загрузка...
Перескочить к меню

Неизвестный Есенин (fb2)

- Неизвестный Есенин 3731K, 482с. (скачать fb2) - Валентина Пашинина

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Валентина Пашинина Неизвестный Есенин

Автор благодарит за помощь в издании книги Пашинина Александра Михайловича, искреннего почитателя творчества Сергея Есенина

Вместо предисловия

О Сергее Есенине написано уже столько, что, кажется, новые книги о нем — или лишь компиляция давно известных фактов, или выдумывание фактов ради сенсации. Валентине Пашининой удалось показать нам действительно неизвестного Есенина, при этом основываясь на документах (большей частью общедоступных) и реалиях 20-х годов прошлого века.

Секрет удачи исследования Пашининой, кажется, в том, что она рассматривает последние годы жизни и творчества поэта вкупе с происходившими в те годы в России событиями. А там до сих пор столько запутанного, странного и невыясненного, что, пожалуй, еще многим поколениям историков хватит работы.

Написанная с огромной любовью к Есенину книга в то же время не оставляет ощущения панегирика. Пашинина остается, в первую очередь, ученым, беспристрастным и где-то суровым к своему герою.

Книга дополнена биографией Айседоры Дункан, особенно подробно рассказано о ее жизни в Советской России и взаимоотношениях с коммунистическими вождями. Достаточно обоснованной выглядит версия Пашининой о насильственной смерти Дункан — оказывается, прямых свидетелей того, что причиной смерти явился шарф, попавший в спицы автомобильного колеса, не было…

В своей книге Валентина Пашинина пытается разгадать множество исторических загадок. Это передается и читателю…

«Неизвестный Есенин» должен иметься в библиотеках, быть доступным почитателям творчества Сергея Есенина, историкам и литераторам. Ведь это в лучшем смысле слова — исследование, а не рассчитанная на минутный переполох однодневка, которых, увы, сегодня полным-полно на полках книжных магазинов.

Газета «Литературная Россия», 24 марта 2006 г.

Вступление

Знакомство с книгой, материалы для которой я собирала, без преувеличения, всю жизнь, предлагаю начать с вопроса: что прежде всего хотел бы узнать читатель, услышав обещание поведать ему новое об известнейшем русском поэте Сергее Есенине?

Вопрос риторический: к сожалению, не историю создания того или иного стихотворения или поэмы, хотя так, как он, никто не писал ни до, ни после. Так уж сложилась судьба всенародного любимца, что самой жгучей тайной остается его смерть, потому что в этой смерти, кроме ужаса самого факта, ее творцами была заложена величайшая несправедливость. Имею в виду не преждевременный уход гения в расцвете жизненных и творческих сил, а те, мягко говоря, обвинения, которые последовали в адрес поэта. Вопиет о справедливости и тот факт, что в судейские мантии вырядились (и до сих пор их не снимают!) те, кто имел непосредственное отношение к трагедии 28 декабря 1925 года.

Потому, чтобы не томить наиболее нетерпеливого читателя, биографию Сергея Александровича Есенина мы начнем перелистывать с последней, самой трагической страницы. К тому же публикации последних лет, в частности зарубежные, позволяют прочитать его жизнь и смерть без той предвзятости, которую нам навязывали все эти годы заказные биографы.

Хочу уверить моего читателя: в этой книге нет ни одного непроверенного факта.

Книга первая Валентина Пашинина ДВАЖДЫ УБИЕННЫЙ

Он потерял Русь — это его и убило. Кроме Руси, ничего у него не было, вообще ничего в мироздании для него без Руси не было.

Лев Аннинский

Часть I CМЕРТЬ ПОЭТА

Глава 1 Кто и что увидел в «Англетере»

Скажу сразу: архивных документов, доказывающих, что Есенин был убит, в книге нет. Преступники, как правило, не расписываются на месте преступления, не оставляют автографов, а для каких-либо выводов нужны факты, улики. Хотя не является ли важнейшей уликой против организаторов есенинской смерти… отсутствие в его деле всяческих улик, а за непреложные документы, призванные доказывать самоубийство, выдаются беллетризованные свидетельства продажных понятых и сомнительный протокол осмотра места происшествия, на которых впоследствии была построена вся есенинская мемуарная литература — вследствие этого лживая от начала до конца?

И все же в деле о смерти поэта есть такие факты и свидетельства, которые позволяют говорить, что в гостинице «Англетер» в тот далекий декабрьский вечер было совершено преступление. Достаточно «прочесть» два портрета, изображающих мертвого Есенина. Именно эти портреты объясняют, что самоубийцей Есенин не был, что самоубийцей его сделали по сценарию.

Биографы в доказательство добровольного ухода обычно приводят фотографию покойного Есенина и его посмертную маску. Я же предлагаю вглядеться в другое изображение — последний портрет Есенина — портрет убитого Есенина работы Василия Сварога. Этот рисунок, по моему глубокому убеждению, следует рассматривать как одну из главных улик, главный документ, составленный не подневольным участковым надзирателем, а художником. И этот документ опровергает ложь участкового.

Рисунки художника Василия Сварога.
28 декабря 1925 г.

В номере, где произошло злодеяние, Василий Семенович Сварог оказался в числе первых, он и успел нарисовать его в полный рост и в той одежде, в которой поэт был убит. Палачи сделали свое дело и с места преступления, как водится, скрылись, не имея времени или не зная до конца сценарной версии, чтобы придать обстановке соответствующий вид. Как свидетельствует рисунок, внешний облик Есенина явно не соответствовал тому, как должен выглядеть человек, ушедший из жизни добровольно.

На Есенине тот серый костюм, в котором его видели в последний раз, только теперь пиджак превратился в жалкое рванье. Это результат жесточайшей драки, когда костюм не только по швам разрывается — трещит и расползается сама материя. Какую же надо было приложить силищу, чтобы превратить пиджак в такое жалкое рубище!

Сколько же атаковало Есенина тех гладиаторов, которых Айседора Дункан звала на американский лад «профессиональными боксерами»? Интересно, какие потери понесли они, «бойцы невидимого фронта»? То, что потери при схватке были с обеих сторон, сомневаться не приходится: помните обещание поэта «отпробует вражеской крови мой последний, смертельный прыжок»? Кстати, вполне вероятно, что именно после есенинского «смертельного прыжка» в «Англетере» один из молодых сотрудников ОГПУ Москвы вынужден был уволиться из органов по инвалидности — факт такого увольнения зафиксирован.

Кто в числе первых пришел в номер гостиницы? Устинова, Эрлих, как это написано в протоколах? Или Всеволод Рождественский и П. Медведев, как последний пишет в мемуарах? Кто вынимал из предполагаемой петли труп поэта? Врач скорой помощи К.М. Дубровский? В документах ясности нет, как нет ясности в том, висел ли Есенин на трубе парового отопления или его принесли в номер завернутым в ковре уже мертвого. Врач в ответ на такие вопросы впоследствии отделывался только шуточками: «Я ни за что сидел, а за что-то тем более не хочу».

Документы осмотра места происшествия были составлены участковым крайне неумело и безграмотно, но все же из акта Н. Горбова можно понять, что «повесившийся был одет в серые брюки, ночную рубашку, черные носки и черные лакированные туфли».

Какое-то время, до прихода понятых, художник и участковый милиционер оставались вдвоем, и каждый из них занимался своим делом. Милиционер составлял протокол, а художник рисовал последний портрет Есенина. О том, что Есенин погиб насильственной смертью, рассказывает именно взгляд художника. Сварог закончил рисунок до прихода понятых и, прикрыв его чистым листом, начал другой портрет. Теперь он рисовал голову Есенина и окостеневшую в изгибе правую руку, которой тот до последнего вздоха оттягивал на шее удавку. Тело Есенина все еще на полу и в том же положении, только волосы слегка причесаны. На этом рисунке на Есенине уже нет пиджака.

Первыми понятыми были П. Медведев, В. Рождественский, Фроман и, конечно, Устиновы и Эрлих. Как известно, понятые для того и нужны, чтоб засвидетельствовать достоверные действия и факты. Эти же первым делом убрали главную улику — сняли с Есенина порванный и окровавленный пиджак, потом привели в порядок истерзанную одежду на убитом и положили тело на кушетку. Иначе говоря, убрали следы преступления и только после того дали сфотографировать убиенного. Понятые фактически участвовали в сокрытии фактов. Они сделали все, чтобы замести следы преступления: сначала в номере, в одежде, гримировали лицо, а потом усердно помогали выпрямить правую руку, для чего в ход пустили даже бритву. Мало того. Они не видели висевшего в петле Есенина, но все, как один, подписали акт участкового (не протокол, как было положено). Ну и потом все в меру своих сил, способностей и угодничества писали лживые свидетельства и мемуары. А наиболее усердный и лживый, Всеволод Рождественский, написал про «отутюженные брюки» и «щегольский пиджак», который «висел тут же, на спинке стула».

Прибывшему правительственному фотографу Наппельбауму ничего не оставалось, как запечатлеть работу усердных понятых. На его снимках уже совсем другой Есенин: опрятный, причесанный, приглаженный; расстегнутые брюки приведены в порядок, рубашка, как положено, заправлена. Есенин уже на кушетке, под головой — подушка. Теперь он вполне соответствует заказанному сценарному образу.

Когда станут отправлять тело в Обуховскую больницу, все пришедшие писатели будут искать пиджак Есенина. Напрасно. Пиджак исчезнет.

28 декабря 1925 г. Фото М.С. Наппельбаума

Почему столько лет могла существовать подобная шитая белыми нитками ложь о смерти поэта? Да потому, что целый штат пришибеевых из ЧК-ГПУ под видом хранителей есенинского наследия бдительно охранял и «не пущал», а если необходимо, и карал за инакомыслие.

«Люди сметки и люди хватки / Победили людей ума, / Положили на обе лопатки, / Наложили сверху дерьма», — напишет потом Борис Слуцкий. Лжесвидетельство в течение более чем восьмидесяти лет сопровождало и охраняло тайну гибели Есенина. Эта тайна поддерживалась лживой заказной мемуарной литературой, и для этого содержался и содержится целый штат сотрудников, которых, кстати сказать, кормит и поит Есенин.

Рисунок Василия Сварога, этот наиважнейший документ, уже был опубликован в 1990 году поэтом И. Лысцовым. Четыре года он взывал в выступлениях и в печати, написал книгу «Убийство Есенина». И чего добился борец-одиночка? Ученые в есенинском комитете «не услышали» его выступлений, «не увидели» портрета убитого Есенина. Как не заметили в 1994 году гибели самого Ивана Лысцова.

Где, в какой еще стране можно вот так безнаказанно манипулировать человеческим сознанием и именем великого поэта, причем в течение многих десятков лет?

Глава 2 Зачем ехал и что нашел Есенин в Ленинграде

Сначала несколько документов того времени.

Из письма поэта Н.К. Вержбицкому, Москва, 6 марта 1925 года:

«Пильняк спокойный уезжает в Париж. Я думаю на 2 месяца съездить тоже, но не знаю, пустят или не пустят.

Твой Сергей Есенин».

Второе письмо, от 27 ноября 1925 г., адресовано П. Чагину:

«Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем — не знаю, но, вероятно, и никто не знает. Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего без всяких лекарств».

Письмо, ныне известное, впервые было опубликовано в 1962 году. По мнению исследователей, например, Е. Черносвитова («Версия о версиях»), именно московским врачам обязан был Есенин распространившейся версией о «психическом нездоровье», о «душевной болезни», с чем потом связали «самоубийство» поэта.

Вряд ли можно назвать случайностью такое совпадение: Есенин лег в клинику (подчеркнем: без медицинских показаний) именно тогда, когда в ОГПУ поступили первые сведения о стихотворении, которое в результате стоило Есенину жизни. И это не просто наша догадка.

26 ноября 1925 г. в клинике Есенина принимал Петр Михайлович Зиновьев. Дочь его Наташа, тогда подруга Ивана Приблудного, спросила отца, как чувствует себя Есенин. Отец ответил:

«— Ведь он не лечится, а просто отдыхает.

Тогда же, посетив Есенина в больнице и найдя его в отличном состоянии, Анна Абрамовна Берзинь загнла по приглашению врача в его кабинет, Аронсон спросил:

— Ну и как вы его находите?

— Просто прелестным, он давно таким не был. Вы напрасно меня пугаете, Александр Яковлевич.

Он грустно покачал головой:

— Зачем же мне вас пугать, я просто предупреждаю вас, чтобы вы не обольщались несбыточными надеждами.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать?

— То, что Сергей Александрович неизлечимо болен, и нет никакой надежды на то, что он поправится.

— Вы с ума сошли, — вырвалось у меня. Если у вас все такие безнадежные больные, то вам просто нечего будет делать.

— Я говорю все это, понимая, как это серьезно, — не надейтесь ни на что…

— Вы хотите сказать, что Сергей Александрович недолговечен?

— Да, — кратко ответил он.

— А если мы насильно заставим его лечиться?

— Это тоже не достигнет цели…

— Что же, он не проживет и пяти лет?

— Нет.

— И трех лет не проживет?

— Конечно, нет!

— А год?

— И года не проживет!

— Как же это? Я не понимаю…

— Вы успокойтесь, идите домой, а завтра поговорим еще раз».

Какой следует вывод? Аронсон знал, что приговор Есенину уже вынесли, возможно, собирались сделать это в психушке, но Сергей на следующий день сбежал.

Небезынтересен такой факт: жизненные пути Есенина с врачами Ганнушкиным и Талантом уже пересеклись в 1923 году в санатории под Парижем, который «стоил Айседоре кучу денег» (Е. Черносвитов. «Версия о версиях»).

Как известно, пути Господни неисповедимы. Но неизвестно, по чьей прихоти переплелись эти пути.

А вот мнение Ю. Прокушева.

«Поездка в Ленинград — это тоже попытка уехать за границу. В Москве Есенину оставаться было нельзя. Все то же стремление переменить обстановку, избавиться от московских «друзей» приводит его в конце декабря 1925 г. в Ленинград, где он предполагал пробыть до лета, чтобы затем поехать в Италию к М. Горькому».

П. Чагин вспоминает:

«В конце декабря я приехал в Москву на XIV съезд партии. В перерыве между заседаниями Сергей Миронович Киров спросил меня, не встречался ли я с Есениным в Москве, как и что с ним. Сообщаю Миронычу: по моим сведениям, Есенин уехал в Ленинград.

— Ну что ж, — говорит Киров, — продолжим шефство над ним в Ленинграде. Через несколько дней будем там…

Узнаю… Состоялось решение ЦК — Кирова посылают в Ленинград первым секретарем губкома партии. Ивана Ивановича Скворцова-Степанова — редактором «Ленинградской правды», меня — редактором «Красной газеты». Но, к величайшему сожалению и горю, не довелось Сергею Мироновичу Кирову продлить шефство над Сергеем Есениным, а по сути дела, продлить животворное влияние партии на поэта и на его творчество. На следующий день мы узнали, что Сергей Есенин ушел из жизни».

Исходя из этих свидетельств, можно предположить, почему Есенин рвался в Ленинград: там ожидалось изменение атмосферы в издательстве, там он собирался издавать свой журнал «Вольнодумец», в Ленинград перебирались его покровители, под защитой которых ему так xoponio работалось на Кавказе. Если эти планы не сбудутся, весной из Ленинграда он планировал уехать к Горькому. И вместе с ним издавать свой журнал за рубежом.

«Мысль о создании журнала до самой смерти не покидает Есенина. На клочке бумаги он набрасывает проект первого номера журнала… Проект журнала составлялся спешно. В ближайшее время решили собраться еще раз, чтобы составить подробный план журнала и приступить к работе по его изданию», — рассказал в 1927 году И. Грузинов.

А это уже В. Наседкин: «В конце осени Есенин опять гадал о своем журнале. С карандашами в руках втроем вместе с Софьей Андреевной мы несколько вечеров высчитывали стоимость бумаги, типографских работ и других расходов».

По убеждению Г. Устинова, «в Ленинград он ехал работать — не умирать!» Наводят на размышление и предыдущие строки его воспоминаний: «Весь этот самый последний день Есенин был для меня мучительно тяжел. Наедине с ним было нестерпимо оставаться, но и как-то нельзя было оставить одного, чтобы не нанести обиды». Виктор Иванович Кузнецов документально доказывает, что Устинова в дни гибели Есенина не было в Ленинграде.

Возможно, в день гибели Есенина Георгий Устинов все-таки был там, в «Англетере» или других казематах «дурно пахнущего Зиновьева»: эти строки, несомненно, написаны свидетелем преступления, а, возможно, и невольным соучастником. Пишет же Г. Устинов:

«Когда я увидел его висящий труп, я пережил нечто, что сильнее ужаса и отчаяния. Труп держался одной рукой за трубу отопления».

А вот как те дни запомнились Анне Берзинь (опубликовано в 1970 году):

«Выехала я двадцать четвертого вечером и двадцать пятого утром была уже в Ленинграде. Остановилась в «Европейской» и сейчас же принялась разыскивать друзей Сергея Александровича. Телефона у Вольфа Эрлиха (в последнее время с ним очень дружил Сергей) я не нашла ни в телефонной книжке, ни в справочном столе, куда звонила многократно. Дозвонилась до поэтессы Марии Михайловны Шкапской, но она была в страшном горе — кто-то из близких у нее покончил с собой — и не понимала, что меня так тревожит в поведении Сергея Александровича. И прямо сказала, что сейчас помочь не сможет. Как на грех, никого не было дома или не подходили к телефону товарищи, которым я звонила. Но вот наконец мне повезло, и к телефону подошел Николай Никитин. Он с готовностью приехал в «Европейскую» гостиницу, где я ему все очень подробно рассказала о Есенине. Он обещал все устроить и уверил, что я могу спокойно возвращаться домой.

Двадцать шестого утром я решила обойти гостиницы, чтобы отыскать Сергея Александровича.

В «Европейской» его не было, я об этом узнала в первый же день. В «Гранд-отеле» его не было тоже, он не заходил туда. У меня была твердая уверенность, что он остановился у своих друзей. (Надо думать, у Сахарова. — Авт.)

Вечером мы встретились опять с Николаем Никитиным, и он проводил нас на вокзал.

Несмотря на его твердое обещание, что с Сергеем все будет сделано так, как надо, мне не спалось.

Мы ехали в купе, спать можно было отлично, но я всю ночь не могла сомкнуть глаз.

Приехав утром в Москву, я позвонила в Госиздат и сказала, что не могу сегодня быть на работе.

Предупредительный голос Ивана Петровича Флеровского, моего непосредственного начальника, несколько меня удивил. На работе он был тверд и взыскателен, а тут вдруг соглашается, что мне надо отдохнуть, и говорит со мной, как с больной.

Я хлопнулась в постель, попросив домашних, чтобы меня не будили, дали бы отдохнуть, а к телефону просила подходить отца.

Сквозь сон слышала частые и настойчивые звонки и ответы отца, который уверял, что меня нет дома.

Проснулась к вечернему чаю и вышла в столовую. Отец сказал, что звонили весь день, звонили Воронский, Л.М. Леонов и просили немедленно позвонить, как только я буду дома. Он добавил, что, видимо, случилось что-то серьезное, просто телефон оборвали.

Позвонила Леонову.

Леонид Максимович кратко сообщил мне, что Сергей удавился. Он именно так и сказал: «удавился». Меня потрясло это сообщение.

— Когда? — только и спросила я.

— Вчера.

— Неправда, это неправда, — принялась я доказывать. — Я выехала вечером с курьерским, и никто в Ленинграде ничего не знал. Этого не может быть».

Обратите внимание, как Анна Берзинь объясняет следующий факт: «Я нарочно не проставляю дату его (Есенина) отъезда, потому что не помню, а справочных материалов под рукой нет». Такие фразы в подцензурной литературе просто так не пишут. Сколько раз потом перечитывала последнюю главу «Воспоминаний Анны Берзинь», понимаю, здесь ключ к расшифровке. Но как понять? За какую ниточку ухватиться?

Нигде не указывает дат, ошиблась годом, описывая день своего рождения, и вдруг чуть не по часам выдает свой приезд в Ленинград, безрезультатный поиск Есенина по гостиницам и друзьям. Затем тревожное возвращение в Москву уже с полным сознанием, что с Есениным стряслась беда. И все это на сутки раньше официальной версии. И какие странные мысли появились потом в ее голове: может быть, даже хорошо, что не нашла, не встретила? Он мог подумать, «что его преследуют, что его насильно запрут в больницу».

Как могло случиться, что никто в Ленинграде не знал о приезде Есенина? Могло ли такое быть? Нет, конечно. Куда делся Сахаров? Куда исчез Эрлих? В посмертной хронике указано, что никого из тех, к кому с вокзала заезжал Есенин, не было дома. Потому он и поехал в гостиницу «Англетер». «С вокзала он последовательно заезжал к целому ряду своих друзей, но фатально не заставал никого из них дома»…

Позвольте же спросить: каким ветром выдуло из города в ночь под Рождество всех ленинградских писателей? Мог ли сказать Николай Никитин, провожая на вокзал Анну Берзинь и ее спутника: — Милая Анна Абрамовна, Есенина вы не найдете. Вы напрасно теряете время. Более того, ваши упорные, настойчивые хождения из гостиницы в гостиницу и расспросы могут быть поняты как нездоровое желание докопаться до истины. Вам не следует дольше задерживаться в этом «дурно пахнущем» городе.

Что хотела сказать Анна Берзинь? Что весь официальный писательский Ленинград знал, где Есенин и что с ним, и что Есенин обречен. Так же, как сказал и врач Аронсон. Потому все и исчезли от греха подальше. Потому и Эрлиха не оказалось на месте, ведь он-то своевременно получил посланную Есениным 7 декабря телеграмму. А 16 декабря ответил тоже телеграммой: «Приезжай ко мне устрою. Эрлих».

Не искал Эрлих комнату для Есенина, потому и текст телеграммы опубликован только в 1930 году в книге «Право на песнь». Подозрительно долго отвечал не потому, что в Ленинграде не было квартир, а потому, что долго решали наверху судьбу Есенина. По той же причине он исчез как раз в день приезда Есенина, он лучше всех прочих знал, что комната Есенину не потребуется. Есенину приготовлен каземат.

Потому рапповцы, вапповцы, лефовцы Ленинграда оказались первыми в гостинице «Англетер». Они же первыми поставили свои подписи под протоколом, первыми писали мемуары — свидетельства о самоубийстве поэта. Видели и написали то, что от них требовали.

Вот один из наиболее усердных. Несколько раз, подправляя и дополняя, Всеволод Рождественский пишет: «Я был одним из первых, узнавших о его смерти, и потому мне пришлось присутствовать при составлении милицейского протокола».

Пока Рождественский с милиционером составляли протокол, художник Сварог рисовал уже знакомый нам портрет Есенина.

Потом Вс. Рождественский с завидным упорством будет писать о самоубийстве, внося «поправки», «исправления», «дополнения», «уточнения», «стилистические поправки» в течение почти всей жизни: в 1928 г., 1946, 1959, 1962, 1964, 1974.

А первое свидетельство написал Вс. Рождественский в письме В.А. Мануйлову еще 28 декабря 1925 года:

«В коридоре пусто. Дверь в номер открыта. За столом посредине милицейские составляют протокол. На полу, прямо против двери лежит Есенин, уже синеющий, окоченевший. Расстегнутая рубашка обнажает грудь. Волосы, все еще золотистые, разметались… Руки мучительно сведены».

В 1964–1974 годах в последних воспоминаниях: «Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным, — в нем ничто уже не напоминало прежнего Сергея. Только знакомая легкая желтизна волос по-прежнему косо закрывала лоб. Одет он был в модные, недавно разглаженные брюки. Щегольский пиджак висел тут же, на спинке стула. И мне особенно бросились в глаза узкие, раздвинутые углом носки лакированных ботинок».

Нужны ли комментарии? Взгляните еще раз на «Последний портрет Есенина». А на этом ковре его, завернутым «в трубочку», перетащили в 5-й номер гостиницы. Так предполагал художник, поскольку видел на одежде мусор из ковра. Какие уж тут «отутюженные брюки»\ Какой уж тут «щегольский пиджак»! На рисунке — последствия жестокой драки, стая хищников терзала и рвала его одежду и тело!

Разными глазами смотрели на труп Есенина два художника. Один — глазами порядочного человека. Другой — глазами палачей. Один видел казненного, замученного, истерзанного Есенина. Другой — самоубийцу в отутюженном костюме. Спасибо художнику Василию Сварогу! Разными глазами смотрели на Есенина два человека и по-разному увековечили и его, и себя.

Потом, конечно, лицо загримировали, брюки выгладили, к пиджаку пришили пуговицы. Шрамы замазали, загримировали, а руку выпрямить не смогли, как ни старались. Мертвой хваткой вцепился в трубу парового отопления, до последнего вздоха ослаблял удавку на шее. Так тянулся к жизни этот «самоубийца».

Последний портрет словесных доказательств не требует, потому и был воспроизведен Иваном Лысцовым, к сожалению, только в 1992 году. Журналист Иван Лысцов успел небольшим тиражом издать свою книгу «Убийство Есенина» и стал очередной жертвой на пути к истине. Эта книга с дарственной надписью хранится в архиве сыктывкарца Анатолия Александровича Попова.

Оксенов в «Дневнике» записал: «Когда надо было отправить тело в Обуховку, не оказалось пиджака». О том, что пиджака не оказалось в пятом номере гостиницы «Англетер», пишут и другие. Он не найден до сих пор. Куда же он исчез и почему? На эти вопросы ответил Виктор Кузнецов: пиджак, должно быть, так был испачкан кровью, что остался в пыточной, где истязали Есенина.

Н. Браун: «В номере гостиницы, справа от входной двери, на полу, рядом с диваном лежал неживой Есенин. Золотистые волосы его были откинуты назад. Одна рука, правая, в приподнятом, скрюченном состоянии находилась у самого горла…

(…)Рука, застывшая у горла, свидетельствовала о том, что в какое-то последнее мгновение Есенин пытался освободиться от душившей его петли, но это было уже невозможно.

Мы долго выпрямляли застывшую руку, приводя ее в обычное положение».

И далее: «На лбу Есенина, у переносицы, были два вдавленных, выжженных следа от тонкой горячей трубы отопления, к которой он, по-видимому, прикоснулся, когда все было кончено».

О трубе парового отопления уже было сказано — и неоднократно говорилось и писалось — отопление в то время не работало, следовательно, шрамы были не от ожога. Но никто ни разу не «вспомнил», что «долго выпрямляли застывшую руку Есенина, приводя ее в обычное положение» — хотя присутствовало при этом более десяти человек. Полоснули лезвием бритвы по сухожилиям — потом скажут, что вскрыл себе вены. Никто не написал об этом, да и Н. Браун сообщил только в 1974 году.

Глава 3 Странные смерти на фоне скандала

Период, последовавший за смертью Есенина, ознаменовался чередой странных смертей, в частности самоубийств. Каждый такой уход из жизни вновь и вновь будоражил сознание масс. «Над собою чуть не взвод расправу учинил» (или в другом варианте: «Над собою чуть не полк расправу учинил») — это не случайно оброненная Маяковским фраза.

Обманутые большевистскими лозунгами и прозревшие под влиянием его поэзии молодые люди в знак протеста добровольно уходили из жизни. 1926 год начался групповым самоубийством студентов ВХУТЕМАСА.

Об эпидемии самоубийств говорили многие зарубежные авторы: Борис Ширяев, Владислав Ходасевич, Михаил Коряков. Жившие же в Советской России о самоубийствах молодежи 1926–1927 годов, конечно, не писали. Разве только Владимир Маяковский. Но в Москве, по словам М. Корякова, в Коммунистической академии, в мозговом центре большевизма, проходила большая дискуссия, длившаяся много дней — с 13 февраля по 5 марта.

В ней принимала участие вся «головка», определившая направление так называемой «советской культуры». Основным докладчиком был народный комиссар просвещения Луначарский, а в прениях выступали Карл Радек, Преображенский, Сосновский, Полонский, Кнорин, Фриче, Нусинов, Маяковский, Ермилов и десятки представителей большевистской общественности. Тема дискуссии была сформулирована так: «Упадочное настроение среди молодежи. «Есенинщина».

Отношение к «есенинщине» сформулировал Николай Бухарин в своих «Злых заметках»: «Самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания, явление нашего литературного дня». Он предлагал: «Дать хорошенький залп по «есенинщине».

Автограф стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья…», написанного Сергеем Есениным кровью

Низы «есенинщину» понимали по-другому. М. Коряков в течение десяти лет (с 1928 по 1939), работал разъездным корреспондентом вона! — так говорили в Орехово-Зуеве, так говорили и в нашем Канске, так говорили по всей стране. Так говорила не только интеллигенция, учащаяся молодежь, студенчество, но и фабрично-заводская молодежь». В школьном аттестате М. Корякова тоже значилось: «Насаждал есенинщину», что указывало на его неблагонадежность. В лекции «Есенинщина и советская молодежь», прочитанной М. Коряковым на вечере памяти Есенина в Нью-Йорке 22.12.1950 года и опубликованной в журнале «Возрождение» (Париж, 1951 год, № 15), он говорил:

«Есенинщину» не надо было насаждать, — упадочные настроения среди молодежи распространялись, как полы по ветру (…) Есенин был частью нашей жизни, как ни один другой поэт во всей истории русской литературы.

(…) Не было лермонтовщины, некрасовщины. Не было пушкинщины (…) и после гибели Пушкина не прокатилась волна самоубийств, как она прокатилась после гибели Есенина. Не было блоковщины или даже маяковщины, но была есенинщина, необыкновенно яркое явление в истории русских общественных настроений.

(…) Важно то, что он, как никто другой, сумел затронуть в русских сердцах нечто такое, что Россия всколыхнулась и ответила ему всенародной — поистине всенародной! — любовью».

Современник Есенина, Борис Ширяев (1889–1959) в очерке «Возрождение духа» пишет: «О силе господства Есенина в сердцах русской молодежи достаточно свидетельствует такой факт: после его трагической смерти по всей России стали стихийно возникать группы молодежи, обрекавшие себя на самоубийство, которое они совершали под тенью березок, дерева, посвященного Есенину, русского дерева, как бы олицетворяющего собою его нежную, душистую поэзию. Это была трагичная эпидемия самоубийств, свидетельствовавшая о глубоком кризисе, поразившем наполненные чуждым содержанием души русской молодежи».

Из письма И.М. Касаткина Максиму Горькому. Москва, 4 февраля 1926 г.:

«Только что похоронили Есенина. Есть и еще прямые кандидаты (…) и душа моя в неизбывной тревоге: а вдруг позвонит телефон, и сообщат, что с Орешиным (он на днях уже вешался), с Александровским или с Клычковым — несчастье (…)

Ох, Алексей Максимович! Воистину талантлив русский человек. Вы это сами знаете. Но если б Вы видели, как тяжко живут братья писатели! Соболь трижды травился. Гладкова мы отправили в Севастополь на лечение — издергался до трясу. Орешина теперь подкарауливаем, чтоб увести в психиатрическое отделение. Прошлый год удавился даровитый мальчик — поэт Кузнецов. Пьет тяжкую и хандрит Вольнов. А смерть Есенина меня прямо сразила с ног (…) до сей поры не могу опомниться!

И все это близкие, дорогие, милые!.. Огромная потеря.

Полагаю, в истории литературы нашей еще не было столь тяжкой атмосферы в жизни писательской».

Не могли остаться незамеченными и смерти тех, кто сопровождал гроб с телом Есенина: 9 февраля 1926 года умерла Лариса Рейснер, 5 марта — Дмитрий Фурманов, 7 июня застрелился на Тверском бульваре поэт Андрей Соболь.

Г. Колобов в письме С. Толстой-Есениной пишет 15 июня:

«Плохая история с Соболем. Нехорошо, скверно. Вероятно, Сережа дал толчок, и начал клубок разматываться. Говорят, что плохо с Орешиным. Москва бурлит, кипит, словно котел».

На грани катастрофы находился Петр Орешин. Его жена сообщает С. Толстой-Есениной:

«Больно и жутко смотреть на него., Только одно твердит: «Устал жить, не могу больше жить».

20 июля 1926 г. после выступления на объединенном пленуме скоропостижно скончался от разрыва сердца Ф.Э. Дзержинский. Главный чекист, железный Феликс, к этому времени уже отстраненный от своей должности, должно быть, оказался недостаточно железным. Его заменил Яков Агранов, палач и инквизитор.

23 июля 1926 г. ушел из жизни патриарх российского искусства Виктор Михайлович Васнецов, тоже не поладивший с советской властью. И хотя он был уже в преклонном возрасте, но и эта смерть болью отозвалась в среде московской интеллигенции. Братья Васнецовы — хранители русской старины — выступали против уничтожения храма Христа Спасителя и тяжело переживали уничтожение русской культуры. Младший из братьев, Аполлинарий Михайлович, в 1926 г. создал последнее большое полотно с символическим названием «Все в прошлом» с посвящением ушедшему брату и «замолчал» на весь отведенный судьбой срок.

Год 1926-й завершился трагическим аккордом — самоубийством Галины Бениславской.

Добровольный уход из жизни молодой женщины, самоотверженно любившей Есенина, был открытым вызовом тем, кто беспощадно травил его при жизни. Она так и написала в предсмертной записке:

«В этой могиле для меня все самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу».

Случилось это 3 декабря 1926 года на могиле Сергея Есенина. Она и похоронена рядом с ним.

«Есенинские строки — «В этой жизни умереть не ново» — начали действовать быстро и без промаха», — напишет потом Илья Шнейдер.

Невообразимое после смерти поэта творилось не только в обеих столицах — по всей стране. Казалось, что только теперь, с гибелью Есенина, народ потерял все: и родину, и надежду на ее возрождение.

Следует принять во внимание, что вся эта мрачная, тяжелая атмосфера в стране сопровождалась сенсационным есенинским «Посланием Демьяну» «с того света» и не утихавшими разговорами вокруг него. Распространилось стихотворение сразу после гибели Есенина в начале 1926 года, а к середине года, когда начало печататься за рубежом под именем Есенина, оно получило «второе дыхание». И стало не просто сенсацией — громом среди ясного неба.

Тот же Б.Н. Ширяев, приводя в сокращении вариант есенинского «Послания евангелисту Демьяну Бедному», замечает: «Конечно, не напечатанного ни в одном коммунистическом журнале, однако, с необыкновенной быстротой распространенного в рукописях по всей России и получившего созвучие в миллионах сердец».

В результате невиданного в истории русской (да и мировой) литературы подпольного тиражирования стихотворения, которое прочно связывалось с именем Сергея Есенина, Демьян Бедный превратился в главную мишень всенародного негодования. Обрушившийся было на него гнев возмущенных российских христиан за антирелигиозную похабщину, сочиненную в угоду правительству, перерос в еще более мощную волну, поскольку теперь Демьян выступал еще и в роли главного виновника гибели любимейшего поэта России.

Нравственную атмосферу того времени обрисовывает в своих воспоминаниях и Николай Николаевич Захаров-Мэнский:

«Целый год мы жили под каким-то гипнозом этого имени, сотни поэтов посвятили ему стихотворения; неразумные подражатели кончали самоубийством, повторяя его стихотворения; о нем, о котором при жизни было написано несколько статей, написали тома; критики переспорили друг друга на диспутах, доказывая то, что для всякого и без них было понятно и ясно; Приблудные, Ковыневы, Наседкины (…) перепели его стихотворения; барышни, никогда не читавшие Есенина, влюбились в его фотографию, и даже обыватели, которым решительно все равно, что кругом них происходит… даже они со злорадством произносили имя Есенина: «Вот, мол, тебе. Советская власть, и кукиш с маслом». При чем тут, собственно говоря, был кукиш и при чем Советская власть, так, в сущности, и осталось невыясненным, но факт остается фактом — даже они заинтересовались Есениным и упивались безграмотнейшей подделкой под него — «Письмом к Д. Бедному», от которой бы до ушей покраснел бедный Сережа.

А сколько появилось его друзей, приятелей, товарищей?! Всякий, с кем Сергей выпил бутылку пива или матерно выругал в пьяном виде, стал писать о нем воспоминания…

Откуда-то из всех нор повылезла прятавшаяся там пошлость — и ну делить посмертную славу покойного».

Воспоминания Захарова-Мэнского «Только несколько слов», написанные по свежим следам, почти единственная иллюстрация той обстановки в стране, которая создалась с появлением нелегального есенинского «Послания…» и которая потребовала от правительства решительных мер.

Что это за «Послание…» и почему вызвало у коммунистической власти такой гнев, мы поговорим особо. Ибо есть все основания утверждать, что именно оно ускорило гибель Есенина, стало ее непосредственной причиной.

«Решительные меры» осуществлялись по двум направлениям. С одной стороны, подвергалось сомнению, а то и категорически отрицалось авторство Есенина, а с другой — дискредитировалось все написанное поэтом. Цель преследовалась одна: стереть на веки вечные даже память о самом любимом, самом русском стихотворце и его поэзии.

«Сверху» партийные идеологи писали установки, что отныне и навсегда на Есенина следует смотреть как на «психобандита», пьяницу и хулигана, а на его поэзию — как на «лирику» взбесившихся кобелей и сисястых баб».

А «снизу» помогали «друзья»: пересматривали, дописывали и поправляли свои прошлогодние, уже изданные воспоминания.

Вот почему начиная с 1927 г. и у нас, и за рубежом огромной лавиной хлынули пасквили, выдаваемые за мемуарную литературу. Вот почему, предав земле «тело великого русского поэта» и пообещав многое сделать для увековечения его памяти, правительство почти сразу «забыло» все свои обещания, а на поэзию наложило запрет.

В статье Вл. Виноградова есть одна фраза, на которую следует обратить особое внимание:

«Архивно-следственные материалы ОГПУ… поведали нам, что весной 1926 г., ровно через полгода после получения первых сигналов о стихотворении, оперативники вышли на сотрудника «Крестьянской газеты» Горбачева».

Этот сотрудник, естественно, был арестован. Случилось это 20 мая 1926 года. Мы еще вернемся к судьбе Горбачева, которого назначили автором скандального послания к обласканному властью Демьяну Бедному. А пока вспомним, что происходило в жизни Есенина во время «получения первых сигналов о стихотворении». Поэт лег в клинику, чтобы «избавиться кой от каких скандалов», а лучше сказать избежать больших неприятностей («психов не судят»).

Глава 4 Большевистский апостол

Чтобы понять, почему столь остро коммунистические власти среагировали на внешне безобидное «частное» послание, следует обратиться к предыстории его появления.

Известно, что в 1920-х годах развернулась борьба с церковью. Время было выбрано подходящее — страну постиг невообразимый голод. Воспользовавшись моментом, Ленин провозгласил: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Чем большее число представителей реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении не смели и думать».

