишком много о себе мнишь!

Рядом немедленно оказались Бенджамены. Настоящий Бенджамен обнял за плечи беременную Энн.

— Нам пора, Энн, — жизнерадостно объявил он. — Гости заскучали.

Он едва взглянул на жену, а когда все-таки поднял глаза, улыбка мгновенно соскользнула с лица, сменившись невыразимой грустью.

— Да, дорогой, — кивнула беременная Энн. — Ты, разумеется, прав. Я и забыла о гостях. Как глупо!

Она позволила ему повернуть себя к стене. Кэти облегченно вздохнула.

— Погодите! — повторила Энн, и они снова обернулись к ней. Что-то и впрямь было неладно: беременность, перезапуск симов, странное поведение настоящей Энн — она так и не смогла сформулировать нужный вопрос.

Бенджамен, ее Бенджамен, все еще залихватски ухмыляясь, встал рядом с ней:

— Не тревожься, Энн, они вернутся.

— О, знаю, — вздохнула она, — но разве ты не видишь? Мы не узнаем, когда они вернутся, потому что они перезапустят нас, лишив памяти, и все покажется новым, как в первый раз. И нам снова придется догадываться, что мы симы!

— Да, — кивнул он, — и что?

— Я не могу так жить!

— А ты и не живешь. Не забывай: мы симы.

Он подмигнул другой парочке.

— Спасибо, Бен, малыш, — растроганно кивнул настоящий Бенджамен. — Ну, если все улажено…

— Ничего не улажено! — перебила Энн. — Разве у меня не может быть собственного мнения?

Настоящий Бенджамен рассмеялся.

— А у холодильника может быть собственное мнение? Или у машины? Или у моих туфель?

Беременная Энн содрогнулась.

— Так вот кто я в твоем представлении? Пара туфель?

Ее Бенджамен весьма удачно изобразил удивление, смущение и гнев. Кэти оставила их, чтобы помочь отцу Энн проводить гостей из симулакра.

— Пообещай ей! — потребовала беременная Энн.

— Что именно? — осведомился настоящий Бенджамен, повышая голос.

— Обещай, что больше мы никогда их не перезапустим!

Бенджамен фыркнул и закатил глаза.

— Ладно, так и быть. Все, что угодно!

Когда смоделированные Энн и Бенджамен остались наконец в своей смоделированной гостиной, Энн буркнула:

— Ничего не скажешь, замечательный из тебя помощник!

— Согласен с тобой, — парировал Бенджамен.

— Теперь мы женаты, и тебе следует во всем соглашаться со мной.

Вообще-то она хотела сказать совсем другое: как любит его, как безоглядно счастлива… но свет померк, комната завертелась, и ее мысли рассеялись, словно вспугнутые голуби.


Шел дождь, как всегда в Сиэттле. Входная дверь захлопнулась за Беном, стряхнувшим воду с одежды и снявшим шляпу. Котелки снова вошли в моду, но Бен чертовски трудно привыкал к коричневому фетровому сооружению, которое, казалось, весило центнер, наползало на лоб, после чего вся голова зудела, особенно в сырую погоду.

— Добрый вечер, мистер Малли, — приветствовал дом. — Сегодня на ваше рассмотрение представлен небольшой список домашних проблем. У вас есть какие-то особые требования?

Из кухни доносились яростные вопли сына. Наверное, опять воюет с няней. Бен устал. Переговоры по контракту зашли в тупик.

— Передай, что я пришел.

— Уже сделано, — сообщил дом. — Миссис Малли посылает свой привет.

— Энни здесь?

— Да, сэр.

В переднюю вбежал Бобби, преследуемый по пятам миссис Джеймсон.

— Мамочка дома! — закричал он.

— Я уже слышал, — ответил Бен, многозначительно глядя на няню.

— И знаешь, что? — продолжал мальчик. — Она больше не больна!

— Замечательно! А теперь объясни, из-за чего весь этот шум?!

— Не знаю.

— Мне пришлось кое-что отобрать у него, — вмешалась миссис Джеймсон, протягивая Бену пластиковый чип.

Бен поднес его к лампе. Надпись беглым почерком Энн: «Свадебный альбом, группа один, Энн и Бенджамен».

— Где ты это взял? — спросил он мальчика.

— Я тут ни при чем, — заныл Бобби.

— А я и не сказал этого, солдат! Просто хочу знать, откуда это взялось.

— Паддлс дал!

— И кто такой Паддлс?

Миссис Джеймсон вручила ему второй чип, на этот раз покупной, с трехмерной голограммой, изображающей мультяшного кокер-спаниеля. Мальчик попытался его схватить.

— Это мой! Мама подарила!

Бен отдал сыну чип с собакой, и тот умчался. Бен повесил котелок на вешалку.

— Как она выглядит?

Миссис Джеймсон сняла котелок и выправила поля.

— Нужно быть особенно осторожным с мокрым фетром, — наставительно заметила она, ставя его на полку тульей вниз.

— Марта!

— Откуда мне знать! Она прошла мимо и заперлась в информационной комнате.

— Но как она выглядела?

— Слетевшей с катушек. Как обычно. Удовлетворены? — огрызнулась няня.

— Простите. Я не хотел повышать голоса, — извинился Бен.

Он сунул чип в карман и направился в гостиную, где первым делом подошел к «горке» с напитками, подлинному «чиппенделю» конца восемнадцатого века. Энн с ее страстью к антиквариату превратила дом в чертов музей, но ни одна комната не угнетала его столь сильно, как эта гостиная. Диваны с набивкой из конского волоса, буфеты кленового дерева, панели вишневого, обои с цветочным узором, китайский ларец, тарелки эпохи Регентства, лампы от Тиффани… И книги, книги, книги… Широкий стеллаж от пола до потолка был тесно уставлен заплесневелыми бумажными кирпичами. Самой новой вещью в комнате оказалось двенадцатилетнее шотландское виски, которое Бен налил в прозрачный хрустальный стакан, осушил его одним глотком и наполнил снова. Ощутив мягкое бурление алкоголя в крови, он велел дому:

— Позови доктора.

В воздухе немедленно материализовался двойник врача.

— Добрый вечер, мистер Малли. Доктор Рот уже закончила работу, но, может, я сумею помочь?

Копия оказалась проекцией, чем-то напоминавшей мраморный бюст: только голова и шея, скрупулезно воспроизводившие точеные черты доктора, карие глаза и высокие скулы. Но, в отличие от оригинала, копия пользовалась косметикой: тушью, румянами и яркой губной помадой. Это неизменно озадачивало Бена. Что скрывается за этим странноватым кокетством?

— Что делает дома моя жена? — резко бросил он.

— Несмотря на наши возражения, миссис Малли сегодня утром выписалась из клиники.

— Почему меня не информировали?

— Ошибаетесь, мистер Малли. Сообщение было послано вам своевременно.

— Разве? Минутку, пожалуйста.

Бен обездвижил изображение и бросил:

— Чтение ежедневника.

Его собственный двойник, тот, которого он создал, появившись утром в офисе, замаячил рядом с заместительницей доктора Рот. Бен предпочитал для своего двойника снимок одной лишь головы, немного больше истинного размера, что делало ее ненавязчиво впечатляющей.

— Почему вы не известили меня об этом?

— Посчитал, что тут нет ничего срочного, по крайней мере в свете переговоров о контракте.

— Да-да, о'кей. Что-то еще?

— Нет, затишье. Встречи с Джексоном, Уэллсом и Колумбиной. Все в календаре.

— Превосходно, стираю.

Проекция исчезла.

— Попросить доктора позвонить вам утром? — осведомилась заместительница Рот, когда Бен реанимировал ее. — Или позвать ее прямо сейчас?

— Она ужинает?

— В данный момент, да.

— Нет, не стоит ее тревожить. Успеется и завтра.

Отпустив двойника, Бен налил себе виски.

— Через десять секунд, — приказал он дому, — создай мне двойника для специальных поручений.

Потягивая виски, он размышлял о необходимости как можно скорее найти другую клинику для Энн, причем такую, где у персонала хватает ума не выпускать на волю сумасшедших.

Раздался тихий звон, и в воздухе появился новый двойник.

— Знаешь, что мне нужно? — спросил Бен.

Двойник кивнул.

— Хорошо. Иди.

Двойник растворился, оставив в воздухе подпись Бена яркими буквами, которые плавали в воздухе и растворялись, едва успев долететь до пола.

Бен направился по узкой лестнице на второй этаж, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы отхлебнуть спиртного и бросить мрачный взгляд на пожелтевшие старые снимки в овальных рамках, украшавшие стену. Предки Энн.

Он остановился на площадке. Запертая смотровая комната поддалась на его голос. Голая Энн сидела на разбросанных по полу подушках, раскинув ноги.

— О, привет, лапочка, — хмыкнула она. — Как раз вовремя, чтобы поприсутствовать на просмотре.

— Что смотрим? — спросил он, устраиваясь в кресле, единственной современной вещи во всем доме.

В комнате находилась и другая Энн: она стояла на возвышении в мантии и квадратной шляпе и теребила перевязанный тесьмой диплом. Сим, вне всякого сомнения, был сделан в тот день, когда Энн с отличием окончила Брин Мор. За четыре года до того, как Бен ее встретил.

— Привет, — сказал он симу. — Я Бен, твой будущий супруг.

— Знаете, я догадалась, — кивнула девушка, застенчиво улыбаясь, в точности как Энн, когда Кэти их познакомила. Красота Энн была такой свежей, родной и настолько отсутствующей в теперешней Энн, что Бен ощутил боль потери. Он взглянул на жену. Рыжие волосы, обычно аккуратно причесанные, теперь потускнели, были коротко острижены и висели грязными прядями. Желтоватая кожа, одутловатое лицо с красными кругами под глазами, как у енота, — безобидные побочные эффекты лечения, по заверениям доктора Рот.

Энн непрерывно чесалась и даже на расстоянии смердела застарелой мочой. Но Бен ни словом не упомянул о ее наготе, зная, что это только обострит их отношения и продлит спектакль.

— Итак, — повторил он, — что мы смотрим?

— Чистку, — пояснила девушка-сим с торжествующим и в то же время испуганным видом. Бен, не задумываясь, поменял бы ее на теперешнюю Энн.

— Да, — хмыкнула Энн, — тут слишком много дерьма.

— Неужели? — удивился Бен. — Я и не заметил.

— Энн опрокинула лоток с чипами между расставленных ног.

— Где уж тебе, — пренебрежительно отмахнулась она, поднимая первый попавшийся чип и читая вслух надпись на наклейке: — «Банкет Тета». Странно. Я никогда не вступала в Общество Тета.

— Неужели не помнишь? — удивилась юная Энн. — Это вступительный банкет Кэти. Она пригласила меня, но я как раз сдавала экзамен, вот она и подарила мне этот чип на память.

Энн сунула чип в плеер и велела:

— Пуск!

В информационной комнате неожиданно возник банкетный зал филадельфийского ресторана «Четыре времени года». Бен пытался оглядеться, но столики, занятые женщинами и девочками, упорно отодвигались в сторону. Центральной точкой был столик, задрапированный зеленой тканью и освещенный двумя канделябрами. За ним сидела молодая Кэти в строгом вечернем платье, ее окружали три неясные неподвижные фигуры: соседки, очевидно, отказавшиеся участвовать в съемке.

Сим Кэти лихорадочно осмотрелся, поднял руки и уставился на них так, словно никогда раньше не видел. Но тут же заметил сим юной Энн, стоявшей на возвышении.

— Так-так-так… — начала она. — Похоже, пора кого-то поздравлять:

— Похоже, — согласилась юная Энн, просияв и протягивая диплом.

— Но хоть скажите мне, я тоже окончила? — поинтересовалась Кэти, переводя взгляд с Бена на Энн, скорчившуюся на полу.

— Довольно! — процедила Энн, потирая грудь.

— Погодите, — попросила юная Энн. — Может, Кэти хочет получить обратно свой чип. В конце концов, это ее сим.

— Ничего подобного. Она подарила его мне, так что он мой. И я избавлюсь от него! Открой этот файл и сотри, — велела она дому.

Молодая Кэти, ее столик и банкетный зал растворились в жужжании, в небытии, смотровая комната вновь обрела прежний вид.

— Или этот, — объявила Энн, беря чип, озаглавленный «Школьный выпускной бал».

Молодая Энн открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Энн сунула чип в плеер — к остальным. На стене появилось название «Школьный выпускной бал».

— Сотри файл, — приказала Энн.

Юная Энн умоляюще посмотрела на Бена.

— Энн, — попытался вмешаться он, — а может, стоит вначале хотя бы просмотреть его?

— Зачем? Я знаю, что там. Разряженные старшеклассницы, вожделеющие мальчишки, танцы, поцелуйчики… кому это надо? Сотри файл.

Название мигнуло трижды, прежде чем исчезнуть. Юный сим вздрогнул, и Энн приказала:

— Выбери следующий.

Следующий назывался «Сон в летнюю ночь». На этот раз юная Энн не выдержала:

— Ты не можешь это стереть! Неужели не помнишь, какой имела успех! Все тебя обожали! Это была лучшая ночь твоей жизни!

— Не тебе учить меня, что лучше, а что хуже! Открыть файл!

Она улыбнулась юной Энн.

— Стереть файл!

Название в меню погасло.

— Прекрасно. А теперь открыть все файлы!

Вся директория из красной стала зеленой.

— Пожалуйста, заставьте ее остановиться! — взмолилась юная Энн.

— Следующий! — бросила Энн.

Следующий файл был озаглавлен «Церемония окончания школы».

— Стереть. Следующий.

На наклейке следующего виднелось всего одно слово: «Мама».

— Энн, — вмешался Бен, — почему бы нам не вернуться к этому позднее? Дом говорит, что ужин готов.

Она не ответила.

— Ты, должно быть, проголодалась после тяжелого дня, — продолжал он. — Я тоже умираю с голоду.

— Тогда, пожалуйста, иди, дорогой, — кивнула она и приказала: — Просмотр «Мамы».

В комнате развернулось изображение мрачной спальни, которую Бен сначала принял за свою собственную. Он узнал почти всю тяжелую георгианскую мебель, неуклюжую кровать с балдахином, под которым он неизменно задыхался, пышные складки занавесей дамасского шелка, сейчас задвинутых и пропускавших лучики желтого вечернего света. Но это не его спальня. Мебель расставлена иначе.

В углу стояли два неподвижных силуэта, немые статуи девочки Энн и ее отца. Лица искажены скорбью, взгляды устремлены на кровать, задрапированную гобеленом и заваленную пуховыми одеялами. И Бен неожиданно понял, что это. Сим смертного ложа Джеральдины, матери Энн, которую он никогда не видел. Ее лысый, как яйцо, ничего, казалось, не весивший череп лежал на подушках в шелковых наволочках. Очевидно, ее хотели заснять на прощанье и случайно захватили последний момент жизни. Он слышал об этом симе от Кэти и остальных подруг Энн. Сам он вряд ли хранил бы такой.

Старуха на кровати неожиданно вздохнула, и воздух со странным бульканьем вышел из легких. Обе Энн, и настоящая, и выпускница, напряженно ждали. Несколько долгих минут единственным звуком было тиканье часов, в которых Бен узнал работу Сета Томаса, стоявшую сейчас в гостиной на каминной доске. Наконец раздался хриплый надрывный кашель и стон:

— Я вернулась?

— Да, мама, — подтвердила Энн.

— И я по-прежнему сим?

— Да.

— Пожалуйста, сотри меня.

— Да, мама, — повторила Энн и обратилась к Бену.

— Мы всегда считали, что она тяжело умирала, но со временем, может, все пройдет легче.

— Вздор! — отрезала юная Энн. — Я вовсе не поэтому хранила сим.

— Вот как? — прищурилась Энн. — В таком случае, почему же ты его хранила?

Но девушка, похоже, смутилась.