Активнее прочих к правительственному заданию подключился пролетарский поэт Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов), сочинивший большое количество стихотворений и басен антирелигиозной тематики. А в 1925 году он закончил свою наиболее скандальную поэму «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна». Воспитанник старой школы. Бедный хорошо знал Библию, читал ее в свое время на старославянском языке. 37 глав его поэмы — оскорбительное для верующей России опровержение христианского учения — публиковались с некоторыми перерывами в главной газете большевиков «Правде» в период с 12 апреля до конца мая 1925 года. Даты подчеркиваю особо, так как пока не опубликованы архивные документы, только они на сегодняшний день могут быть «свидетелями обвинения».

Бедный и прежде никогда не сдерживал себя в выражениях, «приближая свой язык к народу». А эта поэма, очевидно, писалась вообще по принципу: чем похабней, позабористей — тем лучше.

Вл. Виноградов, автор статьи «Я часто думаю — за что его казнили?», опубликованной в «Независимой газете» 29 апреля 1994 года, дает такую характеристику «Новому завету без изъяна…»: «Сочинение Д. Бедного, написанное в грубой и развязной форме с использованием текстов священной книги, изображает жизнь Христа как сплошную цепь пьянства и распутных похождений». В качестве примера предлагаю читателям следующие строчки пасквиля:

Повторяя Евангелие точка в точку.
Соблюдая «Христов штат» без изъятия:
Была «богородица» и «апостольская братия»,
А что до «мироносных жен»…
Перли они на Христа, как на рожон.
Не было Христу от них отбою,
И все смазливые собою.
И готовые лобзать Христа
И в плешь, и в уста…
… По доносам церковных фарисеев и книжников.
Чумазого Христа и его сподвижников
Земная власть тащила на расплату.
Водя их от Понтия к Пилату,
И по приговору суда Ввергала — кого куда.
Со всеми Христами была одна история.
Вплоть до Распутина Григория.

Понятно, что реакция на подобные стихи не заставила себя ждать. Тысячи проклятий верующих обрушились на голову богохульника. Раздавались требования запретить это безнравственное произведение. Скандальная «популярность» Демьяна Бедного перешагнула рубежи нашей державы. В Англии из-за «Нового Завета…» был запрещен доступ к «Правде»: Хула. Кощунство. Профанация.

Читаем у Вл. Виноградова далее: «По свидетельствам исследователей, публикация в «Правде» и других изданиях демьяновского сочинения вызвала в то время бурю протеста в СССР и за рубежом. В общем потоке возмущений особое значение имело стихотворение в защиту Христа, где автором значился Есенин. Оно стало ходить по рукам и приобрело общественный резонанс, так как было направлено против официальной политики большевиков в области антирелигиозной пропаганды».

15 марта 1926 года в письме Варавве А.П., переводчику на украинский язык «Нового Завета…», Демьян Бедный пишет: «Мне надо ответить более чем на пятьсот писем, полученных от возмущенных христиан, тут надо предисловие писать аховое. А я вообще не в рабочей полосе, раскис как-то». Лукавил, недоговаривал Демьян: есенинское «Послание…» начисто вышибло его из житейской колеи. Оно било «правительственного» поэта Демьяна Бедного, что называется, не в бровь, а в глаз. «Послание…» было таким издевательством, такой ядовитой насмешкой, после которой Д. Бедный быстро стал терять свой авторитет и популярность. Достигший славы Герострата Демьян, однако, попытался ответить всем оппонентам в своем обычном тоне похабника и балагура стихотворением «Христианнейшим». Но спокойная жизнь его кончилась. «Блудливого» Демьяна по русскому обычаю «вымазали дегтем» и «вываляли в перьях».

23 июня 1926 года ярчайшее из нелегальных стихотворений было опубликовано в Берлине в издательстве «Русь-Берлин» как посмертное стихотворение Есенина и в последующие годы в зарубежной печати появлялось со ссылкой на авторство Есенина.

Теперь каждый верующий, который безуспешно требовал урезонить богохульника Демьяна, мог бросить ему в лицо:

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил.
Ты не задел Его своим пером нимало.
Разбойник был, Иуда был.
Тебя лишь только не хватало.
Ты сгустки крови со креста
Копнул ноздрей, как толстый боров.
Ты только хрюкнул на Христа,
Ефим Лакеевич Придворов.

Д. Бедный в первые годы советской власти привык к почету и уважению. Популярность его была необычайно велика, песни пела вся страна. Даже Есенин констатировал увлеченность «крестьянского комсомола» «агитками Бедного Демьяна». Главный пролетарский поэт много ездил по стране, выступал, поучал старших и воспитывал начинающих. Всерьез предлагалось «одемьянить» всю советскую литературу. В опубликованном в «Правде» приветствии Демьян Бедный охарактеризован как «певец и боец революции», «любимец массы», «народный поэт». В апреле 1923 года заслуги его были отмечены высокой правительственной наградой — орденом Красного Знамени.

И правительственный поэт Демьян Бедный не намерен был мириться с распространившимся нелегально есенинским «Посланием…», в котором он был ошельмован как последний прохиндей и стал притчей во языцех. Он требовал разоблачений! Требовал, рассчитывая на поддержку Сталина, который считался с Демьяном и свою книгу «Революция в Китае» преподнес ему с дарственной надписью. Демьян был своим человеком в кремлевской семье, был по существу проводником большевистской политики в массы.

Таким образом, «Послание…» наносило оскорбление не только поэту Бедному, но и советской власти в целом, которая проводила в жизнь ленинские заветы, гласные и негласные, и продолжала беспощадную борьбу с церковью и духовенством. Самое обидное для властей: нелегальное есенинское «Послание…» уже нельзя было объяснить как пьяную выходку Есенина. Всем было ясно, что самиздатовское стихотворение является осмысленным поэтическим актом, означающим несогласие с государственной политикой.

В яростной борьбе двух стихий земные боги вершили судьбы людей, а «Послание Демьяну», думается, помогло ускорить гибель Есенина. Наверху не могли позволить дискредитировать и срывать успешно начатую кампанию по уничтожению Церкви и православной веры.

Глава 5 По заметенным следам

Первые сведения о «Послании Демьяну» содержатся в воспоминаниях Матвея Ройзмана:

«О стихотворении Есенина я узнал от Ефима Алексеевича (Д. Бедного), который положил передо мной на стол это «Послание». В нем Демьян поносился за то, что выступил со стихотворным фельетоном против Христа. Как мог Сергей, сам написавший не одну богоборческую поэму, выступить по этому поводу против Демьяна? Сами же рифмованные вирши «Послания» ни по мастерству, ни по форме, ни по словарю не походили на стихи Есенина. Ефим Алексеевич это понимал, он хотел только подтверждения, которое и не заставило себя ждать. (Хотя в апреле 1926 года старшая сестра Сергея Катя выступила в «Правде» с опровержением есенинского авторства «Послания», оно продолжало нелегально распространяться под его именем,) Благодаря настоянию Ефима Алексеевича автор фальшивки был обнаружен: им оказался графоман с контрреволюционным душком, некий Горбачев, который и был выслан из Москвы в Соловки».

Окончивший церковно-приходскую школу, где Библией, «как кашей, кормили», Есенин признавался: «Рано посетили меня религиозные сомнения. В детстве у меня были очень резкие переходы: то полоса молитвенная, то необычайного озорства, вплоть до желания кощунствовать и богохульствовать». Тем не менее Есенин с восхищением отзывался о Библии: «Какая прекрасная книжища, если ее глазами поэта прочесть».

Доказать принадлежность «Послания…» Есенину, не имея черновых рукописей, непросто. К тому же, как свидетельствует Иван Старцев, поэт «никогда не планировал на бумаге. В черновиках его редко можно обнаружить следы кропотливого писательского труда. Он брался за перо с заранее выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворный наряд. Если это ему почему-либо не удавалось — стихотворение бросалось».

Выход один: идти по следам выношенных мыслей! Конечно, «Послание…» — вещь нелегальная и наверняка претерпела изменения при рукописном тиражировании. И все же кое-какие намеки на то, что поэма продумывалась, найти можно.

В частности, в есенинских «Стансах» недвусмысленно заявлено о неприятии поэтического метода Демьяна Бедного: «Я вам не кенар, я поэт. И не чета каким-то там Демьянам». В письме Есенина из Тифлиса, адресованном Анне Берзинь, тоже содержится намек на негативное отношение к творцу антиклерикальных агиток: «Демьяновой ухи я теперь не хлебаю». Органичным в этом ряду видится также имя «Ефим Лакеевич Придворов».

Далее. «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна» начал печататься в газете «Правда» с 12 апреля 1925 года, именно в те дни, когда Есенин лежал в бакинской больнице «Водник». А через неделю, 19 апреля, в день Пасхи, поэт в письме Галине Бениславской сообщает: «Пишу большую вещь». Какую? К сожалению, сохранилась только пятая, с прощальными приветами, страница этого письма. Но известно, что произведения, равные по объему и форме «Посланию…», Есенин причислял к поэмам. Так что вполне возможно, что речь шла именно об ответе Демьяну, и утраченные страницы содержали строки из самого стихотворения.

Известно также, что подписанное Есениным «Послание…» было обнаружено в следственном деле «Воскресенья» — религиозно-философского кружка, организованного в Петрограде в 1917 году философом Александром Александровичем Мейером и разгромленного НКВД в декабре 1928 года. Стихи были изъяты у рабочего Алексея Михайловича Мишанова, проходившего по этому делу.

В 1993 году бывший работник архива КГБ города Сыктывкара В. Полещиков в статье, опубликованной в журнале «Родники Пармы», приводит следующий факт: за хранение стихотворения Есенина «Послание Демьяну Бедному» была расстреляна фрейлина царского двора А. Штоквич.

Самое раннее упоминание о запрещенных есенинских стихах относится к 1926 году.

2 октября 1926 года в Ленинграде Маяковский принял участие в обсуждении доклада А.В. Луначарского «Театральная политика советской власти», в котором содержалась критика Михаила Булгакова. Перед нами часть стенограммы выступления «агитатора, горлана, главаря»:

«— В чем не прав совершенно, на 100 %, был бы Анатолий Васильевич? Если бы думал, что эта самая «Белая Гвардия» является случайностью в репертуаре Художественного театра… Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть — и пискнул. А дальше мы не дадим.

— Запретить? (Голос с места).

— Нет, не запретить. Чего вы добьетесь запрещением? Что эта литература будет разноситься по углам и читаться с таким же удовольствием, как я двести раз читал в переписанном виде стихотворения Есенина».

Итак, в октябре 1926 года (не прошло и года после гибели Есенина!) Владимир Маяковский утверждает, что имеют хождение нелегальные стихи поэта. И автором называет не кого-нибудь, а Есенина.

Стенограмма сохранила и утверждение о том, что многие стихотворения Есенина были изъяты и в печати не появлялись.

Впрочем, исследователи творчества Есенина не признают за ним авторства «Послания евангелисту Демьяну», утверждая, что по стилю это не есенинская поэма. Но разве все предыдущие поэмы — это привычный Есенин? Даже любимая самим поэтом поэма «Пугачев» хоть чем-то напоминает тонкого, лиричного Есенина? И разве не известен литературоведам тот факт, что и современники Есенина не всегда узнавали голос мастера? Об этом, в частности, свидетельствует, письмо В. Вольпина от 18 августа 1924 года: «Случайно прочитал Вашу «Песнь о великом походе». Она меня очень порадовала несколькими своими местами, почти предельной музыкальной напевностью и общей своей постройкой. Хотя в целом, надо сказать, она не «есенинская». Вы понимаете, что я хочу сказать?»

Из всех крупных вещей, кроме, может быть, последней эпической «Анны Снегиной», «Послание евангелисту Демьяну» — гораздо более «есенинская» вещь, чем некоторые другие. Если бы, к примеру, не было четко засвидетельствовано авторство «Черного человека» или «Страны негодяев», их бы с еще большей уверенностью отвергли за «непохожестью».

Глава 6 Ухтинский след есенинского стихотворения

Есенина знают оболганным и урезанным.

Рюрик Ивнев

В ухтинском «Мемориале» много лет хранится экземпляр стихотворения, которое через тюрьмы, этапы и лагеря ГУЛАГа пронесли заключенные. Из соображений безопасности стихотворение практически не записывалось, а хранилось в памяти, поэтому имели хождение разные версии. Сохранившийся вариант сберег В.П. Надеждин — очень известный и уважаемый в Ухте человек. Его дед-священник был расстрелян в двадцатые годы прошлого века, а сам Василий Петрович пять лет провел в лагерях. Причиной ареста стала невзначай брошенная фраза с емким словом «шашлычник». Кто подразумевался под этим словом, догадаться нетрудно. Надеждин за это поплатился свободой.

В 1960-е годы Василий Петрович и его жена Антонина Ефимовна показали мне пожелтевший листок. Из их объяснений я узнала, что автором стихотворения «Послание евангелисту Демьяну Бедному», за хранение или чтение которого репрессировали, ссылали на Соловки и даже расстреливали, заключенные УХТПЕЧЛАГа всегда считали Сергея Есенина.

Пришло время и нам познакомиться с этим стихотворением (курсивом даны варианты),

Послание евангелисту Демьяну Бедному
Я часто размышлял, за что Его казнили.
За что Он жертвовал своею головой?
За то ль, что, враг суббот.
Он против всякой гнили
Отважно поднял голос свой?
За то ли, что в стране проконсула Пилата,
Где культом кесаря полны и свет, и тень.
 Он с кучкой рыбаков из бедных деревень
За кесарем признал лишь силу злата?
За то ль, что, разорвав на части лишь Себя, (За то ли, что Себя на части раз дробя,)
Он к горю каждого был милосерд и чуток
И всех благословлял, мучительно любя,
И маленьких детей, и грязных проституток?
Не знаю я, Демьян, в «Евангелье» твоем
Я не нашел ответа.(правдивого ответа)
В нем много бойких слов, (пошлых слов)
Ох, как их много в нем.
Но слова нет, достойного поэта.
Я не из тех, кто признает попов.
Кто безотчетно верит в Бога,
Кто лоб свой расшибить готов.
Молясь у каждого церковного порога.
Я не люблю религии раба.
Покорного от века и до века,
И вера у меня в чудесное слаба —
Я верю в знание и силу человека.
Я знаю, что, стремясь по чудному пути, (по нужному пути)
Здесь, на земле, не расставаясь с телом,
Не мы, так кто-нибудь ведь должен же дойти
Воистину к божественным пределам.
И все-таки, когда я в «Правде» прочитал
Неправду о Христе блудливого Демьяна,
Мне стыдно стало так, как будто я попал
В блевотину, низверженную спьяна.
Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос —
Далекий миф. Мы это понимаем.
Но все-таки нельзя, как годовалый пес.
На все и вся захлебываться лаем.
Христос — сын плотника — когда Он был казнен, (когда-то был казнен)
(Пусть это миф), но все ж, когда прохожий
Спросил Его: «Кто ты?», ему ответил Он:
«Сын человеческий», а не сказал: «Сын Божий».
Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,
И не было Его в стране Пилата.
(Платонов «Пир» — вот кто нам дал Сократа) Так что ж, от этого и надобно подряд
Плевать на все, что в человеке свято?
Ты испытал, Демьян, всего один арест
И ты скулишь: «Ох, крест мне выпал лютый!»
 А что ж, когда б тебе голгофский дали б крест?
Иль чашу с едкою цикутой? (Хватило б у тебя величья на минуту?)
Хватило б у тебя величья до конца
В последний раз, по их примеру тоже.
 Благословлять весь мир под тернием венца
И о бессмертии учить на смертном ложе?
Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил.
 Ты не задел Его своим пером нимало.
 Разбойник был. Иуда был.
Тебя лишь только не хватало.
Ты сгустки крови со креста
Копнул ноздрей, как толстый боров.
Ты только хрюкнул на Христа,
Ефим Лакеевич Придворов.
Но ты свершил двойной и тяжкий грех
Своим дешевым балаганным вздором:
Ты оскорбил поэтов вольный цех
И скудный свой талант покрыл позором. (И малый свой талант покрыл большим позором)
Ведь там, за рубежом, прочтя твои «стихи».
Небось, злорадствуют российские кликуши:
Еще тарелочку Демьяновой ухи.
Соседушка, мой свет, пожалуйста, покушай!
А русский мужичок, читая «Бедноту»,
Где лучший стих печатался дуплетом, (Где образцовый стих печатался дуплетом)
Еще отчаянней потянется к Христу,
Тебе же мат пошлет при этом. (А коммунизму «мать» пошлет при этом)
Позже стали известны заключительные строки «Послания…»:
Тысячелетия прошли, должно быть, зря,
Коль у поэта нет достойней речи.
Чем та, что вырвалась из пасти дикаря:
«Распни! Распни Его!
В Нем образ человечий!»

В период хрущевской оттепели я послала этот текст в Константиново в Есенинский музей. Сестры Есенина тогда еще были живы, и я, конечно, надеялась, что они подтвердят авторство. В своем письме я старалась убедить их, что столь блестящее стихотворение мог написать только Есенин. Ответа не получила и, естественно, обиделась.

Только многолетняя работа в ухтинском «Мемориале» помогла мне понять истинную причину ее молчания. Екатерина Александровна Есенина, не ответив на письмо (а, возможно, и благоразумно уничтожив его), тем самым оберегла от неприятностей не столько меня, сколько прошедшего через сталинские лагеря В.П. Надеждина. Ему бы точно не поздоровилось за хранение и распространение этого стихотворения. Посылая в Константинове свое письмо, я епде не знала, что Екатерина Александровна, ее муж и все друзья Есенина пострадали от репрессий и гонений, начатых еще Троцким и продолженных Вождем народов.

Со времен Пушкина ничья гибель не вызывала такого брожения в народе, как смерть Есенина. Все, кто верил в самоубийство и кто не верил, были убеждены: поэт был доведен до такого состояния. Есенин — первая жертва политических репрессий, с него начинается новая эра в уничтожении русской интеллигенции. Лучших из лучших. Вы можете возразить мне: почему с Есенина? Ведь были же до него расстреляны Гумилев, Ганин и другие. Но в случае с ними была соблюдена хоть какая-то видимость «революционной законности». Именно с Есенина начинается тот беспредел, о допустимости которого говорил Маркс, называя революционную этику «словесным хламом». Ленин вообще не сомневался, что история таких, как он, оправдает, и выдавал индульгенции на отпущение грехов будущим «громилам и шарлатанам».

С Есениным случилось чудовищное превращение: его подчистили, подкрасили, увековечили и поставили на полку рядом с теми, кто травил и преследовал поэта. А его «беспризорные дети» — стихи — бродят по свету в поисках своего казненного родителя.

«Послание евангелисту Демьяну Бедному», сохраненное Надеждиным, никогда в советской печати не появлялось даже в качестве приписываемых Есенину. Оно и до сих пор остается в числе «нереабилитированных» произведений. Стихотворение опубликовано было только в 1990 году на страницах еженедельника «Книжное обозрение» (А. Лацис, статья «Ищем неизвестного поэта»), потому и не попало в вышедшее совсем недавно Полное собрание сочинений Сергея Есенина.

Глава 7 Ответ из есенинской комиссии, или Новая заморочка

Обычно, чем больше расследуешь, тем меньше остается нерешенных задач.

В деле Есенина все наоборот, загадки плодятся в арифметической прогрессии.

Э. Хлысталов

В юбилейный есенинский 1995 год «Послание евангелисту Демьяну Бедному» с нашими выкладками и соображениями ухтинские краеведы послали в Москву, в есенинскую комиссию. С полученным ответом считаю необходимым ознакомить читателя.

«Автором (или авторами) рукописи проделана значительная поисковая работа. Она могла бы быть более успешной, если б в круг внимания исследователя попали факты, уже обнаруженные литературоведами и вошедшие в научный оборот… Например, сюжет со стихотворением «Послание евангелисту Демьяну». В рукописи приводится свидетельство М. Ройзмана, что стихи эти написал «некий Горбачев», на основе того, что никто не знал такого поэта Горбачева, версия отвергается. И напрасно.

Стихотворение «Послание евангелисту Демьяну» написал именно Горбачев Николай Николаевич (1888–1928?), писавший стихи и газетные статьи. Это имя в зарубежной печати было названо еще в 1949 г. (газ. «Новое русское слово», Нью-Йорк, 13 февраля). У нас же история с Горбачевым и «Посланием…» описана в статье Вл. Виноградова «Я часто думаю — за что его казнили?», опубликованной в «Независимой газете» 29 апреля 1994 года.

С. Кошечкин. Москва, 18 мая 1995 г.»

Ответ С. Кошечкина, прямо скажем, озадачил. Как же так, в Америке знают автора, а в России ни одного есениноведа всерьез не заинтересовало такое замечательное стихотворение. Достаточно ли оснований для того, чтобы считать его подделкой под Есенина? Почему никто не хочет замечать, насколько оно глубоко выстраданное, прочувствованное, продуманное? Да и писал его, по всему видно, человек, близко знавший Демьяна Бедного: и фамильярный тон, и обрапдение на «ты», и подробности его биографии — все указывает на это. Ты испытал, Демьян, всего один арест И ты скулишь: «Ох, крест мне выпал лютый». Эти строки написаны с какой-то затаенной внутренней обидой не только за оскорбленного Христа. Нет, не все здесь так однозначно. С этим стихотворением связана какая-то тайна. Пушкин отрекался от «Гавриилиады»: «Приписывают ее мне; доносили на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы». Есенин от «Послания…» сам не отказывался. Его уже не было, когда стихотворение нелегально распространилось по России.

«Факты, уже обнаруженные литературоведами и вошедшие в научный оборот…», — пишет С. Кошечкин. То есть, следуя совету С. Кошечкина, мы должны считать «вошедшими в научный оборот» и факт горбачевского авторства, и есенинское хулиганство, и есенинское пьянство, и обвинения в многоженстве, и прочие традиционные несуразности — все то, что нарисовали черными красками его друзья-доброжелатели. И не имеем права усомниться, так ли было на самом деле, только потому, что это факты, «обнаруженные литературоведами»?

Очень удивил совет не отвергать поспешно версию, что автор «Послания…», некий Горбачев Н.Н. Акак же быть с другим фактом «научного оборота», который есенинская комиссия сама поспешно отвергает: в 1926 году все называли Есенина автором «Послания…» — и в России, и за рубежом? Да и кто же такой, этот самый Горбачев?

Матвей Ройзман, на которого мы ссылались в своих материалах, имел в виду не Николая Николаевича, а Георгия Ефимовича Горбачева. Неужели о существовании этого человека есенинской комиссии не известно? Горбачев Г.Е. — критик, литературовед, сотрудник Пушкинского дома, ученый, которому Эрлих передал последнее есенинское стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…», написанное кровью. Этот Горбачев был сослан в Соловки в 1930-е годы, правда, из Ленинграда, а не из Москвы, как указывает Ройзман. О нем писали сотрудники Ленинградского общества «Мемориал», хотя сведения у них оказались неполными.

Осталось непонятным и то, почему наше настойчивое желание исследовать до конца версию о есенинском авторстве «Послания» вызвало такое единодушное отрицание в научных кругах есениноведов.

Все это удивляло и заставляло размышлять — вопросы просто обрушились на нас, и их становилось все больше и больше. Почему ставится под сомнение личная подпись Есенина под одним из экземпляров? Почему мы должны верить, что в 1949 году журналисты в Нью-Йорке лучше знали об авторстве, чем сталинские заключенные, которые и осуждены-то были за это есенинское стихотворение? Или, может, все дело в том, что бранные определения — «Ефим Лакеевич Придворов», «толстый боров», «хрюкнул», задевающие пролетарского поэта, кажутся чрезмерными для есенинской комиссии, которая хотела бы видеть поэта только певцом русского березового ситца и всепрощающим светлым Лелем?

Захотелось понять и разобраться, зачем настойчиво приписывают авторство «Послания…» то Горбачеву, то Ганину? Кто в свое время заставил Екатерину Есенину через газету писать отречение? Не сама же она репхила выступить на страницах центральной печати. Кому и почему уже в конце XX века выгодно было путать есенинские следы?

Пришлось заново и критически перечитать и переосмыслить всю мемуарную литературу, переоценить все до сих пор написанное. Ну а когда выяснилось, что Екатерина Александровна Есенина тоже подвергалась репрессиям, когда составился огромный список репрессированных и убиенных из ближнего и дальнего Есенинского круга, многое стало понятным.

Помогли новые публикации не только о Есенине, но и обо всей нашей истории и революции: новое о Ленине, о Сталине, не известные ранее произведения Троцкого, Бухарина, Радека и других политических деятелей.

Зарубежные источники, на которые указывали в есенинской комиссии, нам тогда были недоступны, да и надо было прежде всего разобраться «в собственном хозяйстве».

Первым делом выяснить, не связано ли с Есениным «низложение» самого Демьяна Бедного?

Глава 8 Демьяна надо раздемьянить»

Передовица была блестящая, чтобы не сказать — сокрушительная. Она гневно обличала в общих чертах все, а редактора разносила в клочья.

Эдгар По

О том, как Демьян Бедный попал в опалу, поведала Муза Канивез, жена Федора Раскольникова:

«Демьян Бедный рассказал Раскольникову в моем присутствии следующую историю: одно время Сталин приблизил к себе Демьяна Бедного, и тот сразу стал всюду в большой чести. В то же время в круг близких друзей Демьяна затесался некий субъект, красный профессор по фамилии Презент.

Эта личность была приставлена для слежки за Демьяном. Презент вел дневник, где записывал все разговоры с Бедным, беспощадно их перевирая.

Однажды Сталин пригласил Демьяна Бедного обедать (…) Возвратясь из Кремля, Демьян рассказывал, какую чудесную землянику подавали у Сталина на десерт. Презент записал: «Демьян Бедный возмущался, что Сталин жрет землянику, когда вся страна голодает».

Дневник был доставлен «куда следует», и с этого началась опала Демьяна».

Очень может быть, что так все и было, ведь доносили же сексоты на Михаила Булгакова: мол, в «Роковых яйцах» есть злобный кивок в сторону покойного тов. Ленина: лежит мертвая жаба, у которой даже после смерти осталось злобное выражение на лице». Сексоты поступали так едва ли не с каждым, кого «пасли»: от себя добавляли все, на что способна была их фантазия.

Гадостей и оскорблений в свой адрес Сталин никому не прощал. И все же велика вероятность, что Демьян Бедный сумел объясниться со Сталиным, доказать ему несостоятельность возводимой на него клеветы.

Работник аппарата ВЦИК Михаил Яковлевич Презент (1898–1935 гг.) недолго домысливал наблюдаемые им в жизни ситуации, а Демьян прожил еще до 1945 года. Хоть и сшибли Демьяна со всех высоких постов, хоть и задело его «красное колесо», но не подмяло, не укатало в лагерную пыль.

В чем была наиболее вероятная причина ниспровержения Первого пролетарского поэта Демьяна Бедного, объяснил Н. Эвентов, исследователь его творчества: «Поэт на пороге 1930-х годов так торопился откликнуться на все события жизни, так увлекся скорописаниему что не заметил, как стал отставать от эстетических и культурных запросов читателей (…) Он решал иные темы с той простодушной прямолинейностью, какая соответствовала, скажем, задачам фронтовой агитации 1918–1919 года, но оказалась поверхностной и мало убеждающей в обстоятельствах нового, более сложного времени».

Советский литературовед говорит об ошибках Д. Бедного очень деликатно, туманно. А вот Сталин в своем письме «придворному» поэту совсем не церемонился:

«Вы вдруг зафыркали и стали кричать о «петле», В чем существо Ваших ошибок? Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР увлекла Вас сверх меры и, увлекши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое.

Весь мир признает теперь, что центр революционного движения переместился из Западной Европы в Россию. Революционеры всех стран с надеждой смотрят на СССР как на очаг освободительной борьбы трудящихся всего мира, признавая в нем единственное свое отечество. Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу.

А вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс и подняться на высоту задач певца передового пролетариата стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что нынешняя Россия представляет сплошную «Перерву», что «лень» и стремление «сидеть на печке» является чуть ли не национальной чертой русских вообще».

Сталину вторил Троцкий: «Не только не надо одемьянивать литературу, но самого Демьяна надо раздемьянить до нитки».

Таким образом, Демьяну Бедному был вынесен приговор. Что же спасло пролетарского поэта? Заступничество Луначарского и Серафимовича? Покаянное письмо Сталину о признании своих ошибок, отправленное 8 декабря 1930 года? Дамоклов меч был уже занесен — Сталин подготовил статью, которая появилась в «Правде» 12 декабря 1930 года.

Статья Сталина предназначалась, конечно, не только пролетарскому поэту. Она требовала поставить в одну шеренгу всех мастеров культуры. А надоумил вождя призвать «к выравниванию» своим письмом пролетарский писатель Максим Горький. Небольшой житейский совет, данный из самых добрых побуждений, стал причиной больших драматических событий. Вот как это было.

Прошел год Великого Перелома. Страна тяжело, но с большим подъемом выбиралась из разрухи. Максим Горький убедился в этом лично, поездив по стране в 1928–1929 годах. Свои впечатления от увиденного он изложил в очерке «По Союзу Советов». Но на Западе обрапдали внимание прежде всего на критику, регулярно появлявшуюся в советских газетах. А в них преобладало самобичевание. Вот об этом «буревестник» в 1929 году и написал Сталину.

В ответном письме М. Горькому Сталин соглашается:

«Возможно, что наша печать слишком выпячивает наши недостатки, а иногда даже (невольно) афиширует их. Это возможно и даже вероятно. И это, конечно, плохо. Вы требуете поэтому уравновесить (я бы сказал, перекрыть) наши недостатки нашими достижениями».

Сказано — сделано. В прессе взят курс на отражение побед. В жизни — на окончательное искоренение инакомыслия. Для объекта травли намечены соответствующие жертвы. Стрельба по воробьям эффекта не дает. Намечены крупные птицы.

Демьян Бедный — слишком высоко вознесся и много возомнил о себе. Надо поставить на место.

Маяковский — слишком много себе позволяет: «Коммунист и человек не может быть кровожаден», — и это о расстрелянной царской семье! А «Клоп»? А «Баня»? Нет, определенно зарвался Поэт Революции. Его тоже надо обуздать.

Михаил Булгаков — этот никогда своим не был и не будет: «белая гвардия». Пьесы Булгакова запрещены, печатать его перестали, на работу не брали даже типографским рабочим. Булгаков к тому же осуждал «разнузданную антирелигиозную пропаганду, в особенности шельмование образа Христа», распространяемую журналом «Безбожник». В его дневнике есть запись от 5 января 1925 года:

«Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне (…) Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены».

Булгакова подозревали в нелояльности к советской власти. Уже в мае 1926 года при обыске на квартире у него были изъяты дневники и некоторые рукописи. Тогда же нашли и забрали есенинское «Послание…», правда, без указания авторства.

Травить всех троих начали почти одновременно, и занимались этим весь 1929 год. Травили, впрочем, не только их. Однако именно эти трое, не выдержав издевательств, написали Сталину письма, И случилось это практически в одно и то же время.

Михаил Булгаков написал письмо 28 марта 1930 года. Отправлено оно было 31 марта — 1 апреля в семь адресов. 18 апреля Сталин лично позвонил писателю, был весьма дружелюбен и предельно внимателен, вероятно, потому, что к этому времени — 14 апреля — уже застрелился Маяковский.

Вспоминает Л.Е. Белозерская-Булгакова — жена Михаила Афанасьевича:

«Вдруг узнаем: по Москве сейчас ходит якобы копия письма М.А. к правительству. Спешу оговориться, что это «эссе» на шести страницах не имеет ничего общего с подлинником. Я никак не могу сообразить, кому выгодно пустить в обращение этот опус.

Начать с того, что подлинное письмо, во-первых, было кратким, во-вторых, за границу он не просился. В-третьих, в письме не было никаких выспренных выражений, никаких философских обобщений.

Основная мысль булгаковского письма была очень проста: «Дайте писателю возможность писать. Объявив ему гражданскую смерть, вы толкаете его на самую крайнюю меру. Письмо, ныне ходящее по рукам, — это довольно развязная компиляция истины и вымысла, наглядный пример недопустимого смещения исторической правды. Можно ли представить себе, что умный человек, долго обдумывающий свой шаг, обращаясь к «грозному духу», говорит следующее: «Обо мне писали как о «литературном уборщике», подбирающем объедки после того, как наблевала дюжина гостей».

Любовь Евгеньевна ошиблась: по Москве ходило письмо Маяковского, которое пришло в Кремль одновременно с письмом Булгакова от 31 марта. Это Владимир Владимирович просился за границу, это его послание перед роковым выстрелом содержало просьбу о выезде за границу.

Об этом пишет в воспоминаниях Юрий Анненков, встречавшийся с Маяковским в Париже. О письме Маяковского упоминает и А. Мариенгоф, но как всегда цинично, по-мариенгофски, ради яркой метафоры пренебрегая чувством сострадания и деликатностью: «Ушел с дерьмом на подошвах».

Глава 9 Спасительная «панихида»

Грядущий век построим как барак.

П. Антокольский

Сталинское выступление против Демьяна Бедного не оставило безучастным Троцкого. Находясь на другом полушарии Земли, он по-прежнему был в курсе всех дел в Советском Союзе и откликнулся статьей в защиту пролетарского поэта Демьяна Бедного.

Странная это была статья. Одно название чего стоит! «Некрологические размышления» — это о живом-то человеке! Но, может быть, именно эта статья — или, лучше сказать, панихида, пропетая по «убиенному Демьяну», — спасла Бедного от репрессий.

Троцкий отлично знал своего антипода Сталина. Да и о чем бы он ни писал, все его выступления были направлены против Сталина. Демьян именуется в статье «дельфином солидной комплекции», который «не убоялся разнузданности стихий революции, а плавал в них, как рыба в воде».

Но все по порядку. Чтобы читатель понял, какая метаморфоза произошла в сознании действующих лиц за 6–7 лет советской власти, надо познакомить его хотя бы в общих чертах с книгой Троцкого «Литература и революция», а также с отношением Льва Давидовича к поэту Демьяну Бедному.

Книга Л. Троцкого «Литература и революция» вышла в 1922 г. На ее страницах читатель найдет имена всех выдающихся поэтов и писателей начала века и послеоктябрьского периода. Обо всем и обо всех Троцкий пишет холодно и язвительно.

Посмотрите, сколько сарказма вложил Троцкий, приведя в книге одну-единственную цитату из книги Зинаиды Гиппиус «Последние стихи» 1914–1918:

И скоро в старый хлев
Ты будешь загнан палкой.
Народ, не уважающий святынь!

«Это, конечно, не поэзия, зато какая публицистика! Какой неподражаемый кусочек жизни! Неистовый бабий визг… Питерской барыне, столь украшенной талантами, наступили «гвоздевым сапогом» на «лирический мизинчик», — отзывается о стихах Гиппиус Троцкий.

Если стихи Зинаиды Гиппиус не поэзия, то и это не литературная критика. Замечания точны, остры, книга написана с блеском, как почти все произведения Троцкого. Но это не критика, а политические установки революционного правительства:

«В культуре есть почва — традиции, но не бывает удобрений — пегасы не производят навоза… Присоединившиеся ни Полярной звезды с неба не снимут, ни беззвучного пороха не выдумают. Но они полезны, необходимы — пойдут навозом под новую культуру. А это вообще не так мало».

Сколько неприкрытого цинизма! Недаром учение Троцкого было взято на вооружение Гитлером, который восхищался его произведениями и учился у Троцкого.

Литературные попутчики революции — это, по мнению Льва Давидовича, Б. Пильняк, Вс. Иванов, Н. Тихонов, «серапионовы братья», С. Есенин с группой имажинистов, Н. Клюев, А. Блок и многие другие. Все они приемлют революцию — каждый по-своему. «Но в этих индивидуальных приятиях есть у них общая черта, резкая отдаленность от коммунизма, чуждость коммунистическим целям… Они все более или менее склонны через голову рабочего глядеть с надеждой на мужика. Они не художники пролетарской революции, а ее художественные попутчики (…) Относительно попутчика всегда возникает вопрос: до какой станции?»

Во вступительном слове к переизданию книги «Литература и революция» Юрий Борев заметил: «Жизнь ответила на этот вопрос трагедией. Та группа писателей, которая именовалась Троцким попутчиками, ехала не дальше станции «37-й год».

Отвергнув по той или иной причине всю послеоктябрьскую литературу, Троцкий в 1922 году удостоил вниманием одного пролетарского поэта Демьяна Бедного, которому дает высокую оценку:

«Любопытно, что сочинители отвлеченных формул пролетарской поэзии проходят обычно мимо поэта, который больше, чем кто бы то ни было, имеет право на звание поэта революционной России… Это не поэт, приблизившийся к революции, снизошедший до нее, принявший ее; это большевик поэтического рода оружия. И в этом исключительная сила Демьяна.

(…) Новых форм Демьян не искал. Он даже подчеркнуто пользуется старыми канонизированными формами (…) Демьян не создал и не создаст школы: его самого создала школа, именуемая РКП… Если это не «истинная поэзия, то нечто больше ее» (…) Новое искусство может быть создано только теми, кто живет заодно со своей эпохой».

Придя к столь значительным выводам, Троцкий, по оценке Юрия Борева, «заложил советскую традицию оценки художественных явлений не с эстетической, а с чисто политической точки зрения».

Эта крайне завышенная оценка оказала недобрую услугу Демьяну Бедному, а Троцкий своей статьей подсадил его на чужой пьедестал.

Оцененный с этой самой «политической точки зрения» и стал Демьян Бедный главным пролетарским поэтом, возглавил, так сказать, новую литературу.

А через семь лет появится статья того же Троцкого «О Демьяне Бедном. Некрологические размышления». Из далекой заграницы опальный политик пишет слова в занциту пролетарского поэта. Пишет о Демьяне Бедном, а полемизирует с Сергеем Есениным и крестьянскими поэтами:

«Задушение Демьяна Бедного входит частицей в общую работу бюрократии по ликвидации политических, идейных и художественных традиций октябрьского переворота… Лакействовать он, правда, готов, но, так сказать, в оптовом масштабе… Демьяна Бедного долго величали пролетарским поэтом… Поэт-большевик, «диалектик», «ленинец в поэзии». Какой несусветный вздор! Только жалкий схематизм, короткомыслие, попугайство эпигонского периода могут объяснить тот поразительный факт, что Демьян Бедный оказался зачислен в поэты пролетариата».

В этом весь Троцкий: как будто и не он ранее непомерно возвышал Демьяна, а кто-то другой. Теперь отставной политик не нашел для поэта и человека Демьяна Бедного ни одного доброго слова.

Хотя, возможно, это было лишь приемом, имевшим целью направить по ложному следу или намекнуть, кто же в действительности виновен в уничтожении непокорных крестьянских поэтов?

Глава 10 Режиссура из «ЧЕ-КА-ГО», или Чекистский спектакль

29 апреля 1994 года «Независимая газета» опубликовала статью Вл. Виноградова «Я часто думаю — за что его казнили?». Автор обстоятельно и, на первый взгляд, убедительно пытается доказать, что автором «Послания Демьяну» является Николай Николаевич Горбачев. По крайней мере есениноведам она показалась настолько доказательной, что исследователи творчества Сергея Есенина перестали даже упоминать это стихотворение в контексте его творчества.

И я вынуждена повторить уже звучавший в книге вопрос: почему те, кто прошел школу сталинских лагерей, кто, собственно, и срок получил из-за «Послания Демьяну», не сомневались в есенинском авторстве, а знатоки творчества поэта усомнились? Может быть, потому, что в тюрьмах и лагерях видели и знали такое, «что и не снилось нашим мудрецам»?

Сегодня уже ни для кого не секрет, какие шедевры драматургии выходили из стен чекистских кабинетов. Помните памфлет Юлиана Семенова «Процесс-38», в котором показания на допросах дают живые и мертвые (погибшие на допросах) участники процесса 1938 года? Один из подследственных, Артеменко, пытался урезонить своих недавних коллег:

«Ребята, я ж сам с Феликсом начинал ЧК, оперативную работу знаю, нельзя ж такую ахинею писать: на кой хрен Алексею Ивановичу Рыкову поручать мне следить за машиной Сталина, если он с ним вместе в Кремле живет, каждый день встречается на прогулках, — возьми револьвер да и зашмаляй в лоб; партия б только спасибо сказала».

Над ним только посмеялись. Не сомневаюсь, что и эти два сценария «Самоубийство Есенина» и «Трагическая гибель Айседоры Дункан» тоже писались спецами из ЧК. Ведь в их руках уже была козырная карта: тот есенинский вариант «Послания Демьяну», в котором он, скорее всего уже в Ленинграде, дописал четыре последних строки, каких не было ни в одном другом варианте:

Тысячелетия прошли, должно быть, зря,
Коль у поэта нет достойной речи.
Чем та, что вырвалась из пасти дикаря:
Распни! Распни его!
В нем образ человечий!..

Как остановить распространение по стране стихотворения Есенина, о котором знают уже даже в тюрьмах? Уничтожить списки? Нереально. Проще найти… другого автора. Благо «материала» под рукой хватало. На эту роль «благословили» журналиста Н. Горбачева, баловавшегося стихотворчеством. А озвучить версию должен был уже сидевший в тюрьме за участие в «рабочей оппозиции» Гаврила Ильич Мясников.

А дальше все просто: Горбачев Н.Н. «случайно» знакомится на прогулке с политическим заключенным Мясниковым и тут же доверительно вносит «свои» поправки в имеющийся у Мясникова текст и дописывает последнее четверостишие. Все проделано было настолько убедительно, что у Мясникова не осталось никаких сомнений: перед ним автор нашумевшего «Послания Демьяну». Не оставалось сомнений и у чекистов насчет того, что работа проделана безукоризненно. Вероятно, Мясников тогда же сделал какие-то записи, ведь дали же ему возможность вести переписку с заключенным из другой тюрьмы:

«Моя тюремная почта несмотря на исключительный надзор за мной работала исправно. Настолько исправно, что мои нелегальные пути в переписке с другой тюрьмой, где сидел в это время троцкист Соломон Дворжиц, были более быстры, чем официальная почта, и пакеты администрации одной тюрьмы к администрации другой приходили позднее, чем мои записки».

Знал бы Мясников, что чекисты в его почте были заинтересованы больше, чем он сам, а потому и содействовали, и посылали подконтрольного курьера. Далее следовало устроить Мясникову побег, чтобы имеющиеся у него сведения попали за рубеж. А чтобы опытный журналист Г.И. Мясников не имел малейшей возможности разоблачить журналиста-провокатора, всякое общение между ними сразу было прекращено.


Не в пользу Н.Н. Горбачева говорят следующие факты.

При аресте обыска на его квартире не было. Чекисты не искали черновых вариантов, знали наверняка: их там быть не могло, хотя именно черновики могли все расставить по своим местам и доказать, кто — автор, а кто — провокатор.

Послужной документ Н.Н. Горбачева говорит о том, что это «матерый» большевик, надежный товарищ. Видно, потому и выбран на эту роль: всю жизнь на «командных должностях» (из письма жены). Служил он и в карательных войсках, и тоже не рядовым, а заведующим карательным отделом Саратовского губисполкома. Потому плохо верится, что сей волкодав мог вступиться за поруганного Христа. Таких он сам распинал в чрезвычайке.

Преступление и наказание Н.Н. Горбачева явно не соответствовали друг другу. Единственное заявление — ходатайство жены Евдокии Петровны Горбачевой с просьбой о помиловании от 18 ноября 1926 г. уже не понадобилось. К этому времени журналист уже получил свободу. Решение об освобождении, так же, как и само осуждение, реализовалось без всякой волокиты. Зампред ОГПУ Генрих Ягода в пятницу 5 ноября 1926 г. написал короткое распоряжение: «Т. Шанин, согласуйте с т. Дерибас и прокурором и освободите вовсе». Шеф секретного отдела Дерибас там же внизу наложил свою резолюцию: «Досрочно от наказания освободить». Но и это еще не все.

В тот же день (!) ОСО при Коллегии ОГПУ приняло постановление об освобождении Н.Н. Горбачева. Поразительная забота о заключенном и поразительная согласованность в действиях. Вот так бы заботились о каждом поэте! Автора досрочно освободили, ни минуты лишней не сидел, а других, не авторов, за хранение стихотворения расстреливали. Как объяснить это несоответствие?

Дело чекистов находилось теперь в руках Мясникова. Требовалось немногое: открыть клетку и выпустить пташку. Что и было сделано. И он, «находясь в ссылке в Ереване, в ноябре 1927 года вплавь через реку Араке бежал в Иран, затем в Турцию, потом получил разрешение на въезд во Францию».

Кто-то усомнится, что чекисты сами выпустили врага, дали возможность бежать из ссылки. Мол, такого быть просто не могло! Ну какой он враг? И чем они рисковали? В 1922-м году Николая Николаевича уже высылали из страны по распоряжению Ленина, но Мясников тотчас стал обращаться с просьбой о возвращении. В 1924-м вернуться разрешили, но сразу посадили. Теперь, в 1926 г., именно на Западе ему предстояло помимо своей воли сослужить большевикам большую службу. У чекистов для подобных операций есть такое понятие — использовать вслепую.

Оказавшись за рубежом, он вновь будет проситься на родину, и родина в 1945 г. вновь примет его, примет для того, чтобы в том же году расстрелять: 2 января 1945 г. Мясников получил свидетельство на возвращение в СССР, а 16 ноября был расстрелян.

О трагической судьбе Г.И. Мясникова и его семье можно узнать из Политического дневника 1965–1970 гг. (Амстердам, 1975 г.)

Мясников Гаврила Ильич, 1889 года рождения, уроженец города Чистополя, член РКП(б) с 1905 по 1922 год, исключен из партии как один из организаторов «рабочей оппозиции». Арестовывался органами ВЧК в Перми, затем в 1923 г. в Москве, после чего выслан в Германию. Через шесть месяцев вернулся в СССР. В последующие годы неоднократно подвергался репрессиям, содержался в местах заключения в Москве, Томске, Вятке. Семью Мясникова тоже высылали каждый раз в тот город, где сидел в тюрьме Гаврила Ильич.

Мясников бежал через южную границу и затем обосновался во Франции. Хороший слесарь, он стал работать на одном из заводов (кажется, «Рено»). Семья Мясникова оставалась в Москве. Жена, Дая Григорьевна, имела время от времени известия от мужа. Она посвятила себя воспитанию сыновей. Во время Великой Отечественной войны все три сына были призваны в армию и один за другим погибли на фронте. Первый погиб в ополчении под Москвой, а последний — уже в 1944 году за границей. От горя Дая Григорьевна потеряла рассудок и была помещена в психиатрическую клинику. Через год она вышла из клиники. В 1946 году Дая Григорьевна неожиданно получила официальное уведомление из Бутырской тюрьмы о том, что здесь содержится ее муж Г.И. Мясников и что ему разрешено свидание с женой. Дая Григорьевна была потрясена этим известием. Посоветовавшись с друзьями и знакомыми, только через неделю отправилась она на свиданье к мужу, но в бюро пропусков ей сказали, что она пришла слишком поздно и что муж ее расстрелян. После этого разум несчастной женщины снова помутился, и она опять надолго попала в больницу.

Ну а что же Горбачев? Как его заслуги отмечены чекистами? «Дальнейшая судьба Николая Николаевича мне не известна», — пишет в своей статье Вл. Виноградов. Такой финал вызывает полное недоумение: ну и ну! Можно ли поверить, что чекисты, выпустив на свободу журналиста, подрывавшего устои советской власти в борьбе с православной верой, выпустили его и из поля своего зрения?

Есениновед Кошечкин указал такие даты жизни Николая Николаевича Горбачева — 1888–1928 гг. Что из этого следует? А то, что вряд ли молодой. крепкий человек умер своей смертью. Н. Горбачев не был поэтом, доказать и подтвердить свое авторство — не в состоянии. Позволить ему вернуться на поприще журналиста-редактора — дело рискованное. Оставалось либо, выправив документы, отправить в другие места, либо, если не внушал доверия, вообще вычеркнуть из жизни.

Правомерно также спросить, почему Горбачев Н.Н. не опубликовал «Послание Демьяну» в «Крестьянской газете», где сам был редактором, а стал предлагать его редакциям «Молодой гвардии», «Красной звезды», журналу «Военный Крокодил»? Из чрезмерной скромности или потому, что в «Крестьянской газете» были друзья Есенина, которые легко могли разоблачить самозванца — и не просто плагиатора, а провокатора? Разоблачить и, вполне возможно, даже показать это стихотворение, написанное рукой самого Есенина: ведь где-то же хранился оригинал «Послания…», распространявшегося по России.

Наконец, что делать с фактом несуществования поэта Н.Н. Горбачева? Никто не знал и не знает такого поэта — Николая Николаевича Горбачева. Не было такого поэта в середине 1920-х годов, не подавал он голоса и позже. Муза не посещала журналиста Н.Н. Горбачева.

Читатель спросит: а какая разница, кто написал «Послание Демьяну», Сергей Есенин или Николай Горбачев, и что от этого меняется? Большая разница, просто ошеломляющая, и многое меняется. Если автор «Послания…» — Есенин, становится ясно, кто и почему убил поэта; что поэт не принял революции и никогда не был большевистским поэтом. Станет понятно, что русская революция не была русской, а была сионистской революцией в России (русским экспериментом). Трудно не согласиться с А. Латышевым, который в своей работе «Рассекреченный Ленин» утверждал, что «нас почти три четверти века обманывали, не только скрывая важнейшие ленинские документы, но и фальсифицируя публиковавшиеся. Впрочем, вины Ленина нет в том, что безбожно искажались его высказывания. Главная его вина, я считаю, в исключительно жестоком, не побоюсь сказать, людоедском отношени к своим соотечественникам. И сегодня у меня нет сомнений, что ленинский «стратацид» ничем не лучше гитлеровского «геноцида».

На вопрос, кто убил Есенина, ответить можно однозначно — большевики. Но чтобы понять, почему большевики убили «своего» поэта («Мать моя родина! Я — большевик!»), надо понять, почему Есенин не принял советскую власть, и почему советская власть, приспосабливая его «под себя», сделала из Есенина легенду и покрыла толстым слоем лжи и грязи.

В горбачевскую версию «Послания…» есениноведы и писатели, видно, никогда не верили, потому незадолго до смерти Екатерины Александровны Есениной (умерла она в 1977 году) вновь обратились к ней с вопросом, кто автор «Послания…»? Сестра поэта вновь направила их по ложному следу, назвав автором Алексея Ганина.

Сама Екатерина придумала новую версию или с чьей-то помощью? Эта версия была, конечно, более убедительна и правдоподобна, потому что Алексей Ганин проявил себя как заступник за православную веру. Но, расстрелянный в застенках Лубянской тюрьмы 30 марта 1925 года, он никоим образом не мог познакомиться с «Новым Заветом» Демьяна Бедного, который начали печатать в «Правде» с 12 апреля.

Следовательно, эта версия могла жить только до тех пор, пока не было опубликовано следственное дело Алексея Ганина.

Сам Ганин никогда не примазывался к славе Есенина. Он взошел на свой пьедестал. У него свои заслуги перед Отечеством и русским народом. О них сказал его друг Пимен Карпов:

От света замурованный дневного,
В когтях железных погибая сам.
Ты сознавал, что племени родного
Нельзя отдать на растерзанье псам.

В статье Вл. Виноградова достойно удивления не нагромождение случайностей и переплетение судеб — это заранее и тщательно продумывалось в чекистских сюжетах и отрабатывалось на «репетициях». Загадочно и удивительно другое — полное несоответствие содержания статьи и заглавия. Содержание напрочь отметает есенинское авторство, а заглавие «вопиет»: «Я часто думаю, за что его казнили?» Речь ведь идет не о Христе, речь идет о Есенине. Так за что его казнили?

Сегодня сомнения в есенинском авторстве «Послания…» отпали. В журнале «Нева» (№ 10 за 1999 г.) опубликована статья Мих. Эльзона «Взыскующая тень». Автор приобрел в антикварном магазине «На Литейном» «Послание евангелисту…» с подписью Есенина. Подпись подтверждена экспертизой.

Глава 11 О рукописях и комментариях

Самым значительным исследованием о Есенине считаю «Хронику» В.Г. Белоусова. Удивляюсь, как ее пропустила цензура, то бишь «есенинская комиссия»?! Не иначе как Владимир Германович умышленно или случайно провел, перехитрил цензуру: одни и те же события записал трижды. Один раз по годам, как положено в хронике, во вторую часть включил дополнения, разъяснения, уточнения, а кроме того, звездочкой отметил примечания. Примечания есть, а где их искать, не указано. Читатель ищет, ищет, «плюнет» на «звездочки» и читает без примечаний. Так выпадает из его поля зрения недозволенное, пропущенное цензурой.

Он первый надоумил: ищите первоисточники, сопоставляйте, не верьте этому автору — в первой редакции он писал по-другому. Недаром это исследование есениноведы называют дотошным. Например, письмо Якову Цейтлину, уже известному нам комсомольцу из Николаева, прокомментировано так: «Это был комсомолец, приславший ему по адресу «Прожектора» письмо со стихами. Есенин тогда находился в санатории, и письмо было доставлено ему с большим опозданием». Опоздание было действительно большим: отправленное 25 мая, письмо пришло к адресату 12 декабря!

«По-видимому, оно провалялось у кого-нибудь в кармане из прожекторцев, ибо поношено и вскрыто», — так написал в ответе Есенин.

Сексоты и шпионы теперь уже работали в открытую: письма вскрывали, читали и доносили куда надо. Таких восторженных писем на имя Есенина десятки, со всех концов России. Получал ли их Есенин? Читал ли? Может быть, они одни в это тяжкое время могли скрасить его жизнь. Даже в собственной семье не было понимания и поддержки.

О неверном толковании пояснений написал еще В. Белоусов в 1970 году. В пятитомном собрании сочинений Есенина эти комментарии подготовлены Е. Динерштейном, конечно, с одобрения есенинской комиссии.

Поэтическая программа Есенина изложена в статье «Ключи Марии». Н. Асеев в 1922 г. писал: «Ключи Марии» не заслужили внимания тт. критиков, а между тем они заслуживают его не в меньшей степени, чем пастушеское происхождение нашего поэта».

Восторженное отношение Есенина к революции, которая принесла «священнейшие дни обновления человеческого духа, вера в то, что только революция даст жизнь народному искусству, соседствует с заявлением: «Нам противны занесенные руки марксовой опеки в идеологии сущности искусств. Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове. Все эти пролеткульты есть те же самые по старому образцу розги человеческого творчества. Мы должны вырвать из звериных рук это маленькое тельце нашей новой эры, пока они не засекли его».

Порывая с имажинизмом, в 1924 году Есенин сказал со всей определенностью: «Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определенной какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и ногам. Только свободный художник может принести свободное слово».

Партия в июне 1925 г. издает постановление о литературе, а Есенин, как будто в ответ, заявляет: «Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя — я сам». (Из письма Г. Бениславской 1925 г.)

Тем самым Есенин подписывал свой приговор. Не удивительно, что в творчестве Есенина последнего периода много прощальных мотивов. Весь последний цикл — это прощание: с матерью, дедом, сестрами, садом, даже со своим старым псом. Собственно говоря, уезжая из Баку, он начинает этот цикл:

Прощай, Баку! Тебя я не увижу.
Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.
И сердце под рукой теперь больней и ближе,
И чувствую сильней простое слово: друг.

Т. Табидзе скажет впоследствии: «Здесь, в Тифлисе, на наших глазах писались эти мучительные стихотворные послания: «К матери», «К сестре», «К деду» и их воображаемые ответы».

Автобиографию 1924 года Есенин заканчивает так: «Здесь не все сказано. Но я думаю, мне пока еще рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и мое творчество еще впереди».

Автобиографию 1925 г. закончил иначе, очевидно, в это время уже знал, что будущего у него нет; пишет просто и лаконично: «Что касается автобиографических сведений, — они в моих стихах».

На автобиографический характер стихотворений Есенина указывают многие друзья поэта, например Иван Грузинов: «Есенин в стихах никогда не лгал. Рассказывает он об умершей канарейке — значит, вспомнил умершую канарейку, рассказывает о гаданье у попугая — значит, это гадание действительно было, рассказывает о жеребенке, обгоняющем поезд, — значит, случай с милым и смешным дуралеем был».

В рукописи автор добавлял: «Рассказывает о милой персиянке Шаганэ — значит, персиянка Шаганэ факт». (Кстати, замечу: факт этот был обнародован только в конце 1950-х — начале 1960-х, а затем в 1965 и 1968 годах Белоусовым и в 1967 г.). По каким-то соображениям в 1926 году имя Шаганэ Несесовны Тертерян (Тальян) указано не было.

Предостерегая от того, к каким непредсказуемым последствиям может привести отождествление художественного изображения и реальных событий, А. Козловский пишет: «Нет спора, немало строк в стихах Есенина сложилось под впечатлением тех или иных случаев (…), но делать вывод об автобиографическом характере стихов Есенина вряд ли правомерно».

Вс. Иванов подчеркивал, «что на основе тенденциозного и одностороннего прочтения и толкования иных его (Есенина) поступков поэту стремились приписать самые невероятные настроения и взгляды — от участия чуть ли не в монархическом заговоре до злостного хулиганства».

Фото 1924 г.

«Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определенной какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и ногам. Только свободный художник может принести свободное слово».

Когда Софья Андреевна собирала документы для есенинского музея и для этого разослала всем друзьям письма с просьбой пересмотреть свои архивы, оказалось, что у многих исчезли письма Есенина, его фотографии, дарственные книги, а у Сергея Городецкого исчез весь архив.

Рассказывает Шаганэ Нерсесовна Тальян (Тертерян до замужества): «После приезда из-за границы (Есенин) долго и безуспешно пытался издать стихи этого цикла («Москва кабацкая») отдельной книгой, И вот однажды его вызвал к себе Луначарский и предложил официально порвать отношения с этой группой (имажинистами). Есенин воспользовался таким случаем и, соглашаясь, попросил издать книгу «Москва кабацкая». Как утверждал Сергей Александрович, Луначарский согласился с этим условием, и только поэтому книга увидела свет». (Письмо Белоусову от Шаганэ Нерсесовны датировано 1959 годом. Воспоминания она написанла позднее, в 1965 и 1967 годах).

Рукопись стихотворения «Шаганэ ты моя, Шаганэ» не найдена. Как сообщила Ш.Н. Тальян, у нее попросили этот автограф в 1927–1928 гг., чтобы сфотографировать для работы о Есенине, и не вернули.

Есенин подарил Ш. Н. вышедшую книгу «Москва кабацкая». «Вместе с книжкой он принес фотографию, на которой на берегу моря запечатлены он, Повицкий и еще двое незнакомых мне мужчин, с написанным на обороте стихотворением «Ты сказала, что Саади». Над стихотворением была надпись: «Милой Шаганэ», а под стихотворением подпись «С. Есенин». Автограф утрачен. Его взяли одновременно с автографом стихотворения «Шаганэ ты моя, Шаганэ», чтобы также сфотографировать для работы о Есенине, и тоже не вернули.

Так было и с другими произведениями Есенина. Поэма «Анна Снегина» отдельной книгой при жизни поэта издана не была.

Из воспоминаний В.Ф. Наседкина: «О книге стихотворений «Персидские мотивы», вышедшей в мае в издательстве «Современная Россия», в провинциальных газетах печатались такие рецензии, что без смеха их нельзя было читать. Заслуживающей внимания была одна вырезка со статьей Осинского из «Правды», но и она была обзорной: о Есенине лишь упоминалось.

О поэме «Анна Онегина», насколько помнится, не было за полгода ни одного отзыва. Она не избежала судьбы всех больших поэм Есенина».

Из воспоминаний В. Эрлиха: «В апреле 1924 г. Есенин продолжал работу над поэмой «Гуляй-Поле». Поэма превышала по количеству строк «Полтаву» Пушкина». Такой поэмы нет. Есенин сообщал И.В. Евдокимову, что работает над поэмой «Пармен Крямин» и намерен включить ее в «Собрание стихотворений». Никаких набросков, относящихся к этой поэме, не обнаружено.

Так обстоит дело со многими рукописями Есенина, нет его черновиков, указаны произвольно даты изданных произведений. Вот, что называется, протокольная запись (записано Белоусовым 24 мая 1959 г.): «За время знакомства с Есениным АЛ. Берзинь получила от поэта 52 письма и телеграммы, из них 15 писем передала в 1948 г. на хранение СЛ. Толстой-Есениной. В «Литературной хронике» отмечены девять писем и одна телеграмма, обнаруженные в архиве СЛ. Толстой-Есениной. Местонахождение остальных писем и телеграмм неизвестно».

Следует сказать, что письма время от времени все же откуда-то появляются. Появляются и безымянные стихи, которые приписывают Есенину. Вот одно из них.

Бегут весенние ручьи,
И солнце в них купает ноги.
А мы куда-то все спешим,
Мы проклянем свои дороги.
Ой ты, синее небо России,
Ухожу, очарован тобой,
А березки, как девки босые.
На прощанье
мне машут листвой.
Я нигде без тебя не утешусь.
Пропаду без тебя, моя Русь.
Вот вам крест, что я завтра повешусь,
А сегодня я просто напьюсь.
Другую буду обнимать,
С другой, быть может, брошусь в омут.
Но никогда ей не понять
Чужую страсть к родному дому.

О стихотворении «Плач крестьянина» пишет Гордон Маквей: «Стихотворение звучит по-есенински, но, кажется, не принадлежит его перу».

«Исповедь проститутки» упоминает Зелинский К.Л., следовательно, это стихотворение было в есенинском архиве. Где же оно теперь, если нынешние хранители архива даже не слышали о нем?

ЧАСТЬ II БЫЛ НЕСРОДЕН РЕВОЛЮЦИИ

Глава 1 Как большевики воспитывали Есенина

Известно, что Ленин и Троцкий особого почтения к поэзии Демьяна Бедного не питали. «Грубоват. Идет за читателем, а надо быть впереди», — высказался однажды вождь. Троцкий тоже, хотя и спел ему дифирамбы в статье «Литература и революция», но сделал это не от чистого сердца, а по необходимости.

В революцию многие пришли «от сохи». Шашкой владеть научились. Пытались штурмом брать и поэзию, как недавно брали Перекоп. Вот и писали: «Семен Михайлович Буденный / Скакал на резвом кобыле». Или: «Рубаху рвану по-матросски — / И крикну: «Да здравствует Троцкий!»

Революционного энтузиазма молодым было не занимать, но разве это поэзия? А до каких пор можно было балаганного Демьяна считать первым пролетарским поэтом?

«Лицо, надо прямо сказать, не внушает симпатии, и обстановка вокруг него не ароматная… Лакействовать он будет, но на это есть и безыменские старшие и младшие».

(Троцкий)

А кого им, скажите на милость, прикажете обласкивать и возносить? Блока с его «Двенадцатью» — «первой поэмой о революции»? Так у него эта самая революция что-то не очень привлекательной вышла, с какими-то погромными лозунгами:

Запирайте этажи.
Нынче будут грабежи!
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи! Благослови!

у Троцкого хватило ума молча пройти мимо блоковской поэмы, в которой многие (М. Горький, К. Чуковский и др.) увидели «сатиру и сатиру злую».

Есенин тоже не внушает доверия, с ним надо работать и работать. «Революция, — видите ли, — личность уничтожает», «Моя революция еще не наступила!» Того и гляди, на Запад сбежит, хотя себя «левее большевиков» объявляет:

Теперь в советской стороне
Я самый яростный попутчик.

«Как же, попутчик! До какой станции?» — саркастически уточнял Троцкий.

Нет, Сергей Александрович, большевиком мы тебя еще сделать должны, а не сделаем, значит, сломаем! Только и есть сейчас один Маяковский, да кому не надоело громыхание бочки по булыжной мостовой? После грохота войны и разрухи людям тишины и душевности хочется, а он «орет, выдумывает кривые словечки», — недовольно ворчит Ленин. Но приходится довольствоваться такой поэзией!

Конечно, по долгу службы воспитанием и перевоспитанием поэтов сподручнее заниматься Анатолию Васильевичу Луначарскому, но того самого в пору было перевоспитывать. Не годился для этой цели и Бухарин, хотя считался главным идеологом большевизма. Троцкий как самый образованный большевистский руководитель внимательно следил, направлял и командовал в литературе. И что из этого получилось? Все поэты и писатели «серебряного века» покинули большевистскую Россию, остались «ненадежные», «неустойчивые», «политически ограниченные попутчики». Поневоле приходилось петь дифирамбы пролетарским поэтам да печатать зеленую молодежь.

Троцкий с поэтами не церемонился:

«Присоединившиеся ни Полярной звезды с неба не снимут, ни беззвучного пороха не выдумают. Но они полезны, необходимы — пойдут навозом под новую культуру. А это вообще не так мало… Мы очень хорошо знаем политическую ограниченность, неустойчивость, ненадежность попутчиков. Но если мы выкинем Пильняка с его «Голым годом», серапионов с Всеволодом Ивановым, Тихоновым и Полонской, Маяковского, Есенина, так что же, собственно, останется, кроме еще неоплаченных векселей под будущую пролетарскую литературу?

Область искусства не такая, где партия может командовать».

Слова правильные, но не надо принимать их за чистую монету — они сказаны тогда, когда партия уже вынесла приговор всем тем, кто был «сам по себе». «Неистовый коммунист» (так называет его Ст. Куняев), журналист и партийный деятель Георгий Устинов обнародовал это решение в своей статье 1923 года. В ней крестьянские поэты Есенин, Клюев, Клычков и Орешин впервые были названы «психобандитами», а глава статьи называлась «Осужденные на гибель».

«Чуют ли поэты свою погибель? Конечно. Ушла в прошлое дедовская Русь, и вместе с нею с меланхолической песней отходят ее поэты. «По мне Пролеткульт не заплачет, / И Смольный не сварит кутью», — меланхолически вздыхает Николай Клюев. И Есенин — самый яркий, самый одаренный поэт переходной эпохи и самый неисправимый психобандит, вторит своему собрату: «Я последний поэт деревни».

Почему Есенину не по пути было с большевиками?

«Вардин ко мне очень хорош и очень внимателен. Он чудный, простой и сердечный человек. Все, что он делает в литературной политике, он делает как честный коммунист. Одна беда, что коммунизм он любит больше литературы».

Есенин написал это сестре, но знал, что все его письма становятся достоянием известных органов. Цитирует эти строки Галина Бениславская, а от себя добавляет: «Вардин, несмотря на узость его взглядов, благотворно подействовал на Сергея Александровича в смысле определения его «политической ориентации» (…) «Хорошее отношение к Вардину у него осталось навсегда. Даже в письме с Кавказа к Кате, упоминая, что с Вардиным ему не по пути, он отзывался о Вардине как о прекрасном человеке».

Все большевики, что тесно окружали Есенина, — и Вардин, и Воронский, и Берзинь, и др., — несомненно, были хорошими людьми, но коммунизм они любили больше литературы.

Есенин же сказал определенно: «Отдам всю душу Октябрю и маю, но только лиры милой не отдам». Рассказывает Альберт Рис Вильяме: «Я познакомился с Есениным вскоре после его разрыва с танцовщицей Айседорой Дункан. Есенин искал себе квартиру просторную и удобную. Но в перенаселенной Москве найти такую квартиру было трудно, и кто-то посоветовал поэту обратиться к Калинину.

— Неважно, — со всей самоуверенностью молодости заявлял Есенин, — он будет рад увидеть Пушкина сегодняшней России, — и тут же добавил, — или любого из его друзей».

Надо сказать, что квартиры у Есенина не было. Никакой. За все годы его пребывания в любимой Москве никогда не имел своего угла. О бездомности Есенина в течение последних двух лет пишут все. Вот буквально анекдотический эпизод: «Друг, с которым Есенин пришел, спрашивает его: «Ты где ночевать будешь?» — «Не знаю, — отвечает поэт, — пойдем хоть к тебе». О том же поведала А. Назарова: «Есенин страшно мучился, не имея постоянного пристанища. На Богословском — комната нужна была Мариенгофу и Колобову, на Никитской — в одной комнатушке жили я и Галя. Он то ночевал у нас, то на Богословском, то где-нибудь еще, как бездомная собака скитаясь и, не имея возможности ни спокойно работать, ни спокойно жить… Его сестра тоже ютилась где-то в Замоскворечье. Из деревни должна была приехать другая сестра».

Поэт воспользовался советом друзей и пошел к Калинину. О чем между ними шел разговор, мы должно быть, никогда не узнаем, но, видно, нес проста Михаил Иванович посоветовал Есенину уе хать в свою деревню и пожить там годика два. Иначе говоря, посоветовал убраться из Москвы и отси деться в глуши. Были, наверное, у Калинина при чины для такого совета. Есенин не послушал Миха ила Ивановича. И что же последовало сразу за этим ослушанием? На Есенина обрушились все невзгоды: сборники не издавали, поэмы не печатали.

В одной из своих поэм он написал:

Я — законный хозяин страны Российской,
Как бездомная собака бродил по земле.

Книжный магазин, с которого он имел некоторый доход, перешел в другие руки. Кафе «Стойло Пегаса», где он был хозяином на паях с другими и получал дивиденды, обанкротилось, его тоже вскоре закрыли.

Айседоре послал успокоительную телеграмму:

«Мои дела блестящи. Был у Троцкого. Он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство».

А что на деле? Есенину всегда было нелегко, но такого трудного времени у него еще не было. Вчитайтесь в строки из дневника Галины Бениславской, которые никогда не публиковались:

«Поймите, — жаловался поэт, — в моем доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают».

«Иногда ему казалось, и так фактически было, его отвергли и оттерли. Ведь в конце концов все крестьянство СССР идеологичес ки чуждо коммунистическому мировоззрению, однако мы его вовлекаем в новое строительство.

Вовлекаем потому, что оно — сила, крупная величина. Сергею Александровичу было очень тяжело, что его в этом плане игнорировали как личность и как общественную величину. Положение создалось таким: или приди к нам с готовым оформившимся мировоззрением, или ты нам не нужен, ты ядовитый цветок, который может только отравить психику молодежи».

Сергей Александрович очень страдал от своей бездеятельности. «Это им не простится, за это им отомстят. Пусть я буду жертвой, я должен быть жертвой за всех, кого «не пускают». Не пускают, не хотят, ну так посмотрим. За меня все обозлятся. Это вам не фунт изюма. К-а-к еще обозлятся. А мы все злые. Вы не знаете, как мы злы, если нас обижают. Не тронь, а то плохо будет. Буду кричать, буду, везде буду. Посадят — пусть сажают — еще хуже будет. Мы всегда ждем и терпим долго. Но не трожь! Не надо!»

«Сколько лет наши власти скрывали эти бесхитростные строки близкого поэту человека. И все для того, чтобы скрыть правду о преследовании Есенина вождями большевиков по политическим мотивам», — рассказывал Эдуард Хлысталов.

О том, как большевики «воспитывали» Есенина, свидетельствуют и воспоминания Евдокимова (глава «На деревянном диванчике»).

«В августе месяце Литературно-художественный отдел перевели по тому же коридору в самый конец. В двух маленьких комнатах, загроможденных шкафами и столами с дурным архаическим отоплением, с переполнением комнат служебным персоналом и приходящей публикой, было тяжело и душно. И завели: не курить в комнатах.

В коридоре у дверей поставили маленький, для троих, деревянный диванчик. На этом диванчике, пожалуй, редкий из современных писателей не провел нескольких минут своей жизни.

И почти каждое посещение Есенина тоже начиналось с этого диванчика. Он приходил, закуривал — и выходил в коридор.

Всю осень он бывал довольно часто. И как-то случалось так, что чаще всего я встречал его на диванчике, замечая издали в коридоре знакомую фигуру…

Обычно ежемесячные выплаты по тысяче рублей приходилось выдавать по доверенностям Есенина то жене, то двоюродному брату Илье Есенину. До женитьбы поэта на СЛ. Толстой деньги получала сестра его, ЕЛ. Есенина.

В целях: сохранения денег, когда приходил за ними поэт в нетрезвом состоянии, мы считали своим долгом денег ему не выдавать.

Под благовидным предлогом я быстро сходил в нижний этаж, в финансовый сектор, предупреждал наших товарищей по работе, в кассе деньги Есенину не выдавать, или брал из кассы уже выписанный ордер. В случаях настойчивости поэта затягивали выдачу до 3-х часов дня, затем выдавали ему чек в банк, когда там в этот день уже прекращались операции. В последнем случае была надежда, что поэт наутро протрезвится и деньги не пойдут прахом».

Надо сказать, так воспитывало большевистское правительство не только Есенина. Вспоминают, например, как Владимир Маяковский танцевал чечетку в кабинете главного бухгалтера с обещанием, что не уйдет до тех пор, пока все деньги не будут лежать на столе. Из всех кабинетов сотрудники и сотрудницы приходили посмотреть, полюбоваться этим зрелищем. Маяковский умел добиваться своего.

У Есенина не было такой мертвой хватки. Был он деликатным, и если уходил с пустыми руками, то не смотрел в глаза. Ему было стыдно за людей. И Евдокимов помнил всю свою жизнь эту вину перед Есениным.

Предположим, что Есенина, «воспитывая», лишали денег в целях «профилактики», но точно так же по много раз приходилось ездить Бениславской или сестре Кате, «а часто даже на трамвай не было». Это тоже способствовало «трезвому существованию» или, наоборот, подталкивало к кабакам с желанием заглушить обиду?

Даже в последний день, уезжая насовсем из Москвы, не сумел получить денег, несмотря на то, что приходил из больницы за три дня до отъезда, предупреждал об этом.

— Ордер выписан, — сказал Евдокимов, — но ты слишком рано пришел.

Есенин не получил ни утром, ни после двух, ни после четырех. И уехал в Ленинград без денег.

После ухода от Айседоры, как известно, Есенин жил у Г. Бениславской. Она вспоминает:

«Нам пришлось жить втроем (я. Катя и Сергей Александрович) в одной маленькой комнате, а с осени 1924 года прибавилась четвертая — Шурка. А ночевки у нас в квартире — это вообще нечто непередаваемое. В моей комнате — я, Сергей Александрович, Клюев, Ганин и еще кто-нибудь, а в соседней маленькой, холодной комнатушке, на разломанной походной кровати — кто-либо еще из спутников Сергея Александровича или Катя. Позже, в 1925 году, картина несколько измени лась: в одной комнате — Сергей Александрович, Сахаров, Муран, Болдовкин, рядом в той же комнатушке, в которой к этому времени жила ее хозяйка, — на кровати сама владелица комнаты, а на полу, у окна — ее сестра, все пространство между стеной и кроватью отводилось нам — мне, Шуре и Кате, причем крайняя из нас спала наполовину под кроватью.

Ну а как Сергею Александровичу трудно было с деньгами — этого словами не описать. «Прожектор», «Красная нива» и «Огонек» платили аккуратно. Но в журналы сдавались только новые стихи, а этих денег не могло хватить.

«Красная новь» платила кошмарно. Чуть ли не через день туда приходилось ездить (а часто на трамвай не было), чтобы в конце концов поймать тот момент, когда у кассира есть деньги. Вдобавок не раз выдавали по частям, по 30 руб., а долги тем временем накапливались, деньги нужны были в деревне, часто Сергей Александрович просил выслать. Положение было такое, что иногда нас лично спасало мое жалование, а получала я немного, рублей 70. Всего постоянных «иждивенцев» было четверо (мать, отец и две сестры), причем жили в разных местах, родители в деревне, сестры в Москве, а сам Сергей Александрович по всему СССР.

(…) Никогда в жизни до этого и после я не знала цены деньгам и не ценила всей прелести получения определенного жалованья, когда, в сущности, зависишь только от календаря».

Глава 2 «Товарищеский» суд над поэтами

Сломать «крестьянского поэта», заставить прийти в услужение власти — для этого все средства годились — в том числе и разного рода провокации. Одну из них готовил журналист Лейба Сосновский. Пустившись во все тяжкие, он расписал и разукрасил, как Есенин и его друзья, Клычков, Орешин и Ганин, арестованные за очередной скандал в пивной, обратились за помощью к Демьяну Бедному. А на его вопрос, что случилось, Есенин якобы сказал: «Один жид четырех русских в милицию привел».

Эту статью тут же перепечатала «Рабочая Москва», только с другим заглавием: «Что у трезвого «попутчика» на уме». А оканчивался опус следующими словами: «Лично меня саморазоблачение наших поэтических «попутчиков» очень мало поразило. Я думаю, что если поскрести еще кого-то из «попутчиков», то под советской шкурой обнаружится далеко не советское естество. Очень интересно узнать, какие же литературные двери откроются перед этими советскими альфонсиками после их выхода из милиции и как велико долготерпение тех, кто с «попутчиками» этого сорта безусловно возится и стремится их переделать».

Как «с яростными попутчиками возятся и стремятся их переделать», продемонстрировал «товарищеский суд», который не замедлил состояться.