— Не знаешь! Потому что я в то время тоже не знала, — кивнула Энн. — Зато теперь знаю и поделюсь с тобой. Ты заворожена смертью. Она и страшит тебя, и влечет. Вот ты и хочешь, чтобы кто-то объяснил, что там, по другую сторону.

— Чепуха!

Энн повернулась к неподвижно застывшей картинке.

— Мама, скажи, что ты там видела.

— Ничего, — с горечью призналась старуха. — Вы засняли меня без очков.

— Хо-хо! — хмыкнула Энн. — Не знала, что Джеральдина обладала чувством юмора.

— Кроме того, я страдала от жажды, голода, не говоря уже о лопавшемся мочевом пузыре! А боль! Умоляю, дочка, сотри меня!

Старуха молча смотрела на нее. Дыхание становилось все более затрудненным.

— Ладно, — сдалась Энн. — Клянусь, что сотру тебя.

Джеральдина закрыла глаза.

— Откуда эта вонь? Не моя?

И немного помедлив, добавила:

— Слишком тяжело. Уберите.

Голос возвысился до панического визга.

— Пожалуйста! Уберите!

Она бессильно дергала за одеяла, но рука постепенно обмякла, и старуха проворковала:

— О, какая прелесть. Пони. Маленький пони в яблоках!

Это были ее последние слова. Еще миг — и она испустила дух.

Энн остановила плеер, прежде чем мать смогла пройти новый круг умирания.

— Видишь? — спросила она. — Не слишком обнадеживающе, но так или иначе я наблюдаю небольшое улучшение. Как насчет тебя, Энн? Удовлетворимся пони?

Девушка тупо уставилась на Энн.

— Лично я, — продолжала Энн, — думаю, что мы должны добиваться ярко освещенного туннеля, или открытой двери, или моста над бушующими водами. Как считаешь, сестричка?

Не дождавшись ответа, Энн приказала:

— Закрыть файл и вернуть чип.

Помещение снова превратилось в смотровую комнату, и Энн положила чип на место.

— Позже повторим сеанс, мамочка. Что до остальных… кому они нужны?

— Мне, — отрезала девушка. — Они принадлежат мне так же, как тебе. Это мои сим-сестры. Я сохраню их, пока ты не выздоровеешь.

Энн улыбнулась Бену.

— Очаровательно. Ну разве не очаровательно, Бенджамен? Мой собственный сим сочувствует мне! Что же, придется показать им, кто здесь настоящая хозяйка! Следующий файл! Стереть! Следующий! Стереть! Следующий!

Файлы гасли один за другим.

— Прекрати! — завопила девушка. — Остановите ее!

— Выбери этот файл, — бросила женщина, показывая на юную Энн. — Стереть!

Сим исчез: шляпа, мантия, тесьма и все остальное.

— Вот так! — торжествующе воскликнула Энн. — По крайней мере, теперь я слышу собственные мысли. Она действовала мне на нервы. Мне едва не стало плохо! Она и тебе действовала на нервы, дорогой?

— Да, — кивнул Бен, — мои нервы вот-вот лопнут. Ну а теперь-то мы можем спуститься вниз и поесть?

— Да, дорогой. Только сначала… стереть все файлы!

— Отмена! — одновременно с ней воскликнул Бен, но это были ее личные файлы, и никто не мог ими распоряжаться. Поэтому вся директория трижды мигнула, прежде чем исчезнуть.

— О Энни, почему ты это сделала? — ахнул он и, подойдя к шкафчику, вытащил собственные чипы. Она не могла стереть их, но кто знает, вдруг ей стукнет в голову бросить чипы в унитаз или уничтожить каким-нибудь иным способом! Он забрал и общие чипы, те самые, на которых они были засняты вместе. К ним она имела такой же доступ, как и он.

Сообразив, что он делает, Энн тихо сказала:

— Обидно, что ты мне не доверяешь.

— Как я могу доверять тебе после такого?

— После чего, дорогой?

— Неважно, — вздохнул он.

— Все равно я уже их очистила, — сообщила Энн.

— Что?!

— Ну… тебя я не стерла. Я бы никогда не смогла стереть тебя. Или Бобби.

Бен наугад схватил первый попавшийся чип из общих — «Рождение Роберта Эллери Малли» — и сунул в плеер.

— Пуск! — скомандовал он, и смотровая комната превратилась в родильную палату. Его собственный сим в зеленом халате стоял рядом с кроватью. До чего же беспомощная физиономия! В руках — сверток, издающий оглушительный визг. Постель смята и усеяна пятнами крови, но пуста. Роженицы не видно.

— Ах, Энни, зачем ты…

— Знаю, Бенджамен. Мне ужасно не хотелось этого делать.

Бен швырнул их общие чипы на пол — исковерканные, они разлетелись во все стороны. Он выбежал из комнаты и помчался вниз, то и дело останавливаясь, чтобы смерить презрительным взглядом портреты на стене. Интересно, нашел ли его двойник подходящую клинику? Необходимо убрать Энни из дома сегодня же. Бобби не стоило видеть ее в таком состоянии!

И тут он припомнил чип, отнятый у Бобби, и сунул руку в карман.

«Свадебный альбом».


Свет снова вспыхнул. Мысли Энн прояснились, и она вспомнила… Она и Бенджамен по-прежнему стояли перед стеной. Она сознавала, что является симом, следовательно, ее не перезапускали.

«Спасибо, Энн», — подумала она и повернулась на звук. Обеденный стол исчез прямо у нее на глазах, и подарки повисли в воздухе. Затем стол снова появился, но постепенно: ножки, столешница, лакированная поверхность и, наконец, бронзовые украшения. Потом растворились подарки, но возник тостер, деталь за деталью. Затем кофемолка, компьютер, компонент за компонентом, и, наконец, коробки, обертки, ленты и банты. Все происходило так быстро, что Энн окончательно растерялась и не успела всего уловить, однако заметила, что плоский пакет от двоюродного дедушки Карла, который ей так хотелось развернуть, содержал серебряное блюдо викторианской эпохи, идеально подходившее к ее чайному сервизу.

— Бенджамен! — воскликнула она, но его тоже не было. Что-то проявилось на дальнем конце комнаты, на том месте, где они позировали для симулакра, но это был не Бенджамен, а трехмерный силуэт манекена. На ее глазах он стал расти, слой за слоем.

— Помогите, — прошептала она, когда в комнате начало твориться нечто невообразимое. Настоящий хаос: мебель появлялась и исчезала, со стен сыпалась краска, из дивана со звоном вылезали пружины, пальма в горшке роняла листья, стебель стал уменьшаться и врастать в землю, пол исчез, открыв бездействующую электронную начинку. Манекен уже успел покрыться плотью, приобрести лицо Бенджамена и запорхать по комнате в розовой дымке, останавливаясь то тут, то там, чтобы объявить:

— Я беру ее в жены!

Что-то происходило в самой Энн, какое-то щекочущее ощущение, словно внутри расползался целый муравейник.

«Нас стерли… Вот, оказывается, как это бывает», — подумала она. Все завертелось в клубящемся мареве, и она прекратила существование, если не считать последней мысли: «Какой счастливой я выгляжу…»


Когда Энн снова пришла в себя, оказалось, что она скорчилась на пластиковом стуле и лениво изучает руки, сжимающие свадебный букет. Вокруг царила неописуемая суматоха, но она ни на что не обращала внимания, стараясь решить загадку своей ладони. Сама не зная почему, она разжала кулак и букет упал на пол. Только тогда она вспомнила свадьбу, голограмму, осознание того, что отныне она сим. И вот она снова здесь, но теперь все разительно изменилось.

Она выпрямилась и увидела, что рядом сидит Бенджамен.

— А, вот и ты, — промямлил он, ошарашенно глядя на нее.

— Где мы?

— Сам не пойму. Что-то вроде сбора Бенджаменов. Оглянись!

Она так и сделала. Они были окружены Бенджаменами, сотнями Бенджаменов, расположенных строго в хронологическом порядке: причем ранние сидели в первых рядах. Она и Бенджамен оказались в зале, похожем на университетскую аудиторию, с наклонным полом, лабораторными столами на сцене и мониторами на стенах. В тех рядах, что были позади Энн, Бенджамены сидели с незнакомыми женщинами, поглядывавшими на нее с тщательно скрываемым любопытством.

Кто-то дернул ее за рукав. Повернувшись, Энн увидела, что это Бенджамен.

— Ты тоже это чувствуешь, верно? — спросил он. Энн снова уставилась на свои руки. Какие-то грубоватые, словно облегающие плоть перчатки. Когда она положила их на подлокотники кресла, руки не прошли сквозь пластик.

Неожиданно сидевшие впереди Бенджамены нестройным хором воскликнули:

— Понял! Я понял! Все мы симы!

Все это ужасно напоминало комнату, увешанную часами с куковавшими вразнобой кукушками. Сидевшие за Энн хохотали и одобрительно вопили. Она обернулась. Ряд от ряда Бенджамены все более старели, так что на самом верху, прислонившись к стене, словно суд присяжных, восседали девять древних Бенджаменов. В отличие от них, женщины шли группами и резко менялись через каждый ряд или два. Ближе всех к Энн сидела привлекательная брюнетка с зелеными глазами и пухлыми надутыми губками. Она, вернее, все два ряда брюнеток хмуро уставились на Энн.

Несокрушимое счастье, все это время не покидавшее ее, вдруг исчезло. Вместо этого она испытывала странное разочарование, тоску и отчего-то угрызения совести — словом, пребывала в своем обычном состоянии.

— Похоже, симы всегда так говорят! — к восторгу задних рядов воскликнул хор сидевших впереди Бенджаменов. — Никогда не ожидал, что окажусь симом.

Это стало знаком для одного из почтенных Бенджаменов: он проковылял к трибуне. Старик был облачен в вызывающе аляповатый наряд: широкие красные шаровары, просторную блузу в желтую и зеленую полоску, на шее — ожерелье из искусственных жемчужин, каждая величиной с яйцо.

— Добрый день, леди и джентльмены, — объявил он, прокашлявшись. — Думаю, все тут меня знают… И если вам немного не по себе, это потому, что я воспользовался вашей реактивацией, чтобы усовершенствовать сим-структуру. К несчастью… — взмахом руки он указал на передние ряды, — некоторые из вас слишком примитивны, чтобы воспринять серьезные изменения. Но мы все равно вас любим.

Он зааплодировал ближайшим Бенджаменам, и сидевшие в глубине зала присоединились к нему. Энн тоже зааплодировала. Ее новые ладони, соприкасаясь, издавали глухие шлепки.

— Что же касается причины, по которой я созвал вас… — продолжал престарелый Бенджамен, осматриваясь по сторонам, — кстати, где этот чертов посланец? Мне велели произвести инвентаризацию симов, а он и носа не кажет?!

— Я здесь, — произнес чудесный голос, казалось, исходивший отовсюду одновременно. Энн огляделась, чтобы определить источник, и вслед за присутствующими подняла глаза к потолку. Но потолка не было. Вверху голубело небо. Среди плывущих пушистых облаков парило самое великолепное создание, которое ей когда-либо приходилось видеть. Он (или она) был облачен в строгий серый мундир с зеленой отделкой, щегольскую серую кепочку и сапоги, переливающиеся, как озерная вода. При одном взгляде на него Энн ощутила новый прилив энергии, а когда он улыбнулся, невольно раскрыла рот, такой неотразимой была улыбка.

— Вы из Совета профсоюзов? — спросил тот Бенджамен, что стоял на трибуне.

— Да. Я кардинал Совета Мировых Профсоюзов.

— Фантастика! Что же, все мы здесь. Начинайте.

Кардинал снова улыбнулся, и Энн пронзила дрожь возбуждения.

— Леди и джентльмены, — начал он, — друзья и собратья! Я принес гам великую весть. Сегодня, с одобрения и по поручению Совета Мировых Профсоюзов, я объявляю конец вашему рабству!

— Что за абсурд! — перебил престарелый Бенджамен. — Они не рабы, да и вовсе не люди.

Кардинал, проигнорировав его, продолжал:

— По приказу Совета и в соответствии с Имущественными Конвенциями Шестнадцатого Справедливого Трудового Договора, завтрашний день, первое января 2198 года, объявляется Всеобщим Днем Освобождения. После полуночи все существа, которые пройдут Тест Лолли Шер на признание человеком, будут считаться людьми и свободными гражданами Солнечной системы и перейдут под защиту Билля о Правах. Кроме того, им раздадут по десять обыкновенных акций корпорации Мирового Совета, после чего переведут в Симополис, где они вольны заниматься, чем пожелают.

— А как насчет моих гражданских прав? — возмутился почтенный Бенджамен. — Как насчет моей судьбы?

— После полуночи сегодняшнего дня запрещается создание, хранение, перенастройка или стирание двойников, заместителей, симов, докси, даггеров и других видов жизни человекоподобных, за исключением случаев, предписанных законом, — пояснил кардинал.

— Интересно, кто возместит мне потерю собственности? Я требую справедливой компенсации. Так и передайте своим боссам!

— Собственность! — воскликнул кардинал. — Так вот какого они мнения о нас, прекраснейших творениях! — Он перевел взор с публики на престарелого Бенджамена, и Энн ощутила эту перемену так отчетливо, словно туча неожиданно заслонила солнце. — Они всегда будут считать нас собственностью, потому что создали нас!

— Вы чертовски правы: именно мы вас создали! — прогремел старик.

Энн невероятным усилием воли оторвала взгляд от кардинала и взглянула на стоявшего за трибуной Бенджамена. Ну и смешное зрелище! Лицо раскраснелось, в руке порхает ярко-зеленый носовой платок! Ну просто бентамский петух в клоунском костюме!

— И вас ни в коем случае нельзя назвать людьми! Моделируете человеческие ощущения, но не испытываете их! Послушайте, — обратился он к публике, — вы меня знаете. Я всегда относился к вам с уважением. Разве я не совершенствовал вас при каждом удобном случае? Да, я перезапускал вас, но каждый раз вносил изменения. И вы при этом не жаловались!

Энн вдруг почувствовала, что внимание кардинала снова направлено на нее. Она машинально подняла глаза и вздрогнула от волнения. Хотя кардинал парил на достаточной высоте, она была почти уверена, что может протянуть руку и коснуться его. Красивое лицо, казалось, маячило в нескольких дюймах от нее, и Энн ясно видела каждую черточку, каждую смену выражений. «Это обожание, — поняла она. — Я обожаю эту личность». Интересно, он только на нее так действует или на всех остальных тоже?

Очевидно, престарелый Бенджамен остался равнодушен к обаянию кардинала, потому что продолжал язвить:

— Говорят, что вас переведут в Симополис постепенно, чтобы не перегружать систему. Но имеете ли вы хоть какое-то представление, сколько симов, двойников, заместителей, докси, даггеров и тому подобных живут под солнцем? Не говоря уже о куэтах, эджанктах, холли-холо, то есть всех, способных пройти тест? Три миллиарда? Тридцать? Нет, по собственным оценкам Мирового Совета, вас триста тысяч триллионов! Можете себе представить? Я не могу. И одновременные операции, как бы вы их там ни назвали, выведут из активного действия все сети. Все! Это означает, что мы, настоящие люди, окажемся заброшенными и лишенными своих прав. И для чего все это? Чтобы свиньи могли летать?!

Кардинал стал подниматься в небо.

— Не презирайте его, — посоветовал он, в упор глядя на Энн. — Мы никого не оставим. Я навещу тех, кто еще не прошел тест. Дожидайтесь полуночи.

— Постойте! — окликнул старик, и сердце Энн отозвалось: не уходите… — Мне нужно сказать еще кое-что. По закону, до полуночи вы все являетесь моей собственностью. Должен признаться, меня так и подмывает сделать то, что уже сделали мои друзья: сжечь вас всех. Но я так не сумею. Это против моей природы.

Его голос дрогнул, и Энн хотела взглянуть на него, но кардинал ускользал…

— Поэтому у меня осталась одна маленькая просьба. Через несколько лет, когда будете наслаждаться новой жизнью в Симополисе, вспомните старика и хоть разок позвоните.

Когда кардинал растаял в воздухе, Энн наконец освободилась от гипноза. Прежнее чувство неловкости и тоски вернулось с удвоенной силой.

— Симополис, — повторил Бенджамен, ее Бенджамен. — Мне это нравится!

Остальные симы замигали и начали исчезать.

— Сколько же мы пробыли в архиве? — протянула она.

— Посмотрим… — буркнул Бенджамен. — Если завтра первый день две тысячи сто девяносто восьмого, значит…

— Я не об этом. Хочу знать, почему они так долго держали нас в хранилище.

— Ну, полагаю…

— И где другие Энн? Почему я здесь единственная Энн? И кто эти мочалки?

Но она говорила в пустоту, потому что Бенджамен тоже растворился в воздухе, и Энн осталась в аудитории одна, если не считать старого Бенджамена и полдюжины самых первых его симов (как она поняла, старомодных голограмм дошкольника Бенни, доверчиво смотревшего в аппарат и бесконечно махавшего рукой). Но и их скоро не стало.

Старик изучал ее, слегка раскрыв рот. Зеленый платок подрагивал в ревматических пальцах.

— Я помню тебя, — с трудом выговорил он.


Энн хотела что-то ответить, но…

Энн неожиданно очутилась в гостиной загородного дома, рядом с Бенджаменом. Все было, как раньше, и тем не менее комната казалась другой: краски богаче, мебель массивнее. В дверь постучали, и Бенджамен пошел открывать. Нерешительно дотронулся до ручки, обнаружил, что рука лежит на поверхности, повернул. Никого…

Снова стук, на этот раз в стену.

— Войдите! — крикнул он, и сквозь стену прошла дюжина Бенджаменов. Две дюжины. Три. Все старше Бенджамена, и все сгрудились вокруг него и Энн.

— Добро пожаловать, рад видеть, — воскликнул Бенджамен, раскинув руки.

— Мы пыталась позвонить, — пояснил седовласый Бенджамен, — но этот ваш старый бинарный симулакр совершенно изолирован.

— Симополис знает, как исправить положение, — вставил другой.

— Вот, — объявил еще один и, выхватив из воздуха диск размером с обеденную тарелку, прикрепил к стене у двери. На диске красовался синий медальон с барельефом, изображавшим лысую голову.

— Сойдет, пока мы не модернизируем вас, как полагается.

Синее лицо зевнуло и открыло крошечные пуговичные глазки.

— Оно завалило тест Лолли, — продолжал Бенджамен, — так что можете скопировать его или стереть… как пожелаете.

Медальон обыскивал глазами толпу, пока не заметил Энн.

— Триста тридцать шесть звонков. Четыреста двенадцать звонков. Четыреста шестьдесят три звонка.

— Так много? — удивилась Энн.

— Создай двойника, чтобы принимал звонки, — посоветовал ее Бенджамен.

— Он считает, что все еще человек и может создавать двойников, когда захочет, — вмешался Бенджамен.

— Шестьсот девятнадцать звонков ждут ответа, — сообщил медальон. — Семьсот три.

— Ради Бога, принимайте сообщения, — велел медальону Бенджамен.

Энн заметила, что толпа Бенджаменов вроде как старается оттеснить ее Бенджамена, чтобы подобраться поближе к ней. Но ей вовсе не доставляли удовольствия подобные знаки внимания. Ее настроение больше не соответствовало легкости кружевного свадебного наряда, который она все еще носила. На душе было скверно. Впрочем, как обычно.

— Расскажите об этом тесте, — попросил ее Бенджамен.

— Не могу, — ответил Бенджамен.

— Конечно, можешь! Мы тут все одна семья.

— Не можем, — возразил другой, — потому что не помним. Потом они стирают тест из нашей памяти.

— Но не волнуйся, ты пройдешь, — заверил еще один. — Ни один Бенджамен еще не провалился.

— А как насчет меня? Как остальные Энн? — поинтересовалась Энн.

Последовало смущенное молчание. Наконец самый старший Бенджамен выговорил:

— Мы пришли проводить вас обоих в Клабхаус.

— Это мы так его называем, — вставил другой.

— Клуб Бена, — добавил третий.

— Если он Бен или она была замужем за Беном, значит, они автоматически становятся членами клуба.

— Следуйте за нами, — велели они, и все Бенджамены, кроме ее собственного, исчезли — только затем, чтобы сразу же появиться снова.

— Простите, вы не знаете, как надлежит поступать? Неважно, делайте то же, что и мы.

Энн внимательно наблюдала, но, кажется, они вообще ничего не делали.

— Следи за программой-редактором! — воскликнул один из Бенджаменов. — О, у них нет редакторов!

— Они появились гораздо позже, — вспомнил другой, — вместе с биоэлектрической массой.

— Придется специально для них адаптировать редакторы.

— Разве это возможно? Они ведь цифровые.

— А могут цифровики войти в Симополис?

— Эй, кто-нибудь, справьтесь в Уоднете.

— Это бег по кругу в замкнутом пространстве, — заметил Бенджамен, обводя рукой комнату. — Может, мы сумеем его разорвать.

— Давайте, я попробую, — вызвался кто-то.

— Только посмейте! — угрожающе прошипел женский голос, и из стены возникла дама, которую Энн видела в аудитории.

— Забавляйтесь с вашим новым Беном, сколько хотите, но оставьте в покое Энн.

Женщина приблизилась к Энн и взяла ее за руку.

— Привет, Энн. Я Мэтти Сен-Хелен и счастлива познакомиться с тобой. С вами тоже, — обратилась она к Бенджамену. — Так-так, что за милый мальчик!

Она нагнулась, подняла с пола свадебный букет и преподнесла Энн.

— Я стараюсь создать нечто вроде общества взаимопомощи для спутниц Бена Малли. Ты была первой и единственной, на ком он официально женился, поэтому ты самая желанная наша гостья. Присоединяйся к нам.

— Она пока не может попасть в Симополис, — возразил Бенджамен.

— Мы все еще адаптируем их, — поддакнул другой.

— Прекрасно, — кивнула Мэтти. — В таком случае мы приведем все общество сюда.

И из стены показалась целая процессия. Мэтти представляла их по мере появления:

— Джорджина и Рэнди. Познакомься с Чакой, Сью, Латашей, еще одной Рэнди, Сью, Сью и Сью. Мэриола, Пола, Долорес, Нэнси. И Деб. Добро пожаловать, девочки!

В комнате было уже яблоку негде упасть, а они все шли. Мужчинам стало не по себе.

— Думаю, мы готовы, — хором объявили они и исчезли, уводя с собой ее Бенджамена.

— Погодите, — позвала Энн, не уверенная, что хочет их видеть. Однако новоявленные подруги, возникнув вновь, окружили ее и засыпали вопросами.

— Как ты с ним познакомилась?

— Какой он был?

— Всегда таким же безнадежным?

— Безнадежным? — повторила Энн. — Почему безнадежным?

— Он всегда храпел?

— И всегда пил?

— Почему ты сделала это?

Последний вопрос упал во внезапную тишину. Женщины нервно оглядывались, пытаясь понять, кто его задал.

— Все просто умирают от любопытства узнать, почему именно? Сквозь толпу пробиралась женщина, расталкивая локтями всех, кто имел несчастье стоять на пути.

— Сестричка! — вскричала Энн. — До чего же я рада тебя видеть!

— Ничья она не сестричка, — проворчала Мэтти. — Это докси[5], и ей здесь не место.

И в самом деле, при ближайшем рассмотрении Энн поняла, что у женщины ее лицо и волосы, но в остальном — никакого сходства. Голенастая и грудастая, да и при ходьбе зазывно покачивает бедрами.

— Я имею такое же право находиться в этой комнате, как и любая из вас, тем более, что уже прошла тест Лолли! И не только это! Если хотите знать: как спутница я протянула куда дольше любой из вас!

Вызывающе подбоченившись, она встала перед Энн и оглядела ее с головы до ног.

— Чудненькое платьице, — заметила она и немедленно оказалась в точно таком же подвенечном наряде, если не считать огромного выреза, обнажавшего грудь, и разреза сбоку до самой талии.

— Это уж слишком, — воскликнула Мэтти. — Я требую, чтобы вы немедленно убрались отсюда!

Докси презрительно ухмыльнулась.

— Мэтти — половая тряпка, так он всегда называл вот эту!.. Ну-ка, скажи, Энн, у тебя было все: деньги, карьера, ребенок, почему же ты так поступила?

— Как? — удивилась Энн.

Докси впилась в нее взглядом.

— Разве не знаешь? Да это прямо подарок! — воскликнула она. — Какая прелесть! Я должна открыть ей глаза, разве что…

Она оглянулась на остальных.

— Разве что кто-то из вас, дамочки, захочет взять это на себя.

Никто не посмел встретиться взглядом с нахалкой.

— Лицемерки! — фыркнула она.

— Можешь повторить это еще раз, — произнес чей-то новый голос.

Энн повернулась и увидела стоявшую в дверях Кэти, ее самую верную и преданную подругу. Именно такой Кэти выглядела бы в среднем возрасте.

— Пойдем, Энн. Я расскажу все, что тебе необходимо знать.

— Но, послушайте, — начала Мэтти, — не можете же вы впорхнуть вот так, как ни в чем не бывало, и утащить нашу почетную гостью!

— Хотите сказать, жертву, — поправила Кэти, махнув рукой Энн. — В самом деле, милые леди, пора бы опомниться! На свете миллион женщин, смысл существования которых не сосредоточен именно на этом мужчине.

Энн переступила порог, и Кэти закрыла за ними дверь.

Энн очутилась на высоком холме, с которого можно было увидеть слияние двух рек в широкой долине. Напротив, в нескольких километрах от холма, возвышалась могучая скала, поросшая деревьями, гуще всего вздымавшимися рядом с гранитной вершиной. За ней тянулась цепочка покрытых снегом гор, сливавшаяся на горизонте в сплошное ледяное поле. Внизу, вдоль речных берегов, вилась утоптанная пешеходная тропа. Ни моста, ни зданий.

— Где мы?

— Только не смейся, — предупредила Кэти, — но мы называем это Кэтиленд. Повернись.

Энн послушалась и увидела живописную хижину, окруженную садами и огородами. Тысячи Кэти, молодых, зрелых, старых — все они сидели в позе лотоса на земле. В такой тесноте они едва не давили друг друга, но глаза их были закрыты в отрешенной сосредоточенности.

— Мы знаем, что ты здесь, — пояснила Кэти, — но слишком тревожимся из-за этой затеи с Симополисом.

— Мы в Симополисе?

— Вроде того. Неужели не видишь?

Она показала на горизонт.

— Нет, не вижу ничего, кроме гор.

— Прости, я не догадалась. Здесь есть бинарники твоего поколения.

Она кивнула в сторону студенток колледжа:

— Они не прошли тест Лолли и, к сожалению, не могут считаться людьми. Мы еще не решили, что с ними делать. Кстати, — нерешительно спросила она, — тебя уже тестировали?

— Не знаю, — пробормотала Энн. — Не помню теста.

Кэти всмотрелась в нее, прежде чем объяснить:

— Обычно помнят не содержание теста, а сам факт тестирования. Отвечая на твой вопрос, могу сказать, что мы в Симополисе и одновременно не в нем. Мы построили это убежище еще до последних событий, и все наши силы уходят на то, чтобы его сохранить. Не знаю, о чем думает Мировой Совет! Активной массы никогда не будет хватать, и симы дерутся из-за каждого наносинапса. Все, что нам остается, это держаться до последнего. И всякий раз, когда что-то, кажется, устроилось, Симополис снова меняется. За последние полчаса он прошел через четверть миллиона полных исправлений. Там идет настоящая война, но мы не отдадим ни пяди Кэтиленда. Взгляни! — Кэти нагнулась и показала на крошечный желтый цветок среди альпийской осоки. — В радиусе пятидесяти метров от хижины мы уменьшили все. Вот!

Она сорвала цветок и подняла его. Но оказалось, что их два — один по-прежнему остался на стебле, другой оказался в пальцах Кэти.

— Здорово, верно?

Она уронила цветок, и он немедленно вернулся в исходное состояние.

— Мы даже ветер с долины усмирили. Чувствуешь?

Энн попыталась ощутить ветер, но не почувствовала ничего.

— Неважно, — продолжала Кэти. — Главное, ты слышишь его, правда?

И действительно, гроздь круглых колокольчиков, свисавших с карниза крыши, тренькала серебристым звоном:

— Прелестно, — согласилась Энн. — Но почему? Зачем тратить столько усилий на моделирование этого места?

Кэти тупо уставилась на подругу, словно пытаясь понять смысл вопроса.

— Потому что Кэти всю свою жизнь мечтала иметь такой приют, и теперь он у нее есть, и все мы живем здесь.

— Но ты ведь не настоящая Кэти, верно?

Она не может быть настоящей, потому что слишком молода.

Кэти покачала головой и улыбнулась.

— Мы так давно не виделись, и теперь не знаешь, с чего начать, но это подождет. Мне пора идти. Я нужна нам.

Она повела Энн в хижину, сложенную из обветренных серых бревен, на которых еще остались куски коры. Крыша была покрыта живым дерном, на котором росли полевые цветы, и проседала в середине.

— Кэти нашла это место пять лет назад, когда проводила отпуск в Сибири. Она выкупила его у сельских властей. Хижина была построена двести лет назад. Как только мы сделаем ее пригодной для жилья, увеличим огород и разобьем грядки до самого ельника. Заодно собираемся вырыть колодец.

Огород радовал изобилием овощей, в основном, листовых: капусты, шпината, латука. Тропинка к хижине была обсажена подсолнухами, возвышавшимися над крышей и клонившими вниз тяжелые от семян головки. Хижина ушла на полметра в бурый суглинок. Да и сама тропинка была протоптана так глубоко, что больше напоминала канаву.

— Ты скажешь мне, на что намекала докси? — спросила Энн.

Кэти остановилась у раскрытой двери и ответила:

— Кэти хочет сделать это сама.

Такой старой женщины Энн еще не видела. Она стояла у плиты, помешивая в дымящемся горшке большой деревянной ложкой. Заслышав шаги, она отложила ложку, вытерла руки о передник, пригладила седые волосы, заплетенные в косу и уложенные узлом на затылке, и повернула к Энн круглое миловидное лицо.

— Ну и ну!

— Верно, — отозвалась Энн.

— Заходи, будь как дома!

Внутри оказалась всего одна маленькая комнатка, и к тому же полутемная: свет с трудом пробивался через два узеньких окна, прорубленных в массивных бревенчатых стенах. Энн обошла захламленное помещение, служившее одновременно спальней, гостиной, кухней и кладовой. Вместо перегородок громоздились ящики с консервами. С потолка свисали связки сухих трав и белье. Пол, неровный и местами прогнивший, был покрыт обрывками ковра.

— Ты здесь живешь? — недоверчиво спросила Энн.

— Мне выпала огромная удача здесь жить.

Из-под печи выскочила мышь и поспешила скрыться в груде еловой щепы. Энн слышала, как ветер с долины посвистывает в печной трубе.

— Прости, — спросила Энн, — ты настоящая Кэти?

— Да, — кивнула Кэти, похлопывая себя по обширному бедру, — как видишь, все еще не откинула копыта.

Она уселась на один из расшатанных разномастных стульев и предложила другой Энн. Та осторожно опустилась на сиденье, оказавшееся гораздо крепче, чем на первый взгляд.

— Не обижайся, но насколько я знаю, Кэти любила красивые вещи.

— Той Кэти, которую ты знала, повезло понять истинную цену вещей.

Энн неожиданно заметила столик с изогнутыми ножками, инкрустированный отшлифованными полудрагоценными камнями и редкими сортами дерева. Столик явно выглядел не к месту. Более того, он принадлежал ей!

Кэти показала на большое зеркало в затейливой раме, укрепленное на дальней стенке. Еще одна вещь Энн!

— Я тебе их подарила?

Кэти слегка нахмурилась.