Из воспоминаний Матвея Ройзмана: «На товарищеском суде в Доме печати обвинителем выступил Л, Сосновский. Не знавший Есенина и обстоятельств происшествия, он сосредоточил основной огонь своей речи на Сергее. Резко обрушился на четырех поэтов председатель суда Демьян Бедный, порицал их не только за дебош в пивной, но, с его точки зрения, и за «их отвратительное поведение на суде». Впрочем, нотки сожаления звучали в его голосе, когда он говорил о том, что Есенин губит свой талант. Да и после смерти Сергея, выступая на страницах газеты, Демьян признавался: «Я знал Есенина, я за него страдал». (Демьян Бедный. Где цель жизни?)

Журналист Л. Сосновский, впоследствии оказавшийся троцкистом, после смерти Есенина выступил с резкой статьей, цитируя некоторые строки Есенина и называя творчество великого поэта «лирикой взбесившихся кобелей». Автор не первой циничной статьи против Есенина считает его идеологом и покровителем хулиганства».

Об этом «товарищеском суде» пишет в своем дневнике и Галина Бениславская, но ее воспоминания тщательно вымараны, им умудрились придать цинично-благообразную форму:

«Это было в декабре (может, в конце ноября) 1923 г. Сергей Александрович в «Стойле» рассказывал друзьям: 10 декабря — десять лет его поэтической деятельности. Десять лет тому назад он первый раз увидел напечатанными свои вещи. Сам даже проект записки в Совнарком составил: «Юбилей Есенина. 10-го декабря исполняется 10 лет поэтической деятельности Сергея Есенина. Всероссийский союз поэтов, группа имажинистов и группа писателей и поэтов из крестьян ходатайствуют перед Совнаркомом о почтении деятельности».

«Придя домой, рассказал, что Союз поэтов и прочие собираются организовать празднование юбилея… Наше молчаливое отношение его очень сердило. Пару дней поговорил. Потом никогда не вспоминал о своем юбилее».

Эти строки воспоминаний приведены еще и для того, чтобы читатель воочию убедился, как «подчищен» Есенин. Фрагмент воспоминаний Бениславской — это пример фальсификации, которой снабжали все эти годы советского читателя.

Почему любящая женщина взывает в письме к Есенину: «Стансы» нравятся, но не могу примириться с «я вам не кенар» и т. п. Не надо это в стихи совать. И никому это, кроме Вас и Сосновского, неинтересно».

Не о Сосновском речь в «Стансах», как известно, а о Демьяне («Я не чета каким-то там Демьянам») но Галина Артуровна даже в письме не позволяет себе «трепать» имя Демьяна Бедного. Всегда тактичная и сдержанная в письмах, она довольно бестактно и грубо одергивает поэта и требует быть более покладистым и сговорчивым, взывает к благоразумию. Работая секретарем в «Бедноте», в той самой газете, где редактором в 1918–1924 годах (с перерывами) был Л. Сосновский, Галина Бениславская знала, с кем имеет дело, на какие подлости и шантаж способен этот партийный деятель, и не забыла, каких душевных мук и переживаний стоил Есенину «товарищеский суд».

Сотрудников своих Ленин знал неплохо. Характеристики давал, редко ошибаясь. Вот что он написал в адрес Льва Семеновича Сосновского:

«Тов. Сосновский даже превосходные статьи свои, скажем, из области производственной пропаганды, умел иногда снабжать такой «ложкой дегтя», которая далеко перевешивала все плюсы производственной пропаганды.

(…) Бывают такие не очень счастливые натуры, которые чересчур часто заражают свои нападки ядом. Тов. Сосновскому полезно было бы за собой, по этой части, присматривать и даже друзей своих попросить, чтобы они за ним присматривали».

На «товарищеском суде», обвиняя Есенина в антисемитизме, приводили самые нелепые примеры его скандала в поезде, где он обругал «жидом» высокого чиновника Рога, поведение в пивной, где сексоту Родкину, провоцировавшему скандал, обещал плеснуть пивом в ухо. Не исключено, что этот суд готовился как воспитательная мера воздействия на Есенина и крестьянских поэтов. Но, оставшись без твердой направляющей руки Троцкого, отошедшего от дел в результате тяжелой болезни, показательный суд превратился в фарс, обвинители не называли истинной причины обвинения, ибо истина могла восстановить общественность против Троцкого и его сторонников.

Есенин, в свою очередь, тоже оправдывался на уровне провинившегося школяра: «Ну, какой я антисемит, у меня жена еврейка».

На грозном суде нашлись доброхоты, которые в оправдание Есенина подсчитывали еврейских девушек, бывших любовницами поэта.

Обвинители выступали с мелкими, ничтожными обвинениями, на уровне кухонных сплетен, а истина лежала на дне есенинского «Дела». Скандал, затеянный во время его поездки по Америке в еврейской колонии в Бронксе (мы к нему еще вернемся), грозил превратиться в показательный суд большого масштаба. Есенин обвинялся в тяжком государственном преступлении, и потому этот инцидент караюпдей рукой советского правосудия готовился как назидательный урок: мол, никому, даже Есенину, не простятся его антисемитские выпады, пусть даже на другом полушарии земли. И потому он должен понести наказание.

Интересно и совершенно верно замечание есениноведа Л. банковской: в антисемитизме обвиняли Есенина при жизни. Но никогда никто не упрекнул в этом Есенина посмертно. Обвиняли во всех смертных грехах, но никогда — в антисемитизме. Почему? Да потому что не было за Есениным этого греха.

Глава 3 Заклятые друзья

Когда Леонид Леонов работал над своим романом «Вор», большая группа молодых людей в поисках материала, следуя горьковским традициям, отправилась в знаменитую «Ермаковку» (ночлежный дом) изучать людей дна.

Сопровождал молодежь в целях безопасности работник Московского уголовного розыска (по другим данным — начальник МУРа) Кожевников Иннокентий Серафимович (1879–1931 гг.). В 1918 г. — главный комиссар по организации боевыхдружин на территории советских республик южной России. В 1918 г. — чрезвычайный комиссар Донецкого бассейна. Словесный портрет чекиста (см. воспоминания Эрлиха) сопровождавшего группу, более соответствует другому человеку: Кожевникову Якову Николаевичу, в начале 1923 г. — ответственному сотруднику ВЧК.

Известны имена участников этого похода: Леонов, Есенин, Берзинь, Казин, Эрлих, Никитин и др. Из воспоминаний Н. Никитина известно, что «ни к одному из своих выступлений Есенин не готовился так, как к этому, никогда так не волновался, как отправляясь на эту встречу».

По понятным причинам непрошеных гостей встретили без энтузиазма и радушия. Не были приняты и стихи кабацкого цикла, с которых начал Есенин:

Шум и гам в этом логове жутком.
Но всю ночь напролет, до зари,
Я читаю стихи проституткам
И с бандитами жарю спирт.

Это был их быт, который их тяготил и не устраивал. Есенин увидел сразу, как мрачнели их лица, как ниже опускались головы. Он перестроился: стал читать о юности и несбывшихся мечтах, о рязанском небе и отговорившей роще, о матери, которая ждет сына и тревожится о нем. Это касалось каждого, составляло светлую юность и утрачено, может быть, навсегда.

«Что сталось с ермаковцами в эту минуту! У женщин, у мужчин расширились очи, именно очи, а не глаза. В окружавшей нас теперь большой толпе я увидел горько всхлипывающую девушку в рваном платье. Да что она… Плакали и бородачи… Прослезился даже начальник Московского уголовного розыска.

Никто уже не валялся равнодушно на нарах. В ночлежке стало словно светлее, словно развеялся смрад нищеты и ушли тяжелые, угарные мысли.

Вот каким был Есенин.

С тех пор я поверил в миф, что за песнями Орфея шли даже деревья».

Такое восторженное описание этого выступления Есенина оставил Н.Н. Никитин.

Есенин любил читать стихи, выступал много и охотно. Чтение его было мастерское, профессиональное. Все стихи в его исполнении очень выигрывали. Подкупал необычайно выразительный глуховатый голос. Поэтому успех всегда сопровождал его выступления. В «ермаковке» обстановка была непредсказуемой и напряженной. Чем могло окончиться это выступление, неизвестно. Поэтому развязка со счастливым концом запомнилась многим.

Об этом эпизоде вспоминают и другие.

Крайне сдержанно, можно сказать — документально, сухо вспоминает Анна Берзинь:

«Мы перешли в комнату, где помещались женщины. И тут Сергей вдруг начал читать стихи. Читал очень хорошо, его слушали женщины и мужчины, которые пришли следом за нами в женскую спальню. Стоящая впереди женщина, пожилая и оборванная, плакала горючими слезами, слушая Сергея Александровича».

А вот эпизод, которого нет в воспоминаниях Никитина и о котором рассказала Анна Абрамовна:

«Когда мы покинули ночлежку, поэт, бывший с нами, товарищ Есенина, вдруг сказал:

— А эта женщина, которая плакала, она ничего не поняла…

— Почему? — встрепенулся Сергей.

— А потому, что она совсем, совсем глухая, Я задержался и попробовал с ней разговаривать, так мне все сказали, чтобы я и не пытался, она все равно ничего не слышит.

Сергей насупился и всю дорогу домой промолчал. Он молча простился с нами. А теперь мне кажется, что этот милый и славный поэт просто все придумал, чтобы рассердить Сергея Александровича.

Я все собираюсь его спросить, не помнит ли он, как это было на самом деле».

Этот славный и милый поэт — Вольф Эрлих, товарищ Есенина. Поэт, хотя никому еще не довелось познакомиться с его стихами. Может быть, вот эти, придуманные им строки, записанные в воспоминаниях как стихи, и есть его «поэзия»? Не потому ли критики назвали его, Эрлиха, «виртуозом»?

У каждого народа есть свой анекдот о глухом Рабиновиче или Петровиче. Назавтра вся Москва будет смеяться, рассказывая, как пел Орфей-Есенин, ублажая глухую проститутку. «Виртуоз» не постеснялся толпы свидетелей, не убоялся осуждения и сочинил еще «четыре последних дня Сергея Есенина», которые нам предлагают принять на веру за неимением других источников.

Не странное ли дело: воспоминания сотрудников и агентов ОГПУ — Эрлиха, Устиновых, Назарова, свидетелей последних дней Есенина — принимаются за истину, и этими воспоминаниями потчуют читателя столько лет?

— Да не убивал он (Эрлих) Есенина. Совсем взбесились! Поклонялся ему. Был истинный поэт, хотя и далеко не Есенин, — возопил Михаил Синельников (см. приложение к «Литературной газете» «Досье» № 9–10, 1995 г., стр. 31).

Допустим, не убивали Эрлих и Устинов. Просто заманили в ловушку, а затем пхвырнули в него комья грязи и умыли руки. Очистились перед палачами и потомками: написали свои «дружеские» воспоминания.

Эрлих не постеснялся извратить до неузнаваемости эпизод, которому было столько свидетелей! Свидетелей его вопиющего, наглого вранья, и он же. Эрлих, сочиняет «Четыре дня с Есениным», хотя в первый день у гроба Есенина никто из «свидетелей» ничего не говорил, ничего не рассказывал — тогда еще не успели согласовать: ведь надо было заполнить четыре дня жизни. Палачи согласовали четыре дня казни Есенина.

Оценку этим перевертышам дал Лавренев в статье «Казненный дегенератами», и все же они до сих пор числятся в друзьях поэта.

Эрлих появляется на жизненном пути Есенина, когда тот порвал дружбу с имажинистами и вышел из «Стойла».

Из воспоминаний Надежды Вольпин:

«Год 1924-й. Ленинград, Апрель. Квартира Сахаровых. Стук в дверь. Входит Владимир Ричиотти, в прошлом матрос, революционер, сегодня «воинствующий имажинист» (…) Все на месте: Григорий Шмерельсон, Семен Полоцкий, Вольф Эрлих, Афанасьев-Соловьев, ну и я с Ричиотти».

(Турутович Л.И.).

Что знал Есенин об этих молодых людях, чтоб называть своими друзьями? В друзьях у него ходили все, с кем едва познакомился. Так было, например и с Леонидом Утесовым, только что приехавшим в Москву. Представляя его Наде Вольпин, сказал:

— Мой старый друг, Леонид Утесов.

Есенин молодых не знал. Знакомство было поверхностным.

«Творческие достижения их были довольно скромны, — пишет Э.М. Шнейдерман, — все они были еще молоды, только входили в литературу… но планы были большие. Готовился к изданию журнал «Необычайное собрание друзей», составлялась антология «Российские имажинисты». Но ни то, ни другое издание осуществить не удалось. А в 1926 году деятельность «Воинствующего ордена» фактически прекратилась».

Что им помешало осуществить свои планы? Да планов-то никаких не было, никто из них поэтом не был. Под этой вывеской их собрали вместо московских имажинистов, и обязанности их были другие: следить за Есениным и доносить. А так как в 1924–1925 годы Есенин уезжает на Кавказ, сама собой необходимость в их ордене отпала.

По делам издания своих произведений Есенин с 12 апреля по 12 мая, а потом с середины июня до конца июля жил в Ленинграде на квартире Сахарова. Хозяева были на даче. Вот в это время Эрлих жил с Есениным, потом он приезжал на несколько дней в Москву. Об этих встречах, продолжавшихся не более двух-трех месяцев, вспоминает Софья Толстая.

Сочинив свои объемные воспоминания, Эрлих раздробил их на мелкие осколки — эпизоды из жизни друзей, воссоздав тем самым иллюзию длительного знакомства.

Два с половиной месяца знакомства умело растянуты на 2–3 года. Такое впечатление остается у читателя. Странным образом Эрлих пролез в число лучших друзей, которых объявилось видимо-невидимо.

Читаем воспоминания Н.Н. Захарова-Мэнского:

«Всякий, с кем Сергей выпил бутылку пива или матерно обругал в пьяном виде, стал писать о нем воспоминания (…) Откуда-то из всех нор повылезла прятавшаяся там пошлость — и ну делить посмертную славу покойного (…) и как бы эмблемой ко всему — никому-никому не ведомый в литературе и искусстве юноша, который играет первую скрипку на всех юбилеях и похоронах знаменитостей, с которыми (например с Есениным) едва ли был знаком при их жизни».

Имени, конечно, нет, но портрет узнаваемый.

В воспоминаниях Вольфа Эрлиха есть слова Есенина, на которые следует обратить особое внимание:

«Ты понимаешь? Если бы я был белогвардейцем, мне было бы легче! То, что я здесь, это не случайно. Я — здесь, потому что я должен быть здесь. Судьбу мою решаю не я, а моя кровь. Поэтому я не ропщу. Но если бы я был белогвардейцем, я бы все понимал. Да там и понимать-то, в сущности говоря, нечего! Подлость — вещь простая. А вот здесь… Я ничего не понимаю, что делается в этом мире! Я лишен понимания!»

Эрлих пишет: «Перед сном». Не иначе, как перед Вечным Сном Есенина: ведь это были последние слова Есенина Эрлиху, когда западня захлопнулась. Прочтите еще раз воспоминания Эрлиха, увидите: не было «Субботы», не было «Воскресенья», потому они и не описаны Эрлихом. Об этом пишет и Анна Берзинь, которая на следующий день бросилась в Ленинград спасать Есенина, но было уже поздно. Никто в Ленинграде не знал о приезде Есенина — да такого просто не могло быть! Никто не подходил к телефонам: всех писателей сдуло из Ленинграда накануне Рождества. Дозвонилась только Шкапской, но у нее именно в этот день, т. е. 25 числа, кто-то из близких покончил с собой. Не Есенин ли? Помочь найти Есенина отказалась, а у гроба Есенина была вместе с Софьей Толстой.

Вместе с Эрлихом сочиняла свои воспоминания и Елизавета Алексеевна Устинова, но не находят ли странным есениноведы, что ни одна душа не вспомнила о ней? Куда же она исчезла? Каким ветром замело ее следы? Ведь она могла о многом рассказать…

Если властная рука не пощадила своего человека, чекиста Эрлиха, то тем более безжалостно уничтожались другие. Почему читатель не знает Эрлиха-поэта, на этот вопрос, по существу, ответил Виктор Кузнецов в своей статье «Тайна гибели Есенина». Стихотворения его настолько идейны и тенденциозны («Мой дом — весь мир, отец мой Ленин…»), что сами по себе могут служить «Личным делом» или сексотским досье чекиста Вольфа Эрлиха. Кузнецов приводит наиболее характерный отрывок — «поэзии в нем ни на грош но фактура любопытна»:

Много слов боевых живет в стране.
Не зная, кто их сложил.
Громче и лучше на свете нет
Песни большевика.
И этой песне меня научил
Мой первый товарищ
Выборнов Михаил,
Председатель Рузаевской ЧК.

Кузнецов продолжает: «В 1925 году поднаторевший сексот, очевидно, за особые заслуги получил квартиру. В письме матери в 1930 г, пишет: «Сам я живу замечательно. Две комнаты с передней, а я один. Сам к себе в гости хожу. Шик!» Что ни говори — ценный кадр ЧК-ГПУ-НКВД.

Часть lll ЕСЕНИНА УБИВАЛ НЕ ТРОЦКИЙ

Глава 1 Вчерашние товарищи

Господин министр, я хорошо знаю Ленина и Троцкого. Многие годы мы вместе боролись за освобождение России.

Теперь они обратили ее в рабство, более страшное, чем то, в котором она пребывала раньше.

Б. Савинков — У. Черчиллю

Говоря о Есенине, мы все время возвращаемся к одной из крупнейших политических фигур того времени — Троцкому. Но перед тем, как повнимательнее всмотреться в суть их отношений, попробуем ответить на один важный вопрос. Как могло случиться, что Троцкий, имея невероятную власть и влияние в стране, после смерти Ленина потерял неожиданно все и ушел в тень?

Неоднократно дотошные репортеры задавали этот вопрос и Троцкому, и Сталину и ни разу не получали вразумительных ответов. Троцкий объяснял туманно и непонятно, злился, что его не хотят понять.

Сталин объяснял кратко и прямолинейно: мол, не для того, они, большевики, изгнали господ, чтоб теперь их место заняли другие господа. И опять было непонятно, при чем тут господа, когда у большевиков давно одни товарищи? А ведь в ответах Сталина просматривалась та самая правда, которую всегда тщательно скрывали и прятали большевики.

Похоже, что и в большевистской партии немногие знали ответ на этот вопрос, резонно полагая, что два вождя не поделили власть. Собственно говоря, так это и было, но было и другое, что не лежало на поверхности, что скрывалось от всех.

Впрочем, давайте послушаем самого Сталина из доклада на XV съезде ВКП(б):

«Вы спрашиваете: почему мы исключили Троцкого и Зиновьева из партии? Потому что мы не хотим иметь в партии дворян, пользующихся привилегиями, и крестьян, лишенных этих привилегий. Неужели мы, большевики, выкорчевавшие с корнями дворянское сословие, будем теперь восстанавливать его в нашей партии? Закон у нас в партии один, и все члены партии равны в своих правах. Условие у нас одно: оппозиция должна разоружиться целиком и полностью и в идейном, и в организационном отношении, Она должна отказаться от своих антибольшевистских взглядов открыто и честно, перед всем миром. Она должна заклеймить ошибки, ею совершенные, превратившиеся в преступление против партии, открыто и честно перед всем миром. Она должна передать нам свои ячейки для того, чтобы партия имела возможность распустить их без остатка. Либо так, либо пусть уходят из партии. А не уйдут — вышибем».

И вышибали. Прямо с трибуны. Первым — Таковского. Ему не дали связно закончить ни одной фразы… Семьдесят пять активных деятелей троцкистской оппозиции и двадцать три из группы Сапронова были на XV съезде из партии исключены. Ликвидация верхушки послужила сигналом к исключению тысяч оппозиционеров на местах в провинции. Так характеризует эту ситуацию Ю. Помпеев.

Исключали, в основном, евреев, изгоняли их из руководства и из партии. Этому факту тоже есть свидетельство — письмо Троцкого Бухарину, в котором он просит разобраться в антисемитских проявлениях. Ответом послужили издевательские слова Н. Бухарина, он списывал черносотенные проявления на «пережитки прошлого».

Изгнанный из России, Троцкий не прекратил борьбу со сталинским режимом. До самой своей насильственной кончины выпускал он «Бюллетень оппозиции большевиков-ленинцев», который внимательно читали во всех столицах мира. «Со смертью Троцкого оппозиция перестала существовать. Канул в историю и «Бюллетень оппозиции», за каждую статью из которого, найденную в СССР при обыске, расстреливали без суда и следствия», — отмечает Ю. Помпеев. Бюллетень, доставляемый в Москву самолетом, читал и Сталин и не скрывал этого, часто цитируя в статьях своего злейшего врага.

Со своей стороны, Троцкий также без всяких обиняков говорит о том, что его статьи направлены против Сталина — врага номер один:

«Сталинский режим мы будем критиковать до тех пор, пока вы нам механически не закроете рот… Мы будем критиковать этот сталинский режим, который иначе подорвет все завоевания Октябрьской революции».

Но происходило странное: чем яростнее нападал Троцкий, разоблачая своего врага, тем безнадежнее терял он свой былой авторитет. В слепой злобе и ненависти он выбалтывал всему миру вопиющие факты и разоблачения. Троцкий писал, доказывал, разоблачал, судился. И, как всегда в таких случаях бывает, чем яростнее он доказывал и опровергал, тем больше наживал врагов, тем меньше было ему веры. Газеты с ним не церемонились, и он это проглатывал.

Газета «Ла Вое де Мехико», орган компартии Мексики, в частности, писала:

«Троцкий, старый предатель, доказывает нам всякий раз, что чем больше он стареет, тем делается большей канальей и большим циником.

Троцкий должен ответить (…) и положить конец своему кретинизму (…)

Как хитер старикашка предатель! Он превосходно знает, что в 72 часа едва ли можно только начать список всех его гнусностей и преступлений, его сообщества с врагами всех народов, начиная с народов СССР, Китая и Испании (в ответ на требование Троцкого в течение 3-х суток представить конкретные обвинения в свой адрес)».

И это Троцкий, который еще недавно был кумиром молодежи России, вершитель Революции и всех ее побед! Умом, наверно, он понимал, что против него идет обыкновенная травля, в какой он сам участвовал не раз. Надо было остановиться, оглядеться, просто замолчать наконец и подумать. Но остановиться он уже не мог и замолчать тоже. В этой борьбе он потерял все. В борьбе, которую вел за освобождение своего народа. Потерял семью, власть, свободу и Россию. Но главное, он потерял дело, которому служил. У него не осталось ничего, кроме слова и остатка жизни. Он торопился отстоять, утвердить свое имя в истории революции, откуда его изгонял злейший и коварнейший враг.

Откровения Троцкого перевернули всю нашу историю революции, приглаженную и принаряженную. Думаю, что Троцкого надо не только читать, а изучать, даже в принудительном порядке, как прежде заставляли изучать «Краткий курс истории КПСС».

Современники так и делали. Следили за «дискуссией», читали листы «Оппозиции» и мотали на ус. Каждый делал выводы для себя, учился на чужих ошибках. Странная и поучительная картина представала перед читателем, отраженная в кривом зеркале истории. В каждой статье «Оппозиции» Троцкий разоблачал Сталина как фальсификатора истории, а сам при этом «раздевал» себя перед всем миром и представал в первозданном, достаточно непривлекательном обличии.

Сталин подтасовывал и «передергивал» факты, отделяя Ленина от Троцкого, Троцкий документально доказывал, что он неотделим от революции и ее Вождя. Хотел того Троцкий или нет, но в слепой злобе и ненависти к своему заклятому врагу он документально доказал, что в разорении России и в уничтожении народа России главенствующая роль принадлежит им — Ленину и Троцкому.

Троцкий признавал, что к 1932 году ГПУ разрушило почти все его связи. Трагическая гибель «трибуна революции» подтверждает его правоту: ГПУ распоряжалось даже в самых отдаленных капиталистических странах, как у себя дома, и от возмездия не ушел никто.

За неделю до своей гибели на суде, затеянном им после первого покушения 24 мая 1940 г., Троцкий будет доказывать, что коммунистическая газета «Ла Вое де Мехико», подобно всем другим агентам ГПУ, получает материальную поддержку от своего хозяина Сталина. Иначе говоря, состоит на службе Кремля.

На службе у сталинской бюрократии состояли «все вожди компартий Мексики», доказывал Троцкий на суде.

Черчилль, который, кстати сказать, и назвал Троцкого «отставным палачом», однажды пожелал:

«Да проживет он еще долгие годы в состоянии бессилия и оцепенения, разъедаемый изнутри озлобленным своим умом и беспокойным характером — это было бы для него лучгпим наказанием!»

Но последней статьей Троцкий сам себе подписал приговор. Статья называлась «Коминтерн и ГПУ». Сталин на эти откровения Троцкого коротко сказал: «Блудить языком можно, но всему есть предел». По выражению Анастаса Микояна, «взаимное раздевание вождей, взаимное их оголение» перед всей страной, а затем и перед всем миром началось на XIV съезде партии в декабре 1925 года и продолжалось до гибели Троцкого.

Глава 2 «Иудушка Троцкий»

Кто же из них, Троцкий или Сталин, был более заинтересован в уничтожении Есенина?

Факты свидетельствуют, что до конца 1925 года, до укрепления своих позиций, Есенин нужен был Сталину как союзник, как единомышленник против засилья евреев в советском правительстве: «В первом советском правительстве — Совнаркоме, русских было лишь двое. А из 556 человек, стоявших на вершине советской иерархии в 1917–1925 гг., — 448 были евреи» (И. Лысцов). «Лейба Бронштейн правит Россией, а не должен ей править». Потому Сталин и спасал Есенина от агентов Троцкого, потому в свое время и отправил на Кавказ, в Грузию, под опеку Кирова. Но укрепив на XIV съезде партии свои позиции, заручившись поддержкой Зиновьева, Каменева, Бухарина, т. е. большинства в Политбюро, и замахнувшись на самого сильного своего врага — Троцкого, решил использовать Есенина в дьявольской игре. Гибель Есенина — «ярого антисемита» — должна была сослужить ему хорошую службу.

Умный и дальновидный политик Троцкий не мог не понимать, чем обернется для него и его сторонников убийство Есенина. Всем еще памятен был пресловутый «товарищеский суд» над Есениным и его друзьями. Все знали о том, какие колоссальные усилия приложил Троцкий, чтобы «перевоспитать» Есенина, научить мыслить интернациональными категориями и отказаться от «квасного» патриотизма.

Меняться Есенин не хотел. Но по-человечески Троцкий любил Есенина. Может быть, как раз за честность и бескомпромиссность. Любил и его поэзию. Конечно, за Есениным значилось много прегрешений: из «Пролеткульта» вышел («Я сам по себе»), пролетарскую литературу объявил «мерзостью в литературе» и сделал это принародно, в докладе. Страну социализма, которую отвоевали и создавали большевики, объявил Страной Негодяев. Вождю Революции Ленину приклеил ярлык сфинкса — и понимай, как хочешь, а другому вождю — Троцкому — вручил титул «черного, черного человека». Центральные газеты давно спрашивают: «Как велико долготерпение тех, кто с «попутчиками» такого сорта безусловно возится и стремится их переделать?»

А «Послание Демьяну»? Теперь Есенина осудил бы даже покойный Ленин. Своим стихотворением поэт поставил под серьезное сомнение ленинскую политику наступления на православную веру.

На Троцкого поспешили возложить грех за смерть поэта: мол, он убил Есенина, а потом «написал яркую речь, пышную, как надгробные венки из бумажных цветов» (Н. Сидорина).

Каюсь, я так же думала, пока не изучила и не сопоставила все факты.

А факты свидетельствуют: рано или поздно, но Сталин, обвинявший Троцкого во всех смертных грехах, не преминул бы упрекнуть его и в этом — в смерти Есенина. Но ни разу, повторяю, ни разу такого упрека не прозвучало. Почему? Да потому, что приговор поэту мог исходить от кого угодно, но только не от Троцкого. Троцкому нужен был живой Есенин, и именно как союзник.

А кроме того, нужно знать большевистскую систему: решения об уничтожении не могли выносить отдельные лица, даже если они члены правительства. Такие решения принимались коллегиально, в кругу членов Политбюро. Бумагу пускали по кругу, подписи подсчитывались, а документ уничтожался. Об этом есть много свидетельств: того же Ленина, Глебова-Авилова и других. Позже, когда болезни одолели вождя, решения начали принимать опросом по телефону, но процедура оставалась прежней. Потому и название появилось: принять решение «вкруговую».

Время и репрессии начисто стерли из памяти многих политических деятелей. Способствовала этому и неоднократно переписанная история ВКП (б). Но несложно установить, что Политбюро 1925 года состояло из семи членов. Вот их имена: Троцкий, Бухарин, Рыков, Томский, Зиновьев, Сталин и Каменев. Так вот: по одной из версий, Троцкий был единственным, кто не поддержал приговор Сергею Есенину.

Троцкий — единственный из членов правительства — был на панихиде по Есенину, со скорбью и горечью проводил поэта в последний путь. На вечере памяти Сергея Есенина в МХАТе зачитана его статья-некролог «Памяти Есенина», опубликованная 19 января в газете «Правда». Троцкий нашел душевные, трогательные слова о «незащищенной душе поэта» и о «жестокой эпохе», в которую он жил. «Нет, поэт не был чужд революции, — он был несроден ей (…) Короткая жизнь поэта оборвалась катастрофой».

Почему Н. Бухарин был так настроен против Есенина? Только ли сатирическая рифма «Бухарин — невымытые хари» или стихи «Сказка о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве» имели такое воздействие на советского руководителя?

Среди многих версий убийства Есенина существует и такая: перед отъездом в Ленинград Есенин якобы похвастал, что имеет документ, компрометирующий большевистских руководителей. На просьбу Родионова-Тарасова показать этот документ, ответил, что не дурак носить с собой, что хранится в Ленинграде, в надежном месте. В мемуарах друзья объясняли, что такой компромат действительно был, но он касался Каменева и Зиновьева, запятнавших себя еще в 1917 г. Известен он был и Ленину. Но какое отношение имел этот документ к 1925 году? О нем написали, чтобы втереть очки и отвести подозрения от главного виновника. В 1990-е годы опубликован документ, который в Советской России стал известен в 1924 г. и имеет касательство к стихам Есенина и к его судьбе. Это неизвестное письмо Н. Бухарина другу Илие Британу в Берлин, написанное вскоре после смерти В.И. Ленина.

Глава 3 Иудушка Бухарин, или Неизвестное письмо

Письмо Н. Бухарина, опубликованное Британом в 1924 году, имеет три эпиграфа:

«Где стирается призрачная грань между «Wahrheit» и «Dichtung» (истиной и поэтическим вымыслом)? Там, где нет лжи».

«Что такое правда? Это путь к Богу».

«Если бы не ненавидел, то не было бы во мне и Любви».

Эти эпиграфы и должны были объяснить, почему Илья Британ решил опубликовать исповедь Бухарина. А под заголовком «Ибо я — большевик» добавил пояснение: «Тем, которые придут». Те новые, молодые, которые придут на смену нынешнему поколению, должны знать правду.

В 1928 г. «Неизвестное письмо» было перепечатано во французском журнале «Ревю универсаль» (т. 32, вып. 23) уже с комментарием, где его автором однозначно назывался Н.И. Бухарин, а адресатом — Илия Британ. Сомнений в подлинности документа у западных публикаторов не было. О подлинности говорила и интимность письма. Но перед тем как познакомиться с его текстом, давайте вглядимся в фигуры его автора и адресата.

По словам Ленина, «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».

Имея такую блестящую характеристику, данную самим Лениным, как было Бухарину не испытать свою судьбу? У него в руках были все шансы возглавить советское правительство.

Ленин, правда, сказал: «Он никогда не учился», — но это не помешало Бухарину учить других. Вся идеологическая сфера сосредоточена была через год после смерти Ленина в его руках: он был главным редактором большевистской газеты «Правда», а вскоре стал главным редактором журнала ЦК партии «Большевик», созданного для «защиты и укрепления исторического большевизма против любой попытки искажения и извращения его основ».

С 1922 года Бухарин был в одной упряжке с Троцким по разгрому русской православной веры, а вместе с Зиновьевым отвечал за выработку политического курса и текущую деятельность Коминтерна. А в 1925 году в партии сложился дуумвират: Бухарин и Сталин.

«Для Бухарина настал период его наибольшего влияния на советскую политику» (Стивен Коэн). Каменев утверждал, что творцом и подлинным представителем социализма 1925 года был Бухарин: «Официальный большевизм 1925–26 годов был в основном бухаринским. В том же 1925 году Каменев заявлял: «Сталин целиком попал в плен этой неправильном линии, творцом и подлинным представителем которой является тов. Бухарин».

Время и дальнейшие события показали, кто к кому попал в плен. Бухарин все больше «входил во вкус» и потому все дальше отходил от Троцкого, разрывал дружеские с ним отношения.

В книге С. Коэна о Бухарине есть такая фраза:

«Переписка 1926 года между Бухариным и Троцким окончилась просьбой Троцкого к Бухарину расследовать выпады, встречавшиеся в официальной кампании против левых».

Вождь революции, ленинский соратник, первый претендент на большевистский престол Троцкий выступает в роли просителя. И обращается не к Сталину — обращается к Бухарину. Речь шла о так называемых «антисемитских выпадах».

И что же получил в ответ на свое послание Троцкий? Ответ Николая Бухарина звучал форменной издевкой. Нет, он не отрицал вспышку антисемитизма в середине 20-х годов, но относил ее исключительно к «язвам» старого режима. Джина выпустили из бутылки! Волна антисемитизма с лозунгом «все зло от евреев» прокатилась по всей стране, и даже главный идеолог Николай Бухарин в целях сохранения спокойствия в государстве в 1927 году должен был выступить дважды с докладом на антисемитскую тему.

В архиве Троцкого сохранились копии только трех писем к Бухарину. В последнем письме Троцкого речь идет не только об антисемитской пропаганде, Троцкий просит расследовать пропаганду, которая ведется в двух направлениях — «о гнусной клеветнической, с одной стороны, антисемитской, с другой».

Есть у В. Вересаева такой рассказ — «Собачья улыбка». Он о двух друзьях-поэтах.

Один не по заслугам вознесен славой, заласкан судьбой, публикой и женщинами. Другой живет, снедаемый жестокой завистью. И потому заключает сделку с Нечистым. Ну и как положено в таких случаях, Нечистый подстраивает автомобильную катастрофу. Поэт срывается в пропасть… И сразу на ум приходят слова Льва Троцкого из некролога Есенину: «Сорвалось в обрыв незащищенное человеческое дитя».

Образы узнаваемы, хотя основательно окарикатурены. Для большей узнаваемости, чтобы читатели не ошиблись адресом, клуб, где выступают поэты, назван «Красным Пегасом». Намек более чем прозрачен: да, поэт «сорвался в пропасть», но кто подстроил эту катастрофу? Вершитель судеб. Он — Нечистый! Пасквиль не только на Есенина и его завистливого друга (Анатолия Мариенгофа). Пасквиль и на того Нечистого, Рыжего с белозубой улыбкой. И название говорит само за себя: «Собачья улыбка».

Политическое преступление низведено в разряд обыденных, бытовых, уголовных, а «крайними» оказались завистливый друг и Рыжий Нечистый.

Чей заказ выполнил В. Вересаев в рассказе «Собачья улыбка»? Рассказ был написан в 1926 году, а опубликован одновременно со статьей П. Бухарина «Злые заметки» в № 1–2 журнала «Красная нива» в 1927 году. Вот, собственно, и ответ на вопрос: чей это заказ.

Тогда-то и вытащили из небытия ленинское изречение «Иудушка Троцкий», которое давно было предано забвению и которое теперь было включено в активную пропаганду. И, надо сказать, пропаганда сработала отменно. Государственные мужи все просчитали верно. Накал антисемитских страстей к XV съезду партии был таков, что вчерашних вождей Октябрьской революции, героев гражданской войны изгоняли прямо с трибуны, куда они выходили для своей защитительной речи, не давая им даже раскрыть рта. И символически приурочили это действо к 10-й годовщине Октября.

Захаров-Мэнский в 1927 году объявил:

«Я не буду пророком, если скажу, сейчас этот год, год беспримерной популярности Есенина, окончился, ближайшие 365 дней будут низведением с пьедестала этого во многом переоцененного, но все же исключительного и неповторимого лирика последнего десятилетия. Появившийся в № 1 и 2 «Красной нивы» рассказ В.В. Вересаева («Собачья улыбка»), понятный даже и для непосвященного, — несомненное доказательство правильности моего утверждения (…)

Этот год будет годом его развенчания (…), а потом — потом, когда мы сможем беспристрастно подойти к его поэзии, мы, быть может, оценим по заслугам этого незабываемого лирика ярчайших лет, пережитых Россией».

Слова Захарова-Мэнского действительно стали пророческими.

А в течение многих последующих лет статья Троцкого о Есенине в «Правде» оставалась самой человечной и единственной добропорядочной из всего, что было написано о Есенине.

За Троцким числится много грехов и много преступлений перед русским народом, но Есенина он не убивал. Это преступление ему приписали.

О Британе известно немногое: родился в Кишиневе, расстрелян в Париже (8 июня 1885 г. — 15 декабря 1942 г.). Поэт. С 1922 г. жил в Берлине, куда выслали его большевики. Там же в 1924 г. вышли его книги «Богу», «С детьми», «Разноцвет», «Изгнанники». В 1925 г. был издан большой поэтический сборник «Полдень» (267 стихотворений), в 1927 г. — мистерия в стихах «Мария». В 1928 г. (по другим источникам, в начале тридцатых) переезжает во Францию. В 1942 г. расстрелян немцами как заложник.

Свой жизненный путь Илия Британ описал в стихотворении «В семь лет уж не дитя», вошедшем в книгу «Полдень».

До 17 лет, ведя беспорядочный образ жизни, решил покончить жизнь самоубийством:

Скоро злая жизнь
зажгла его грехами:
Восславил он разгул, пленил его порок;
Им проклят был Господь,
и ночью в темном храме
Рука, сорвавши крест, нажала на курок.

Потом следуют годы учебы в Казанском университете и долгие путешествия — дважды обогнул «тюрьму земного шара»:

В семнадцать он — борец за вольность,
он — Спартак;
Но скоро дух остыл: земной свободы мало…
Мир минус Я есть нуль;
мой ближний — он мне враг!

Последние строки стиха свидетельствуют о новой перемене жизни: на тридцатом году ушел в монастырь, пять лет провел в келье.

Монастырь, как он пишет, был на 30-м году жизни, следовательно, здесь в монастырской келье уже советской Москвы посещал друга своей юности Николай Бухарин, один из вождей мировой революции. Здесь разгорались жаркие споры, бушевали страсти.

«Подолгу, иногда до рассвета, засиживался я в вашей келье и не раз, признаюсь, побаивался, как бы наши чекисты, коль они нагрянут к вам с очередным обыском и приглашением «на Лубянку», не застали бы вождя мировой революции в этом столь не подходящем для него обществе».

«Помните, как часто я беседовал с вами по душам, выбалтывая вам такие вещи, о которых никогда не решился бы, да и сейчас не решусь, сказать ни одного слова никому на свете».

Из письма узнаем, что пути их разошлись навсегда, что Британ «отъявленный, никем не превзойденный «к-р» (контрреволюционер), и что, будучи членом Московского Совета, Британ написал Ленину «полное яду» послание. И Ленин, прочтя, сказал:

«Хороший он, по-видимому, человек, и жаль, что не наш. — Потом добавил: — И умный, очень умный, но дурак».

Так вот, в письме старому другу Бухарин, продолжая какие-то давние дисскуссии, не только по старой привычке иронизирует над «нашими делами и делишками, сообщая самые невероятные случаи из советской и партийной действительности, которые, к сожаления, не были анекдотами, хотя и звучали хуже «скверного анекдота». Он берет на себя смелость расставлять по ранжиру (а точнее — сводить к политическому нулю) ближайших соратников Ленина, взявшихся осуществлять власть в стране после смерти своего лидера. Картина у него, надо сказать, получилась прегрустная:

«Итак, мы — в пустыне и — без вождя!

Посудите сами…

Сталин — нуль и все спасение видит в одном (котором по счету?) миллионе трупов.

Каменев — нуль и поучает нас, как удобнее всего сидеть между двух стульев.

Крупская — нуль и просто — дура, которой мы, для очередного удовольствия «низов» и для пущего бума да шума разрешили геростратничать, сжигая библиотеки и упраздняя школы, будто бы по завету Ильича: на мертвых все валить можно, ибо они, как известно, сраму не имут…

Зиновьев… О нем разрешите не говорить, дабы не испачкать о него даже матерное слово.

Рыков — нуль и даже разучился острить (единственная его способность, будь он трезв или пьян), к бесконечному удовольствию Луначарского, которого он прозвал Луна-паркским и Лупанарским, а вместо наркома совершенно правильно величает наркомиком.

Дзержинский — нуль, если, разумеется, дело не касается Г.П.У., в филиалы коего он превращает все решительно ведомства, куда мы его ни посылали.

Я? Ах, голубчик, и я — тоже нуль, если свести с трибуны или кафедры или вытянуть из-за письменного стола да приставить к «делу»: отлично зная себе цену, я поэтому сроду никаких должностей не занимал, тем более, что при моих спартанских вкусах — наклонностей к воровству не имею.

Знаю, вы ждете моего слова о Троцком. Но он всегда был политическим нулем, правда, большим нулем, и останется им до конца своих дней, даже если судьба все-таки сделает из него коммунистического диктатора».

Дав такую уничтожающую характеристику тем членам правительства, кто претендовал на освободившееся ленинское место, Бухарин пытается разобраться, как и почему так скоро произошли изменения в самой партии, почему «от партии пахнет «жареным» и почему деградировали революционеры ленинской гвардии, «которые еще недавно жертвовали собой, жили аскетами, не хуже «подвижников церкви», вдруг полюбили особняки, собственные поезда, шампанское, кокоток, да которые подороже, из балета, а их жены — бриллианты в орех, альфонсов и, конечно, десяток новых платьев», пытается понять «закон, превращающий революционных подвижников в обывателей, приспособленцев и хапуг».

И трудно сказать, спорит ли Бухарин с прежним единомышленником или выражает собственные чувства, поскольку нынешняя обстановка весьма удручает: «Как хорошо, что вас здесь нет! — восклицает Бухарин. — В эти дни никакое и ничье заступничество не спасло бы вас ни от Устюга и Нарыма, ни от более неприятного путешествия — «на луну». Паршивое времечко».

Но с грустью к Бухарину, как к одному из творцов «паршивого времечка» и всего того, что творилось в стране, не приходит раскаяние. Он с невероятным цинизмом и самолюбованием пишет не только о целях и задачах пришедшего к власти в России коммунистического «ордена», как сам он называет большевиков, но и о людоедских методах правления.

«На Россию, на Русь нам наплевать! — признается он. — Мы не оставили камня на камне от многовековой постройки «государства российского»: мы экспериментируем над живым, все еще, черт возьми, живым народным организмом, как первокурсник медик «работает» над трупом бродяги. Без малейшего сожаления и сострадания к тем, кто нужен в качестве удобрения коммунистической нивы для ее будущего урожая».

«Для меня современная Россия (…) это — случайная, временная территория, где пока находимся мы и наш Коминтерн, которому (это в скобках!) ваш глупый запад с его близорукими, безмозглыми правительствами деньги все-таки даст, ибо, как-никак, а социалисты скорее наши, чем ваши, даст, не понимая, что мы на эти самые фунты и франки зажжем Европу, проломим всем им приспособления для цилиндров».

«Нам нужны деньги — деньги, как можно больше денег! Для того, чтобы получить денежки, мы не только дважды обобрали (и еще двадцать два раза оберем!) девяносто процентов России, но распродадим ее оптом и в розницу!»

Были в письме и другие откровения, например по поводу концессионеров: «Мы заманиваем их капиталы и… душим!» В заключительной части письма его автор издевательски жестко пишет о гибели России и цинично высказывает истины «большевистского Корана»: «Во имя мировой революции все дозволено и оправдано».

«Что для меня революция — все, и, потребуй она от меня жизни моей любимой жены, я спокойненько утоплю ее в умывальном ведре — медленно и мучительно».

О том, почему Илья Алексеевич Британ решился опубликовать адресованное ему частное послание, объясняет в предисловии А. Рубинштейн: «Британу было неудобно сказать правду, то есть признать, что письмо принадлежит перу Бухарина, главному редактору «Правды», автору различных советских законодательных документов. Заявить об этом было неудобно, а с другой стороны, он считал, что письмо это достойно публикации.

Небольшая хитрость, на которую Британ пошел — на обложке поставил свое имя — не могла ввести в заблуждение посвященных».

Да и должен ли был Британ хранить доверенную только ему тайну «исповеди Бухарина», если по милости этих людей, одержимых бредовыми идеями мирового господства, страдают и гибнут миллионы таких, как он россиян? Впрочем, без сомнений не обошлось.

Хождение брошюры в России началось в 1924 году через Общество по культурным связям с заграницей, к которому были причастны братья Рябушинские. Могли привезти из Берлина советские писатели, которые печатали там свои произведения, например Пильняк, с которым часто встречался Есенин.

Бухаринское письмо существует в двух вариантах: на русском языке и в переводе с французского, потому есть некоторые разночтения. Вариант, которым располагал Есенин, содержал стихи, примитивность которых позволяет утверждать, что их сочинил не Британ:

Вокруг все хари, хари, хари
И в них плюющий наш Бухарин.

Есенин решил использовать рифму «Бухарин — невымытые хари» в стихотворении «Русь бесприютная», тем самым дав понять советскому идеологу, что его письмо стало достоянием широкой общественности. Владелец такого взрывоопасного документа действительно мог стать личным врагом Бухарина. Вот такой документ мог действительно послужить поводом к гибели поэта.

Полностью бухаринское письмо Британу публикуется в приложении к нашей книге.

Глава 4 Месть Бухарина

Есенин был принципиальным критиком так называемой пролетарской литературы. Одно название доклада в ленинградском зале Лассаля чего стоит — «О мерзости и прочем в литературе. Вызов «непопутчикам». Не менее жесток выпад в статье «Россияне»: «Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем». Одним словом, «скотный двор». И хотя полемизирует Есенин с маленьким картофельным журналистиком Сосновским и иже с ним, все знали, в чей огород падают камешки, кто руководит в стране идеологией и культурой.

Партия не могла не осуждать Есенина. В первые послереволюционные годы рукоплескали вождям — Троцкому и Ленину, а теперь ру-коплещут Есенину, молятся на него, идут за ним. И кто? Комсомольцы! Авангард партии! Возмущению Бухарина нет предела: «У комсомольца частенько под «Спутником коммуниста» лежит книжечка Есенина»!

Ни один призванный партией под свои знамена писатель не смог затронуть тех струн молодежи, на каких уверенно играл Сергей Есенин. Не это ли письмо комсомольца из города Николаева переполнило чашу терпения Политбюро?

«При твоем имени я волнуюсь сердце готово выпрыгнуть и умереть… Разве можно свое чувство выразить словами… Ты единственный настоящий поэт. Провинция сейчас преклоняется перед тобой. Поклонников не сосчитать! Упас очень много есенинцев (так они и прозваны) — рабочие женотелы студенты, мещане, комсомольцы и даже пионеры!.. У каждого сердце «есенинское!» (…), делаем о тебе доклады, как помешанные, пьем ведрами твои стихи! Если пришлешь книжку стихов, будем «счастливейшими в мире»! — И так далее в таком же духе.

И разве только из Николаева шли письма? Отовсюду: из Рязани, Нахичевани, из Благовещенска-на-Амуре. И какие письма! Какие восторги! Это надо было пресечь и немедленно.

Статьи Бухарина и уже известного нам Сосновского сделали свое гнусное дело. Уже в 1927 г. Есенина превратили в отщепенца и забулдыгу, а его поэзию в «есенинщину», демонстрирующую полное несоответствие идеалам социализма. И в «скотном дворе» началась дикая травля Есенина и преследование «есенинцев».

Из письма Толстой-Есениной — А.Ф. Кони б мая 1927 года:

«Печать и руководящая общественность подняла дикую травлю на имя и творчество моего мужа, и сверх моральной тяготы это отражается практически, так как мешает мне развивать и расширять главную мою работу — в Есенинском музее. Эта работа кропотливая, трудная, но единственная моя радость». И в тот же день М. Горькому: «Вы единственный человек, который мог бы сейчас сказать по-настоящему, чтобы эти люди пришли в себя, а то они совсем взбесились. Вы не можете себе представить, что пишут в провинции и что говорят на диспутах. И все это с легкой руки Сосновского и Бухарина. Сергей уже стал «фашистом» (!), по отзыву особо ретивых!»

Стихи Есенина, конечно, были не ко времени, как и музыка великих, слушая которую, как говаривал Ленин, хотелось гладить людей по головам. А суровая эпоха требовала бить по головам, бить беспощадно. Есенин мешал своей чувствительной душевной поэзией. Партийные газеты сплошь пестрели объявлениями-отречениями — самым гнусным и позорным явлением большевистской морали, а Есенин в стихах и в жизни не только не отрекался от своей «мелкобуржуазной», «кулацкой» семьи, но постоянно заботился о родителях, помогал сестрам, содержал их, учил, воспитывал.

Как была воспринята посмертная статья Бухарина о Есенине «Злые заметки» интеллигенцией, видно из писем того времени.

М. Пришвин в письме М. Горькому от 2 февраля 1927 года делится своими впечатлениями от поездки в Питер, где не был 10 лет:

«Сейфуллина в Питере — это вроде как прежде Зинаида Гиппиус. Я и у нее побывал, а передо мной был из виднейших лиц, написавший перед этим хулиганскую статью о Есенине. Он приезжал справиться, как думает литературный мир о его статье.

Мне показалось это хорошим поступком и отбавило во мне немного горечи и возмущения, и унижения, причиненных мне этой (…) статьей».

В числе тех, кто подал свой голос против бухаринской статьи, был и Вл. Маяковский. Сказал, как всегда прямолинейно и резко, и не где-то в кулуарах или в кругу друзей-лефовцев, а на диспуте в Коммунистической академии 13 февраля 1927 г., то есть ровно через месяц после опубликованной в «Правде» статьи Н. Бухарина:

«Есенин не был мирной фигурой при жизни, и нам небезразлично у даже приятно, что он не был таковым. Мы взяли его со всеми недостатками, как тип хулигана, который по классификации т, Луначарского мог быть использован для революции, Но то, что сейчас делают из Есенина, это нами самими выдуманное безобразие».

Статьи Крученых о Есенине, вышедшие посмертно, Маяковский назвал «дурно пахнущими книжонками».

ЧАСТЬ IV ЧУЖОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

Глава 1 «Шедевры из пустоты»

Русская эмиграция по-разному относилась к живому Есенину, но умершего поэта вся зарубежная пресса почтила доброжелательно.

Новый, 1926 год начался с материалов о Есенине. В них неподдельная скорбь и сожаление, печаль и грусть. Есениновед Галина Шипулина отмечает «удивительно поэтичную статью» Михаила Осоргина «Отговорила роща золотая», В. Ходасевича, который подробно рассказал о жизненном и творческом пути поэта, его ошибках и заблуждениях, статьи Ю. Анненкова, А. Кусикова.

Даже такая ядовитая змея, как Зинаида Гиппиус, на сей раз не ужалила, нашла другие слова: «Есенину не нужен ни суд нащ ни превозношение его стихов. Лучше просто молчаливо, по-человечески пожалеть его. Если же мы сумеем понять смысл его судьбы — он не напрасно умер».

Пророчица и тут оказалась права. Не надо ни хвалить, ни бранить, надо понять смысл его судьбы, его жизни и смерти.

Травля Есенина начнется в большевистской печати и тотчас перекинется в мемуары красной эмиграции. В силу этого воспоминания «красных эмигрантов» ни в малой степени не могут быть документами времени, настолько они тенденциозны и явно халтурны. В них начисто отсутствуют достоверность и конкретность, зато налицо желание показать Есенина хулиганом, пьяницей и скандалистом.

В примечаниях к ним стоит одно и то же:

«Такая встреча могла быть 11–12 мая в Берлине в 1922 году». Или: «Такая встреча могла быть в марте в Берлине в 1923 году». Вот именно — могла быть, но ее могло и не быть. А написать о Есенине надо, и написать непременно отрицательно, ибо рядом с газетными статьями о самоубийстве Есенина шел упорный слух о его убийстве.

Вот потому и просматривается в этих воспоминаниях, написанных по шаблону, чистейшая халтура. Особенно грешат этим Роман Гуль, Ирина Одоевцева, Георгий Иванов, Георгий Адамович — «красные» эмигранты. Лгут, не заботясь даже о правдоподобии.

Самое доброжелательное отношение у Ирины Одоевцевой. Никакого злопыхательства, всех жалеет, всем сочувствует, сопереживает, потому так хотелось бы ей верить. Но можно ли?

«В Берлине я живу одна, на положении «соломенной вдовы», Георгий Иванов, вот уже неделя как уехал в Париж повидать свою маленькую дочку, ну и, конечно, свою первую жену. Уехал с моего позволения и даже благословения — я, слава Богу, не ревнива».

Вот потому обедать она в тот раз пошла с Николаем Оцупом. Обедали в знаменитом русском ресторане у Ферстера — месте встреч всех эмигрантов. Там и встретились с Есениным и его компанией, «кувырк-коллегией». Из ресторана Есенин повез всех в Ад ел он, где познакомил с Айседорой Дункан. И Айседора, конечно, танцевала свой знаменитый танец с шарфом, так красочно описанный Анатолием Мариенгофом в «Романе без вранья». Вечер удался, и потому сожалели только о том, что с ними не было Георгия Иванова.

А вот что рассказал о берлинской встрече с Есениным Николай Оцуп.

«Как-то часа в четыре я зашел в один из русских ресторанов (Ферстера) на Моцштрассе поговорить по телефону, В этот час в ресторане не бывает никого, кроме швейцара и двух-трех скучающих кельнеров (…)

Из обеденного зала вышел, чуть-чуть спотыкаясь, средних лет человек, Я с трудом узнал Есенина.


Сергей Есенин Художник Р, Житковнина.

У него были припухшие глаза и затекшее лицо. Руки его дрожали. Он был одет щеголевато, но держался с какой-то «осанкой заботной».

(…) Темнело. В сероватых сумерках, держась руками за голову и раскачиваясь, Есенин читал мне стихи. Мы были одни за столиком. Кусиков ушел куда-то на полчаса».

Дальше можно не продолжать. Ничего даже приблизительно похожего на то, о чем рассказала Ирина Одоевцева. Она писала свои воспоминания «На берегах Сены» спустя шестьдесят лет, в 1983–1989 годах, а Николай Оцуп — по свежим следам — в 1927 году. За это время многое изменилось в нашей стране, изменилось и отношение к Есенину, он опять превратился в любимого и почитаемого поэта России. Ну и, наконец, надо сказать главное: воспоминания Ирины Одоевцевой от начала до конца родились в ее воображении, это плод ее фантазии.

Н. Оцуп пишет: «Я встретил Есенина в Берлине за месяц до его возвращения в Россию». Значит, в июле 1923 года. И. Одоевцева заканчивает свои воспоминания такой фразой: «Когда я вернулась из санатории, Есенин уже уехал в Америку». Есенин уехал годом раньше, 27 сентября 1922 года.

Берусь утверждать, что зарубежных встреч с Есениным не было ни у Ирины Одоевцевой, ни у ее мужа Георгия Иванова, несмотря на то, что он тоже «вспомнил» в мемуарах о своей встрече с Есениным. «Вспомнил» и тот же ресторан Ферстера, и ту же весну 1923 года, и доброжелательный тон — все объясняется очень просто: «встречу» эту сочинила и написала за мужа И. Одоевцева. Вот потому в обоих текстах пойдут и «васильковые глаза», и «белокурые волосы», и «мальчишеский вид».

«Георгий Иванов был безгранично ленив, а проза, не в пример стихам, давалась ему с трудом… Помогая ему, я иногда писала по 15 часов подряд.

Так мною почти целиком были написаны «Закат над Петербургом», «Из семейной хроники» и, кроме того, вступительная статья к Есенину, за что мы получили просто смешную сумму — всего пять тысяч франков».

Известен категорический отзыв об очерках Георгия Иванова Анны Ахматовой: «В них нет ни одного слова правды». Известно и то, что Г. Иванов объявил Н. Берберовой, что в его «Петербургских зимах» «семьдесят пять процентов выдумки и двадцать пять — правды».

Творю из пустоты ненужные шедевры,
И слушают меня оболтусы и стервы…

«Шедевры из пустоты» — точно сказано. Но пальма первенства по праву здесь должна принадлежать Роману Борисовичу Гулю.

Его «шедевр из пустоты» — пример хлестаковщины, образец, достойный удивления: подумать только, на двух страницах текста суметь употребить полтора десятка раз «Есенин пил», конечно, как и положено, во всех художественных подробностях. Другие только робко заикались о нетвердой походке, опухшем лице, дрожащих руках, а Роман Борисович Гуль, единственный раз увидев Есенина, сразу и навсегда «пригвоздил его к трактирной стойке». И не «просыхал» у него Есенин до самой кончины. Нет, не Есенина, до кончины Романа Борисовича в 1986 году. Он не уставал вновь и вновь обращаться к Есенину: в 1923, 1927, 1929, 1981 годах. С самой первой реплики сюрприз и удивление: «Я познакомился с Есениным в пьяном виде». Ну, что тут скажешь? Может и весь очерк писался в таком виде? Не исключено. Читайте:

«Я шел, качаясь, пустым залом. Был пьян, И вместо комнаты, где сидели мы, — вошел, где лакеи составляли посуду. Тут на столе сидел Есенин. Он сидя спал. Смокинг был смят. Лицо — отчаянной бледности».

Роман Борисович умеет и удивить, и ошеломить:

«Если б Есенин был жив, я б рассказал только об этом вечере. Но Есенина нет. А я его очень люблю. И мне хочется — о Есенине в Берлине — вспомнить все».

И «вспоминает». Например, день приезда в Берлин 11 мая 1922 г.

«Ночью в ресторане Есенин пил, Кусиков читал стихи. Айседора сидела с Есениным. Тоже пила…

Из Америки через Париж Есенин приехал один. Он был смертельно бледен (!). И не бывал трезв (…)

Он пил (…)

В Шубертзале… Есенин вышел на сцену, качаясь, со стаканом вина в руке, плеща из него во все стороны (…)

В Союзе немецких летчиков, на русском вечере, где впервые читал Есенин «Москву кабацкую», мы познакомились (…)

Лицо было страшно от лиловой напудренности. Синие глаза были мутны. Шел Есенин неуверенно, качаясь».

На всех этих вечерах присутствовала Любовь Евгеньевна Белозерская (Булгакова), жена журналиста Василевского. Белозерская видела Есенина в день приезда в Берлин, видела в гостях у профессора Ю.В, Ключникова, видела за столом с Алексеем Толстым и Н. Крандиевской, приходил к ним Есенин и с «неразлучным» Кусиковым. Видела Любовь Евгеньевна Есенина и после возвращения из Америки и написала:

«Мне повезло — я ни разу не видела Есенина во хмелю».

А Роман Борисович, хоть и нигде не присутствовал, но везде «видел» Есенина пьяным и опухшим, с «больным, мертвенным» лицом, «с впалым, голубым румянцем», «и синие глаза были словно от другого лица, забытого в Рязани».

Это ему, Роману Гулю, принадлежит реплика, которая могла стать для Есенина роковой:

«— Не поеду в Москву… не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн…

— Да ты что, Сережа? Ты что — антисемит? — проговорил Алексеев. И вдруг Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью закричал на Алексеева:

— Я — антисемит?! Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу… и зарежу… понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн, это совсем другое, он правит Россией, а не должен ей править… Дурак ты, ничего этого не понимаешь».

В воспоминаниях Г.В. Алексеева «Сергей Есенин. Живые встречи» 1922 года не только нет этому никакого подтверждения, но в них нет и самого Романа Гуля, да и быть не могло, поскольку встреча Алексеева с Есениным произошла на год раньше.

Собственно говоря, в его воспоминаниях и Есенина нет. Только фраза: «Мы шли по улице большого города…» да портрет:

«В банк вошел человек в велосипедном шлюпике, насаженном на затылок, в широком английском пальто, обвисшем на нем, как колокол, и в белых парусиновых, окаченных автомобильной грязью ботинках»… Я узнал его и нагнал у дверей».

Вот и все о Есенине.

Мемуары — такой жанр литературы, который, хочешь ты того или не хочешь, выводит на суд читателя одновременно с описываемым лицом и самого автора. Как ни пытается Роман Борисович уверить: «Я любил Есенина», — да кто же ему поверит? Это восклицание, что поцелуй библейского Иуды.

Другое дело Георгий Адамович или Георгий Иванов, их первые воспоминания — как велела необходимость. А через четверть века напишут так, как велела совесть. В январе 1926 г. Георгий Адамович напишет:

«Поэзия Есенина — слабая поэзия. Главная беда в том, что он весь eщe в детской, первоначальной стадии поэзии, что «волнует» он непрочно, поверхностно, кисло-сладким напевом своих стихов, слезливым их содержанием. Ничьей души он не «воспитает», не укрепит, а только смутит душу, разжалобит ее и бросит, ничего ей не дав».

Воспоминания Г. Адамовича 1926 года Марина Цветаева назвала «хамскими». Через 25 лет, опровергая свои высказывания, Адамович просто и лаконично скажет, что очень любит стихи Есенина и нашел в них «прелесть незабываемую (…) неотразимую».

Слегка перефразируя М. Горького, можно сказать: «Очень жуткими людями становятся господа эмигранты. Тон прессы их падает с грамотностью». (Так Максим Горький ответил на площадную брань Ивана Бунина, который в статье «Самородки» назвал Есенина «хамом», «жуликом», «мерзавцем».) А о «красных» эмигрантах М. Горький отозвался совсем нелестно: «Основным ремеслом своим сделали злое слово и весьма изощрились в этом».

Глава 2 Белая и красная эмиграции

А.Б. Кусиков — М. Ройзману.

Париж, март 1924 г.

«Живу я сейчас в Париже. Официально «по государственным делам». Надо же послужить на пользу социалистического отечества. В нашу эпоху нельзя быть «беспартийщиком». Пока (что) организовали здесь литературно-политическое оби^ество «Друзей России». Членами общества — много видных и виднейших французских писателей. Будем приглашать и из России, т, е, русских литераторов. При «обществе» будет еженедельный журнал на французском языке» (…) Русских будем переводить. Работа интересная, а кроме того, вводит меня в тот круг общества, который для меня необходим. Ну а неофициально, и что самое для меня главное — стихи и библиотека».

Почему Кусиков предельно разоткровенничался, раскрылся «изнутри»? Потому что пишет такому же чекисту, единомышленнику, сослуживцу, своему человеку. Бобров, Ройзман, Блюмкин, Рюрик Ивнев, Кусиков, Колобов давно засветились как сотрудники ЧК-ГПУ. В «Стойле Пегаса» все были сотрудниками ЧК-ГПУ. Оно для того и создано было Троцким и Каменевым, чтобы знать, чем дышит русская интеллигенция и что думают поэты о советской власти.

Л.В. Занковская пишет: «Многих из тех, кого знал Мариенгоф в начале XX века и называл позднее своими друзьями, ждала трагическая участь. Мариенгоф, тем не менее, не предается горестным размышлениям и иногда с юмором и даже плохо скрываемой издевкой вспоминает этих людей. Пережить многих своих современников Мариенгофу, несомненно, помогли острый, практический ум, необыкновенная осторожность и могучий инстинкт самосохранения».

Увы! Время показало, что не спасли всех тех, кто подлежал уничтожению, ни «практический ум, ни осторожность, ни могучий инстинкт самосохранения».

Все дело в том, что «Мариенгоф принял революцию не извне, а изнутри». Что это значит? А значит это, что он с 1918 года уже состоял на службе правительства. Этим объясняется дружба с Борисом Малковым. Этим объясняется помощь Николая Бухарина. Этим объясняется, что чекисты — друзья Мариенгофа. Этим объясняется все в его жизни. Он был своим человеком и в кабинете Троцкого, только во всех своих воспоминаниях он всегда на втором плане, как случайный посетитель.

Знал ли об этом Есенин в те годы? Однозначно ответить трудно. Но после возврапдения из-за границы точно знал. Вот потому и разошлись их пути, а ссора и ее причина — это был только внешний предлог.

Из письма Есенина Г. Бениславской (Ленинград, 3–5 мая 1924 года):

«Со «Стойлом» дело нечисто. Мариенгоф едет в Париж. Я или Вы делайте отсюда вывод. Сей вор хуже Приблудного. Мерзавец на пуговицах опасней».

Надо ли говорить, что за рубеж выпускали только особо доверенных, а Мариенгоф с женой выезжали и в 1924, и в 1925, и в 1927 годах. Для одних двери за кордон были наглухо закрыты, не пускают даже на лечение. Для других распахнуты настежь. Кусиковы и Эренбурги ездят в Париж, как на собственную дачу.

Кусиков — Ройзману:

«Да, Мотя, работать надо… Хотел было поехать в Россию. Но подумал о друзьях, обо всем, что и как — и отложил пока поездку до тех пор, пока окрепнет «общество». Потом приеду месяца на два-три — а затем через Париж в Америку».

Для них другие законы — неписаные. А Есенина даже на неделю в Персию не пустили.

Шубникова-Гусева: «Откровенность» автора письма согласуется с оценками русской эмигрантской прессы того времени, называвшей парижское общество «Друзья России» «филиалом ГПУ», а газету «Парижский вестник», где сотрудничал Кусиков, — «чекистским вестником».

Ренэ Герра пишет:

«Ошибочно думать, что эмиграция была только «белая». Два художника — Юрий Анненков и Сергей Чехонин — немало сделали для воспевания революции.

Анненков едет во главе советской делегации на биеннале в Венецию с портретом Троцкого в полный рост, но решает не возвращаться.

Другой — разработчик первых советских денежных знаков и вообще советской эмблематики уезжает спустя четыре года: жить в стране Советов невмоготу».

К словам этого «русского француза», как его называли, который достаточно изучил русскую эмиграцию, стоит внимательно прислушаться. Эмиграция была не только «белая». Эмиграция была и «красная». Это те самые «ядра», о которых говорил Ленин:

«Начиная с II конгресса III Интернационала мы прочной ногой стали в империалистических странах не только идейно и организационно. Во всех странах имеются в настоящее время такие ядра, которые ведут самостоятельную работу и будут вести ее».

В 1921 г. Ленин еще раз подчеркнул в «Заметках публициста»:

«Нешумная, неяркая, некрикливая, небыстрая, но глубокая работа создания в Европе и Америке настоящих коммунистических партий, настоящих революционных авангардов пролетариата начата, и эта работа идет».

Об этом пишет и красный эмигрант, связавший свою жизнь с зарубежьем, Юрий Анненков.

В начале 1920-х годов за рубеж выехало много русской интеллигенции. Точнее — еврейской. Они не страдали ностальгией, у них не было языкового барьера и прочих русских причуд, они быстро и незаметно растворялись в новой среде и адаптировались к новым условиям. Сегодня он учитель в Чикаго, завтра — посол в Китае. Это журналисты, писатели, актеры, врачи, учителя. У Ленина засвидетельствовано:

«Принимая во внимание длительность нарастания мировой социа-листической революции, необходимо прибегнуть к специальным маневрам, способным ускорить нашу победу над капиталистическими странами:

(…) Выразить пожелание немедленного восстановления дипломатических сношений с капиталистическими странами на основе полного невмешательства в их внутренние дела. Глухонемые снова поверят. Они будут даже в восторге и широко распахнут свои двери, через которые эмиссары Коминтерна и органов партийного осведомления спешно просочатся в эти страны под видом наших дипломатических, культурных и торговых представителей».

Вот так, как у Ленина написано, и следует понимать «красных» эмигрантов: эмиссары Коминтерна и органов партийного осведомления.

Георгий Иванов в есенинских друзьях не числился, и не известна его позиция по отношению к советской власти. И в России, и за рубежом он был и оставался лидером, с мнением которого считались и которого побаивались за острый язык. «Он создает и губит репутации», «его называют «общественным мнением», — так в воспоминаниях Ирины Одоевцевой отзывается о нем Н. Гумилев.

Небезынтересны такие сведения о нем жены И. Одоевцевой:

«В начале июля 1922 года Георгий Иванов, добившись с большими трудностями и хитростями «командировки для составления репертуара государственных театров на 1923 год», спешно покинул Петербург. Спешно оттого, что его командировка была на редкость «липовой», и в «верхах» могли понять это и отменить ее…

К театральному делу Георгий Иванов никак не был причастен, ровно ничего в театре не понимал и не любил его (…)

Мои бумаги еще не были готовы — я оптировала с большими сложностями латвийское гражданство и покинула Петербург с эшелоном через две недели после того, как Георгий Иванов уплыл на торговом корабле в Германию.

(…) Луначарский тогда еще не лишился своей власти и выдавал самые фантастические командировки».

Само собой разумеется, что Луначарский здесь был ни при чем. На Запад в капиталистические страны под любым предлогом отправляли самые надежные кадры — засылали «большевистские ядра». После раскола в большевистском правительстве и изгнания Троцкого многие из них оказались без поддержки большевиков, очевидно, те, кто служил Троцкому. Судьбы многих из них сложились трагически, а талант не реализован, не востребован. В этом смысле к числу неудачников Ирина Одоевцева причисляет и своих друзей: Георгия Иванова, Георгия Адамовича, Николая Оцупа и других «красных» эмигрантов.

«Стихи их были никому не нужны. И это делало поэтов, пишуших на русском языке, несчастными».

Глава 3 Посмертный грех Есенина

У меня ирония есть…

Если хочешь знать, Гейне — мой учитель.

(Есенин о себе. Из воспоминаний Эрлиха)

В воспоминаниях П. Чагина Есенин упоминает имя Генриха Гейне рядом с именем Карла Маркса. А между тем, Есенин уверял, что «ни при какой погоде» он «этих книг, конечно, не читал». Что же в таком случае привлекло его внимание?

Друг К. Маркса, великий поэт Германии Генрих Гейне незадолго до своей смерти в 1854 году писал о коммунистах и коммунизме: «Нет, меня одолевает внутренний страх художника и ученого, когда мы видим, что с победой коммунизма ставится под угрозу вся наша современная цивилизация, добытые с трудом завоевания стольких столетий, плоды благороднейших трудов наших предшественников».

А в следующем, 1855 году, высказался еще определенней:

«Со страхом и ужасом думаю я о той поре, когда эти мрачные иконоборцы встанут у власти. Своими мозолистыми руками они без сожаления разобьют мраморные статуи красоты, столь дорогие моему сердцу. Они уничтожат все те безделушки и мишуру искусства, которые были так милы поэту. Они вырубят мою лавровую рощу и на ее место посадят картофель. Лилии, которые не сеяли и не жали и все же были так же великолепно одеты, как царь Соломон во всем его блеске, будут повыдерганы из общественной почвы. Розы, праздничные невесты соловьев, подвергнутся той же участи. Соловьи, эти бесполезные певцы, будут разогнаны, и — увы! — из моей «Книги песен» лавочник наделает мешочков и будет в них развешивать кофе и табак для старушек будущего».

Разве не о похожих опасениях, живших в Есенине, вспоминал Илья Эренбург:

«Вдруг обрушился на Маяковского., Он проживет до восьмидесяти лет, ему памятник поставят (…) А я сдохну под забором, на котором его стихи расклеивают, И все-таки я с ним не поменяюсь (,)

Есенин всегда жаждал славы, и памятники для него были не бронзовыми статуями, а воплощением бессмертия».

Можно иронизировать, а можно спросить, — почему же большевистское правительство, многое пообещав после смерти поэта, не поставило ему памятника нигде, ни в Москве, ни в Рязани? Разве он не заслужил его всенародной любовью? Ответ на этот вопрос, о «площадях Маяковского», о «городах Горького», дал Георгий Иванов еще в 1950 году: «Не сомневаюсь, что нашлась бы площадь и все остальное и для Есенина, если бы за ним числились только грехи, совершенные им при жизни… но у Есенина есть перед советской властью другой непростительный грех — грех посмертный… Из могилы Есенин делает то, что не удалось за тридцать лет никому из живых: объединяет русских людей звуком русской песни, где сознание общей вины и общего братства сливаются в общую надежду на освобождение. Оттого-то так и стараются большевики внушить гражданам СССР, что Есенина не за что любить. Оттого-то и объявлен он несозвучным эпохе».

Г. Иванов объяснил и то, почему Есенин был объявлен «несозвучным эпохе»: «Среди примкнувшим к большевикам интеллигентов большинство были проходимцами и авантюристами. Есенин примкнул к ним, так сказать «идейно». Он не был проходимцем и не продавал себя (…) От Ленина он, вероятно, ждал приблизительно того же, что от царицы. Ждал осуществления мечты, которая красной нитью проходит сквозь все его ранние стихи, исконно русской, проросшей насквозь века в народную душу, мечты о справедливости, идеальном, святом мужицком царстве, осуществиться которому не дают «господа».

Есенин назвал эту мечту «Инонией». Поэма под таким названием, написанная в 1918 году, — ключ к пониманию Есенина эпохи «военного коммунизма». Как стихи, «Инония», вероятно, самое совершенное, что он создал за всю свою жизнь. Как документ — яркое свидетельство искренности его безбожных и революционных увлечений».

И еще: «Судьба Есенина — пишет Георгий Иванов, — это судьба миллионов посмертный безымянных «Есениных»… Закруженные вихрем революции, ослепленные ею, вообразившие, что летят к звездам, и шлепнувшиеся лицом в грязь. Променявшие Бога на «диамат», Россию на интернационал и в конце концов очнувшиеся от угара у разбитого корыта революции.

Потому-то стихи Есенина ударяют с такой «неведомой силой» по русским сердцам, и имя его начинает сиять для России наших дней пушкински-просветленно (…)

Подчеркиваю: для России наших дней. То есть для того, что уцелело после тридцати двух лет нового татарского ига от Великой России.

Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания русского народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом и падения России, и ее стремления возродиться. Беспристрастно оценят творчество Есенина те, на кого очарование его творчества перестанет действовать… только произойдет это очень нескоро. Произойдет не раньше, чем освободится, исцелится физически и духовно Россия. (Есенин сказал то же самое: «Меня поймут лет через двести».)

В этом исключительность, я бы сказал, «гениальность» есенинской судьбы. Пока родине, которую он так любил, суждено страдать, ему обеспечено не пресловутое «бессмертие», а временная, как русская мука и такая же долгая, как она, жизнь».

Никто и никогда не сказал яснее.

Книга вторая Валентина Пашинина ЕСЕНИН И ЕГО ВРЕМЯ

Я чувствую себя просветленным. Не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха, Я понял, что такое поэзия.

Сергей Есенин

Часть l «КОММУНОЙ ВЗДЫБЛЕННАЯ РУСЬ»

Глава 1 Несозвучный эпохе

В 1926 году Троцкий доброжелательной, можно сказать, сердечной статьей проводил Есенина в последний путь, а ровно через год, в 1927-м, другой главный идеолог страны, Николай Бухарин, буквально обрушил на ушедшего поэта ушат грязи и ненависти. В 1926 г. большевистское руководство велело создать комиссию по увековечению его памяти (организация музея, издание собрания сочинений, переименование села Константиново и т. д.), а в 1927 — стараниями Бухарина, Сосновского, Лелевича (Калмансона) перечеркнуло всю его жизнь и похоронило есенинскую поэзию на долгие годы.

Из письма Александра Воронского М. Горькому, 16 февраля 1927 года:

«Против Есенина объявлен поход. Не одобряю. Нехорошо. Прошлый год превозносили, а сегодня хают. Всегда у нас так». Странный факт.

Каковы мотивы такого крутого поворота? Разве Есенин потускнел за 1926-й год? Разве померкли его популярность и его поэзия? Чем он смог провиниться перед советской властью после своей смерти? Все, что хотел сказать, он сказал при жизни, не скрывая. Все выпады против себя эта самая власть приняла и простила поэту: и «Страну Негодяев», и «Русь бесприютную», и «Москву кабацкую», и статью «Россияне»… Никто в его поэзии и пьяных скандалах не усматривал большого криминала. Смирились, вроде бы: ну что с него возьмешь — таким он, Есенин, уродился.

Более логичным выглядело, если бы сначала большевики осудили Есенина как пьяницу и хулигана, а потом начали возвращать поэзию, очищенную от скандальности его жизни. Произведения ведь, уйдя от автора, начинают жить самостоятельной жизнью… Но не тут-то было: с малопонятной ненавистью советская власть обрушилась уже на ушедшего в мир иной. В конце 1920-х годов погребли его поэзию, а в 1930-х годах стерли с лица земли всех его друзей. Друзей истинных, а не тех, кто его предал и оболгал. Такие, как Мариенгоф, умерли своей смертью.

Так чем же Есенин не угодил советской власти? Почему она так круто обошлась с лучшим поэтом страны, которую эта самая власть взялась привести к лучшей жизни?

Чтобы ответить на вопрос, надо понять главное: что такое советская власть. Как известно, Ленин в своих работах на этот главный вопрос ответил. Советского человека на том и воспитывали.