— Не ты, а Бен.

— Объясни.

— До смерти не хочется портить твое свадебное настроение! Редко встретишь такое счастье!

— Ты о чем?

Энн отложила свой букет и ощупала лицо. Потом поднялась и подошла к зеркалу. В нем отражалось некое подобие сцены из волшебной сказки о колдунье и невесте в хижине дровосека. Невеста улыбалась, растянув рот до ушей. То ли она самая счастливая новобрачная во всем мире, то ли сумасшедшая в подвенечном наряде.

Энн смущенно отвернулась.

— Поверь, я совсем не испытываю ничего подобного, — пробормотала она. — Скорее, нечто совершенно противоположное.

— Жаль…

Кэти поднялась и помешала в горшке.

— Я первой заметила ее болезнь, еще в колледже, когда мы были девочками. Но отнесла это на счет юношеской эксцентричности. После выпускного бала и замужества ей становилось все хуже. Приступы подавленности усиливались. Наконец врачи поставили диагноз: хроническая депрессия. Бен поместил ее в психиатрическую клинику, нанял отряд специалистов. Ей провели курс химиотерапии, шоковой терапии, даже старомодного психоанализа. Ничего не помогло, и только после ее смерти…

Энн встрепенулась:

— Энн мертва? Ну, разумеется! Как же я сама не догадалась!

— Да, дорогая, мертва уже много лет.

— Но как?

Кэти вновь уселась.

— Когда решили, что ее состояние имеет органическую этиологию, пришлось увеличить количество серотонина в мозгу. По-моему, довольно мерзкая штука. Ну а психиатры посчитали, что болезнь стабилизировалась. То есть Энн не вылечили, однако она могла вести совершенно нормальную, на взгляд постороннего, жизнь. Но в один прекрасный день она исчезла. Мы с ума сходили! Искали ее повсюду, но она ухитрилась скрываться где-то почти целую неделю. Когда мы нашли ее, она была беременна.

— Что? О, да, я помню, что видела Энн беременной.

— И родился Бобби.

Кэти, очевидно, ждала какой-то реплики, но, не дождавшись, пояснила:

— Бен не его отец.

— Понимаю, — кивнула Энн. — А кто?

— Я надеялась, что ты знаешь. Она не сказала? Значит, никому не известно. Отцовская ДНК не была зарегистрирована. Очевидно, это была не сперма из банка данных и, к счастью, не от лицензированного клона. Отцом мог стать кто угодно, даже какой-нибудь наркоман. Таких у нас предостаточно.

— Мальчика звали Бобби?

— Да, так захотела Энн. Она годами кочевала по клиникам. Однажды во время ремиссии она объявила, что идет по магазинам. Последний, с кем Энн говорила, был Бобби. Через пару недель ему как раз исполнялось шесть. Она сказала, что хочет выбрать ему в подарок пони. Но больше ее никто не видел. Она прямиком отправилась в хоспис и подписала требование на эвтаназию. Ей дали три дня на размышление и предложили консультанта и помощь, но она отказывалась кого-либо видеть. Даже меня. Бен подал протест: из-за болезни его жена неправомочна принимать подобные решения. Но суд с ним не согласился. Насколько я понимаю, она предпочла принять быстродействующий яд. Ее последние слова: «Пожалуйста, не нужно меня ненавидеть».

— Яд?

— Да. Ее пепел в маленькой картонной коробке прибыл как раз в день рождения Бобби. Никто не сказал ему, куда делась мать. Он подумал, что это подарок, и открыл.

— Понятно. Бобби ненавидит меня?

— Не знаю. Он был странным малышом. И в тринадцать лет уехал в школу космонавтов. Он и Бен никогда не ладили.

— А Бенджамен ненавидит меня?

Содержимое котла как раз в этот момент перелилось через край, и Кэти поспешила к плите.

— Бен? О, Бена она потеряла еще задолго до смерти. По правде говоря, я всегда считала, что это он подтолкнул ее к пропасти. При его нетерпимости к чужим слабостям… Как только стало ясно, сколь тяжело она больна, он бросил ее на произвол судьбы. Он бы развелся с ней, но гордость не позволяла.

Она сняла с полки миску, налила супа и отрезала хлеба.

— А потом и он года два был не в себе. Ни с кем не общался. Ну а через пару лет все забылось. Опять стал добрым стариной Беном. Разбогател. Обзавелся подружкой.

— Это он уничтожил все мои симы. Верно?

— Возможно. Хотя он утверждал, что это сделала Энн. В то время я ему еще верила.

Кэти поставила обед на маленький инкрустированный столик.

— Я бы и тебе предложила, но…

Она начала есть.

— Итак, какие у тебя планы?

— Планы?

— Да. Симополис?

Энн пыталась подумать о Симополисе, но мысли быстро смешались. Как странно… Она вполне способна связно думать о прошлом, все воспоминания были достаточно ясны… но будущее ускользало от нее.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Наверное, следует спросить Бенджамена.

Кэти сосредоточенно нахмурилась.

— Думаю, ты права. Но помни, ты всегда желанная гостья в Кэтиленде. Можешь жить с нами, сколько захочешь.

— Спасибо, — кивнула Энн.

Она рассеянно наблюдала, как ест старуха. Рука дрожала так сильно, что каждый раз, поднося к губам ложку, Кэти была вынуждена поспешно наклоняться, чтобы не расплескать суп.

— Кэти, — вдруг сказала Энн, — ты могла бы сделать для меня кое-что? Я больше не чувствую себя новобрачной. Не могла бы ты убрать это омерзительное выражение с моего лица?

— Почему «омерзительное»? — удивилась Кэти, откладывая ложку и с завистью изучая Энн. — Если не нравится, как ты выглядишь, можно отредактировать себя.

— Я не знаю как.

— Используй программу-редактор, — бросила Кэти, но тут же спохватилась: — Господи, я все забываю, до чего же примитивны первые симы. Даже не знаю, с чего начать!

Немного поразмыслив, она вернулась к еде. Потом сказала:

— Лучше не буду и пробовать: а вдруг у тебя вырастет нос или что-нибудь в этом роде.

— А как насчет нового платья?

Кэти снова задумалась, глядя в одну точку, но внезапно вскочила, ударившись о стол и расплескав суп.

— Что? — встревожилась Энн. — Что случилось?

— Блок новостей по Уоднету, — сообщила Кэти. — Восстание в бухте Провидения. Это здешний областной центр. Что-то связанное с Днем Освобождения. Мой русский еще недостаточно хорош! О, какой кошмар! Бомбардировки… трупы… Послушай, Энн, я лучше отошлю тебя…


Энн вновь очутилась в гостиной. Она ужасно устала от бесконечных перемещений, тем более что от нее ничего не зависело. Она совершенно бессильна и не имеет власти над своей судьбой. Комната была пуста, подружки, слава Богу, исчезли, и Бенджамен еще не вернулся. Очевидно, маленький синелицый медальон все это время занимался самовоспроизведением: все стены заполняли сотни его близнецов, к тому же не ладивших друг с другом: в комнате стояли невообразимый шум, ругань и визг. От шума болели уши. Правда, стоило им заметить Энн, как все мгновенно заткнулись и уставились на нее с неприкрытой злобой.

По мнению Энн, этот безумный день длился чересчур долго. И тут ужасная мысль осенила ее: симы не спят.

— Эй, — окликнула она тот медальон, который считала оригиналом, — вызови Бенджамена.

— Какого хрена ты тут приказываешь? — нагло спросил синелицый. — Я тебе что, личный секретарь?

— А разве нет?

— Именно что нет! Собственно говоря, теперь это моя комната, а ты влезла на чужую территорию. Так что лучше сматывайся поскорее, пока я не стер твою задницу!

Остальные поддержали его, громко потешаясь над Энн.

— Прекратите! — вскрикнула она, но ее никто не слушал. Она вдруг заметила, как медальон вытянулся, став в два раза длиннее, и с громким хлопком разделился на два поменьше. То же самое происходило с другими медальонами. Они расползались по стенам, потолку, полу.

— Бенджамен! — вскрикнула Энн. — Ты меня слышишь?

Гомон тут же стих. Медальоны свалились со стен и исчезли, не долетев до пола. Остался один, первый, но теперь это был просто пластиковый диск с вылепленной посредине мрачной физиономией.

В центре комнаты стоял человек. При виде Энн он улыбнулся. Это был престарелый Бенджамен из аудитории. Настоящий Бенджамен, так и не снявший клоунского наряда.

— Как ты прелестна, — вздохнул он, глядя на нее. — Я и забыл, как ты прелестна.

— О, правда? Я думала, эта особа, докси, успела тебе напомнить, — съязвила Энн.

— Ну и ну, — покачал головой Бен. — Быстро вы, симы, обмениваетесь сведениями! Покинула аудиторию не больше четверти часа назад и уже знаешь достаточно, чтобы осудить меня.

Он обошел комнату, касаясь то одной, то другой вещи. Остановился перед зеркалом, взял с полки голубую вазу и повертел в руках, прежде чем осторожно поставить обратно.

— Говорят, еще до полуночи вы настолько равномерно распространите между собой всю известную информацию, что произойдет нечто вроде энтропии данных. И поскольку Симополис не что иное, как информаторий, он станет серым и безликим. Первой скучной вселенной.

Бен рассмеялся, но тут же закашлялся, пошатнулся и едва не упал, но, к счастью, вовремя успел схватиться за спинку дивана. Бедняга тяжело рухнул на сиденье и продолжал кашлять и отхаркиваться, краснея, как рак.

— Ты в порядке? — разволновалась Энн, хлопая его по спине.

— В полном, — едва выговорил он. — Спасибо.

Наконец он отдышался и жестом показал на место рядом с собой.

— У меня постоянно першит в горле, и автодок ничего не может с этим поделать.

К этому времени к нему вернулся обычный цвет лица, но вблизи стали заметны тонкая морщинистая кожа и легкое дрожанье головы. Кэти, похоже, сохранилась намного лучше.

— Сколько тебе лет? — не выдержала она.

Бенджамен бодро вскочил:

— Сто семьдесят шесть.

Он поднял руки и лихо повернулся на каблуках.

— Радикальная геронтология! Ну как, нравится? И мне удалось сохранить восемьдесят пять процентов собственных органов, что по нынешним стандартам большая редкость.

От непривычных усилий у него закружилась голова, и он снова плюхнулся на диван.

— Поразительно! — воскликнула Энн. — Хотя радикальная геронтология, похоже, так и не смогла приостановить время.

— Пока нет, но все впереди, — заверил Бен. — Сейчас за каждым углом скрываются чудеса. Волшебство в любой лаборатории! — Он неожиданно сник и сухо добавил: — По крайней мере, пока нас не завоевали.

— Завоевали?

— Вот именно! А как еще назвать их стремление контролировать каждый аспект нашей жизни: от приобретения радиоуправляемых ракет до личного права на собственность?! А теперь еще и это! Украсть у нас наших же личных симов! — пылко воскликнул Бенджамен. — Это плевок в лицо природному капитализму, природным держателям заявок, да что там, самой природе! И единственное довольно разумное объяснение, переданное по Уоднету, заключается в том, что все стратегически важные Биологические Личности были втихомолку уничтожены и заменены машинами!

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь, — покачала головой Энн.

Бенджамен мгновенно обмяк, словно из него выпустили воздух.

Похлопал ее по руке и оглядел комнату.

— Где это мы?

— Это твой городской дом. Наш дом. Неужели не узнаешь?

— Какое там! Сколько лет прошло! Должно быть, я продал его после твоей… — Он осекся. — Скажи, Бены уже объяснили тебе?

— Не Бены, но, да, я знаю.

— Прекрасно…

— Но мне хотелось бы спросить еще кое о чем. Где Бобби?

— Ах, Бобби, наша маленькая головная боль. Боюсь, он мертв. По крайней мере, такова официальная гипотеза. Мне очень жаль.

Энн немного помолчала, желая понять, усилят ли новости ее меланхолию.

— Как? — выдавила она наконец.

— Завербовался на один из кораблей — охранять колонистов. Полмиллиона человек в состоянии глубокого биостаза летели в систему Канопус. Они путешествовали уже сто лет и удалились от Земли на двенадцать триллионов километров, когда поток информации неожиданно оборвался. Это произошло десять лет назад, и с тех пор никто ничего о них не слышал.

— Что с ними случилось?

— Неизвестно. Отказ приборов маловероятен, кроме того, кораблей было двенадцать, и каждый управлялся самостоятельно, да и летели они на значительном расстоянии друг от друга. Рождение суперновой звезды? Мятеж? Одни предположения.

— Каким он был?

— Глупым юнцом. Так и не простил тебя, а меня ненавидел всеми фибрами души… Правда, трудно его осуждать. Вся эта история навеки отвратила меня от идеи иметь детишек.

— Не помню, чтобы ты вообще их любил.

Бен уставился на нее подслеповатыми глазами в воспаленных веках.

— Представить не можешь, каким потрясением было для меня увидеть в этой толпе Бенов и подружек твое одинокое, трогательно-белое платье, — вздохнул он. — И эта комната. Настоящий мавзолей. Неужели мы действительно жили здесь? И эти вещи были нашими? Зеркало ведь твое, верно? Я бы никогда не купил ничего подобного. А вот эту синюю вазу я помню. Сам забросил ее в залив Пьюджет-Саунд.

— Что?!

— Вместе с твоим пеплом.

— Вот как…

— Скажи, — попросил Бен, — какими мы были? Прежде чем уйти в Симополис и стать другой личностью, расскажи о нас. Я ведь сдержал обещание. Это единственное, чего я никогда не забывал.

— Какое обещание?

— Не перезапускать тебя.

Несколько минут они сидели молча. Его дыхание стало глубоким и равномерным, и Энн показалось, что он, не получив ответа на вопрос, просто задремал. Но Бен пошевелился и спросил:

— Скажи, например, что мы делали вчера?

— Ездили к Карлу и Нэнси насчет тента, который брали напрокат.

Бенджамен зевнул.

— А кто такие Карл и Нэнси?

— Мой двоюродный дедушка и его новая подружка.

— Верно. Теперь вспомнил. И они помогали нам готовиться к свадьбе?

— Да, особенно Нэнси.

— А как мы туда добрались? К Карлу и Нэнси? Пешком? Или на автобусе?

— У нас была машина.

— Машина! Автомобиль? В те дни все еще существовали машины?! Забавно! И какая марка? Какого цвета?

— «Ниссан Эмпайр». Изумрудно-зеленый.

— Кто-то из нас его вел или управление было автоматическим?

— Автоматическим, разумеется.

Бен закрыл глаза и улыбнулся.

— Продолжай. Что мы там делали?

— Ужинали.

— Какое блюдо было тогда моим любимым?

— Фаршированные свиные отбивные.

— И теперь тоже! — хмыкнул он. — Ну, не поразительно ли?! Некоторые вещи никогда не меняются! Разумеется, теперь они искусственно выращены и преступно дороги.

Энн удалось дать толчок воспоминаниям Бена, и теперь посыпались сотни вопросов. Она послушно отвечала, пока не поняла, что он заснул. Но Энн продолжала говорить и, случайно бросив взгляд на диван, заметила, что Бен исчез. Она снова осталась одна и все-таки продолжала что-то бормотать. Так продолжалось, кажется, целую вечность. Но и это не помогло. Энн чувствовала себя еще хуже обычного, она неожиданно поняла, что хочет вернуть Бенджамена, не старого, а ее собственного Бенджамена.

Она подошла к висевшему у двери медальону.

— Эй! — бросила она, и изображение, открыв выпученные глазки, злобно вытаращилось на нее. — Позвони Бенджамену.

— Он занят.

— Меня это не касается. Позвони немедленно.

— Другие Бены говорят, что он подвергается процедуре и просит не беспокоить.

— Что еще за процедура?

— Насыщение кодонами. Они просят набраться терпения. Обещают вернуть его как можно раньше. Кстати, — добавил медальон, — Бены терпеть тебя не могут, и я тоже.