Нас же интересует, как современники воспринимали все происходящее, как они смотрели на власть большевиков.

Глава 2 Россия завоевана еврейством

«Сейчас Россия, — уверял В. Михайлов в 1921 году, — в полном и буквальном смысле этого слова Иудея, где правящим и господствующим народом являются евреи и где русским отведена жалкая и унизительная роль завоеванной нации, утратившей свою национальную независимость (…) Резюмируя все вышеизложенное, можно смело сказать, что еврейская кабала над русским народом — совершившийся факт, который могут отрицать и не замечать или совершенные кретины, или негодяи, для которых национальная Россия, ее прошлое и судьба русского народа совершенно безразличны Месть, жестокость, человеческие жертвоприношения, потоки крови — вот как можно характеризовать приемы управления евреев над русским народом. Никаких надежд на гуманность, сострадание и человеческое милосердие для жертвы еврейского деспотизма быть не может, ибо эти чувства недоступны еврейскому народу, который веками питает непобедимую ненависть к другим нациям, народу, все существо которого жаждет крови и разрушения».

(А. Янов. Русская идея и 2000-й год. Нева № 9–12 2000 г.)

В 1922 году общественный деятель И.М. Бикерман писал: «Русский человек никогда не видел еврея у власти; он не видел его ни губернатором, ни городовым, ни даже почтовым чиновником. Были и тогда, конечно, и лучшие, и худшие времена, но русские люди жили, работали и распоряжались плодами своих трудов, русский народ рос и богател, имя русское было велико и грозно.

Теперь еврей — во всех углах и на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе Красной Армии, совершеннейшего механизма самоистребления.

Он видит, что проспект Св. Владимира носит теперь славное имя Нахамкеса (правильно — Нахимсона — С.М. и С.К.), исторический Литейный проспект переименован в проспект Володарского, а Павловск — в Слуцк.

Русский человек видит теперь еврея и судьей, и палачом. Он встречает евреев не коммунистов, а таких же обездоленных, как он сам, но все же распоряжающихся, делающих дело советской власти: она ведь всюду, и уйти от нее некуда. А власть эта такова, что, поднимись она из последних глубин ада, она не могла бы быть ни более злобной, ни более бесстыдной.

Неудивительно, что русский человек, сравнивая прошлое с настоящим, утверждается в мысли, что нынешняя власть — еврейская, и что потому именно она такая осатанелая. Что она для евреев и существует, что она делает еврейское дело, в этом укрепляет его сама власть» («Россия и евреи»).

Это голос с той стороны. Но такие же декларации раздавались и здесь: «У нас нет национальной власти — у нас власть интернациональная». «Мы защищаем не национальные интересы России, а интернациональные интересы трудящихся и обездоленных людей всех стран»(«Известия», 8.11. 1921 г… Ст. и С. Куняевы).

Из Большой Советской Энциклопедии:

Сионизм — наиболее реакционная разновидность еврейского буржуазного национализма, получившая значительное распространение в XX веке среди еврейского населения капиталистических стран.

Основные положения доктрины сионизма:

— евреи различных стран мира представляют экстерриториальную [1] единую всемирную еврейскую нацию;

— евреи — «особый», «исключительный», «избранный Богом «народ»;

— все народы, среди которых живут евреи, так или иначе антисемиты (…)

Все формы классовой борьбы среди евреев — предательство (…)

Сразу после победы Октябрьской революции в 1917 году в России сионизм развернул активную борьбу против молодого Советского государства.

(Большая Советская Энциклопедия, 1976 г. т. XXIII, с. 445)

«Русских допускали в высшие учебные заведения в строго ограниченном количестве, как властителей «тюрьмы народов». В результате — самый малый процент образованных людей: 20 на тысячу, у грузин — 40 на тысячу, у евреев — 700 на тысячу».

(Дм. Жуков. Жизнь и книги В.В. Шульгина)

Глава 3 Несколько слов о голоде в России

Обращение Ленина к международному пролетариату в связи с голодом, охватившим около 33 млн. человек Поволжья и юга Украины нашло широкий отклик среди рабочих и трудящихся масс всех стран. В августе 1921 года по инициативе Коминтерна был организован «Временный заграничный комитет помощи России». В.И. Ленин в одной из своих статей приводит такие данные:

«Большую роль в организации помощи сыграли Анри Барбюс и Анатоль Франс, внесший в фонд помощи голодающим сумму полученной им в 1921 г. Нобелевской премии… Всего во Франции было собрано около 1 млн. франков. В Чехословакии собрано 7,5 млн. крон деньгами и на 2 млн. крон продуктами; компартия Германии собрала 1300 тыс. марок и на 1 млн. марок продуктов, голландские коммунисты — 100 тыс. гульденов, итальянские — около 1 млн. лир, норвежские — 100 тыс. крон, австрийские 3 млн. крон, испанские — 50 тыс. марок, польские — 9 млн. польских марок, в Дании — 500 тыс. марок и т. д.».

Особое место и особая признательность должны быть отведены человеку, которого называли Совестью народов Европы. Великий норвежец Ф. Нансен, знаменитый ученый, исследователь Арктики, видный общественный деятель в 1921 г. организовал огромную международную помощь голодающим Поволжья. «Выступая в Лиге наций, в странах Европы, в городах Америки, он взывал к разуму и сердцу людей — не остаться в стороне и не взирать равнодушно на величайший ужас человечества — страшный голод в России. В Поволжье разыгрывается небывалая по масштабам трагедия. 33 миллиона человек голодных! Призрак смерти витает над селами и городами, собираясь пожать жатву более богатую, чем собирала война. Неописуемы страдания людей», — свидетельствовал А. Талантов.

Фритьоф Нансен показывал европейцам потрясающей силы документы — фотографии, снятые им самим. Дантов ад. Жуткая правда вставала перед теми, кто пытался отмахнуться, уйти в сторону.

Нансен работал не покладая рук. В «Фонд Нансена» стекаются пожертвования со всего мира. Более сорока миллионов франков! Сумма по тому времени колоссальная! Десятки, сотни, тысячи вагонов с продовольствием, одеждой, медикаментами, закупленные на собранные средства, прибывали в Поволжье.

Советское правительство, как смогло, оценило деятельность норвежского гуманиста. В признание его величайших заслуг IX Всероссийский съезд Советов в декабре 1921 года вручил ему Почетную грамоту, которой до той поры не был удостоен ни один иностранец. В ней говорилось: «Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого, исследователя и гражданина Фритьофа Нансена».

Не осталась в стороне и знаменитая американская танцовщица Айседора Дункан, помогавшая в годы Первой мировой войны детям Германии, Албании и других стран и с огромным сочувствием относившаяся к русской революции. Нуждаясь в помощи большевистского правительства на содержание своей школы в России и не имея этой помощи, Айседора тем не менее 30 % сбора от своих выступлений в 1921 году отчисляла голодающим Поволжья. Она признавалась потом:

«Я в самом деле верила, что на земле каким-то чудом создано идеальное государство, о котором мечтали Платон, Карл Маркс и Ленин.

Со всей энергией своего существа, разочаровавшегося в попытках достигнуть чего-либо в Европе, я была готова вступить в государство коммунизма».

Но патриарх Тихон в том же году говорил, что в России из 13 миллионов голодающих помощь получают только 2 миллиона человек. Ходили слухи, что продовольствие не доходит до голодающих. Красная Армия отбирает присылаемое продовольствие.

Глава 4 Экономическое наступление

Перед нами выдержки из документа 1921 года, подписанного председателем ВЦИК М. Калининым, экземпляр которого хранится в архиве Александра Блока:

«Ко всем труженикам и труженицам Петрограда! Товарищи!

Республика наша вновь переживает трудные времена. Наступает весна, а весна все три года была для Советской страны самым трудным временем. С хлебом плохо, с топливом плохо, с железными дорогами плохо. А Петрограду приходится особенно плохо. В окрестностях Петрограда голодно. Подвоза к городу нет почти никакого. Петроград очень отдален от хлебных мест.

Всей Республике придется пережить тяжелую весну. А Петрограду в особенности. Из-за недостатка топлива нам пришлось на время остановить часть наших фабрик и заводов. Это вызывает у рабочих понятную тревогу и недовольство. Из-за ряда причин нам пришлось на время сократить паек. И это вызывает законное недовольство.

Этим пользуются меньшевики, эсеры и прочие белогвардейцы, организуют восстания крестьян в Сибири и разлагают рабочую гвардию на местах.

(…) Советская власть дает нам 7 маршрутных поездов за хлебом. Советская власть все подготавливает для того, чтобы питерские рабочие могли обработать и засеять в этом году побольше огородов (…) купила за границей за золото восемнадцать миллионов пудов угля для Питера.

(…) Петроградский Совет постановил приказать заградительным отрядам не отнимать продовольствия у рабочих, а следить только за спекулянтами.

(…) Организованно преодолеть все препятствия и пережить трудное время».

В июле 1921 года был создан ПОМГОЛ — Комиссия помощи голодающим при ВЦИК под председательством М.И. Калинина. Но в сентябре 1922 года Комиссия была распущена. Почему? Может быть, новый урожай 1922 года делал ненужным эту форму помощи? Может, в стране уже не было голодающих? Так нет же. Выдержки из газеты «Правда», приведенные в романе Анатолия Мариенгофа «Циники», свидетельствуют о другом (глава называется «1922»):

«(…) Бездорожье, засуха первой половины лета выжгли озимые, яровые, огороды и покосы от Астрахани до Вятки.

(…) Саранча, горячий ветер погубили позднее просо. Поздние бахчи запекло. Арбузы заварились (Донской округ).

Просо, бахчи и картофель из-за жарких и мглистых ветров погибли (Украина).

(…) Неурожай распространился на все хлебные злаки.

(…) Земля высохла и отвердела — напоминает паркет. Недосожженное поедает саранча.

(…) Крестьяне стали есть сусликов.

(…) Желуди уже считаются предметом роскоши. Из липовых листьев пекут пироги. В Прикамье употребляют в пищу особый сорт глины. В Царицынской губернии питаются травой, которую ели только верблюды.

(…) По нансеновскому подсчету, голодает тридцать три миллиона человек.

(…) Людоедство и трупоедство принимает массовые размеры».

Среди историков существует мнение, что голод в России в 1920-е годы поддерживался большевиками искусственно.

Конечно, признать такое явление — это значит признать, что чудовищ страшней и омерзительней, чем тогдашние правители России, мир еще не знал и не ведал. Но именно в пользу этой страшной правды говорят многие факты: тот же «военный коммунизм», который обрекал крестьян на голод, наводившие ужас заградительные и продотряды, изымавшие все «излишки», включая семенной фонд. Очень красноречива и оброненная Лениным фраза:

«Если мы в течение трех лет страшного голода ухитрялись удержать рабочих против нашествия иностранного капитала, то неужели не ухитримся здесь? (в концессиях)?»

Ленин требовал, чтобы помощь — средства голодающим — переводили на язык цифр в перерасчете на золотой рубль и публиковали в печати помесячно. Зачем? Конечно, не ради признательности и благодарности капиталистам, а чтобы это золото тотчас направлять на поддержку революций в Европу.

Те же «буржуи», что недавно пытались задушить революцию, оказывали помощь голодающим России, хотя и понимали, что помощь оборачивалась против них. Кто еще, кроме большевиков, мог заставить голод работать на себя?

По предложению М. Горького и А. Луначарского был создан теперь уже Всероссийский комитет помощи голодающим, в который вошли буржуазные общественные деятели: Прокопович, Кускова, Кишкин, многие ученые, литераторы. Естественно, что в комитет вошли и представители советской власти во главе с Каменевым. М. Горький внес свое предложение 28 июня, 29 июня оно уже было рассмотрено на Политбюро и одобрено. Группу большевиков утвердили 12 июля, но уже 26 августа Ленин потребовал руководителей арестовать, а группу распустить: «Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи (…) Остальных членов «Кукиша» (так презрительно назвал он комитет по начальной части фамилий Кусковой и Кишкина — Авт.) тотчас, сегодня же выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах по возможности без железных дорог под надзор».

Всех их действительно держали под надзором, только не в уездных городах, а во внутренней тюрьме Лубянки. По Москве поползли слухи, что они будут расстреляны. Ведь только что по «Делу Таганцева» поставили к стенке большую группу — 61 человека. Среди них был и Николай Гумилев.

Комитетчиков спасло — так они считали — вмешательство Фритьофа Нансена. Он якобы только на таком условии соглашался продолжать свою миссию. Так или иначе, но Комитет помощи голодающим завершил свою деятельность, не начав ее. Что же послужило мотивом к роспуску?

Позже, уже в эмиграции, Борис Зайцев, который вместе с писателем Осоргиным был причастен к этому Комитету, в занимательной эпистолярной форме расскажет, как за «компанию» вошли и они в этот Комитет: собирались, обсуждали, сделать ничего не успели, потому что распределять было нечего. На последнем заседании поставили большевикам условие: «Либо нашу делегацию выпускают в Европу для сбора денег, либо мы закрываемся, ибо местными силами помочь нельзя». Это и было расценено как противоправительственные речи. Зайцев так и не понял, за что они были арестованы, да и сидели они недолго, 2–3 недели.

Но в документах Ленина от 11 и 13 августа 1921 г. читаем: «Абсолютно необходимо назначить от Политбюро особую комиссию: Каменев, Троцкий, Молотов (,») для ежедневного решения вопросов, связанных с помощью голодающим… Условия поставить архистрогие: за малейшее вмешательство во внутренние дела — высылка и арест». Ленин учит, как «утереть нос этим торгашам», намечает перспективу: «а впоследствии осрамим их перед всем миром». «Газетам дадим дерективу (…) завтра же начать на сотни ладов высмеивать «кукишей». Изо всех сил высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев (…) Гвоздь, по-моему, в двух вещах: как найти умных и свирепых людей для травли (…) послать архиядовитую ноту (…) Не надо забывать, что в сельских местностях у нас вообще нет и не было никогда никаких пайков».

Вот вам и разгадка всей этой заморочки: как же можно разрешать надзирать за распределением, если в сельской местности никаких пайков не было никогда!

Спецхраны сберегли и донесли до нас еще один документ — письмо Каменева Ленину по поводу воспрещения на выезд эмиссаров за сбором средств голодающим: «Воспрещение уже разрешенного выезда за границу компрометирует весь наш новый курс и столь успешно начатое втирание очков всему свету не только в сборах на голод, но и в вопросе о займах и переговорах о концессиях) Ведь мы еще только на пути к успехам, самих успехов ни в голоде, ни в займах, ни в концессиях нет».

Новый курс большевиков-сионистов заключался в максимальном использовании голода в своих интересах: под нажимом голода заставить Запад заключить долгосрочные займы. Правительственное сообщение о роспуске Всероссийского комитета помощи голодающим ввиду его контрреволюционной деятельности было опубликовано в «Правде» № 191 от 30 августа 1921 года.

На языке Ленина, действия большевиков по слому сопротивления измором и голодом и приведению к смирению и покорности назывались лаконично и благозвучно: экономическое наступление:

«В 1921 году мы наткнулись на большой — я полагаю, на самый большой — внутренний политический кризис Советской России. Этот внутренний кризис обнаружил недовольство не только значительной части крестьянства, но и рабочих. Это было в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства, не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас (…) Причина была та, что мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед, что мы не обеспечили себе достаточной базы (…), что непосредственный переход к чисто социалистическим реформам, к чисто социалистическому распределению превышает наши наличные силы и что если мы окажемся не в состоянии произвести отступление, то нам угрожает гибель (…)

В июле 1921 года в связи с тяжелым продовольственным положением снято со снабжения 30 % едоков. Не представляется ли возможным снятие с пайков всего нетрудового населения Москвы?»

Подумать только! Не представляется ли возможным вообще не кормить население?! И в это же время на просьбу ЦК коммунистической партии Финляндии российские большевики тотчас отвечают:

«Выдать партии по смете на первое полугодие 1921 г. четыреста пятьдесят пять тысяч (455 000) шведскими кронами (за неимением крон золотом), четыре миллиона пятьсот шестнадцать тысяч (4 516 000) финских марок (за неимением таковых николаевскими кредитными билетами) и тридцать шесть миллионов (36 000 000) советскими деньгами.

(…) Для ведения коммунистической пропаганды и просветительной работы в Финляндии и среди финнов в Скандинавии, Америке и в других странах отпустить драгоценностей, как-то: золото, платина или драгоценности вообще, всего на сумму десять (10) миллионов финских марок. Расход нашей деятельности за пределами Советской России составляет помесячно полтора (1.5) миллиона финских марок».

По сведениям Фритьофа Майера, немецкий «товарищ Томас» для организации восстания КПГ в 1921 году получил драгоценностей и валюты на сумму 62 млн. марок.

Глава 5 Из школьного учебника истории

Можно дурачить весь народ некоторое время.

Можно дурачить часть народа некоторое время.

Но нельзя дурачить весь народ все время.

Авраам Линкольн

В школьном учебнике по истории отечества для 11 класса, выпущенном в 1995 году в издательстве «Дрофа», читаем:

«Историки по-разному определяют характер и значение октябрьских событий 1917 года. Октябрь называют «социалистической пролетарской революцией», «крестьянской революцией», «буржуазно-демократической», «мелкобуржуазной». Именуют Октябрь также «переворотом» и «жидомасонским заговором».

В свое время Лев Троцкий бросил соратникам по борьбе такие слова: «Вы не отличаете лица революции от ее противоположной части». Обидные, конечно, слова, но, если подумать, справедливые. Как видим, ученые до сих пор не разобрались в революции 1917 года, как не разобрались в том, что построили после революции. Впрочем, Георгий Иванов еще в 1950-е годы катастрофу великой России назвал просто и точно: новое татарское иго.

Выдающийся английский писатель-фантаст Герберт Уэллс осенью 1920 года посетил Советскую Россию. Беседовал с Лениным. Удручающее впечатление осталось у писателя. Россию он увидел поверженной, а будущее — во мгле. Он и книгу так назвал: «Россия во мгле». «В какое бы волшебное зеркало я ни глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром». Ленин говорил об электрификации России, о новых шоссейных и железных дорогах, об обновленной мощи и индустриализированной коммунистической державе.

Конечно, писателя-фантаста интересовало в первую очередь не блестящее коммунистическое будущее России, а ее ближайшее настоящее. Когда же начнется возрождение страны? В свою очередь Ленин обратился к англичанину с вопросом, который интересовал его:

«Почему в Англии не начинается социальная революция? Почему вы ничего не делаете, чтоб подготовить ее? Почему вы не уничтожаете капитализм и не создаете коммунистическое государство?

— Что вам дала социальная революция? Успешна ли она? — задал встречный вопрос писатель.

— Чтоб она стала успешной, в нее должен включиться западный мир. Почему это не происходит?» — ушел от прямого ответа Ленин.

И знаменитый фантаст делает вывод:

«Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира (…) В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще (…) Оно исполнено нелепых подозрений насчет дьявольских хитростей «капитализма» и незримых интриг реакции; временами оно испытывает страх и совершает жестокости (…) Но по существу своему оно честно. В наше время это самое бесхитростное правительство».

Знал бы Уэллс, как жестоко он ошибался в своих выводах! О чести, о совести большевистские руководители имели понятие самое приблизительное. Когда же захватили власть, эти понятия отбросили (по их собственному выражению), как ненужный хлам. Гнусные, подлые, кровавые дела нельзя творить, имея честь и совесть.

Так, как Герберт Уэллс, смотрели на большевистских руководителей многие на Западе, пока не появились разоблачительные статьи «Оппозиции» Л.Д. Троцкого, содержащие свидетельства о крайнем цинизме большевиков.

«Известие о расстреле царя, царицы, царских детей и их слуг пришло на имя Ленина в Москву, когда делегация во главе с Иоффе находилась в Германии.

Ленин, радостный, предупреждал: «Пусть Иоффе ничего не знает, ему там, в Берлине, легче врать будет». А 25 февраля 1922 года Ленин инструктирует Чичерина: «Действительно, впечатление можно произвести только сверхнаглостью».

Ленин — Л.Б. Каменеву:

«Почему это задержалось? (Вопрос о монополии внешней торговли). Ведь решено чуть лине 1–1,5 месяца тому назад? Лежаве я давал тогда 2–3 дня срока. Христа ради, посадите вы за волокиту в тюрьму кого-либо! Ей-ей, без этого ни черта толку не будет».

Аксельрод никогда не называл ленинскую клику партией. «Ленинская компания» — это «шайка черносотенцев и уголовных преступников» внутри социал-демократии. Алексей Ганин именовал эту партию «сектой изуверов-человеконенавистников», а Есенин — «Страной Негодяев».

Глава 6 Соратники

Мы не останавливались перед тем, чтобы тысячи людей перестрелять.

Ленин,1920 год

Ленину приписывают следующие высказывания:

«На Россию мне наплевать. Это только первый шаг к мировой революции. Пусть 90 % русского народа погибнет, лишь бы 10 % дожило до мировой революции».

После Октября Троцкий шел с Лениным рука об руку, но всегда ли так было? Вот письмо 1913 года. Троцкий написал его председателю IV Государственной Думы Чхеидзе. Перехваченное тогда же царским департаментом полиции, оно попало в руки Ленина после Октября.

«Каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую систематически разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении…

На темные деньги, перехваченные у Каутского и Цеткин, Ленин поставил орган… А когда газета окрепла, Ленин сделал ее рычагом кружковых интриганов и беспринципного раскольничества. Словом, все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения».

В семнадцатом Троцкий открыто повинился, признал свои ошибки и был прощен Лениным. С марта 1917 года они были в одной упряжке, и уже к началу 1918 года Троцкий добился привилегий для себя и своего народа.

После смерти Ленина, когда началась сталинская травля оппозиции, Троцкий легко опровергал все выдвинутые обвинения:

«У меня есть под руками один документ, который стоит сотни других:

«Товарищи. Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело.

В. Ульянов (Ленин)».

Когда он мне это вручил, он мне сказал: «До меня дошли сведения, что против вас распускают слухи, что вы расстреливаете коммунистов. Я вам даю такой бланк и могу дать вам их сколько угодно, что я ваши решения одобряю, и на верху страницы вы можете написать любое решение и на нем будет готовая моя подпись».

Это было в июле 1919 года. Я хотел бы, чтобы кто-нибудь другой показал бы мне вот такой карт-бланш вот такой незаполненный бланк за подписью Владимира Ильича, где Ленин говорит, что он заранее подписывает всякое мое решение, — а тогда от этого решения часто зависела не только судьба отдельных коммунистов, но и нечто большее».

И Троцкий сполна использовал такое доверие: выезжая на фронт, он без суда расстреливал армейских командиров. Так правомочно ли Ленина отделять от Троцкого? Нет, не было в советском правительстве никого другого, кому Ленин так безоглядно готов был доверить штурвал корабля. Троцкий был незаменим в гражданской войне. Незаменим в подавлении крестьянских восстаний против советской власти. Троцкий был незаменим в уничтожении русской православной веры. За ним усматривался один только недостаток: он был еврей.

Из воспоминаний С. Липкина: «В те годы Троцкий завораживал молодежь, строившую новую, как ей казалось, жизнь (…) Конечно, Троцкий, с его громовым красноречием, с его романтической страстностью, с его ролью героя — главнокомандующего Красной Армией, победителя белых, был образцом для тогдашних молодых людей, в свои незрелые годы ставших во главе фронтов, ЧЕКА и прочих ответственных учреждений».

Заручившись ленинским мандатом. Главный Инквизитор обеспечил себе свободу действий, уничтожая без суда и следствия кого угодно и когда угодно. Черный гений сумел пролить потоки крови руками тех людей, которых глубоко презирал, ненавидел тысячелетней ненавистью. Благодаря индульгенции, он везде одерживал скорые и блестящие победы, в короткий срок добился славы великого полководца. Но добиться царствия земного, как и царствия небесного, было не в его власти. Зная, что за все рано или поздно приходится платить, Троцкий говаривал, что умрет на гильотине.

Чтобы теперь, в настоящем, обеспечить себе неприкосновенность, Троцкий прикрылся подставной фигурой всероссийского старосты Калинина. Калинина возвели на высочайший пост председателя ЦИК, не дав ему никаких прав и полномочий. Эта шахматная пешка нужна была большевикам, чтобы взвалить на нее всю ответственность за чудовищный разор в стране и ею прикрываться. Видно, опасаясь, как бы эта фигура не вышла из-под контроля и не прибрала к рукам власть, Троцкий не уставал напоминать о фиктивной роли председателя ЦИК: «Когда формальный глава государства председатель ЦИК Калинин произносит в Твери речь, (…) вы скажете: «Мало ли что сказал почтенный Михаил Иванович…» (Троцкий, из доклада). «После смерти Свердлова предложение выбрать «рабоче-крестьянскую» фигуру исходило от меня у — доказывал Троцкий. — Кандидатура тов. Калинина была выдвинута мною. Мною же он назван был всероссийским старостой».

Да, все так и было, только Сталин прозвал его тогда же «всероссийским козлом», потому что такую роль отвели ему два вождя, Ленин и Троцкий, — быть козлом отпущения.

В документе от 19 марта 1922 года, продумав и разработав методы уничтожения духовенства и изъятие церковного имущества, Ленин строжайшим образом предписывает: «Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен только тов. Калинину — никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий». («Ленинское письмо» Молотову для членов Политбюро. Строго секретно.)

После кронштадтского мятежа в устав партии внесены изменения, запрещавшие всякие возражения снизу под угрозой дисциплинарных мер.

Само собой разумеется, что вверху тем более не допускались ни малейшие отклонения от общепринятой линии. Пока Ленин был жив, Троцкий вынужден был подчиняться решениям, хотя часто не был согласен. После смерти Ленина он пошел прежним курсом мировой революции. Собственно говоря, он никогда и не сходил с него.

«Лев Троцкий был великим революционером, революционером до мозга костей, как Марат и Робеспьер, как Ленин, как Че Гевара. Реформистский путь был для него неприемлем уже просто потому, что он казался ему отвратительно долгим. Зачем ждать, когда пролетарская революция может сократить наступление реального социализма! Нельзя ждать, можно потерять все».

Конечно, разногласия были всегда. Но Ленин неустанно следил, чтобы внутри партии царили мир и согласие. Всякие попытки склок и сплетен пресекались им в самом зародыше. Вспоминают, какими «любезностями» обменялись две враждующие группировки на XII съезде партии в 1923 году.

Троцкий всегда появлялся в сопровождении своих «вассалов», своих подданных. Он и на съезд пришел в сопровождении Радека. Ворошилов словно того и ждал, чтобы съязвить по этому поводу:

— Вот идет лев, а за ним его хвост, — нарочито громко сказал он.

Радек не остался в долгу, он тотчас пустил гулять экспромт:

У Ворошилова тупая голова.
Все мысли в кучу свалены.
И лучше быть хвостом у Льва,
Чем жопою у Сталина.

Весь XII съезд бурно «дискутировал» по этому поводу. Пикировка стала известна Ленину. Членам своей партии пишет он последнюю статью, можно сказать — завещание, призывая к единению и сплочению. Сила большевиков — в единстве партии. Вражда и раздор смертельны. Авторитет Ленина был велик. А кроме этого, существовала железная дисциплина, которой подчинялись все.

Совсем другая атмосфера создалась в партии после смерти вождя. Триумвират большевистских руководителей единства во взглядах и действиях не имел, а потому, как в басне Крылова каждый тянул телегу в свою сторону. Частые перебежки членов Политбюро из одной фракции в другую вели страну к полной деградации.

Понятно, что требовалось, в первую очередь, поднять авторитет правящей партии, показать всему миру, что партия стоит на ленинских позициях, а страна идет по ленинскому пути. Только который путь — ленинский?

Глава 7 Мировая революция отменяется

Последние годы жизни Ленина показали, что революция в Европе вряд ли разгорится: люди устали от войны. Более того, затухали те очаги, которые еще недавно вспыхивали то в одной, то в другой стране.

В Финляндии в 1917 году революционное движение развивалось в исключительно благоприятных условиях под прикрытием и при прямой военной поддержке революционной России. Но местные коммунисты скомпрометировали себя, им теперь не до революции — сохранить бы партию!

Провалились революции в Германии: и в1918, и в 1919 годах. Такая же история — в Венгрии. «Победоносная — без боя и без поражения — венгерская революция» просуществовала недолго. В крови было подавлено революционное выступление в Болгарии 1923 года.

В Англии наступление планировалось на 1924 год. На него большевики возлагали надежды. Но «революция не хотела проходить ни в какие двери: ни через коммунистическую партию, ни через профсоюзы» (Троцкий. «Уроки Октября»). О Франции речи не шло, так как ее экономическое положение было более стабильно. Надеялись на ее колонии, где выступления рабочих систематически подавлялись. Круг замкнулся: возрождение страны зависело от мировой революции, а мировая революция разгораться не хотела, видя перед собой не блестящее коммунистическое будущее, а голод и хаос. Потому на Западе не торопились разрушить выстроенное веками, а взамен получить развалины и нищету. Надо было остановиться, подумать. Многие большевики в 1921-м году заявляли: «Мы на краю гибели». Откуда такое отчаяние? Революция в России победила. В гражданской войне опять же верх взяли большевики. Интервенцию одолели. Откуда этот пессимизм?

Посудите сами. Семь лет войны. Семь лет неслыханных трудностей и голода. А по существу — семь лет экспериментов над народом. Вот-вот народ поднимется на свой последний и решительный бой со всеми иноземными экспериментами, и в этом его тотчас поддержат все иностранные державы.

Почему большевики, вместо ожидания мировой революции, не начинали возрождение страны? Потому что, по теории большевиков, в этом заключалось основное противоречие: для возрождения страны нужна мирная обстановка, а для революции нужны войны, борьба и смута.

А кроме того, все средства, что добывались в эти годы с великим трудом, опять же направлялись в европейские государства на подготовку революций. Костры революции сами по себе разгораться не хотели, их надо было поддерживать ассигнациями, конфискованным в России золотом и драгоценностями.

И, наконец, главное: «бывшие «женевские эмигранты» (так называли большевиков их политические противники), привыкшие жить в Западной Европе, по-видимому, не думали надолго задерживаться в России, собираясь вскоре перенести центр руководства мировой революцией, скажем, в привычную Швейцарию или Германию. Вплоть до 1922 года вся страна работала на войну, армию, экспорт революции. Россия была нужна, — по словам Л. Занковской, — лишь как исходный рубеж борьбы, как плацдарм, как источник ресурсов».

Бухарин в 1926 году цитировал Троцкого: «Без государственной помощи со стороны победившего западноевропейского пролетариата мы обязательно столкнемся с мужиком, который нас обязательно свалит».

В 1921 году Ленин выступил по вопросу сотрудничества Советской России с иностранным капиталом.

«Россия из войны вышла в таком положении, что ее состояние больше всего похоже на состояние человека, которого избили до полусмерти: семь лет колотили ее, и тут, дай Бог, с костылями двигаться! Вот мы в каком положении!

Пока революции нет в других странах, мы должны были бы вылезать десятилетиями, и тут не жалко сотнями миллионов, а то и миллиардами поступиться из наших необъятных богатств, из наших богатых источников сырья, лишь бы получить помощь крупного передового капитализма.

Мы потом с лихвой себе вернем.

Удержать же пролетарскую власть в стране, неслыханно разоренной, с гигантским преобладанием крестьянства, так же разоренного, без помощи капитала, за которую конечно он сдерет сотенные проценты, нельзя. Это надо понять. И поэтому — либо этот тип экономических отношений, либо ничего.

Кто иначе ставит вопрос, тот не понимает в практической экономике абсолютно ничего и отделывается теми или иными остротами.

Надо признать такой факт, как переутомление и изнеможение масс. Семь лет войны, как они должны были сказаться у нас, если четыре года войны в передовых странах до сих пор дают себя чувствовать там?!»

«Общественное мнение» отнеслось к словам Ленина с иронией: «Вот так коммунизм вышел! Вроде того, как человек, у которого внизу костыли, а вместо лица сплошная перевязка, и от коммунизма остается загадочная картинка». В последнем своем выступлении, встреченном с необычайным подъемом, Ленин пообещал: «Из России нэповской будет Россия социалистическая». В те же дни он записал в своем дневнике: «Величайшая ошибка думать, что НЭП положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому».

Но пока на повестке дня стояла другая задача. Подводя пятилетний итог революции на IV Конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 года, Ленин сказал:

«Без спасения тяжелой промышленности, без ее восстановления мы не сможем построить никакой промышленности, а без нее мы вообще погибнем как самостоятельная страна. Это мы хорошо знаем.

В отсталых капиталистических странах для этого и существует одно средство — долгосрочные стомиллионные займы…

Упас этих займов не было, и мы до сих пор ничего не получили…

Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы как цивилизованное государство, я уже не говорю как социалистическое, — погибли».

Вождь революции с особым вожделением взирал на сытую и богатую Америку, которая никак не хотела признавать факт существования Советского государства.

Итак, первый ленинский путь — это продолжение мировой революции; второй путь — возрождение страны, которое надо начинать с индустриализации. Эти два пути буквально раскололи страну на два враждующих лагеря.

ЧАСТЬ II «ОДОЛЕЛА НАС СИЛА НЕЧИСТАЯ»

Глава 1 Отступить, чтоб вернее ударить

В 1921 году первомайские торжества совпали с праздником Пасхи. Газеты, конечно, рекомендовали использовать эту ситуацию для развеивания религиозного «дурмана».

Ленин своевременно — в начале апреля — дал разъяснение: «Это нельзя. Это нетактично. Именно по случаю Пасхи нужно рекомендовать иное: не разоблачать ложь, а избегать, безусловно, всякого оскорбления религии». Соглашаясь с вождем, ЦК РКП(б) 21 апреля 1921 года опубликовал в «Правде» разъяснение: «Ни в коем случае не допускать каких-либо выступлений, оскорбляющих религиозное чувство массы населения».

Надо полагать, было еще рано. Более подходящим Ленину покажется 1922-й год, когда страну постигнет невообразимый голод. Он с энтузиазмом засядет за циркуляр, в котором до подробностей разработает план уничтожения православной веры, цинично взяв в союзники и помощники голод. И даже людоедство!

Ленин писал: «Именно теперь, и только теперь, когда в голодных местах едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления (…)

Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь (…) Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.

(…) Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок.

Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.

Для наблюдения за быстрейшим и успешнейшим проведением этих мер назначить тут же на съезде, т. е. на секретном его совещании, специальную комиссию при обязательном участии т. Троцкого и т. Калинина без всякой публикации об этой комиссии с тем, чтобы подчинение ей всей операции было обеспечено и проводилось не от имени комиссии, а в общественном и общепартийном порядке. Назначить особо ответственных наилучших работников для проведения этой меры в наиболее богатых лаврах, монастырях, церквях».

Этот секретный ленинский документ был опубликован лишь в 1990 году («Наш современник», № 4). На документе есть указание Ленина о запрете снимать копии.

Назначая Троцкого на пост душителя и палача русской православной церкви, Ленин знал, что лучшей кандидатуры в советском правительстве нет, но памятуя о русской неприязни к евреям на бытовом уровне, о еврейских погромах, спрятал Льва Давыдовича за спину Калинина. Имя Троцкого упоминать было запрещено.

Интересная деталь: первыми декретами советская власть отделила церковь от государства и запретила антисемитизм. Именно это, надо полагать, большевики считали первостепенным. Но церковь как была, так и осталась, прихожан не уменьшилось. Такое положение вещей совершенно не устраивало большевиков-сионистов. Один из последних ленинских документов от 10 марта 1922 г., ставший фактически его завещанием, посвящен той же проблеме:

«Церковь от государства мы уже отделили, но религию от людей мы еще не отделили.

Формально изъятие в Москве будет непосредственно от ЦК Помгола. Фактическое изъятие должно начаться еще в марте месяце и закончиться в кратчайший срок. Повторяю, комиссия эта совершенно секретна».

Теоретическую разработку проекта постановления Ленин поручает Ярославскому и Бухарину, а практическую часть возьмет на себя и доверит Троцкому. И работа закипела:

«Тов. Молотову. Немедленно пошлите от имени ЦК шифрованную телеграмму всем губкомам о том, чтобы делегаты на партийный съезд привезли с собой возможно более подробные данные и материалы об имеющихся в церквях и монастырях ценностях и о ходе работ по изъятию их.

Ленин».

Продиктовано по телефону 12 марта 1922 г. в 13 ч. 35 мин.

Чем была вызвана срочная телефонограмма? Письмом Троцкого:

«В.И., из церквей не изъято фактически почти ничего (…) Изъятие ценностей будет произведено, примерно, к моменту, партийного съезда. Если в Москве пройдет хорошо, то в провинции вопрос решится сам собой. Одновременно ведется подготовительная работа в Петрограде. В провинции кое-где уже изъяли, но подсчет, хотя бы и приблизительный, пока еще невозможен. Главная работа по изъятию до сих пор шла из упраздненных монастырей, музеев, хранилищ и пр. В этом смысле добыча крупнейшая, а работа далеко еще не закончена.

12 марта 1922 г. Ваш Троцкий».

Примечательно, что XI партийный съезд состоялся 27 марта 1922 г. Вот такими темпами шло изъятие ценностей. Такими темпами пойдет и разрушение храмов.

В тот же период Троцкий посылает на имя Ленина телеграмму, в которой сообщает, что «золота нет, а есть только серебро и, следовательно, улов незначителен». Тотчас, 19 марта 1922 г., появилось уже известное нам письмо Ленина. И хотя изъятие церковных ценностей проводилось под лозунгом борьбы с голодом, в письме нет ни слова о непосредственной помощи голодающим. В нем — думы о пустой казне государства и о предстоящей Генуэзской конференции. В нем — требование скорейшего, немедленного изъятия церковного имущества в монастырях, лаврах и последующей расправы с духовенством.

После смерти Ленина борьба с церковью и духовенством обрела «второе дыхание». О ее победном исходе наиболее рьяно заботился Троцкий. Ему помогал и прикрывал его деяния Николай Бухарин.

По оценкам соратников, Троцкий блестяще справлялся с возложенной на него миссией.

Но можно в одночасье разрушить церковь, изъять ее ценности, физически уничтожить служителей церкви. А вот уничтожить веру, искоренить тысячелетнюю традицию — невозможно. А Троцкий спешил. Спешил взять реванш за многовековую трагическую историю еврейского народа, за еврейские погромы в России, за отношение к евреям как к людям второго сорта. В конце-концов, за то, что ему, еврею, не дано возглавить русское, советское правительство.

Троцкий знал себе цену. Знал, что он, наиболее достойный заменить Ленина, вынужден отказаться от этого в силу своего происхождения уступить необразованным, неумным, диким «туземцам». Если б можно было покончить с религией раз и навсегда, вытеснить ее не только из жизни человека, но из сознания и сердца! С рабочим человеком — пролетарием — это намного проще. Крестьянство — вот тормоз, и особенной помехой являются крестьянские поэты.