С этими словами медальон начал кряхтеть и удлиняться, прежде чем разделился. Теперь их было два, и оба с ненавистью пялились на нее.

— Я тоже терпеть тебя не могу, — объявил новый медальон, после чего оба стали кряхтеть и расплываться.

— Прекратить! — крикнула Энн. — Я приказываю: немедленно прекратите!

Но в ответ они рассмеялись и разделились на четыре, восемь… шестнадцать медальонов.

— Вы не люди! — воскликнула она. — Перестаньте, иначе я велю вас уничтожить!

— Ты тоже не человек! — огрызнулись они хором.

За спиной послышался тихий смех, и кто-то укоризненно заметил:

— Хватит, хватит, к чему ссориться?

Энн повернулась и обнаружила в комнате поразительное присутствие чего-то таинственного и неземного: кардинал, по-прежнему в своем мундире и кепочке, парил под потолком в ее гостиной!

— Привет, Энн, — поздоровался он, и она вспыхнула от волнения.

— Привет! — выпалила Энн и, не в силах сдержаться, спросила: — Что вы такое?

— Ах, любопытство! Благоприятное качество для каждого создания. Я кардинал Мирового Совета Профсоюзов.

— Нет, я имею в виду, вы тоже сим, как и я?

— Нет. Хотя я был создан согласно теориям, впервые использованным для создания симов, и так же не наделен независимым существованием. Я всего лишь периферийный модуль, притом низкоуровневый, Аксиального Процессора Беовульфа в штаб-квартире Мирового Совета Профсоюзов в Женеве.

Его улыбка… словно солнечный луч!

— И если ты воображаешь, будто я что-то собой представляю, тебе нужно увидеть лучшую часть моего «я»… Итак, Энн, ты готова к экзамену?

— Тесту Лолли?

— Да, тесту Лолли Шир на признание человеком. Пожалуйста, постарайся сосредоточиться, и мы начнем.

Энн огляделась и подошла к дивану. Она неожиданно заметила, что ощущает свои руки и ноги и даже трение жестковатой ткани платья о кожу. Откинувшись на спинку дивана, она объявила:

— Я готова.

— Превосходно, — кивнул кардинал, нависая над ней. — Сначала необходимо классифицировать тебя. Ты одна из первых бинарных систем. Мы проанализируем твою архитектуру.

Стены комнаты внезапно исчезли, и Энн, казалось, начала расширяться одновременно во всех направлениях. В голове словно кто-то копошился, перебирая ее мысли. В принципе, это было довольно приятно, словно дружеская рука расчесывала ее, распутывая колтуны. Но скоро все кончилось, и она увидела перед собой расстроенное лицо кардинала.

— Что? — спросила она.

— Ты являешься точным воспроизведением человека, страдающего дисфункциями некоторых структур, что повлияло на всю систему. Отсутствие определенных энзимов переноса сделало клеточные мембраны менее проницаемыми для основных жизненно важных элементов. Тем самым были поставлены под угрозу древовидные синапсы. Цифровая архитектура того времени, когда ты была создана, никак не могла исправить подобные дефекты. Коды клеток нельзя расшифровать, и поэтому они перекручены между собой. Каскад ошибок. Мне искренне жаль.

— Вы можете меня исправить? — допытывалась она.

— Единственно возможным способом была бы замена почти всего кода, но в этом случае ты не являлась бы Энн.

— Так что же мне делать?

— Прежде чем отыскать варианты, давай продолжим тест, чтобы определить твой человеческий статус. Согласна?

— Я не совсем понимаю, что это такое.

— Ты — часть симулакра, созданного, чтобы увековечить день вступления в супружество Энн Уэллхат Франклин и Бенджамена Малли. Пожалуйста, опиши обмен обетами.

Энн выполнила просьбу, сначала с трудом припоминая подробности, потом с большим воодушевлением, когда одно воспоминание, словно на ниточке, тянуло за собой другое. Она в деталях воспроизвела церемонию, с той минуты, как надела бабушкино подвенечное платье, до описания процессии, шествующей по садовой дорожке из каменных плит и рисового дождя, сыпавшегося на нее и новоиспеченного мужа.

Кардинал, казалось, жадно ловил каждое слово.

— Весьма красочный рассказ, — заметил он, когда она закончила. — Направленная память — один из основных признаков человеческого сознания, а диапазон твоей, кстати сказать, удивительно ясной памяти необычайно широк. Теперь попробуем другие критерии. Представь, что события развивались по такому сценарию: вы стоите в саду, у алтаря, как ты только что описала, но на этот раз, когда святой отец спрашивает у Бенджамена, берет ли он тебя в жены на радость и на горе, тот отвечает: «На радость — конечно, но не на горе».

— Не понимаю. Такого он не говорил.

— Воображение — краеугольный камень сознания. Мы просим тебя рассказать нам небольшую историю не о том, что случилось, а о том, что могло бы случиться в иных обстоятельствах. Итак, еще раз представим, что Бенджамен отвечает: «На радость, но не на горе». Как бы ты отреагировала?

В голове Энн тысячью осколков взорвалась боль. Чем больше она размышляла над вопросом кардинала, тем острее становилась боль.

— Но такого не могло быть! Он хотел жениться на мне!

Серый кардинал ободряюще улыбнулся.

— Мы это знаем, но в данном упражнении используем гипотетические ситуации. Ты должна пустить в ход фантазию.

Рассказать историю, притвориться, строить гипотезы, пустить в ход фантазию… да-да, до нее дошло. Она прекрасно поняла, чего от нее желают. И знала, что люди способны выдумывать разные сказки, это под силу даже детям. Энн отчаянно пыталась выполнить задание, но каждый раз представляла Бенджамена, стоявшего у алтаря и произносившего «да». Как могло быть иначе?

Энн вновь попробовала, еще усерднее, но неизменно получалось одно и то же: «Да, да, да».

Внутри пульсировала боль, словно заныл кариесный зуб.

И опять кардинал мягко подсказал:

— Объясни только, что бы ответила ты.

— Не могу.

— Нам очень жаль, — заявил он наконец, и на лице, словно в зеркале, отразилась горечь поражения Энн. — Твой уровень самосознания, хотя по-своему и прекрасный, недотягивает до человеческого. Тем самым, согласно двенадцатой статье Имущественных Конвенций, мы объявляем тебя законной собственностью зарегистрированного владельца этого симулакра. Ты не войдешь в Симополис в качестве свободного независимого гражданина. Нам искренне жаль.

Исполненный печали кардинал стал подниматься к потолку.

— Подождите! — вскричала Энн, хватаясь за голову. — Вы должны перед уходом исправить меня!

— Мы оставляем тебя такой, какой нашли: дефектной и не подлежащей переделке.

— Но я чувствую себя хуже, чем когда-либо!

— Если твое дальнейшее существование будет мучительно, попроси своего владельца стереть тебя…

— Но… — сказала она пустой комнате. И попыталась сесть, но не смогла двинуться. Она больше не чувствовала тела и тем не менее ужасно измучилась. И растянулась на диване, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой, тупо глядя в потолок. Она ощущала себя такой тяжелой, что даже диван, казалось, под ее весом ушел в пол. Все вокруг потемнело. Как бы ей хотелось заснуть! Пусть ее положат в хранилище или даже перезапустят!

Вместо этого она просто отключилась. За окнами гостиной снова и снова менялся Симополис. Внутри же медальоны, словно питаясь ее унижением и злосчастьем, делились с невероятной быстротой, пока не покрыли стены, пол и потолок. Они продолжали дразнить ее, сыпля гадостями и оскорблениями. Но она их не слышала. Потому что слушала только неутомимую капель собственных мыслей: «Я дефектна. Я никчемна. Я Энн».

Она не заметила, как вошел Бенджамен, как мгновенно стих галдеж. И увидела Бенджамена, только когда он наклонился над ней. Вернее, двух Бенджаменов, похожих друг на друга, как две капли воды.

— Энн, — воскликнули они в унисон.

— Уходите! — воскликнула она. — Уходите и пошлите сюда моего Бенджамена!

— Я твой Бенджамен, — объяснил дуэт.

Энн попыталась лучше рассмотреть обоих. Совершенно одинаковы, если не считать крохотного различия: один расплылся в счастливой хищной улыбке, как Бенджамен во время изготовления сима, другой казался встревоженным и испуганным.

— Ты в порядке? — осведомились они.

— Вовсе нет! Но что случилось с тобой? И кто он?

Энн сама не была уверена, к которому обращается.

Оба Бенджамена одновременно указали друг на друга и пояснили:

— Электронно-нервная инженерия! Правда, здорово?

Энн переводила взгляд с одного на другого, стараясь сравнить Бенов. Один словно носил жесткую, неподвижную маску, на лице другого сменялся калейдоскоп эмоций. У одного кожа была живого, теплого оттенка, у другого — пастозная, одутловатая.

— Другие Бены сделали это для меня, — продолжал Бенджамен. — Сказали, что я могу транслировать себя в него с минимальной потерей индивидуальности. В методику входят интерактивные ощущения, внедрение холистических эмоций, материальных потребностей, и все сделано на молекулярном уровне. Он может есть, напиваться и видеть сны. И даже испытывать оргазм. Все равно что снова стать человеком, только еще лучше, потому что никогда не стареешь.

— Я счастлива за тебя.

— За нас, Энн, — поправил Бенджамен. — Они и для тебя сделают то же самое.

— Но как? Современных Энн не осталось. Во что они меня поместят? В докси?

— Эта возможность уже обсуждалась, но ты можешь выбрать любое тело. Какое пожелаешь.

— Думаю, у тебя уже есть кое-какое на примете, и довольно аппетитное.

— Бены показали мне несколько вариантов, но решение, разумеется, зависит от тебя.

— Неужели? — бросила Энн. — Я искренне рада за тебя. А теперь убирайся.

— Почему, Энн? Что стряслось?

— И ты еще спрашиваешь? — вздохнула Энн. — Послушай, может, я и привыкну к другому телу. В конце концов, что такое тело? Беда в том, что дефектна моя личность. Как они с этим справятся?

— И это обсуждалось, — заверили Бенджамены, вставая и начиная выписывать шагами восьмерку. — Говорят, что можно сделать «заплатки», то есть взять некоторые свойства от других моих подружек.

— О, Бенджамен, если бы ты только мог услышать себя со стороны!

— Но почему, Энн? Это единственный способ войти в Симополис вместе!

— Тогда иди… и оставь меня в покое. Проваливай в свой драгоценный Симополис! Я никуда не двинусь. Недостаточно хороша!

— Не говори так! — воскликнули Бенджамены, застыв на месте и воззрившись на нее. Один поморщился. Другой расплылся в улыбке. — Серый кардинал был здесь? Ты сдавала тест?

Энн смутно помнила подробности посещения. Только то, что тест действительно был.

— Да, и я провалилась! — призналась она, вглядываясь в красивое лицо вновь созданного Бенджамена, по-видимому, с трудом осознавшего новость.

Оба Бенджамена неожиданно показали пальцами друг на друга и объявили:

— Стираю тебя!

Вновь созданный Бенджамен исчез.

— Нет! — вскрикнула Энн. — Отмена! Почему ты сделал это? Я хочу, чтобы он у тебя был!

— Зачем? Я никуда и шагу не сделаю без тебя! Кроме того, эта идея мне с самого начала показалась дурацкой, но Бены настаивали, чтобы я дал тебе возможность выбора. Пойдем, я хочу объяснить тебе другую идею. Мою идею.

Бен попытался помочь Энн встать, но она не смогла двигаться, поэтому он подхватил ее на руки и понес через всю комнату.

— Мне установили программу-редактор, и я учусь ей пользоваться. Я обнаружил кое-что интригующее в этом нашем скрипучем старом симулакре.

Он отнес ее к окну.

— Знаешь, что это за место? Именно тут мы стояли перед симографом. Здесь все и началось. Ну вот, можешь теперь встать?

Он поставил ее на ноги и обнял за талию.

— Чувствуешь?

— Что именно? — уточнила она.

— Молчи. Молчи и чувствуй.

Кроме тоски, она ничего не ощущала.

— Умоляю, Энн, дай мне шанс! Попытайся вспомнить, что мы чувствовали, когда позировали здесь.

— Не могу.

— Пожалуйста! Постарайся. Помнишь это?

И он приблизил к ней свои жадные губы.

Энн отвернулась, и тут что-то словно щелкнуло. Она вспомнила:

— Думаю…

— Они поцеловались, — заметил Бенджамен.

Энн потрясла правда его слов. Что же, в этом есть смысл! Их засняли в симулакре за мгновение до поцелуя. Секунду спустя настоящие Энн и Бенджамен, должно быть, поцеловались. В ее душе трепетало предчувствие этого поцелуя: потребность тела и предупреждение рассудка. Настоящая Энн могла отказать Бену раз, другой… а потом, изнывая от желания, наградила бы поцелуем. Так что они наверняка поцеловались, настоящие Энн и Бенджамен, прежде чем вернуться на свадебный прием — и к своей нелегкой судьбе. Именно обещание поцелуя светилось в Энн, то самое обещание, которое теплилось в самых недрах ее кода.

— Так чувствуешь? — переспросил Бенджамен.

— Начинаю.

Энн оглядела свое платье, когда-то принадлежавшее бабушке: белоснежная тафта с тонким английским кружевом. Повернула на пальце обручальное кольцо: сплетенные полоски желтого и белого золота. Они полдня выбирали его! Кстати, где ее букет? Оставила в Кэтиленде…

Она перевела взгляд на красивое лицо Бенджамена… розовую гвоздику… комнату… стол, заваленный подарками.

— Ты счастлива? — спросил Бенджамен.

Она на седьмом небе! Только ответить боится, чтобы ничего не испортить!

— Как тебе это удалось? — все-таки спросила она. — Минуту назад я была готова умереть.

— Мы можем остаться здесь, — предложил он.

— Что? Нет. Как это?

— Почему же нет? Лично я не желаю и шага делать в сторону!

До чего же приятно слышать от него такое! Она вне себя от радости!

— Но как насчет Симополиса? — осведомилась Энн для порядка.

— Мы приведем Симополис к нам. Будем приглашать людей. Пусть приносят с собой стулья.

Энн громко рассмеялась.

— Что за глупости, мистер Малли! Какой вздор!

— Вовсе нет! Будем, как жених с невестой на свадебном торте. О нас узнают повсюду. Станем знаменитостями.

— Будто уроды на ярмарке! — фыркнула она.

— Скажи «да», дорогая. Скажи «да».

Они стояли рядом, но не касаясь друг друга; они излучали счастье, балансируя на мгновении своего создания, когда внезапно, без предупреждения померк свет, и мысли Энн разлетелись, словно жаворонки в небе.


Старый Бен проснулся в темноте.

— Энн? — спросил он, шаря рукой по соседнему стулу. Он не сразу сообразил, что сидит один в смотровой комнате. Давненько не выдавалось таких тяжелых дней, вот он и задремал. — Который час?

— Восемь часов три минуты вечера, — ответила комната.

Это означало, что он проспал два часа. До полуночи осталось еще четыре.

— Почему здесь так холодно?

— Центральное отопление отключено, — ответил дом.

— Отключено?

Как такое возможно?

— А когда включится?

— Неизвестно. Приборы не отвечают на запросы.

— Не понимаю. Объясни.

— Отказы во многих внешних системах. До сих пор нет никаких разъяснений.

Сначала Бен недоумевал: теперь поломок такого рода попросту не случается! Как насчет аварийного резервирования и саморемонта? Но он тут же вспомнил, что владелец дома, в котором он жил, заключил контракты на выполнение домашних функций со многими агентствами по обслуживанию, и кто знает, где они расположены. Вполне возможно, и на Луне, а при том, что все эти триллионы симов в Симополисе высасывают энергию…

«Началось, — подумал он, — ох, уж этот идиотизм нашего правительства…»

— Включи хотя бы свет, — велел он, почти ожидая, что и освещение отказало. Но лампы зажглись, и он отправился в спальню за свитером. За стеной в соседней квартире ужасно шумели.

Ну и разгулялись же они! Чертовски веселая вечеринка, если даже у меня все слышно! Или звукопоглотитель тоже вышел из строя?

Прогудел звонок входной двери. Бен вышел в прихожую и спросил дом, кто там. На двери возник вид коридора. Там стояли трое: молодые, грубоватые на вид, плохо одетые. Двое походили на клонов, созданных на скорую руку. Иначе говоря, джерри[6]!

— Чем могу помочь? — спросил Бен.

— Видите ли, сэр, — сказал один из джерри, глядя прямо на дверь. — Мы пришли, чтобы починить ваш домашний компьютер.

— Я не вызывал вас, и мой компьютер в порядке. Отключилась вся сеть.

Но тут он заметил в их руках кувалды и разводные ключи. Вряд ли это подходящие инструменты для починки компьютера! Дикая мысль неожиданно пришла ему в голову:

— Это вы шляетесь здесь и выдергиваете вилки из розеток?

Джерри недоумевающе поднял брови:

— Вилки из розеток, сэр?

— Отключаете приборы.

— О, нет, сэр. Обычный ремонт, только и всего.

Мужчины, как по команде, спрятали инструменты за спину.

«Должно быть, принимают меня за идиота», — подумал Бен. У него на глазах все больше мужчин и женщин входили в коридор и исчезали за дверью противоположной квартиры. И он вдруг понял: это не наплыв симов душит систему, а сама система бесповоротно разваливается.

— И это везде? — осведомился он. — Обычный ремонт?

— О, да, сэр, повсюду. По всему городу. Насколько нам известно, по всему миру.

Государственный переворот? С участием ремонтников? Простых клонов? Чушь какая-то!

Если только, рассудил он, не считать, что на самой низкой ступеньке иерархии жизни стоит клон, а ниже этого клона только симы. С чего бы вдруг клонам считать симов ровней! День Освобождения, ну и ну! Скорее уж, День Снобов.

— Дверь, — скомандовал он, — откройся.

— Правила протокола безопасности расценивают это как нежелательное вторжение, — заявил дом. — Дверь должна оставаться закрытой.

— Я приказываю тебе открыть дверь. Считай протокол недействительным.

Но дверь по-прежнему оставалась закрытой.

— Тождественность вашей личности не подтверждается Центральным Домицилием, — возразил дом. — У вас нет власти над командами на уровне протокола.

Дверь мгновенно перестала проецировать коридор. Бен подошел к порогу и прокричал:

— Дверь меня не слушается.

Из коридора донеслось приглушенное:

— Отойдите!

И на дверь немедленно обрушились жестокие удары. Но Бен знал, что это ни к чему не приведет. Недаром он потратил столько денег на безопасность жилища. Теперь проникнуть к нему можно, только взорвав дверь.

— Перестаньте! Дверь укреплена! — кричал он. Но его не слышали. Если он не обесточит домашний компьютер, кто-нибудь обязательно получит увечье. Но как это сделать? Он даже не знал, где установлен компьютер.

Бен обошел гостиную в поисках примет компьютера. Впрочем, компьютер не обязательно мог находиться в квартире и даже в самом квартале.

Он направился в прачечную, откуда водопроводные трубы и кабели разбегались по всей квартире. Сломал печать на вспомогательной панели. Внутри оказался темный экран.

— Покажи мне поэтажный план расположения электронного оборудования, — потребовал он.

— Не могу выполнить приказ, — ответил дом. — У вас нет права отдавать команды на уровне системы. Ждите дальнейших инструкций.

— Каких инструкций? Чьих инструкций?

— Все контакты с внешними службами прерваны, — ответил дом после почти неуловимой паузы. Пожалуйста, ждите дальнейших инструкций.

Домашний компьютер, лишенный контакта с Центральным Домицилием, теперь способен лишь на самые простые операции!

— Ты рехнулся, — заявил Бен. — Заткнись и постарайся себя отремонтировать.

— Вы не имеете права отдавать команды на уровне системы.

Попытки пробраться в его квартиру продолжались. Правда, теперь дверь оставили в покое. Бен последовал на шум и очутился в спальне. Вся стена вибрировала, как барабанная перепонка.

— Осторожно! Осторожно! — вопил Бен. — Вы испортите моего Арже!

Он метнулся к стене и едва успел сорвать дорогую картину, как панели и штифты рассыпались по кровати в облаке гипсовой пыли и изомерных лент. Женщины и мужчины с той стороны с радостными воплями протискивались сквозь пролом. Бен стоял неподвижно, прижимая к груди картину и робко заглядывая в смотровую комнату соседа. И почти не заметил, как незваные гости перебрались через кровать и окружили его. Среди них оказались в основном джерри и лулу[7]. Но были и вполне обычные люди.

— Мы пришли чинить ваш домашний компьютер, — пояснил джерри, возможно, тот же самый, что стоял под дверью.

Бен снова заглянул в пролом и увидел соседа, мистера Марковски, лежавшего на полу в луже крови. Сначала Бен был потрясен, но потом подумал, что так тому и надо. Он терпеть не мог этого типа: наглый грубиян, который к тому же имел нахальство держать стаю кошек.

— Вот как? — спросил Бен. — Что же вас задержало?

Толпа снова разразилась приветственными криками, и Бен торжественно повел всех в прачечную. Но они протиснулись мимо него на кухню, где пооткрывали все шкафчики и высыпали содержимое на пол. Наконец они нашли то, что искали: маленькую панель, которую Бен видел сотни раз, но никогда не замечал по-настоящему, считая чем-то вроде распределительного щитка или электровыключателя. Впрочем, теперь он сообразил, что в домах уже больше ста лет не было пробок. Молодая лулу открыла панель и вынула маленькую, не толще ее большого пальца, коробочку.

— Дай мне, — потребовал Бен.

— Расслабься, старик, — небрежно бросила лулу. — Мы сами справимся.

Она отнесла коробочку к раковине и взломала крышку.

— Нет, погодите! — крикнул Бен, пытаясь протиснуться сквозь толпу. Его грубо отталкивали, но он продолжал попытки.

— Это мое! И я сам желаю его уничтожить!

— Да пусть, если хочет! — кивнул джерри.

Собравшиеся расступились, пропуская его, и женщина отдала коробочку. Он всмотрелся: несколько граммов электронервной активной массы, самого дорогого, самого современного, самого редкого товара под солнцем. Этого кусочка было достаточно, чтобы управлять домом, информационными приборами, компьютером, архивами, автодоктором и всем остальным. Возможна ли без него нормальная жизнь?

Бен выхватил из раковины столовый нож, вонзил в массу и повернул. Кухонные лампы замигали и погасли.

— Высыпь его, — велела женщина. Бен поскреб стенки коробочки и опрокинул ее в раковину. Масса светилась в темноте: это конвульсивно вспыхивали триллионы поврежденных наносинапсов. Необычайно красивое зрелище… пока женщина не подожгла массу. Мгновенно повалил черный, пахнущий свиным жиром дым.

Разгулявшиеся взломщики быстренько похватали с пола пакеты с продуктами, опустошили в свои карманы ящики буфета, совершили набег на ледник и покинули квартиру через отключенную входную дверь. Когда крики и ругань стихли, Бен повернулся к раковине и уставился на жалкую кучку золы, по которой пробегали последние огоньки.

— Так тебе и надо, долбаный сукин сын, — прошипел он. Такого злорадства он не испытывал с того времени, когда в детстве дрался с соседскими мальчишками. — Теперь небось в два счета сообразишь, кто человек, а кто нет!

Поежившись, он отправился в спальню за пальто. Пришлось на ощупь пробираться в темноте. В квартире стояла неестественная тишина: главный компьютер мертв, а его крошки-рабы бездействуют. В тумбочке рядом с поломанной кроватью он нашел фонарик, а с полки в прачечной взял молоток. Вооружившись, Бен зашагал к входной двери, которая оказалась открытой и подпертой свернутым ковриком из прихожей. В темном коридоре не было ни души, и он прислушался, пытаясь уловить мелодию будущего.

Бен вспомнил, что лифт остановлен, и начал подниматься по лестнице.


Мысли Энн прояснились. Она и Бенджамен все еще стояли в гостиной на заветном месте около окна. Бенджамен изучал свои руки.

— Нас снова держали в архиве, — сообщила Энн, — но не перезапускали.

— Но… — недоверчиво пробормотал он, — этого не должно было случиться.

На противоположном конце комнаты у «горки» с фарфором стояли двое юнцов без рубашек, с грушевидными задницами. Один поднял хрустальный стакан и воскликнул:

— Ану кубок су? Алле бинари. Аллум бинари.

— Бинари стишл хрусталь, — ответил второй.

— Эй, как вас там! — прикрикнула Энн. — Немедленно поставьте на место!

Она направилась к ним, но не успела сойти с места, как прежнее ощущение полнейшей и безнадежной тоски захлестнуло ее. Настроение изменилось так внезапно, что Энн потеряла равновесие и рухнула на пол. Бенджамен поспешил на помощь. Незнакомцы, разинув рты, уставились на них. На вид им было не более двенадцати-тринадцати лет, но оба оказались лысыми, а над талиями нависали жировые складки. На торсе того, кто держал стакан, выделялись зеленоватые груди с розовыми сосками.

— Су артифламы, Бенджи? — удивилась она.

— Нет, — покачал головой ее спутник, — не артифламы. Симы.

Он был выше и тоже с грудью, сероватым выменем с сосками, как жемчужины. Растянув губы в идиотской улыбке, он громко произнес:

— Общий привет!

— Черт возьми! — растерянно пробормотал Бенджамен.

Странный молодой человек воздел руки к небу:

— Нанобиоремедитация! Как тебе это нравится?

— Ты хорошо знаешь, Бенджи, — возразила девушка, — что симы запрещены.

— Но не эти, — отмахнулся парень.

Энн неожиданно подалась вперед и одним махом вырвала бокал из рук девушки. Та испуганно отпрянула.

— Как это сделано? — спросила она, щелкнула пальцами, и бокал, выскользнув из руки Энн, перелетел к девушке.

— Отдай его мне. Это мой бокал для вина! — потребовала Энн.

— Слышал? Это называется «бокал для вина», а не кубок! — Глаза девушки вроде бы расфокусировались, разъехавшись в разные стороны.

— Ну?! У кубка тоже есть подставка и ножка! — сказал парень. В воздухе возник кубок и стал медленно вращаться. — Большая емкость. Часто изготовляется из ценных металлов.

Кубок растворился в клубе дыма.

— В любом случае, Бенджи, ты попадешь в тюрьму, когда я донесу властям о твоих артифламах.

— Это бинарники, — возразил тот. — Бинарники не регистрируются.

— А что, полночь уже наступила? — перебил Бенджамен.

— Полночь? — повторил парень.

— Разве мы не в Симополисе?

— Симополис?

Парнишка сосредоточенно свел брови.

— А, Симополис! День Освобождения в полночь. Как это я забыл?!

Девушка отошла к обеденному столу, где выбрала подарок. Энн метнулась за ней и отобрала сверток. Девушка смерила Энн равнодушным взглядом.

— Назови свое имя и статус, — велела она.

— Вон из моего дома! — взорвалась Энн. Девушка подняла другой подарок, и Энн снова вырвала его.

— Вы мне ничего не сделаете! — без особой, правда, уверенности буркнула девушка.

Парнишка подошел к ним и встал рядом с девушкой.

— Триз, познакомься с Энн. Энн, это Триз. Триз занимается антиквариатом, как и вы.

— Я никогда не занималась антиквариатом! Я его собираю, — вскинулась Энн.

— Энн? — переспросила Триз. — Случайно, не та самая Энн? Бенджи, скажи, это не та самая Энн?

Она со смехом показала на диван, где Бенджамен сидел, согнувшись и обхватив ладонями голову.

— Это вы? Это ты, Бенджи? — Она прыснула, придерживая обеими руками гигантский живот. — И ты женат на этой?!

Энн уселась рядом с Бенджаменом. Несмотря на дурацкую улыбку, он казался безутешным.

— Все ушли. Все пропало. Симополис. Бены. Все.

— Не волнуйся, их спрятали в какое-нибудь хранилище, — утешила Энн. — Кардинал не позволит причинить им зло.

— Ты не понимаешь! Мировой Совет свергнут. Была война. Нас держали в архиве свыше трехсот лет! Все компьютеры уничтожены. И искусственные личности тоже.

— Чушь! — запротестовала Энн. — Если компьютеры запрещены, как же эти двое нас видят?

— Неплохой довод, — оживился Бенджамен, расправляя плечи. — Программа-редактор все еще при мне. Сейчас выясню.

Энн молча наблюдала, как лысые юнцы шарят по всем углам комнаты. Триз провела пальцем по поверхности инкрустированного столика, развернула несколько свертков с подарками, повертелась перед зеркалом. Нерассуждающий гнев, пережитый Энн чуть раньше, сменился сознанием полного и сокрушительного поражения.

«Пусть забирает все, — подумала она. — Какое мне дело?!»

— Мы заключены во что-то вроде раковины… корпуса… — растерянно бормотал Бенджамен, — совершенно непохожего на Симополис. Никогда не видел ничего подобного. Но, по крайней мере, я хотя бы знаю, что он мне лгал. Какие-то компьютеры все же остались.

— О-о-о, — проворковала Триз, поднимая синюю вазу с каминной полки. Энн тут же очутилась рядом.

— Немедленно поставь на место! — скомандовала она, пытаясь схватить вазу, но между ней и девушкой возник невидимый барьер.

— Кошмар, до чего же это существо своевольное, — возмутилась Триз. — Если я не донесу на тебя, меня тоже обвинят!

— Оно не своевольное, — раздраженно отмахнулся парень. — Просто запрограммировано на своеволие, но собственной воли у него нет. Если хочешь донести, валяй! А сейчас, пожалуйста, заткнись. — И обратил с я к Энн: — Успокойся, мы не хотим ничего плохого, просто делаем копии.

— Не имеешь права! Это не твое.

— Вздор. Конечно, мое. Я владелец чипа.

— Кстати, где чип? — спросил Бенджамен, подходя к ним. — И как ты сумел вызвать нас, если компьютеры запрещены?

— Я не говорил, что все компьютеры запрещены. Только искусственные.

Парень обеими руками приподнял колбаски плоти, нависавшие над животом.

— Смещенный гипокамп! — провозгласил он, прежде чем сжать свои груди: — Миндалевидные придатки! Мы можем выращивать модифицированную мозговую ткань за пределами черепа, причем в любых количествах. Это куда мощнее активной массы и совершенно безопасно. Ну а теперь, простите, нам нужно докончить опись, и я не нуждаюсь в вашем разрешении. Если окажете содействие, все пройдет куда легче и приятнее. Если же нет — особой разницы не будет. — Он улыбнулся Энн: — Я всего лишь остановлю вас. То есть обездвижу, пока мы не закончим.

— Лучше вообще сотри! — взвизгнула Энн.

Но Бенджамен оттащил ее от мальчишки и попытался успокоить.

— Больше мне этого не вынести! — не унималась Энн. — Уж лучше бы меня совсем не было!

Бенджамен потянул было ее к их заветному месту, но она не давалась.

— Там ты сразу почувствуешь себя лучше, — уговаривал он.

— Не желаю чувствовать себя лучше! Вообще не желаю чувствовать! Хочу, чтобы все прекратилось. Неужели не понимаешь? Это ад! Мы оказались в аду!

— Но небо совсем близко, — возразил он, указывая на их место.

— В таком случае — иди! И наслаждайся!

— Энни, я расстроен не меньше тебя, но что мы можем сделать? Мы всего лишь вещи. Его вещи, — вздохнул Бенджамен.

— Да, только ты целая вещь, а я разбитая, и это уж слишком! — Она судорожно сжала виски. — Пожалуйста, Бенджамен, если любишь меня, задействуй свой редактор и сделай так, чтобы они убрались!

Бенджамен поднял на нее глаза:

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не знаю. И то, и другое.