Именно крестьянские поэты рассмотрели истинное лицо сионистских вождей в большевистских мундирах. Проанализировав программу их действий, они раньше других узрели в «нынешних руководителях» «господствующую секту изуверов, человеконенавистников коммунистов». За что впоследствии и поплатились. Среди первых — автор статьи «Мир и свободный труд» поэт Алексей Ганин, расстрелянный 30 марта 1925 года. В его статье содержался призыв к борьбе с большевиками-изуверами за «великое возрождение Великой России». Приведем несколько тезисов этого документа:

«Россия (…), на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше вели кое достояние.

(…) Только путем лжи и обмана, путем клеветы и нравственного растления народа эти секты силятся завладеть миром.

(,) После тщательного анализа проповеди этой ныне господствующей секты изуверов, человеконенавистников коммунистов о строительстве нового мира мы пришли к тому категорическому убеждению, что все эти слова были только приманкой для неискушенных еще в подлости рабочих масс и беднейшего крестьянства, именем которых все время прикрывает свои гнусные дела эта секта.

(…) Бесконечные реквизиции, бесчисленные налоги, облагается все, кроме солнечного света и воздуха.

(…) Наконец, реквизиции церковных православных ценностей, производившиеся под предлогом спасения голодающих… Но где это спасение? Разве не вымерли голодной смертью целые села, разве не опустели целые волости и уезды цветущего Поволжья? Кто не помнит того ужаса и отчаяния, когда люди голодающих районов, всякими чекистскими бандами и заградилками (только подумать!) доведенные до крайности в нашем двадцатом веке в христианской стране, дошли до людоедства, до пожирания собственных детей».

Статья подписана только именем Ганина. Но вполне возможно, что в составлении тезисов документа принимали участие и другие крестьянские поэты — настолько он близок по убеждениям тому же Есенину (вспомним его поэмы); Клюеву (перечитаем протоколы допросов); тем, кому на суде 10 декабря 1923 г. предъявляли обвинения в антисоветских выпадах и антисемитизме. Все они тоже были расстреляны — в 1938 году.

Глава 2 «Русь бесприютная»

Троцкий один из немногих знал, какие несметные богатства появились в руках большевиков с уничтожением православных храмов. И потому нужно было как можно скорее использовать этот шанс для победы мировой революции. И чем скорее это начнется, тем больше шансов на успех. И Троцкий после болезни отправляется на Кавказ: совместить свое лечение с уничтожением самой большой сокровищницы России — Нового Афона.

Диву даешься теперь, изучая, как ошеломляюще быстро шло разрушение святынь в такой православной верующей стране, как Россия. И делалось это руками самих православных. Есть ли этому объяснение? Есть.

Повсюду распространялись слухи, что монахи уничтожали раненых красноармейцев, которые находили приют за стенами монастырей. Естественно, что изуродованные трупы красноармейцев приводили народ в ярость. Расправа была короткой и жестокой: божьих служителей без суда и следствия живыми закапывали в землю, а святыни уничтожали. Эти чекистские спектакли успешно применялись в годы гражданской войны. Теперь тоже пригодились как повод поднять людей на уничтожение храмов. Разработанные в чрезвычайке сценарии ставились по всей России и имели потрясающий успех.

Разве не об этом рассказал Есенин в своих стихах? «Попы и дьяконы (надо думать, красные попы и дьяконы) «о здравьи молятся всех членов Совнаркома». А разговоры ведут, «забыв о днях опасных»:

Уж как мы их…
Не в пух, а прямо в прах…
Пятнадцать штук я сам
Зарезал красных.
Да столько ж каждый,
Всякий наш монах.

Надо полагать, обезображенных (только вот кем?) красноармейцев «нашли» и в Ново-Афонском монастыре. Из воспоминаний Николая Вержбицкого:

«Как раз в те дни были опубликованы в газетах материалы о «святых отцах» Ново-Афонского монастыря около Сухума, которые с винтовками боролись против Красной Армии».

Экспроприацию ценностей Ново-Афонского монастыря большевики провели в 1924 году под предлогом открытия на его основе детской колонии. Мол, несколько тысяч детей, собранных в Тифлисе, уже ожидают открытия коммуны.

Когда закрывали Ново-Афонский монастырь, появилась поэма Есенина о беспризорниках «Русь бесприютная». Все друзья в воспоминаниях пишут, что Есенин очень переживал, видя на улицах Москвы грязных, оборванных, голодных детей. Посетил он и детскую колонию в Тифлисе, читал ребятам свои стихи, беседовал с ними. Все это так.

Но хочется спросить, почему стихотворение «Русь бесприютная» до сих пор публикуется с купюрами? Почему до настоящего времени не печатали строк: «В них Троцкий, Ленин и Бухарин…»? Здесь тоже была обнаружена крамола? Или из-за оскорбительной рифмы «Бухарин — невымытые хари»?

Есть в «Руси бесприютной» и такие строки:

Россия-мать! Прости меня. Прости!
Но эту дикость, подлую и злую,
Я на своем недлительном пути
Не приголублю И не поцелую.

За что просит Есенин прощения?

Читатель найдет ответ в письме Бухарина:

«Мы ободрали церковь, как липку, и на ее «святые ценности» ведем свою мировую пропаганду, не дав из них ни шиша голодающим; при Г.П.У, мы воздвигли свою церковь при помощи православных попов, и уж доподлинно врата ада не одолеют ее; мы заменили требуху филаретовского катехизиса любезной моему сердцу «Азбукой коммунизма», закон божий — политграмотой, посрывали с детей крестики да ладанки, вместо них повесили «вождей» и постараемся для Пахома и «низов» открыть мощи Ильича под коммунистическим соусом… Дурацкая страна!»

Русь оказалась бесприютной. Не только ее дети — сама мать стала бесприютной, беспризорной, без родины. У обманутой, поруганной православной Руси и просит Есенин прощения.

Глава 3 Новая атака на церковь

Пока не разрушена церковь, Россия жива.

Митрополит Кирилл.

Есенинская комиссия ищет документы о последних днях поэта. И, скорее всего, напрасно. Большевистские руководители научились не оставлять компрометирующие документы. Это было не в их интересах. Искать следует не документы, а следы и мотивы, побудившие к насилию. Анализировать факты.

Разве недостаточно ленинского письма, чтобы понять это? Ленинского письма членам Политбюро тоже не должно было быть. Этот документ появился вопреки ленинской логике: не оставлять компромата. Он появился благодаря болезни Ленина. Болезнь помешала Ленину присутствовать лично на заседании Политбюро с устным разъяснением: как следует поступить в сложившихся обстоятельствах — при изъятии церковных ценностей верующие проявили сопротивление. Пролилась кровь в Шуе. Дальнейшие действия приостановили, не имея соответствующих указаний.

В связи с ограничением на выезд эмиссаров из России за помощью голодающим появилось письмо Л.Б. Каменева В.И. Ленину:

«Воспрещение уже разрешенного выезда за границу компрометирует весь наш новый курс и столь успешно начатое втирание очков всему свету не только в сборах на голод, ной в вопросах о займах и переговорах о концессиях, Ведь мы еще только на пути к успехам, самих успехов ни в голоде, ни в займах, ни в концессиях нет».

Окончательную победу большевиков над духовенством знаменовало уничтожение храма Христа Спасителя. Первый документ о его уничтожении датирован 1924 годом, хотя взорван он был в 1931 г.

Только один человек осмелился публично выступить в защиту храма. Это был Аполлинарий Михайлович Васнецов. Он предложил строить Дворец Советов на Воробьевых горах. Но для большевиков-сионистов принципиальным было не то, где будет стоять Дворец советов — на Воробьевых горах или на месте храма. Принципиальным было, чтоб храм Христа Спасителя нигде не стоял. Руководством к действию стали слова вождя: «Материалиста возвышает знание материи, природы, отсылая бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму. Пошло-поповская идеалистическая болтовня о величии христианства (с цитатами из Евангелия!!). Мерзко, вонюче!.. Бога жалко!! Сволочь идеалистическая!!» («Задушевные мысли, заметки Ленина для себя, на полях Гегеля». Масарский М.В.)

Огромный котлован на месте взорванного храма Христа Спасителя, заполненный грунтовой и дождевой водой, был точным исполнением воли вождя. Помойная яма по содержанию была ближе к их идеалам.

Большевики могли отступать от генеральной ленинской линии, поскольку она была невыполнима, но в «мелочах» они строго следовали его заветам. Разве могли большевики не покарать Есенина за его заступничество за Христа, за веру?

Есенин был глубоко верующим человеком, но верил по-своему. Своей веры никому не навязывал, в церковь ходил только в Константинове. Айседоре Дункан однажды сказал: «Эх, Изадора, ведь все от Бога!» Она тотчас воскликнула: «Нет!» Для нее там была пустота, ее бог был земным: танцы, жизнь, любовь, наконец. А для Сергея Есенина… Он вот что писал в письме Григорию Панфилову:

«Гений для меня — человек слова и дела, как Христос.

Читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового, Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто, свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душой, как в образец в последовании любви к ближнему».

Даже не верится, что слова эти сказаны в 1913, а не в 1925 году.

Через 12 лет в светлые дни Христова Воскресения возмущенный святотатством Демьяна Бедного, вступится Есенин за оскорбленного Человека-Христа, за поруганную христианскую веру. Вступится и погибнет, распятый на трубе парового отопления.

Трогательную сцену рисует Анна Берзинь. Мать Сергея, Татьяна Федоровна, по христианскому обычаю хотела предать сына земле — осыпать землей, рассыпая ее крестообразно. «Она хотела в Дом печати привести священника с причтом, чтобы тут совершить 5 обряд отпевания. И пришлось долго ее уговаривать, что гражданские похороны с религиозным обрядом несовместимы». Утром мать заочно отпевала Сергея в церкви, а когда пришла на гражданскую панихиду, «причитая, наклонилась над сыном. Это было страшно и удивительно, как она, стараясь, чтоб не заметили люди, крестообразно посыпала сына землей».

Отец Иван тайно отпел убиенного Сергея Есенина в церкви Казанской Божьей Матери в с. Константиново.

ЧАСТЬ III «ПОПУТЧИК» ли СЕРГЕЙ ЕСЕНИН?

Глава 1 О мемуарах и мемуаристах, или «Мелочи» времени

Газет он не читал. Наклонится, бывало, к уху и заговорщически, шепотком спросит меня, «осведомленного» человека: — А какое теперь, правительство в Англии?

Эмиль Кроткий о Есенине

Чтоб опровергнуть это утверждение, возможно, достаточно привести запись из дневника Галины Бениславской:

«Сергей Александрович очень интересовался статьями о литературе в зарубежных газетах, Яна обещала ему доставать. Больше всего интересовался статьями и заметками о нем самом и об имажинистах вообще. Поэтому я и Яна доставали ему много газет, Я добывала в информационном бюро ВЧК, а для этого приходилось просматривать целые комплекты «Последних новостей», «Дня» и «Руля».

Почему же политически ограниченный и неосведомленный Есенин заинтересовался не тем, о чем пишут большевистские газеты, а неожиданно спросил: «А какое теперь, Миша, правительство в Англии?»

Имя Эмиля Кроткого упоминается Есениным в письмах из-за рубежа накануне его возвращения, т. е. в 1923 году. Значит, и встречи с ним могли быть в конце 1923 и в 1924 году. Ныне из документов, не публиковавшихся прежде, известно, что революцию в Англии большевики планировали на 1924 год.

В 1924 году бурная дискуссия в партии развернулась вокруг новой книги Л. Троцкого «Уроки Октября». Опережая события, Троцкий «пророчески» предсказывал революцию в Англии. В главе «Филистер о революционере» Троцкий критикует скептически настроенного автора — Герберта Уэллса, «обывателя с узким кругозором» и недвусмысленно предрекает:

«Мы берем на себя смелость предсказать, что не в столь уж отдаленном будущем в Лондоне, например на Трафальгарсквере воздвигнуты будут рядом две бронзовые фигуры: Карла Маркса и Владимира Ленина… Ибо и английская социальная революция совершится по законам, установленным Марксом».

В этой же книге в главе «О больном»: «И если раздастся с Запада набат — а он раздастся (…) мы откликнемся без колебаний и без промедления».

Эмиль Кроткий, как говорится, лукавил. Есенин внимательно следил за всеми большевистскими газетами, а книгу Троцкого прочитал одним из первых. «Осведомленный человек» был из той среды, о которой Есенин сказал: «До чертиков надоело вертеться с моей пустозвонной братией». А потом еще покрепче добавил: «Очень уж опротивела эта беспозвоночная тварь со своим нахальным косноязычием».

А.К. Воронский, знавший поэта лучше других, в одном из писем отметил, что он как умный крестьянин — сдержан и всегда себе на уме;

«Есенин был дальновиден и умен. Он никогда не был таким наивным ни в вопросах политической борьбы, ни в вопросах художественной жизни, каким он представлялся иным простакам…

Он был сметлив и смотрел гораздо дальше других своих поэтических сверстников. Он легко добился успеха и признания не только благодаря своему мощеному таланту, но и благодаря своему уму…

Казался он вежливым, смиренным, спокойным, рассудительным и проникновенно тихим… И представлялось непонятным и неправдоподобным: как мог не только буйствовать и скандалить, но и сказать какое-либо неприветливое слово этот обходительный, скромный и почти застенчивый человек!»

Прощаясь, заметил:

— Будем работать и дружить. Но имейте в виду: я знаю — вы коммунист. Я — тоже за Советскую власть, но я люблю Русь. Я — по своему. Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду. Это не выйдет».

Воронений, как все друзья и знакомые, в воспоминаниях не обошел клеветой поэта, иногда «перепевает» с чужих слов (в основном, Эрлиха), а эпизоды со скандалами преподносит в искаженном, нарочито усугубленном варианте:

«Некоторые шутки его в последнее время были странны и непонятны. Явившись как-то ко мне навеселе, он принес с собой пачку коробок со спичками, бросил их на стол и сказал, улыбаясь:

— Иду и думаю: чего бы купить в подарок. Понимаешь, оказывается, воскресенье, все закрыто. Вот нашел на лотке только спички, бери — пригодятся. Или лучше: отдай своей дочурке, пусть поиграет».

Воронскому непонятна выходка Есенина. Читатель тоже подумает: действительно, что-то непонятное творилось с поэтом. Но ответ на загадку легко найти в главе «1922 год» романа А. Мариенгофа «Циники»): «Сегодня по купону № 21 продовольственной карточки выдают спички — по одной коробке на человека». В разоренной большевиками Москве не было больше НИЧЕГО. Просто Воронений темнит, «перенеся» странный подарок во времени — на конец жизни Есенина. А непосвященному читателю какая разница — ведь это было? Было.

О том же вспоминает Виктор Шкловский:

«Был месяц сахарина, когда в магазине нельзя было найти ничего, кроме пакетиков с ним. Был месяц, когда все ели одну капусту… Был месяц — все ели картофельную шелуху… Был месяц падающих лошадей, когда каждый день и на всякой улице бились о мостовую ослабевшие лошади, бессильные подняться. Умирали просто и часто».

А по мнению Есенина, «Мелочи для историков будут иметь более важное значение, чем имена людей и крупные события, которые и без афиши не будут забыты». Об этом рассказывает «последний имажинист» Рюрик Ивнев:

«Я показал ему афишу большого концерта, в котором участвовал; он прежде всего обратил внимание не на известные имена, а на извещение в конце афиши: «Зал будет отоплен».

(…) Есенин вспомнил пример из моего документа 1918 года, — это была официальная бумага с тремя подписями: наркома просветления А.В. Луначарского, управделами Наркомата Покровского и начальника канцелярии КЛ. Федина (известного писателя). Эта любопытная бумага гласила: «Прошу выдать моему секретарю тов. Ивневу РЛ. теплые перчатки, которые ему крайне нужны, так как ему часто приходится разъезжать по служебным делам в открытом экипаже». Как он хохотал тогда, читая этот документ».

Так что пусть потомки помнят и этот коробок спичек, подаренный Воронскому. И его свидетельство — поистине уникальный документ, граничащий с идиотизмом воспетого Маяковским «заседания по поводу покупки склянки чернил губкооперативом». Ведь и это было в жизни страны, управляемой большевистскими руководителями, и заседания на самом высоком политическом уровне по поводу покупки партии консервов в голодный 1921 год. Этому факту Ленин отвел в докладе не две строки, а две страницы!

Кстати о Маяковском. На словах Ленин одобрил стихотворение «Прозаседавшиеся», а на деле строго взыскивал за нарушение установленных бюрократических порядков.

Глава 2 Есенин и колхозы

Много разного в мемуарах Юрия Либединского, и все же, несмотря на их абсурдность, они заслуживают более пристального внимания. В расширенные и дополненные мемуары Либединский включил фрагмент, на анализе которого следует остановиться особенно обстоятельно. Рассказывая о последней встрече с Есениным, он пишет:

«Я, опираясь на одну из последних работ Ленина «О кооперации» и на недавние постановления правительства и партии, говорил о возможности другого, кооперационного, социалистического пути развития.

Слово «колхоз» еще не было произнесено, но оно носилось в воздухе. Речь шла о переходе «к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина». Именно эта сторона процесса больше всего интересовала Есенина, он вставлял в наш диалог вопросы о том, что предстоит пережить крестьянину при переходе к социализму, насколько мучительно отзовется на крестьянине этот процесс перехода, какими душевными изменениями ознаменуется для крестьянина этот переход.

И вот, когда мне пришлось нести на плечах гроб Есенина, я все вспоминал эту последнюю нашу встречу у него дома, наш горячий спор и милое, полное искреннего и самозабвенного волнения лицо его: ведь спор шел о самом для него дорогом — о судьбе родины, о социализме, о пути родного ему крестьянства».

Сцена эта, конечно, вымышлена, но зачем-то же она была включена Либединским в воспоминания. Думаю, затем, чтобы исследователями понята была закономерность и предопределенность судьбы Есенина. Это — подсказка, ниточка, которая поможет размотать клубок лжи.

Юрий Либединский только слегка изменил время действия и обстановку: не в «порядливой квартире» Софьи Толстой это было, и не с Есениным шел разговор, а о том, за что душа Есенина действительно болела. И шел этот разговор на XIV съезде партии, проходившем в декабре 1925 года в строгом соответствии с ленинской инструкцией от 1922-го года. А в инструкции говорилось:

«На съезде партии устроить секретное совещание всех делегатов или почти всех по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала…

Если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществить их самым энергичным способом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут».

На XIV съезде партии стоял один из самых важных и сложных вопросов строительства социализма — вопрос «о социалистическом пути развития деревни», о коллективизации. Иначе говоря, о «раскулачивании» и «раскрестьянивании». Какими методами и темпами следует его, социализм, строить, ясности не имел никто. Сколько было речей — столько было мнений.

Бухарин говорил: «Процесс создания капитализма был стихийным (капитализм не строили, а он строился), процесс строительства коммунизма является в значительной степени сознательным, то есть организованным процессом… Мы пойдем медленнее в своем развитии, но мы все же будем неуклонно идти вперед».

Сталин выдвинул курс на обострение классовой борьбы. Этот курс требовал тщательной подготовки, но мог быть осуществлен в самый короткий срок, «ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут». А жестокости предстоят великие. Без жестокостей революций не бывает. И, чтобы скрыть от народа последующие изуверские действия, применяли свой жаргон. Бухарин называл эти действия «эластичными» (умение быстро перестраиваться, приспосабливаться), язык — «социологическим». А чтобы читателю стали понятны большевистские термины «раскулачивание» и «раскрестьянивание», следует напомнить еще один термин — «расказачивание». По поводу этого термина в 1919 году вышло постановление большевиков о полном уничтожении казачества на Дону. Ленин так и требовал: «Убивайте всех казаков без исключения и без разбора».

Понятно, что «раскулачивание» также предполагало и уничтожение кулака как класса, но почему «раскрестьянивание»? Это было непонятно. Изучая в школе «Поднятую целину», никогда не понимала, почему коммунисты Гремячего Лога не давали возможности Титу Бородину засеять лишнюю десятину пустовавшей земли. И силы у него были, и возможности были, и он вполне логично заявлял, что тем самым большую пользу принесет советской власти. А советская власть в лице коммунистов Давыдова, Разметнова, Нагульнова всячески препятствовала этому. Ан нет, нельзя. А все потому, что вся политика большевиков сводилась к одному: чем безнадежней положение народа, тем легче проводить все преобразования. Чем хуже будет положение крестьян, тем легче провести революцию. Отсюда родился лозунг: «Чем хуже — тем лучше!»

Ленин учил: «Хлебная монополия (…) является в руках пролетарского государства, в руках полновластных советов самым могучим средством учета и контроля… Это средствоконтроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины (…) И средство для всякого сопротивления есть, это хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность».

Чтобы держать крестьян в определенных рамках, большевики ввели налог на всякую сельскохозяйственную продукцию и живность: есть в хозяйстве куры или нет — неважно, 200 штук яиц хозяин обязан сдать государству. Налогом обложено все и вся, в том числе и сады — каждое фруктовое дерево. А яблонька дает урожай через год. Не имея возможности ежегодно сдавать фрукты государству, крестьяне вырубали сады.

Не знаю, был ли такой налог на крестьян введен в 1924 г. (Ганин в прокламации написал так: «Бесконечные реквизиции, бесчисленные налоги, облагается все, кроме солнечного света и воздуха») но Есенин об этом пишет в поэтическом письме сестре Кате:

Отцу картофель нужен.
Нам был нужен сад,
И сад губили.
Да, губили, душка!
Об этом знает мокрая подушка
Немножко… Семь…
Иль восемь лет назад.

Монголо-татары в свое время брали десятину. Большевики — требовали треть, да еще устанавливали дополнительные налоги. Вспоминает А. Воронский: «Есенин возмущался тем, что за сапоги и несколько аршин ситца крестьянин должен отдать весь свой урожай. Мириться с таким положением дел он не хотел и собирался идти к Калинину искать заступы. От Калинина вернулся притихший и как будто потерявший что-то в родимых краях».

За годы войны и разрухи крестьяне основательно разорились, обносились. Не было промышленных товаров, одежды, обуви, инвентаря. К 1924 году все руководители понимали, что крестьяне не будут добровольно производить или отдавать излишки зерна. Продразверстку, которая буквально разоряла крестьян, обрекая их на голод, большевики уже в 1921 году вынуждены были заменить продналогом. Теперь излишки хлеба оставались у крестьян. А чтобы крестьянин не имел возможности возрождаться, большевики изобрели «ножницы»: так стали называть несоответствие стоимости промышленных товаров и продуктов сельского хозяйства.

«Структура цен («ножницы») определялась как ключевое средство общественного накопления» (Коэн). И потому государство поспешало с преобразованиями в стране: планировались индустриализация, коллективизация, культурная революция. И все это, конечно, ускоренными темпами.

Революция в деревне будет разработана и утверждена на XV съезде партии, т. е. в 1927 году, но планы строительства социализма утверждались на XIV съезде, в 1925-м. Более того, уже в апреле на XIV партийной конференции рассматривались важнейшие проблемы политической и хозяйственной жизни страны, в том числе вопросы о кооперации и о сельскохозяйственном налоге.

Вот об этом и написал в мемуарах Юрий Либединский. В апреле 1925 года Есенин был на Кавказе. Будущее села особенно интересовало и беспокоило его, от большевистских преобразований ничего хорошего для крестьянина он не ждал, потому и высказал свои соображения в стихотворении «Письмо сестре», которое было опубликовано сразу после этой партийной конференции:

Но сад наш!..
Сад…
Ведь и по нем весной
Пройдут твои
Заласканные дети.
О! Пусть они
Помянут невпопад.
Что жили…
Чудаки на свете.

Обратите внимание на многоточие, смысловое расположение слов:

«Что жили…» сделал бо-о-ль-шую, безнадежную паузу, пропустил целую строку после слова «жили» и, как всегда, с грустной улыбкой закончил: «Чудаки на свете». А строфой выше предупреждает сестру: «Мне жаль тебя. / Останешься одна, / А я готов дойти хоть до дуэли».

Нет, дуэли не будет. Не тот век, не те нравы. Партийным руководителям было ясно, если теперь своим «Посланием евангелисту Демьяну» Есенин срывал важное политическое задание по уничтожению религии, то деревню на уничтожение не отдаст. Потому и дело вели, опять же по ленинской инструкции, подбирая «умных и свирепых людей для травли».

Мы знаем некоторых: Сосновский, «родовская братия», пролеткультовцы, но, конечно, всех превзойдет Николай Бухарин. Потом скажут, что Николай Бухарин санкционировал репрессии.

Следует уточнить: партконференция проходила в Москве с 27 по 29 апреля 1925 года, а стихотворение опубликовано в газете «Бакинский рабочий» 10 мая, то есть по свежим следам. И это еще не все. Опубликовано в бакинской газете 10 мая, но написано оно в Тифлисе, до 9 мая: «Здесь, в Тифлисе, на наших глазах писались эти мучительные стихотворные послания «К матери», «К сестре», «К деду» и их воображаемые ответы» (Тициан Табидзе. Есенин в Грузии). Даты указывают, как пристально следил Есенин за всем, что происходило в стране, как мучительно переживал события.

На съезде прозвучала еще одна ленинская инструкция — о недоносительстве, причем в расширенном и углубленном варианте: «Ленин нас когда-то учил, что мы страдаем не от доносительства, а от недоносительства. Можно быть прекрасными друзьями, но раз мы начинаем расходиться в политике, мы вынуждены не только рвать нашу дружбу, но идти дальше, идти на доносительство. Каждый член партии должен быть агентом Чека», — такими словами напутствовал молодых партийцев старый еврейский большевик Сергей Иванович Гусев» (Я.И. Драбкин).

Есть сведения, что на вопрос о Есенине Сталин якобы ответил: «Он мне не мешал». Но это далеко не так. Есенин мешал, еще как мешал! Мешал всем строителям новой жизни.

Все писатели объединились в группировки, союзы, общества, а он оставался сам по себе и, вопреки постановлениям и резолюциям партии, отстаивал право на свободу творчества. В партийном руководстве говорилось: «Критерием подхода к проблеме организации литературной жизни 20-x гг. было и остается для советского литературоведения положение резолюции ЦК ВКП(б) от 18 июня 1925 года». А резолюция требовала: «Как не прекращается у нас классовая борьба вообще, так она не прекращается и на литературном фронте». А Есенин всех поэтов, писателей, художников объединял, собирая под своды своего «Вольнодумца». И по аналогии с лозунгом «Вся власть Советам!» выдвинул свой лозунг «Вся власть поэтам!» Одни видели в этом мальчишество, другие — хулиганство, а третьи — контрреволюцию.

Да и своей лирикой он просто срывал планы правительства! Патриотическими настроениями он поворачивал молодежь лицом к стране, к деревне. Это потом скажут: «Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна». И осудят интернационалистов и космополитов. А в те годы пронзительная задушевная лирика поэта была несвоевременна, потому что готовились новые бои и новые революции: революция в деревне и культурная революция. А молодежь страны Советов в эти годы, забросив настольную книгу Николая Бухарина «Азбука коммунизма», вся обратилась к поэзии Есенина.

А песню «Ты жива еще, моя старушка?» буквально через неделю после создания пели в Москве и Одессе. Автора музыки тотчас забыли, музыку объявили народной. Автором был студент Московской консерватории Василий Николаевич Липатов, земляк Есенина, очень одаренный юноша, немало пострадавший потом «за Есенина». (Н. Обыденкин. «Россия поклоняется Есенину…» Рязань, Узорочье, 2001). Так было во всех городах.

Все точно с ума посходили. Объединялись в есенинские общества, читали его стихи, переписывали в заветные тетради, писали ему письма со всех концов необъятной страны. И какие письма! Вот одно из них:

«У нас очень много есенинцев — рабочие, женотделы, студенты, мещане, комсомольцы и даже пионеры… (У каждого сердце «есенинское»). Дорогой Сергей, помоги нам! Оживи нас!!! Если ты нам пришлешь свои стихи (книги), мы будем счастливейшими в мире! Пожалуйста, Сергей! Я за твой «Березовый ситец» последние брюки готов загнать».

А потом, получив ответ Есенина, совсем ошалел от счастья. И это не рядовой комсомолец, а комсомольский вожак города Николаева. Такой популярности при жизни даже Пушкин не имел! А после смерти Есенина скажут: «О Ленине так не жалели».

Конечно, Николай Бухарин мог прийти в бешенство, было от чего. Есенин увел за собой всю молодежь страны! Даже Максим Горький не выдержал, вмешался, подал совет из своего «прекрасного далека» дать умный подзатыльник: «Талантливый, трогательный плач Есенина о деревенском рае — не та лирика, которую требует время и его задачи, огромность которых невообразима».

Как должен был реагировать на такие письма Николай Бухарин? Обстановка в стране для партийного идеолога Бухарина была далеко не простой и не легкой. После партийной чистки 1921 года многие партийцы, не согласные с политикой партии, выходили из партии сами, например Василий Наседкин, побывавший в 1921 году на родине в Башкирии. Можно только предполагать, что услышал Василий Федорович на родине и что он там увидел. Увидел, как на деле воплощается политика большевиков в жизнь. Но теперь, в 1924 году, все как будто менялось в лучшую сторону: в год смерти Ленина было принято в партию «четыреста тысяч от станков горячих — Ленину первый партийный венок», по словам Владимира Маяковского.

Видимость единства с народом была соблюдена, но Союз начал трещать по швам, потому что новое пополнение — в основном молодые люди — значительно отличалось в убеждениях от тех, кто ринулся в революцию в 1917 г. Они устали дожидаться мировой революции, и потому в 1925 году Бухарину пришлось много выступать с докладами, обращенными к комсомолу и молодежи, вразумлять, наставлять, доказывать, воспитывать («Ленинское воспитание молодежи», «Комсомол, за углубленную большевистскую работу!», «Учительство и комсомол», «О работе комсомола» и т. д.).

С комсомольским вожаком из Николаева он поговорит особо. Поговорит и тотчас «перевоспитает». Марка Цейтлина, страстного есенинского почитателя не стало, с новым именем он перешел в новое качество. Бухарин жаловался в письмах, оправдываясь, что его буквально затравили. Видно, потому и официальную статью о Есенине назовет прямолинейно: «Злые заметки». Всех пролеткультовцев настроил против него! «Многие критики не могли забыть «Москвы кабацкой» и наперебой упрекали Есенина в отсутствии выдержанной пролетарской идеологии». «Мужик, кулак. Он из тех мужиков, кто французскую революцию погубил», — говорили они про Есенина. «В то время в нашей прессе уже возникло пренебрежительное слово «есенинщина» (В. Мануйлов). Понимал ли хоть сколько-нибудь партийный руководитель, каково приходилось Есенину от его травли?

Совершенно справедливо характеризует Станислав Куняев «банду лихой молодежи, страшной своей спаянностью, наглостью и полной беспардонностью как в человеческом, так и в литературном поведении.

С кем у Есенина не могло быть никаких контактов, так это с «молодой гвардией» бездарностей, лихо копытящей на ниве русской словесности и потрясающей при каждом удобном случае своим национальным происхождением».

Так было на Кавказе, так было в Ленинграде, так было и в Москве. Гурвич вспоминает: «Я Есенина обожал, зачитывался его стихами, другим советовал читать их. За это мне здорово попадало от Пира (Пиравердиева) и особенно от Тарасова (напостовцы, сотрудники газеты «Труд»)». А вот убеждения молодого «октябревича» Безыменского: «Но ты — поэт. И враг. И пусть!/ Но все же странно, право слово,/ Что выучил я наизусть/ Твои стихи — врага лихого». Этот «октябревич» называет Есенина врагом. Есенин, конечно, не был другом, но не был и врагом пролеткультовцам. Они же почти все считали его недругом советской власти. Надо сказать, что пролеткультовцы не только Есенина считали несоветским поэтом, как ни покажется странным, пролеткультовцы и Маяковского не считали советским. Это потом, в 1935 году, когда Сталин «прозреет» для другого решения и воздаст должное «лучшему, талантливейшему поэту», все литературоведы сделают и Есенина советским.

О рапповцах, которые доставляли Есенину много неприятностей и буквально отравляли ему жизнь, пишет и Галина Бениславская:

«Группу журнала «Октябрь» Сергей Александрович ненавидел, его иногда буквально дрожь охватывала, когда этот журнал попадал ему в руки. Травля «Октябрем» «попутчиков» приводила Сергея Александровича в бешенство, в бессильную ярость. Не раз он начинал писать статьи об этой травле, но так и не кончал, так как трудно было писать в мягких тонах, резкую статью не было надежды опубликовать».

А после гибели Есенина все рапповцы, октябристы, напостовцы объявили себя друзьями Есенина и писали свои «дружеские» воспоминания.

На основе изученных документов Виктор Иванович Кузнецов («Сказка об «Англетере». «Совершенно секретно», № 9, 1998) пришел к выводу: «Практически вся компания свидетелей, понятых, поставивших свои подписи под документами о смерти Есенина, — сексоты ГПУ». Этот вывод подтверждается фактами — самыми надежными документами эпохи. Здесь как раз уместно напомнить читателю последние слова Есенина, которые приводит в книге «Право на песнь» Эрлих:

«Ты понимаешь? Если бы я был белогвардейцем, мне было бы легче! То, что я здесь, это неслучайно. Я — здесь, потому что я должен быть здесь. Судьбу мою решаю не я, а моя кровь. Поэтому я не ропщу. Но если бы я был белогвардейцем, я бы все понимал. Да там и понимать-то, в сущности говоря, нечего! Подлость — вещь простая. А вот здесь… Я ничего не понимаю, что делается в этом мире! Я лишен понимания!»

Это были последние слова Есенина в казематах гостиницы «Англетер».

К годовщине смерти Есенина Иннокентий Оксенов подготовил статью, из которой каратели печатного слова выбросили следующие слова:

«Смерть Есенина — как чудовищный сон, кошмар, от которого нельзя уйти, нельзя проснуться. Как круги по воде, расходятся и ширятся по миру отзвуки этой страшной гибели. Последствия этой смерти больше и серьезнее, чем можно было бы думать. Надломано много душ перед многими снова встали во весь рост извечные «проклятые вопросы» о ценности жизни».

Уже готовилась бухаринская резолюция о зловредности поэзии Есенина. Ну а дальше было то, о чем сказала в письме Есенину Галина Бениславская: «Эти люди сумеют не только физически уничтожить его, но и испортить то, что останется во времени после него». Есенина сузили до имажинистского кружка и наделили чертами не слишком образованного человека и поэта средней руки. Об этом и сказал в свое время Георгий Свиридов: «Сергей Есенин — это колоссальная фигура в мировой поэзии, а он был принижен ниже всякой меры сознательно. И мы с этим, к сожалению, смирились».

Глава 3 Крестьянский вопрос в партийных документах

Читателю, воспитанному на советской истории, трудно поверить, что Есенин и колхозы — вполне реальные временные понятия. Чтоб убедиться в этом, пришлось обратиться к архивам 1926–1927 годов. Выяснилось много интересного. Оказывается, вопрос о крестьянстве уже поднимался на съездах партии ещё при Ленине. Но вначале болезнь, потом в 1924 г. смерть Ленина помешали осуществлению планов. И хотя все руководители претворяли в жизнь заветы Ильича, оказалось, что большевикам легче было совершить революцию в стране, чем революцию в деревне. Крестьянский вопрос был основным в решениях партии в течение всего 1925 года, но подробно разработан и утвержден на XIV партконференции в апреле 1925 года, а в октябре вновь вернулись к вопросам о налогах, о повышении отпускных цен, о работе партийной организации в деревне и т. д. И окончательно уже в декабре на XIV съезде партийные руководители и делегаты утверждали решения апрельской конференции.

Если в 1924 году план имел установку «создать условия, способствующие смычке города с деревней», то в 1925 г. планы касательно крестьянина были самые грандиозные, с перспективой на далекое будущее. Резолюция XIV съезда по отчету ЦК гласила: «Основной путь строительства социализма в деревне заключается в том, чтобы при возрастающем экономическом руководстве со стороны социалистической государственной промышленности, государственных кредитных учреждений и других командных высот, находящихся в руках пролетариата, вовлечь в кооперативную организацию основную массу крестьянства и обеспечить этой организации социалистическое развитие, используя, преодолевая и вытесняя капиталистические ее элементы».

Здесь все было ложью, кроме разве последней части. Но и ту часть надо было читать по-другому: «преодолевая и уничтожая капиталистические элементы», т. е. уничтожая кулака, самого крепкого хозяина. Не было возрастающего экономического руководства со стороны социалистической госпромышленности, не было кредитных учреждений (откуда им было взяться?), а была, по выражению Рыкова, «сверхиндустриализация на словах и пораженчество на деле. И выходило так: неурожай — плохо, а урожай — еще хуже. Новый урожай (1924 г.) застает нас без достаточных товарных запасов». А кредиты предлагали «добывать» опять же путем ограбления деревни. И не только кредиты, главное было — найти средства для индустриализации. Источник был один — ограбление деревни, больше взять неоткуда.

Преображенский: «Неизбежна и необходима эксплуатация пролетариатом крестьянства, социалистической промышленностью — крестьянского хозяйства. Но пока не уничтожен кулак, нечего думать об источниках доходов».

И хотя по советской статистике кулака на селе только 3 %, но это была сила, с которой приходилось считаться. Этой силы основательно боялись победители. На съезде все докладчики, в том числе и Сталин, подчеркивали «кулацкую опасность». Происки кулака видели в том, что крестьяне не отдают государству излишки хлеба. По поводу этих выступлений Рыков сказал:

«Как вы думаете, после ужасов 21 года можно ли требовать от крестьянина, чтобы он не страховал себя на случай повторения 21 года, особенно, если принять во внимание, что никакой государственной страховки до сих пор у нас нет. Как же можно после этого говорить, что «кулак регулирует» социалистическое строительство при помощи хлебных запасов. Я вам откровенно говорю, что если бы я был крестьянином Саратовской или Царицынской губернии, что бы мне ни говорил Смилга, я обязательно бы запасся хлебом, будь я в бедняцкой, середняцкой или кулацкой группе. Я вас уверяю, что это самое сделал бы и Смилга, в порядке «планового» руководства не государственным, а своим индивидуальным крестьянским хозяйством. Смотреть на факт образования крестьянских хлебных запасов, как на попытку кулака бороться со строительством социализма, совершенно неправильно».

Так думал не один Рыков, так думал и Троцкий. «Крестьянин потерял на разнице цен, на «ножницах» неизмеримо больше, чем выиграл, например от снижения налога. Это всякий мужик скажет, а не статистика ЦСУ».