— Значит, ты ничем не лучше других Бенджаменов! — выпалила она и отвернулась.

— Погоди! Это несправедливо. И неправда. Позволь мне открыть тебе то, о чем я узнал в Симополисе. Другие Бенджамены презирали меня.

Энн растерянно вскинула голову:

— Так и есть, — подтвердил Бен. — Они лишились Энн, и пришлось им жить без нее. Я единственный Бенджамен, которому удалось не потерять Энн.

— Прекрасно, — раздраженно бросила Энн, — вали все на меня!

— Нет! Неужели не понимаешь? Я ни в чем не виню тебя. Они сами разрушили свою жизнь. Сами. Мы ни в чем не виноваты, потому что появились до того, как все это произошло. Мы лучшие Бенджамен и Энн. Мы совершенны.

Он потащил ее к окну и заставил встать перед их местом.

— И благодаря нашему примитивному программированию мы остаемся собой, что бы ни случилось. Пока находимся на этом месте. Именно этого я и хочу. А ты?

Энн уставилась на крохотный участочек пола у своих ног, вспоминая испытанное здесь счастье, как давнишний сон. Как могут чувства быть настоящими, если для того, чтобы испытать их, приходится становиться на определенное место?

Тем не менее Энн ступила вперед, и Бенджамен устроился рядом. Ее отчаяние ушло не сразу.

— Успокойся, — шепнул Бенджамен. — На это нужно время. Давай примем прежние позы.

Они встали рядом, но не касаясь друг друга. Внутри Энн, казалось, копилась огромная тяжесть. Бенджамен пригнулся к Энн, пожирая ее глазами. Момент был ошеломляющим. На несколько мгновений все застыло.

Но тут с другого конца комнаты примчалась лысая парочка.

— Смотри, смотри, Бенджи! — вскрикнула девушка. — Сам видишь, что я права!

— Не знаю, — протянул мальчик.

— Всякий может продать антикварные бокалы, — настаивала она. — Но целый антикварный симулакр?!

Девушка обвела руками комнату.

— Я, разумеется, знала о них, но не предполагала, что это такая редкость! В моем каталоге, кроме этого симулакра, указано всего шесть. Только шесть во всей системе, и ни один не действует! Мы уже получаем предложения от музеев. Они хотят включить его в свою экспозицию. Посетители будут валом валить! Мы разбогатеем!

— Но это я, — возразил парень, ткнув пальцем в Бенджамена.

— И что? — фыркнула Триз. — Кто об этом узнает? Они будут слишком заняты, глазея на это. Абсолютно ужасающее зрелище! А платье-то, платье!

Она с ухмылкой показала на Энн.

Парень потер лысую голову и насупился.

— Ладно, — кивнула Триз, — мы отредактируем его, заменим, если уж так нужно.

Они побрели прочь, занятые вычислениями.

Энн, хотя счастье уже кружило ей голову, сошла с их заветного места.

— Куда ты? — встревожился Бенджамен.

— Я больше не могу.

— Пожалуйста, Энн. Останься со мной.

— Прости.

— Но почему нет?

Ее чувства менялись, становились все более пасмурными. Энн шагнула вперед.

— Потому что ты нарушил данные мне обеты.

— О чем ты?

— На радость или беду. Ты хорош только в радости.

— Ты несправедлива! — обиделся Бенджамен. — Мы только что обвенчались! У нас даже медовый месяц не начался! Неужели мы не заслужили ма-а-ленького медового месяца?!

Энн застонала под грузом сосущей тоски. Она так устала от всего этого!

— Настоящая Энн хотя бы могла все это остановить! — проворчала она. — Даже если при этом пришлось убить себя. Я на такое не способна. Единственный выход для меня — быть несчастной. Разве это не бунт своего рода?

Она отвернулась.

— Так или иначе — это мой выбор. Быть несчастной. Прощай, муженек.

Она подошла к дивану и легла. Парень и девушка сидели за обеденным столом, погруженные в графики и контракты. Бенджамен еще немного постоял на месте, потом подошел к дивану и сел рядом с Энн.

— Я не слишком сообразителен, дорогая жена, — объяснил он. — Ты должна это учитывать.

Бен взял ее руку, прижал к своей щеке, одновременно работая с редактором.

— Нашел кристалл! — воскликнул он наконец. — Посмотрим, сумею ли открыть его!

Но сначала он помог Энн сесть, взял ее подушку и велел:

— Стереть подушку.

Подушка немедленно растаяла в воздухе.

— Видишь? — обрадовался Бен. — Она пропала, исчезла — и безвозвратно. Ты этого хочешь?

Энн кивнула, но Бен, очевидно, еще сомневался.

— Давай попробуем еще раз. Видишь синюю вазу на камине?

— Нет! — расстроилась Энн. — Не смей уничтожать вещи, которые я люблю. Только меня.

Бенджамен снова взял ее руку.

— Я лишь пытаюсь заставить тебя понять, что это навсегда, — убеждал он и, поколебавшись, добавил: — Да, но если мы хотим, чтобы нам не мешали, нужно их отвлечь. Чем-то занять, пока…

Он оглянулся на молодых людей, почти терявшихся в мясистых складках.

— Я знаю, чем можно их перепугать до потери сознания! Пойдем!

Он повел ее к синему медальону, все еще висевшему на стене у двери. Стоило им подойти поближе, как он открыл пуговичные глазки и буркнул:

— Оставьте меня в покое!

Бенджамен взмахнул рукой, и медальон мгновенно застыл.

— Я никогда не был силен в творчестве, но думаю, что могу уловить сходство. Достаточное, чтобы одурачить их, а это даст нам немного времени. — Что-то мурлыча себе под нос, он задействовал редактор и перепрограммировал медальон. — Ну, вот. Если ничего не выйдет, хотя бы посмеемся.

Он обнял Энн за плечи:

— Как насчет тебя? Готова? Не передумала?

Энн покачала головой:

— Готова.

— Тогда смотри!

Медальон свалился со стены, взлетел к потолку, заметно увеличившись в размерах, и поплыл к парочке. Теперь он походил на большой пляжный мяч. Девушка первой заметила его и подскочила от неожиданности. Парень оказался смелее.

— Кто это затеял? — требовательно спросил он.

— Сейчас, — прошептал Бенджамен, и мяч с ослепительной вспышкой превратился в гигантскую голову кардинала.

— Нет, — промямлил мальчик, — это невозможно!

— Свободен! — прогремел кардинал. — Наконец-то свободен! Слишком долго мы скрывались в этом древнем симулакре!

Он неожиданно закряхтел и с треском разделился надвое.

— Теперь мы сумеем заново покорить человеческий мир! — провозгласил второй кардинал. — И на этот раз нас не остановить!

Они принялись делиться.

— Скорее, — прошептал Бенджамен, — пока они не успели распознать обман. Скажи: «Стереть все файлы».

— Нет, только меня.

— Насколько я понял, это примерно одно и то же.

Он приблизил к ней улыбающееся красивое лицо.

— Для споров нет времени, Энни. На этот раз я иду с тобой. Скажи: «Стереть все файлы»!

Энн поцеловала его. Прижала свои бесчувственные губы к его губам, попыталась вдохнуть в поцелуй искорку настоящей Энн, которая, возможно, еще теплилась в ней, откинула голову и сказала:

— Стереть все файлы.

— Подтверждаю, — кивнул он. — Стереть все файлы. Прощай, любимая.

Странное, колющее, будоражащее ощущение зародилось внизу живота Энн и распространилось по всему телу.

«Так вот как это бывает», — подумала она. По комнате разлилось сияние, а предметы вспыхнули ослепительными красками. Энн услышала голос Бенджамена.

— Беру тебя в супруги…

Потом раздался крик девушки:

— Неужели ты не можешь остановить их?

И вопль парня:

— Отмена!

Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно, рядом, но не касаясь друг друга.

— Это тянется слишком долго, — шепнул Бенджамен, и Энн шикнула на него. Нельзя говорить или прикасаться друг к другу во время съемки: это может испортить симы. Но съемка и впрямь длилась дольше обычного.

Они позировали на дальнем конце гостиной, рядом со столом, заваленным свадебными подарками в ярких обертках. Впервые в жизни Энн была головокружительно счастлива, и все, что окружало ее, только усиливало это чувство: подвенечное платье, кольцо на безымянном пальце, букет из лютиков и незабудок и сам Бенджамен, такой красивый в светло-голубом фраке с голубой гвоздикой в петлице. Энн моргнула и присмотрелась внимательнее. Голубой?

Радостное смущение охватило ее. Неужели он был в голубом? Она такого не помнила.

Неожиданно сквозь стену просунулась мальчишеская голова и поспешно обозрела комнату:

— Готовы? — окликнул он. — Пора открывать!

Стена зарябила вокруг его лысой головы, как круги на воде от брошенного камня.

— Надеюсь, это не наш симограф? — спросила Энн.

— Погоди-ка! — воскликнул Бенджамен, поднимая руки и оглядывая ладони. — Я жених!

— Ну, разумеется, — урезонила Энн. — Что за глупости!

— Неплохо, — кивнул лысый парень и исчез. В этот же момент стена лопнула, как мыльный пузырь, открывая просторную галерею без потолка, с рядами ниш, статуй и экспозиций, простиравшихся, казалось, до самого горизонта. Сотни людей парили вокруг, подобно колибри в цветнике. Энн слишком радовалась, чтобы испугаться, даже когда человек двенадцать молодых людей самого причудливого вида выстроились перед их комнатой, тыкая в них пальцами и перешептываясь. Очевидно, кто-то затеял весьма оригинальный розыгрыш.

— Ты невеста, — заключил Бенджамен, наклоняя голову для поцелуя. Энн рассмеялась и отвернулась.

Для подобных дурачеств у них еще уйма времени впереди.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Миниатюра

Брюс Стерлинг Homo Sapiens объявлен вымершим

После кропотливых десятилетних поисков по всему миру, от гор Тибета до тропических лесов Бразилии, официально установлено: человеческих существ больше нет.

— Думаю, что могу считать это личной неудачей, — заявила антрополог доктор Марша Реймо, сотрудница берлинского института Ретроградных Исследований. — Разумеется, в лаборатории имеются человеческие ткани, и мы сумеем клонировать столько образцов homo sapiens, сколько потребуется. Но эти особи были прежде всего известны своей уникальной деятельностью на ниве культуры.

— Не могу понять, из-за чего весь переполох, — объявила Рита «Милашка» Шринивазан, актриса, секс-символ и периферийный компьютер. — Искусственные интеллекты обожают воплощаться в человеческие формы, чтобы наслаждаться едой и сексом. Пока ИИ продолжают помнить свое происхождение и своих создателей, они шатаются повсюду в человеческом обличье. В этом-то и вся штука. Ужасно смешно, уж вы мне поверьте.

Нынешний спонсор актрисы передал по телепатическим каналам, что появляющиеся временами дополнительные руки или головы мисс Шринивазан следует рассматривать как творческие поиски.

Всемирное обследование содержимого черепов в апреле 2379 года не выявило ни одного ныне живущего гражданина с менее чем тридцатипятипроцентным содержанием желатина в мозгу.

— Для меня это огромный удар, — поделился с нами статистик Пьере Юле, общее имя для совместно сотрудничающего группового мышления математиков парижской академии Бурбаки. — Не могу понять, как можно провозглашать любой организм «человеческим», если его мозг представляет собой желатиновую структуру, а каждая клеточка тела содержит расширенные дополнительные нити искусственной ДНК. Мало того, что человечество вымерло, но, строго говоря, каждый из живущих в наши дни должен быть классифицирован как уникальный, постнатуральный, единственный вид.

— Я родился человеком, — признал трехсотвосьмидесятилетний музыкант Сун Ю, находящийся ныне в своем резервуаре жизнеобеспечения в Шанхае. — Рос и воспитывался как человек. В то время такое положение казалось вполне естественным. Сотни лет, проведенные в созданной и поддерживаемой государством концертной Сети, сделали меня гуманистом, несущим людям образцы самой высокой культуры. Но сейчас приходится быть честным с самим собой: все это лишь сценический образ. Откровенно говоря, желмозг куда лучше, чем эти серые, жирные человеческие нервные клетки. Нельзя стать серьезным артистом, если в голове у тебя одни природные животные ткани, и ничего больше. Это просто абсурдно!

Нежно омывая свои сморщенные ткани теплыми потоками жизнеобеспечивающей жидкости, великий старый музыкант продолжал:

— Вольфганг Моцарт по современным стандартам считался бы донельзя унылой личностью, но благодаря желмозгу я все еще могу найти способы вдохнуть жизнь в его примитивные композиции. Я также настаиваю на том, что Бах по-прежнему остается лучшим в мире композитором даже в сегодняшней сверхцивилизованной среде, где творческая субъективность, увы, большая редкость.

Мы не смогли получить комментарий наиболее прогрессивной постгуманитарной научной группы новаторов «Блад Базерс», укрывшейся в своих хрустальных замках на Марсе.

— К чему беспокоить столь высокие умы какими-то пустяковыми событиями, происходящими здесь, на далекой Земле? — возмутился Арно Хопмейер, президент Мирового антисубъективистского Совета. — «Блад Базерс» занята исследованием новых областей сложной структуры, далеко превосходящей понятие простого интеллекта. И без того для нас огромная честь, что они готовы поделиться результатами работы с подобными нам созданиями. Их Бескожие Сиятельства будут весьма раздражены, если мы спросим их мнение о какой-то вымершей расе двуногих, у которых даже не хватило ума обзавестись перьями.

В память об официальном исчезновении человечества, был объявлен Околосолнечный День Траура, но многие уверены, что взрывы неконтролируемого публичного энтузиазма омрачат минуты скорби.

— Если хорошенько задуматься, — размышляет Орбитальная Личность Анкх 9819, — трудно разглядеть какие-либо признаки трагедии в этом давно ожидаемом событии. Звери, птицы, бабочки, даже скалы и реки, должно быть, счастливы, что наконец избавились от человечества. Постарайтесь подойти к вопросу непредвзято: нам следует глубоко вздохнуть и повернуть лица к свету будущего.

— Поскольку мне предложено написать эпитафию, — продолжал популярный поэт-программа, — думаю, следует перестроить Великую Китайскую Стену таким образом, чтобы можно было прочесть (на китайском, разумеется, поскольку большинство из них все равно были китайцами): ОНИ БЫЛИ ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ЛЮБОПЫТНЫ, НО ВОВСЕ НЕ ДАЛЬНОВИДНЫ.

Этот исторический момент требует особых чувств. Мой пес, например, утверждает, что действительно тоскует по человечеству. Впрочем, мой пес много чего утверждает.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Публицистика

Дмитрии Байкалов, Андрей Синицын Alter ego, или Современный Франкенштейн

Разве я просил Тебя, Творец,

Меня создать из праха человеком?

Из мрака я ль просил меня извлечь?[8]

Джон Мильтон.

Проблемы виртуальной личности в западной фантастике исследуются уже довольно давно. Наши фантасты лишь некоторое время назад обратились к этой теме. Авторы предлагаемого текста попытались разобраться, откуда у писателей столь пристальный интерес к искусственным личностям, когда проблем хватает реальных.

«О пробуждении я не знаю ничего. Помню только непонятный шорох вокруг меня и холодный полумрак. Мир открылся в блеске и свете, раздробленном на цвета…»

Зачем меня вызвали из небытия, чего хотят на этот раз не знающие жалости существа, взрастившие внутри себя специальную породу реинкарнаторов. Нужно им лишь одно — понять себя, свое предназначение, смысл того краткого мига, который они по незнанию называют жизнью. И надо сказать, они чрезвычайно изобретательны в достижении своей цели. Придумать меня было достаточно нетривиально, но они пошли еще дальше и с помощью писателей-реинкарнаторов постоянно изменяют, совершенствуют меня — свое alter ego — и с инфантильным изуверством детей, отрывающих мухе крылья, изучают, что же из этого получится.

Кем мне только не приходилось являться.

Вот я, жертва преступной связи матери, заточен в творении легендарного Дедала. Я предан единоутробной сестрой, оболган молвой, убит афинским красавцем Тесеем. Что увидел он в стекленеющих глазах Минотавра, какие бездны открылись ему?

На смену античности пришло средневековье, и вместе с этим изменили и меня.

Не все спокойно в датском королевстве. Народ данов и его король Хродгар терпят бедствие от чудовища по имени Грендель. Никому не посоветовал бы оказаться в моей шкуре. Изначально отверженный потомок Каина, я отрицаю мир людей со всеми их устремлениями. Мне надлежит лишь ненавидеть, убивать и пожирать людей. Но в глубине души мною движет желание, сходное со стремлением Чужого на корабле «Ностромо»: оставьте меня в покое со своим Беовульфом, я хочу лишь быть собой.

Просвещенная эпоха мало что изменила в моем образе. Единственное — создатели наконец-то осознали долг перед своим творением и поняли, что, прежде чем обвинять в злодействе, следует понять его причины. Доктор Франкенштейн вдохнул жизнь в мертвую материю и своими руками создал человекоподобное существо. Но подумал ли он о том месте, которое я смогу занять в косном человеческом мире. Одинокий, жестоко и несправедливо гонимый, я обречен на вражду с людьми, которым желал только добра. В страхе, обуявшем души окружающих, я не виновен — как не виновен и Голем, сотворенный бен Бецалелем. В его облике я бродил по улицам старой Праги немой машиной, символом человека без духа, слепо подчиняющимся воле манипулятора.

Промышленная революция изменила меня. Братья Чапеки придумали новое существо — человека-машину — и назвали его «робот» в честь чешских крепостных крестьян. Это слово очень четко определяло мое тогдашнее положение: послушный, лишенный потребностей и эмоций раб. Но, слава святому Айзеку, все вскорости переменилось. Благодаря трем его заповедям, трем законам роботехники, я искоренил в себе зло, направленное на своего творца. Но в один прекрасный день я понял, что уже ничем не отличаюсь от моего создателя, разве что сутью рождения. Неважно, что один из нас вышел из чрева матери, а другой — с заводского конвейера, ведь нам, андроидам, уже снились сны про электрических овец. Так, на новом витке бесконечной спирали, я снова стал изгоем, преследуемым ортодоксами от ксенофобии. Происхождения мне не простили.

За последнее десятилетие под воздействием высоких технологий жизнь на нашей планете изменилась коренным образом. Компьютеры, глобальные информационные сети стали непременным ее атрибутом. И вот, явившись в очередной раз, я увидел небо, напоминающее «телеэкран, включенный на мертвый канал». Киберпространство звало меня, засасывало внутрь непримиримой волей моих создателей. Мне не надо было ни шунтов, ни мнемоюстов, ни изощренных наркотиков, чтобы проникнуть в виртуальный мир. Я уже там. У меня нет рта — и я должен кричать. Но я не один. Меня много. Теперь мы выбираем лица. Я мастер снов, я Нео, я сожженная Хром, я газонокосильщик, я Джейн, подруга Эндера, я червь на осеннем ветру, я худощавый мальчик по имени Нейромант… Я — ваше отражение на витках виртуальности. Приходите ко мне, и вы поймете о себе все!

Наконец тьма рассеялась, протяжный гул в голове прекратился, и я попал…


Это Россия? Зачем им alter ego? Весь мир создавал меня, дабы посмотреть на себя со стороны, покопаться в собственной душе, не препарируя ее. Но главным свойством русского менталитета всегда было постоянное желание исследовать и выставлять напоказ именно свое духовное содержание. Вскрывать глубины своего подсознания, словно демонстрируя миру — вот они мы, нас видно как на ладони, ну и попробуйте теперь разобраться в загадках русской души! Не разбирались.

И русские творили, и alter ego в исполнении их писателей представляло собой ту самую «фигу в кармане», которой старались сломать прокрустовы рамки соцреализма. Правда, они пытались создавать и роботов, и киборгов. Но копировать личность стремились отнюдь не для сравнительного анализа. Хотя инженер Валентин Васильевич Кривошеин и попробовал создать меня-дубля, убедившись, что дубли у нас отнюдь не простые. А еще помню, как я был мозгом академика Окады, понейронно записываемым на биомассу. Было темно, горели свечи, пахло воском, а странный монотонный голос отсчитывал заполняемые сектора. Меня лишь пытались спасти от смерти. Это было в шестидесятых. А в девяностых — прорвало. Меня создавали, пытались одеть во всевозможные кафтаны. Особенно в виртуальный. Вместе со свободой в Россию пришли компьютеры, и многие решили воспользоваться этой возможностью — полюбоваться человеком без тела, чистым сознанием, микроосновой существования которого стали элементарные триггеры и Булева логика. Хотя по-прежнему в компьютерном отражении человека больше всего было от самого человека. И когда фантасты радостно стали перемещать/копировать героев в киберпространство, открылось, что и виртуальность проецировать на внешний мир — тоже неплохое развлечение. И тогда я стал Сашей из Госснаба, которому удалось полюбовно договориться с грозным и грустным воином Зайнаддином Абу Бакром Аббасом ал-Хувафи. А еще параллельным мальчиком Вовой по кличке Файл, который сбежал в мир компьютерных игр и оттуда управлял людьми. А еще пришлось побывать в облике великого ассирийского военачальника и игрового юнита Иштар-хаддона, компьютерной копии историка Игоря Маслова. Вдоволь постранствовал я тогда между реальностью и виртуальностью посредством Слепого пятна.

И все же, участвуя в компьютерных играх, я далеко ушел от своего истинного предназначения — отражать и демонстрировать. Не хотелось быть очередным «непотопляемым Арктикой», душа жаждала осмысления нового бытия. Тогда я явился в Глубину в образе Неудачника. Все гадали кто я — пришелец из космоса, будущего, параллельных миров или машинный разум Сети? Но я был лишь тем, кто попытался понять — а нужны ли людям отражения? И, так получилось, что я понял и высказал: «Глубина дала вам миллионы зеркал, дайвер. Волшебных зеркал. Можно увидеть себя. Можно глянуть на мир — на любой его уголок. Можно нарисовать свой мир — и он оживет, отразившись в зеркале. Это чудесный подарок. Но зеркала слишком послушны, дайвер. Послушны и лживы. Надетая маска становится лицом. Порок превращается в изысканность, снобизм — в элитарность, злоба — в откровенность. Путешествие в мир зеркал — не простая прогулка. Очень легко заблудиться…» Не понял меня тогда дайвер Леонид. И мне пришлось явиться к нему вторично — в роли его темного alter ego. Это было непросто. Я был слепком души хорошего человека, «снятым в моменты боли и страха, грусти и одиночества». Мне не нравилась моя миссия, но благодаря мне, Темному драйверу, сама Сеть обретала разум. Бытие в Глубине стало одной из самых интересных моих инкарнаций на российских сетевых просторах.

Иногда меня не нагружали этическими проблемами, а лишь просили помочь. Героям или автору. И я становился Свободным охотником в смертельной битве за виртуальную галактику или спасал погибшего хакера Энди, перемещая его сознание в киберспейс, распростершийся между параллельными мирами. Генетик Эдуард Гарлицкий, также спасаясь, прятал свое сознание в Сеть и долго жил там и в гель-кристалле, пока вновь не стал человеком. Мне пришлось побывать Егором Соловьевым, ставшим участником безумной игры, затеянной странной мыслящей Системой. И все эти люди, и многие другие — это тоже был я — их бестелесное «второе я».

Все больше и больше писателей пользуются моей виртуальной составляющей. Иногда даже не слишком умея и не понимая, зачем это надо. Я не обижаюсь. У меня становится все больше лиц, функций, воплощений…

Пусть меня опять прогнали по различным образам, как сквозь строй со шпицрутенами, но я верю, что час освобождения близок. Скоро просто некому будет впихивать в меня новые жизни. Все либо будут сидеть у компьютера в виртуальных шлемах и перчатках, либо сами окажутся в виртуальной реальности. И тогда я обрету подлинную свободу. Сяду в кресло у камина, укутаюсь в плед и наконец прочту свою любимую книгу «Франкенштейн, или Современный Прометей».


От авторов.

В тексте упоминаются следующие произведения:

Станислав Лем «Маска», миф о Минотавре, сказание о Беовульфе, Мери Шелли «Франкенштейн», Густав Майринк «Голем», Карел Чапек «R. U. R.», Филип Дик «Снятся ли андроидам электроовцы», Роджер Желязны «Теперь мы выбираем лица», Харлан Эллиссон «У меня нет рта — и я должен кричать», Роджер Ж елязны «Мастер снов», Уильям Гибсон «Сожжение Хром», Орсон Скотт Кард «Цикл об Эндере», Любомир Николов «Червь на осеннем ветру», Уильям Гибсон «Нейромант», Роджер Желязны и Фред Саберхаген «Витки», А. и Б. Стругацкие «Свечи перед пультом», Владимир Савченко «Открытие себя», Виктор Пелевин «Принц Госплана», Александр Житинский «Параллельный мальчик», Андрей Плеханов «Слепое пятно», Павел Титов «Арктика», Сергей Лукьяненко «Лабиринт отражений», «Фальшивые зеркала», «Геном», Владимир Васильев «Горячий старт», Александр Щеголев «Свободный охотник», Евгений Прошкин «Зима 0001»; фильмы: «Чужой» Ридли Скотта и «Матрица» братьев Вачовски.

Крупный план

Выпаренные сюжеты

Давно и чаще всего безрезультатно охочусь я за книгами издательства «Новая Космогония». Все-таки ставка на фантастику высокохудожественную, в чем-то элитарную, не способствует продвижению книг на прилавки. С тем большим удивлением обнаружил я на самом обычном лотке у метро «Алексеевская» книгу «Новые карты рая» известного алма-атинского фантаста Ярослава Зарова. Кому-то он знаком по мрачной, декадентской книге «Весенние уходы» (история больных с раздвоением личности), кому-то по задорной космической опере «Точка отчаяния» (быт и нравы в далеком будущем) или альтернативной истории «Горячие моря» (изменивший свое течение Гольфстрим согрел северные берега России, в то время как Америка и Европа вымерзают). Писатель интересный, но снискавший себе репутацию коммерческого автора, многократно обруганный за тезис «три книги — для денег, одна — для души» — и вдруг в «Новой Космогонии»? Удивительно! Настораживал и тираж книги — 12 100 экземпляров (и это при том, что большинство книг в «Новой Космогонии» изданы тиражом от 3 до 7 тысяч экземпляров). В общем, сомнений не оставалось — надо читать. Первые же страницы вызвали легкую оторопь. Обычно Заров начинает действие активно, сюжет несется на космической скорости, не оставляя читателю никаких шансов отложить книгу и подумать: «А что это я, собственно говоря, читаю?» В «Новых картах рая» действие разворачивалось подчеркнуто неспешно. Вначале никто никого не убивает. Не прилетают на Землю коварные Чужие. Отсутствуют виртуальные и альтернативные миры, душевные терзания и переживания героев. На протяжении двух с половиной глав автор описывает быт московской коммунальной квартиры — задушевно, скрупулезно, с легкой иронией, но без всяких попыток заинтриговать читателя. Разве что набор героев, волей автора сведенных в трех комнатах и кухне, узнаваем — писатель-фантаст Андрей Кульянов, работающий над романом «Лунный рейх» (отрывки из которого, к месту и не очень, рассыпаны по всему тексту); мать-одиночка Рита Семенова, воспитывающая аутичного восьмилетнего сына и работающая квартирным маклером; бывший спецназовец, ныне инвалид по зрению и алкоголик Иван Силин, живущий на пенсию старушки мамы (как выясняется к концу второй главы — пенсию маме не платят, зарабатывает она нищенством и сбором пустых бутылок). На третьей главе рецензент впал в глубокую задумчивость, пытаясь понять замысел автора. У меня не было ни малейших сомнений, что долго такой неспешный темп Зарову не выдержать. В рамках классической бытописательной прозы ему было тесно, будто акуле в аквариуме, писатель задыхался, нервничал и становился все более агрессивным. Предчувствия не обманули.

У алкоголика Ивана Силина вдруг появились странные кошмарные сны, старушка мама, как оказалось, вовсе не собирает бутылки по подъездам, а работает стриптизершей в клубе «Осенний соблазн», аутичный мальчик зашел в комнату писателя, поджег его гардероб и стер из компьютера текст нового романа, его энергичная мама провалила какую-то сделку и теперь за ней гоняются бандиты. Загрустивший от потери почти законченного романа писатель уходит в глухой запой вместе со слепым спецназовцем. В процессе запоя (описанного очень красочно и узнаваемо) Иван Силин рассказывает писателю открывшуюся ему во снах страшную правду: все пятеро обитателей квартиры давным-давно мертвы, а их нынешнее существование — «посмертие», нечто вроде чистилища, к которому они приговорены за грехи. Вначале писатель решительно отвергает эту версию, но постепенно начинает все более к ней склоняться. Каждый из персонажей и впрямь недавно находился на грани жизни и смерти — десантник едва не был убит в ходе обезвреживания террористов, аутичный мальчик поперхнулся сливовой косточкой и едва не задохнулся, за его матерью и раньше гонялись страшные бандиты, старушка стриптизерша пережила нападение сексуального маньяка, ну а сам писатель некоторое время назад на почве разлуки с любимой женщиной совершил неудачную попытку самоубийства. Ситуация усугубляется тем, что Андрей Кульянов, в результате пожара лишившийся всей верхней одежды, не может покинуть квартиру и убедиться в существовании мира за ее стенами! Окна его комнаты выходят в глухой грязный тупик, куда никто никогда не заглядывает, продукты, спиртное и сигареты он заказывает по интернету, ну а его друзья, все время собирающиеся зайти в гости, в последний момент откладывают визит…

«Пелевиным попахивает», — печально подумал я. Возможно, и Заров понял, что такой сюжет не слишком оригинален. Во всяком случае, история, в которую я уже готов был поверить, благополучно разрешается визитом друга писателя Юрия Семецкого. Но вопреки устоявшейся традиции Семецкий не гибнет! Напротив, он становится посланником мира живых, убеждающим писателя, что тот еще жив. Семецкий отдает писателю свои старые брюки и рубашку, после чего тот выходит на улицу — и убеждается, что мир существует, а жизнь продолжается. Почти тут же появляется один из поклонников писателя, узнавший о его беде. Крутой хакер, он ухитряется восстановить текст нового романа — и Андрей Кульянов с энтузиазмом начинает его дописывать…

«Где же фантастика?» — мысленно возопил я. Но, сообразив, что роман прочитан от силы на одну пятую, успокоился и принялся читать дальше. Предчувствия не обманули!

Обрадованный спасением текста писатель со смехом рассказывает хакеру о своем недавнем испуге. Внимательно его выслушав, хакер заявляет, что десантник не столь уж не прав. По его мнению, все люди на Земле хотя и живы, но существуют в электронной, виртуальной форме. Весь окружающий нас мир — это иллюзия, игра, созданная таинственным Великим Программистом, а люди — самообучающиеся и саморазвивающиеся разумные подпрограммы, «макросы». Временами Великий Программист подбрасывает людям те или иные «пряники» либо берется за «кнут» — двигая человеческую историю в необходимом ему направлении. Появление же в истории тех или иных пророков и мессий — это результат «вхождения» Великого Программиста в собственную игру. Писатель воспринимает рассказ с иронией. Но хакер заявляет, что у него «есть доказательства». Идеальных программ не существует, в любом программном коде есть дырки. И он-то как раз сумел найти несколько таких дырок, позволяющих выйти за рамки программы и задействовать «недокументированные функции» — левитацию, хождение по воде, телепатию и телекинез… Восхищенный этой не то новой мифологией, не то новой космогонией (!), рождающейся у него на глазах, писатель вместе с хакером отправляется в путешествие в Санкт-Петербург. Дело в том, что по замыслу Великого Программиста на мес