Но взять средств было негде, и потому резолюция XIV съезда гласила: «Партия подчеркивает необходимость борьбы с кулаком и указывает ленинский путь этой борьбы».

А что это значит? А это значит, что в резолюциях утверждали благие мысли, воплощать в жизнь самые светлые мечты человечества, надежды и чаяния крестьянина, на деле утверждали уничтожение самого трудолюбивого и крепкого мужика — кулака, хозяина земли. Ленин назвал его «мироедом» и с первых лет советской власти стал воспитывать в народе ненависть к нему. И чтобы эта ненависть не ослабевала и при нэпе, в деревенские Советы направили партийных пропагандистов, основная задача которых состояла в том, чтобы расслоить крестьянство. Уничтожить кулака можно только руками самого крестьянина. Опору партия видела в бедняке и батраке. «Беднота и прежде всего батраки являются опорой пролетариата в деревне. Как бороться с кулаком? Главное — отвоевать у него середняка». Расслоение деревни в партийных документах именовалось, конечно, другим термином — «смычкой города с деревней». Уничтожение кулака — «вытеснением капиталистических элементов» и т. д.

Расслоив деревню с помощью пропагандистов двадцатипятитысячников, партия успешно и в короткий срок справилась с поставленной задачей. Генеральный секретарь И. Сталин подводил победные итоги. 1929 год победители назвали годом Великого Перелома.

По поводу победных реляций Михаил Пришвин записал в дневнике:

«Весь ужас этой зимы, реки крови и слез он (Сталин) в речи на съезде представил как некоего таракана, которого испугался человек в футляре. Таракан был раздавлен. «И ничего — живем!» (Оглушительные несмолкаемые аплодисменты.)

Иной совестливый человек содрогается от мысли, которая навязывается ему теперь повседневно, что самые невероятные преступления: ложь, обманы самые наглые, систематическое насилие над личностью человека — все это может не только оставаться безнаказанным, но даже быть неплохим рычагом истории, будущего».

Глава 4 Дискуссии по Есенину

О Ленине так не жалели.

В. Мануйлов

Следует объяснить читателю, почему же революция в деревне началась не в 1926 году, как задумывали большевики. Весь 1926 год кипели, бушевали «страсти по Есенину». Подумать только, вся страна была вовлечена в «дискуссию»! Большевистским руководителям пришлось отложить в сторону все намеченные планы по разорению деревни и заниматься только «дискуссиями» по Есенину. Послушайте, это говорит современник:

«Широчайшая дискуссия в печати об упадничестве, связанная с именем Есенина, на митингах, на собраниях в вузах, в рабочих общежитиях и комсомольских ячейках развернулась в конце 1926 — начале 1927 годов. Она вовлекла в круг дискутантов писателей, литературных критиков и подогревалась экономическими и идеологическими контрастами нэпа».

Дискуссия в рядах молодежи имела трагические последствия. В этой книге приводится немало примеров самоубийств среди молодежи, прокатившихся по всей стране, отрывки из воспоминаний современников.

Сколько усилий пришлось приложить литературным деятелям из ГПУ, сколько придумать хитроумных сценариев, чтобы похоронить поэзию Есенина, особенно такие произведения, которые при жизни не были опубликованы: главу из «Пугачева», «Страну негодяев», поэму «Черный человек» и, конечно, «Послание евангелисту Демьяну». А результаты явно дискредитировали все усилия чекистов и общественных дискуссий. Вот эпиграмма, пришедшая в адрес очередного «друга» Есенина Василия Князева (опубликовал Виктор Кузнецов). Она явно свидетельствует о бесплодных усилиях власть предержащих.

Циничен, подл, нахален, пьян
Средь подлецов, убийц и воров
Был до сих пор один Демьян,
Ефим Лакеевич Придворов.
Но вот как раз в Великий пост
Из самых недр зловонной грязи
Встает еще один прохвост —
«Поэт шпаны» — Василий Князев.
Не Есенин.

Василий Князев наряду с Демьяном Бедным всю жизнь был в «Красной газете» советским пропагандистом и даже псевдоним носил — Красный Звонарь, а расстрелян был на Колыме по статье 58–10 — за антисоветскую пропаганду. Таков парадокс советской истории.

В эти годы уже существовал Не-Буква, теперь в пику пропагандистам-дискутантам появился не менее острый и потому не менее опасный Не Есенин. Как должны были руководители отвечать на то, что все их усилия сводились на нет? Как всегда — террором и репрессиями.

Наряду с трагическими эпизодами были чисто анекдотические. Так, Юрий Анненков в книге «Дневник моих встреч» рассказал, что и Надежда Константиновна Крупская не осталась в стороне от общей дискуссии. Она передала во Францию Борису Суварину и в Соединенные Штаты Максу Истману противосталинское «Завещание», которое там было опубликовано и вызвало ответную бурю. «Коммунистическая пресса всего мира обрушилась на них, называя клеветниками, а завещание — выдумкой». Развязка инцидента весьма анекдотична: для партийной элиты «Завещание» не было тайной, а Крупскую Сталин поставил на место, пригрозив, что объявит ленинской вдовой Стасову. Надежда Константиновна смирилась.

Дискуссии по Есенину продолжались в течение всего 1926 года и закончились диспутом в Москве в Коммунистической академии с 13 февраля по 5 марта 1927 г., организованном по инициативе правительства. Было выработано общее решение о вредности поэзии Есенина и о «есенинщине». На диспуте выступил Владимир Маяковский и явно не согласился с этим решением. Он сказал:

«Есенин не был мирной фигурой при жизни, и нам безразлично, даже приятно, что он не был таковым. Мы взяли его со всеми недостатками как тип хулигана, который по классификации т. Луначарского мог быть использован для революции. Но то, что сейчас делают из Есенина, это нами самими выдуманное безобразие».

И только поставив в дискуссии последнюю точку, правительство обратилось к планам социалистического преобразования деревни. По выражению Н.С. Хрущева, «готовилось величайшее преступление большевиков против своего народа».

Трудно понять большевистских руководителей, которые шли семимильными шагами к Мировой Революции, не считаясь ни с какими жертвами, и вдруг остановились и больше года топтались на месте. Отставили в сторону планы по крестьянскому вопросу и все ударились в дискуссию. Возможно ли такое? Более того, они целый год поддерживали эти настроения, слегка направив их в другую сторону — «против есенинщины».


Людмила Васильевна Занковская дала предельно четкое и ясное объяснение: «И «Злые заметки», и многочисленные антиесенинские сборники, и фильм С. Эйзенштейна «Против есенинщины» — вся эта кампания была направлена не только и не столько против Есенина, сколько против всей русской национальной культуры. Без этого поругания и оскорбления русской деревни, ее культуры, труда, быта и традиций была бы невозможна очередная изуверская война большевиков против народа — сталинская коллективизация».

Сергей Есенин.
Художник Юрий Анненков, 1923 г

Итак, партийные руководители были заинтересованы в поругании есенинской поэзии, а Николай Бухарин, главный идеолог страны, был лично заинтересован и в уничтожении самого поэта. В том, что у него были для этого причины, нас с вами убеждают в том числе и факты, изложенные в этой книге.

Глава 5 Грузинский инцидент

«Грузинский инцидент» связан с периодом включения закавказских республик в состав СССР в конце октября 1922 г. ЦК Компартии Грузии в полном составе подал в отставку. Такого в истории партии не бывало. А в ночь с 20 на 21 октября вызвали по прямому проводу секретаря ВЦИК Енукидзе и попросили передать Каменеву и Бухарину следующее обращение: «Советская власть в Грузии никогда не находилась в таком угрожающем положении, как в данный момент».

Информируя о решении Заккрайкома освободить М. Окуджаву от обязанностей секретаря ЦК КП Грузии, они сообщали о намерении грузинского ЦК всем составом выйти в отставку. «Все это, — подчеркивалось в обращении, — создано Орджоникидзе, для которого травля и интриги — главное орудие против товарищей, не лакействующих перед ним. Стало уже невмоготу жить и работать при его держимордовском режиме. Неужели мы не заслужили лучшего руководителя в смысле марксистском и обречены быть объектом самодурства?»

Стиль, который использует Есенин в своей статье «Россияне», как видим, напоминает стиль обращения грузинских товарищей, и лексика та же:

«Россияне! Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни (…) Лакействовать, травить, держимордовские порядки, революционные фельдфебели, Пришибеевы».

Есенин из Ленинграда ринулся в Грузию и Азербайджан, не сказав никому ни слова, и только в письме из Ленинграда 15 апреля 1924 года написал Г. Бениславской и А. Берзинь:

«Галя милая! Я очень и очень извиняюсь: что уехал, не простясь с Вами. Уехал же потому, что боялся, как бы Петербург не остался для меня дальше Крыма».

Грузия, единственная из советских республик, имела уже сложившиеся торговые связи с капиталистическим миром через Батум. И это обстоятельство, по мнению Ленина, «требовало большей уступчивости всяческим мелкобуржуазным элементам, — в частности интеллигенции, мелким торговцам и т. д».

Из воспоминаний К. Вержбицкого:

«В начале декабря мы с Есениным отправились в Батум. До этого поэт настойчиво просил меня достать документы на право поездки в Константинополь. Кто-то ему сказал, что такое разрешение, заменяющее заграничный паспорт, уже выдавалось некоторым журналистам. А свое намерение съездить в Турцию Есенин объяснял сильным желанием повидать настоящий Восток. Один из членов Закавказского правительства, большой поклонник Есенина, дал письмо к начальнику Батумского порта с просьбой посадить нас на какой-нибудь торговый пароход в качестве матросов с маршрутом: Батум-Константинополь-Батум».

Из письма Есенина Бениславской, 17 октября 1924 года:

«Первая попытка проехать через Тавриз не удалась. Пишу мало. Думаю засесть писать в Тегеране. Зачем черт несет — не знаю. Из Персии напишу подробней».

Ни в конце 1924, ни в начале 1925 года Есенину не удалось уехать ни в Персию, ни в Турцию. Казалось, это так просто… Из воспоминаний П. Чагина: «С.М. Киров (…) обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной: «Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. (Речь идет о «Персидских мотивах» — Авт.). В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. По ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай же. Чего не хватит — довообразит».

«Мы не пустили», «тебе поручили» — эти слова наводят на размышления. Судьба Есенина, его жизнь решалась где-то наверху. Не смогли помочь друзья, не помогли и посвящения.

«Грузинский инцидент» 1922 года еще долго был источником брожения и общего недовольства своим «старшим русским братом» в среде интеллигенции. Вот почему Есенин, вернувшийся из-за рубежа в новую, но чужую для него Россию, нашел временно в Грузии приют и единомышленников.

…И потому в чужой стране
Вы близки и приятны мне…
Товарищи по чувствам, по перу.

Поездка в Грузию была для Есенина одновременно и попыткой уехать из Страны Советов. Грузинский инцидент не был оставлен без последствий. Эхо его долго отдавалось в судьбах людей.

2 сентября 1924 года Есенин выехал в Баку, около 5 сентября остановился в бакинской гостинице «Новая Европа», где произошла его встреча с Блюмкиным (Ильиным, по др. источникам — Исаковым), от которого, как рассказал Н. Вер-жбицкий, Есенин должен был бежать в Тифлис. Блюмкин был назначен военным инспектором в Закавказье. («Этот совершенно неуравновешенный человек начал бешено ревновать поэта к своей жене».) Трудно сказать, что было на самом деле. По материалам, опубликованным ныне, Лиза Горская, по доносу которой был арестован и затем расстрелян Яков Блюмкин, к этому времени уже была замужем за Василием Михайловичем Зарубиным. (Из рассказа дочери Зарубиной — Зои). Но вот что было дальше.

13 сентября Есенин подготовил для газеты «Заря Востока» № 676 заметку: «О литературе в предстоящем сезоне». Заметка не сохранилась: сохранился черновой автограф окончания благодаря тому, что на обратной стороне листа записано было стихотворение «На Кавказе»: «Делают смычку рабочих и крестьян, то дайте нам смычку поэтов всех народностей. Мы будем об этом писать и говорить еще раз. Вот потому-то и предстоящий сезон в литературе обещает быть шумным».

19 сентября «Заря Востока» опубликовала стихотворение «На Кавказе»:

Мне мил стихов российский жар.
Есть Маяковский, есть и кроме.
Но он их главный штабс-маляр.
Поет о пробках в Моссельпроме.

Это был ответ Маяковскому на «балалаечника».

Приезд Есенина в Баку был отмечен сердечным приемом работников печати, об этом сообщалось в газете, но «доброжелатель» не преминул в этой же статье намекнуть на «болезненное состояние» поэта (разумеется, от употребления алкоголя). Потому предписывалось «в случае обнаружения поэта вне дома в болезненном состоянии, лицам, коим сим ведать надлежит, бережно доставлять его в общежитие, где он жил тогда у Чагина. Предупредительная эта мера оказалась излишней, а слухи о болезни Есенина сильно преувеличенными. Для литературных околоточных того времени Есенин был только «упадочным поэтом с сомнительным имажинистским прошлым. Для «Бакинского рабочего» (так называлась газета) это был ценный постоянный сотрудник». Об этом пишет В.В. Швейцер.

Обиду Есенин проглотил молча, но, уезжая из Баку, сделал на групповой фотографии такую надпись:

«Пускай я порою от спирта вымок».

25. IV.25 г.

В Баку Есенин приехал 20 сентября, в священный для бакинцев день — день памяти 26 комиссаров. Поэт ежедневно печатает в газете новые стихотворения, тогда же им была написана и «Баллада о 26».

Из письма Г. Бениславской, 8.IV. 1925 г., Баку:

«Внимание ко мне здесь очень большое. Чагин меня встретил как брата. Живу у него. Отношение изумительное. Для Вас у меня уже есть стихи. Главное в том, что я должен лететь в Тегеран. Аппараты хорошие. За паспорт нужно платить, за аэроплан тоже. Поймите и Вы, что я еду учиться. Я хочу проехать даже в Шираз, и, думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики».

Шесть месяцев прожил Есенин в Грузии в свой первый приезд. Это был самый плодотворный период в его литературной деятельности, его «болдинская осень».

Из письма Г. Бениславской 20 декабря 1924 года: «Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра. Только одно во мне сейчас живет. Я чувствую себя просветленным. Не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия».

В ноябре опубликовал стихотворение «Поэтам Грузии», в котором есть знаменательные строки:

Я — северный ваш друг
И брат!
Поэты — все единой крови,
И сам я тоже азиат
В поступках, в помыслах
И слове.
И потому в чужой
Стране
Вы близки
И приятны мне.
Века все смелют,
Дни пройдут.
Людская речь
В один язык сольется.
Историк, сочиняя труд.
Над нашей рознью улыбнется.
Он скажет:
В пропасти времен
Есть изысканья и приметы…
Дралися сонмища племен.
Зато не ссорились поэты.
Свидетельствует
Вещий знак:
Поэт поэту
Есть кунак.

На десятилетие опережая официальную политику, Есенин проводил в жизнь главную мысль об объединении и содружестве всей литературы. Правительственный лозунг: «Вся власть Советам», как уже отмечалось, он сменил на другой: «Вся власть поэтам».

Суд над футуристами, суд над имажинистами, суд над символистами, сеяли рознь, вражду, недоброжелательство. Не «суды» и «чистка» нужны поэтам, а дружба и сотрудничество. Есенин мечтал о своем журнале «Россиянин» или «Вольнодумец» и для этого сплачивал вокруг себя талантливую молодежь, собирал друзей — единомышленников. В октябре написал шуточное стихотворение «Заря Востока», которое посвятил сотрудникам тифлисской газеты «Заря Востока». Жалобы на безденежье перемежаются с крамолой:

Так грустно на земле.
Как будто бы в квартире,
 В которой год не мыли, не мели.
Какую-то хреновину в сем мире
Большевики нарочно завели…
…Дождусь ли дня и радостного срока.
Поправятся ль мои печальные дела?
Ты восхитительна, «Заря Востока»,
Но «Западной» ты лучше бы была.

Из письма Тициану Табидзе, 20 марта 1925 года: «Грузия меня очаровала. Как только выпью накопившийся для меня воздух в Москве и Питере — тут же качу к Вам, увидеть и обнять Вас. В эту весну в Тифлисе, вероятно, будет целый съезд москвичей. Собирается Качалов, Пильняк, Толстая и Вс. Иванов. Бабель приедет раньше. Уложите его в доску. Парень он очень хороший и стоит гостеприимства. Спроси Паоло, какое нужно мне купить ружье по кабанам. Пусть напишет № (…)

Похождения наши здесь уже известны вплоть до того, как варили кепи Паоло в хаши!»

Разгром грузинской литературы начался с литературного объединения «Голубые роги», где был душевно принят Есенин, где нашел искренних друзей и единомышленников.

«Группировка» грузинских поэтов возникла в 1916 году и просуществовала до 1930 года. Группировка «Голубые роги» была формалистической, декадентской. Мистика, бегство от действительности ее приверженцев сочетались с богемой. После утверждения советской власти в Грузии (1921 г.) эта группировка переживала кризис. Лучшие представители «голубороговцев», с которыми дружил Есенин, будучи в Тифлисе, преодолев ошибки, стали впоследствии выдающимися поэтами Советской Грузии: Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, Галактион Табидзе — читаем в комментарии к изданию 1955 года под редакцией К. Зелинского. Последний «умолчал», что выдающимися они стали посмертно. Паоло Яшвили застрелился в 1937 г. (по др. источникам расстрелян). Тициан Табидзе репрессирован, погиб в 1937 г. Галактион Табидзе покончил жизнь самоубийством в 1959 г.

Теперь эти поэты — гордость грузинской литературы.

Между тем «А. Дункан оповестила французскую и немецкую желтую прессу о новом этапе в карьере поэта: «Сергей, — сообщает она, — теперь на Кавказе, занимается бандитизмом. Он пишет поэму о бандитах и, для лучшего изучения вопроса, стал во главе шайки разбойников. Он пишет, что пока все идет очень хорошо». (И. Аксенов. Автобиографические опыты А. Дункан.)

Есенин в письме Г. Бениславской 11 декабря 1925 года: «Читали ли Вы, что пишет обо мне Дункан за границей?»

Несомненно, эта информация имела прямое отношение к сфабрикованному заговору и, должно быть, подлила масла в огонь.

Откуда, из каких источников пошла версия об участии Есенина в заговоре? Придумано это для вящей убедительности виновности Есенина перед советской властью или действительно существовал заговор?

Протоколы допросов Ганина, Орешина, Приблудного и других, когда осужденные под пытками подписывали все, что от них требовали палачи, не могут восприниматься за достоверные источники. Но вот некоторые факты, совпадающие во времени, наводят на размышление.

При переходе границы 18 августа 1924 года ОГПУ был арестован Борис Савинков. 13 октября 1924 года была опубликована его статья в газете «Правда» «Почему я принял советскую власть», как отказ от ведения дальнейшей борьбы с большевиками. А 7 мая 1925 года Савинков выбросился из окна 4-го этажа. (Существует версия и о том, что выбросили.)

Если все так, как написал Борис Савинков и напечатала «Правда», то как понять дошедшую до нас из архивов информацию, будто бы перед Военной Коллегией Верховного Суда СССР Борис Савинков в назидание потомкам сказал: «Не мы, русские, подняли руку на Ленина, а еврейка Каплан; не мы, русские, убили Урицкого, а еврей Канегиссер. Не следует забывать об этом. Вечная слава им!» Последняя строка, естественно, в печати не появлялась.

Канегиссер был другом Есенина, а другой друг Есенина, Алексей Ганин, был арестован в Москве в эти же дни августа, когда арестовали Б. Савинкова. Вместе с Алексеем Ганиным было арестовано двенадцать человек по делу «Ордена русских фашистов», и шестеро из них вскоре будут расстреляны на Лубянке.

Понятие фашизм в те времена было синонимом понятия национализм и патриотизм. Случайно ли это совпадение или была здесь какая-то связь?

Случайно ли совпадение, что в те дни, как арестовали Алексея Ганина, Савинкова, Есенин уехал на Кавказ? Или посоветовали убраться подальше? Есть косвенное свидетельство того, что Сталин дал этот совет Есенину и Пастернаку. Восстание меньшевиков в Грузии датируется 28 августа 1924 года (спустя 10 дней после ареста Савинкова). Было оно или придумано для последующей расправы с Центральным Комитетом компартии Грузии?

Случайно или нет, что Есенин вторично уезжает на Кавказ, когда А. Ганину вынесли приговор, а накануне вызывали его в ЧК ГПУ именно по делу А. Ганина? На эти вопросы пока нет ответов.

Много лет спустя, в 1976 г., художник Мансуров напишет в письме госпоже Синьорелли, что Есенина вызвали в ЧК ОГПУ и спросили: государственный преступник Алексей Ганин называет себя поэтом и другом Есенина, что вы на это скажете? Есенин якобы ответил: как друг он — ничего, как поэт — говенный. А вечером здорово напился. (Об этом пишут Бениславская и Анна Берзинь.) Видно, уже тогда понимал, что потерял еще одного друга.

27 марта 1925 года Есенин уехал в Баку. Алексей Ганин и пятеро его «подельников» 30 марта 1925 года были расстреляны.

Глава 6 Бакинские мотивы

Непонятны и потому, можно сказать, загадочны взаимоотношения Есенина и Чагина, редактора газеты «Бакинский рабочий». В феврале 1924 года где-то познакомились, быстро сблизились. Знакомство также быстро переросло в сердечную дружбу. Как в родную семью ездил Есенин в Баку, охотно печатался в его газете, посвящал Чагину стихи. И вдруг без видимой причины Есенин срывается с места, возвращается в Москву и снимает посвящения со стихов. Однако на их отношениях, на их дружбе это вроде бы совсем не отразилось. Есенин по-прежнему продолжает встречаться с Чагиным и печататься у него. Сохранилась переписка, но из переписки мало что можно извлечь. А воспоминания Чагина, написанные через сорок лет, состоят в основном из общих фраз, какие звучат в юбилейные дни. с полным основанием можно 1 предполагать, что их сближению мог способствовать Сергей Миронович Киров. Петр Иванович Чагин (Болдовкин) — партийный работник, ближайший помощник С.М. Кирова, секретарь ЦК компартии Азербайджана и редактор газеты «Бакинский рабочий». Он с готовностью принял от Кирова наказ «создать» для Есенина «иллюзию Персии в Баку». А кто, спрашивается, поручил Сергею Мироновичу распоряжаться судьбой Есенина? Вопрос риторический.

«Продолжим шефство над ним в Ленинграде». Но, к величайшему сожалению и горю, не довелось С.М. Кирову продолжить шефство над Сергеем Есениным. По сути дела весь смысл шефства над Есениным заключается в словах: «Продлить животворное влияние партии на поэта и на его творчество».

Со дня возвращения Есенина из-за рубежа его судьбу решали в высших эшелонах власти. Ни на один день его не оставляли без присмотра, без «шефов», без осведомителей. Чагин в данном случае был одним из исполнителей решений партии. И, надо сказать, хотя в житейских вопросах новые друзья симпатизировали друг другу, однако в убеждениях и взглядах согласия быть не могло.

«Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду», — так заявил в первый же день знакомства Есенин коммунисту Александру Воронскому. Так скажет и своим новым опекунам: «Я вам не кенар. Я поэт!»

О Чагине Есенин мог сказать то, что сказал о Вардине: «Вардин ко мне очень хорош и очень внимателен. Он чудный, простой и сердечный человек. Все, что он делает в литературной политике, он делает как честный коммунист. Одна беда, что коммунизм он любит больше литературы».

Конфликта нельзя было избежать, он возникнет сам собой, поскольку в литературе, в поэзии Есенин не выносил никакой опеки, был даже груб и несдержан. «По линии писать абсолютно невозможно, Будет такая тоска, что мухи сдохнут».

Причиной конфликта, как считают есениноведы и как сказал позже Чагин, стало стихотворение «Стансы», которое отказался печатать Чагин в своей газете. Почему отказался? Якобы из этических соображений. «Стихотворение посвящается Чагину. Скажут, что Чагин печатает стихи о самом себе. Предлагал еще убрать «Демьяна», но Есенин сказал, что напечатает и так». (Объяснение Чагина записал В. Субботин.)

Нет, не «Стансы» были причиной конфликта. Время показало, что после этого стихотворения между ними было полное единение и согласие: Чагин охотно печатает все, что отовсюду присылает Есенин, а Есенин, в свою очередь, посвящает новый цикл «Персидские мотивы» Петру Ивановичу, да не просто «посвящает», а «с любовью и дружбой».

Ссылка Чагина на «этические соображения» тоже критики не выдерживает. В 1945 году, когда Софья Андреевна Толстая-Есенина готовила сборник Есенина к изданию, Чагин напоминает ей о возвращении посвящения, якобы снятом Воронским. И Софья Андреевна посвящение возвращает. И даже в 1956 году — что особенно возмутило Корнелия Люциановича Зелинского — в сборнике воспоминаний, где были сняты все посвящения, «исключение сделано одному составителю, то есть П.И. Чагину. С его стороны это нескромно. Я бы на месте Петра Ивановича на это не пошел, но Бог ему судья». И в том же письме Николаю Вержбицкому еще более резко напишет: «Я всецело поддерживаю и разделяю Ваше недоумение по поводу вызывающей улыбку претензии П.И. Чагина выдавать себя не только за главного, но едва ли не единственного благодетеля Есенина».

Вот вам и этические соображения! А каково же было Есенину внимать советам своих благодетелей, когда он получал от Чагина, например, такие наставления после очередной партконференции:

«Дружище Сергей!.. Что пишешь? Персидские мотивы продолжай, невредно, но работай над ними поаккуратней, тут неряшливость меньше всего уместна. Вспомни уклон в гражданственность, тряхни стариной — очень неплохо было б, чтобы соорудить что-нибудь в честь урожая, не браваду и не державинскую оду, а вещь, понимаешь?»

Должно быть, после подобных советов Есенин написал «Сказку о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве», где каждый рефрен тоже оканчивался наставлением: «Трудно хворостиной управлять скотиной». И предназначалась сказка не только детям, но и дядям. И, как знать, не эту ли сказку так близко к сердцу принял Николай Бухарин, когда обрушился на Есенина с хулиганской статьей? Партийные товарищи никогда не забывали ленинской характеристики в его адрес: «Он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики».

Конфликт с Чагиным относится по времени к концу мая 1925 года, когда Есенин вернулся в Москву. Видимых причин для разрыва отношений не было, хотя не только личное могло лежать в основе конфликта, а опять же «уклон в гражданственность».

В Персию его не пустили, но надежду на поездку все время поддерживали. Поддерживали весь этот год. А это значит, что Персию надо было заслужить. Других-то выпускали: «Пильняк спокойный уезжает в Париж». И за рубежом уже опубликовал не одно произведение.

От Есенина требовали гражданственности: воспеть созидательный труд рабочих нефтяных промыслов, куда возил его Чагин, и революционный Первомай, где он находился с членами правительства, воспеть героику гражданской войны в Астрахани и полководцев Фрунзе и Кирова. Поэт, конечно, еще в долгу перед вождем революции Лениным. Вот когда Есенин станет по-настоящему своим, советским поэтом, тогда и будет ему и Персия, и Париж. Поэт жалуется на свою бездомность? Будет ему не только квартира, будет ханская дача хоть в тех же Мардакянах. Поэт жалуется, что его мало печатают, что он не может издать подготовленные сборники? Ему предлагал иметь свой журнал Троцкий, почему же он отказался? Его не устраивают условия? А какие условия его устраивают? Быть самим по себе? Нет, этого не будет, советская власть такого допустить не может. Все поэты и писатели уже объединились. «У нас в одной Москве до черта литературных школ, но хороших писателей и поэтов меньше, чем названий» (Пильняк). Вот потому и носятся с Есениным и ублажают его. В декабре 1924 года, опять же не без поддержки Чагина, в Баку вышел сборник «Русь Советская», он же написал и предисловие, в котором подчеркивал, что вошедшие в сборник стихи — «предвестники настоящей революционной весны есенинского творчества», «в гражданских стихах Есенина нашел свое поэтическое выражение перелом, происходящий теперь в настроениях и сознании нашей интеллигенции. Это лишний раз свидетельствует о непочатой силе есенинского таланта и о том, какого большого поэта приобретает в нем революция».

Новый цикл поэзии, созданный Есениным в Баку, Чагин мог поставить и себе в заслугу, ибо такие благоприятные для поэта условия были созданы не без его помощи и участия.

А 17 января 1925 года уже Федор Раскольников, после отстраненного Воронского возглавивший журнал «Красная новь», спел поэту дифирамбы: «Приветствую происходящий в Вас здоровый перелом», — и открыл поэту зеленую улицу для публикации новых стихотворений. Знаменательный пример того, как пристально советская идеология следила за каждым шагом поэта.

Хотя Воронский, очевидно, лучше других знавший Есенина, осторожен в оценке и предупреждает от скоропалительных выводов, но все же многие уже видели благотворное влияние на Есенина «кавказского климата» и приписывали заслуги в «перевоспитании» поэта Петру Ивановичу Чагину. Козловский отмечает: «Есенин с вниманием прислушивался к его литературным советам». Так ли это? Шефам-благодетелям и впрямь уже показалось, что «великий перелом» в сознании поэта и в его творчестве уже начался. Они не замечали — или не хотели замечать? — двойной смысл всей его новой поэзии.

Советскую я власть виню,
И потому я на нее в обиде.
Что юность светлую мою
В борьбе других я не увидел.

Или такое:

Отдам всю душу октябрю и маю.
Но только лиры милой не отдам.

Вот так ясно и категорично — свое перо и талант на службу большевикам не отдам. И чтобы понять позицию поэта, надо вновь обратиться к событиям, фактам и документам. В эти два месяца (апрель и май), что поэт находился в Баку, он много болел, периодически лежал в больнице. Такое же состояние вновь повторилось в Баку во время последнего приезда с Толстой. Софья Андреевна вспоминала:

«В то время Есенин очень плохо себя чувствовал. Опять появилось предположение, что у него туберкулез. Он кашлял, худел, был грустен и задумчив», — так прокомментированы ею последние стихотворения, написанные в Баку: «Жизнь — обман с чарующей тоскою», «Гори, звезда моя, не падай». «Настроениями и разговорами этих дней навеяны оба эти стихотворения», — так заключает она.

Там, в больнице водников прочитал Есенин в газете «Правда» «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна», самое пошлое и кощунственное произведение, какое только можно было состряпать. В советской печати это называлось: вести борьбу с религией.

Светлый день любимого в народе праздника Пасхи выпадал в тот год на 19 апреля. За неделю до праздника, начиная новый виток борьбы с религией, правительственная газета стала активно печатать «шедевр» Демьяна. 30 глав его поэмы пришлись на апрель. Оставшиеся главы опубликованы были в трех майских номерах.

11–12 мая Есенин пишет Галине Бениславской: «Лежу в больнице. Верней, отдыхаю… Почему не пишу? Потому что некогда. Пишу большую вещь». Надо думать, это и было «Послание евангелисту Демьяну».

Обычно в письмах Есенин указывал, над чем сейчас работает. Здесь вещь не названа, нигде о ней не упоминал. Но с полной уверенностью можно сказать, что черновой вариант «Послания…» он не мог не показать, выйдя из больницы, Петру Ивановичу. И было это между 20–25 мая. Какой резонанс произвело «Послание…», показали дальнейшие события.

Петр Иванович Чагин мог принять выпад, содержащийся в «Послании…», не только на счет Демьяна, но и на свой счет. Почему? Потому что ленинское завещание — «отделить религию от народа» — было обязательной политической задачей для каждого члена партии. Есенинское «Послание…» перечеркивало все «хорошее», что уже намечалось в есенинской поэзии и что поторопился в хвалебной статье отметить Чагин. Как ни болен был Есенин, кощунственное произведение Д. Бедного не могло оставить его равнодушным.

Ни одного есенинского стихотворения не напечатал главный редактор «Правды» Николай Бухарин на страницах центральной большевистской газеты, а бездарными, пошлейшими опусами не постыдился начинять газету в течение двух месяцев. Есенин воспринял «Новый завет Демьяна» как позор молодой советской литературы:

Ведь там, за рубежом, прочтя твои «стихи». Небось, злорадствуют российские кликуши: — Еще тарелочку Демьяновой ухи. Соседушка, мой свет, пожалуйста, покушай!

Мог ли Есенин оставаться бесстрастным и равнодушным, когда новые фарисеи начали глумиться над Христом и вновь распинать его? Понимал ли Есенин, чем для него обернется это «Послание…»? Понимал ли, под какой удар ставит себя? Да и Чагина тоже? По долгу службы Чагин обязан был доносить — докладывать обо всем. Этого требовал Устав. Этого требовал Ленин: «Мы страдаем от недоносительства». Недоносительство строго каралось. Я не берусь рассматривать кодекс чести большевистской морали, вся страна была повязана слежкой и доносами.

Есенин не мог не знать о доносителях, думаю, что его об этом информировали не только друзья и подруги. Ивана Приблудного он разоблачил прежде полученной информации от Галины Бениславской (см. ее последнее письмо к Есенину).

Из жизненной крестьянской морали Есенин вынес свой кодекс чести. Друзьям он прощал многие пороки: и попойки на дармовщину, и желание поживиться за чужой счет, и вранье, и сплетни, даже зависть и мордобой. Но доносы не прощал никому. В Москве ему негде было жить, но уходил он сразу, безоглядно под каким-нибудь нелепым предлогом — предпочитал скитаться, как неприкаянный. Якобы обиделся на Мариенгофа, что не его первым напечатал в журнале. У Бениславской стал «делить столы и стулья — это мол мои, но пускай постоят», чем особенно оскорбил ее. Ничего лучше не нашел, как приревновать Чагина к Толстой.

Понимал ли Есенин, насколько все было серьезно? Думаю, понимал. Отсюда и строки «Прощай, Баку, тебя я не увижу». Это стихотворение посвящено Василию Болдовкину, но писалось оно для Петра Чагина — это «голова его, как роза золотая, кивала нежно» «в сиреневом дыму» паровозной дымки, хотя на самом деле Петр не поехал провожать поэта: накануне они, должно быть, крепко «поговорили». Поссорились. Провожал Есенина Василий, жгучий брюнет, типичный персиянин. Есть версия, что Чагин перед смертью сообпдил, что Есенин тогда принес ему не только «Стансы», но и «Послание евангелисту…», из-за которого друзья и повздорили.

А вот понимал ли Демьян Бедный, чем обернется для него его кликушество? Он добросовестно, как умел, выполнял задание партии и крепко верил, что ленинское «благословение» навеки обеспечивает ему авторитет первого поэта-большевика.

Незаслуженная популярность Демьяна Бедного поддерживалась, конечно, правительством и тиражами его книг. Но «он настроил всех против себя» (Троцкий), а вскоре лишился и партийно-правительственной поддержки. А затем и Сталин его басни, опубликованные в «Правде», назвал «литературным хламом».

В 1938 году Демьяна Бедного исключают из партии (восстановлен он был только посмертно в 1956 году), и в течение четырех лет ему, как это было принято в то время, запрепдают печататься. Разрешили заниматься литературной работой лишь во время Великой Отечественной войны. Нигде не работаюпдий писатель жил исключительно за счет продажи мебели и книг из личной библиотеки и, каждый день ожидая ареста, сжег весь свой архив.

Часть IV В КРУГУ СОБРАТЬЕВ ПО ПЕРУ

Глава 1 Нерасшифрованные письма

Звенел загадочным туманом…

Сергей Есенин

В есенинском наследии есть несколько нерасшифрованных писем, которые просто ставят в тупик не только читателя, но и исследователей. О них стараются вообще не говорить. Их не понимают. Это строки из письма Жене Лившиц 1920 года, строки Мариенгофу из Саратова по дороге в Туркестан, последнее письмо-шарада Чагину из психиатрической больницы, дурашливые письма Повицкому.

Ну как можно юной девушке Жене, которой едва исполнилось 19 лет, писать об истории, «которая переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого» у о «нарочитом социализме без славы и без мечтаний» в котором «тесно строящему мост в мир неведомый». Что приходит на ум после прочтения такого послания? Только то, что автор очень хотел порисоваться своей образованностью, начитанностью и пленить сердце провинциалки. Вот и «звенел загадочным туманом». Такое мнение подтверждается мемуарами Льва Повицкого:

«Я приехал в Харьков и поселился в семье моих друзей. Конечно, в первые же дни я прочел все, что знал наизусть из Есенина. Девушки, а их было пятеро, были крайне заинтересованы как стихами, так и моими рассказами о молодом крестьянском поэте. Можно себе представить их восторг и волнение, когда я, спустя немного времени, неожиданно ввел в дом Есенина.

(…) Пребывание Есенина в нашем доме превратилось в сплошное празднество. Есенин был тогда в расцвете своих творческих сил и душевного здоровья. Помину не было у нас о вине, кутежах и всяких излишествах».

Впрочем, это не помешает Чапыгину, жившему на соседней улице, написать нечто другое: «Часто заставал их хмельными и веселыми»:

«Есенин целые вечера проводил в беседах, спорах, читал свои стихи, шутил и забавлялся от всей души. Девушки ему поклонялись открыто, счастливые и гордые тем, что под их кровлей живет этот волшебник и маг художественного слова.

Есенин из этой группы девушек пленился одной и завязал с ней долгую и нежную дружбу. Целомудренные черты ее библейски строгого лица, по-видимому, успокаивающее действовали на «чувственную вьюгу», к которой он прислушивался слишком часто, и он держался с ней рыцарски благородно».

Добавьте к этой идиллической картине вешние солнечные дни, зеленые скверы и хлебосольный город. И картина готова. Так обычно описывают этот безмятежный месяц жизни Есенина. Позади зимняя стужа, стылые московские квартиры и голодная Москва. Друзья отъедались, гуляли, развлекались. Мирное, ничем не омраченное существование. Живи да радуйся!

Почему же именно в этот период, в Харькове, написал Есенин одну из самых мрачных и трагических поэм «Кобыльи корабли»? (Это именно поэма, а не стихотворение, как считают исследователи его творчества.) Почему стихи этого периода самые мрачные и пессимистические?

Харьковский период, надо полагать, имел для Есенина важное значение, можно сказать, он перевернул его душу, мировоззрение, его жизнь, и потому следует более подробно остановиться на этом отрезке жизни поэта.

Есенин, Мариенгоф и Сахаров выехали в Харьков 23 марта. Город несколько раз переходил из рук в руки и только недавно окончательно освобожден был от белых. На улицах еще не утихли разговоры об убийствах, грабежах, арестах, голоде, белом и красном терроре, гибели беззащитных людей. Пришли красные — их газеты стали много писать о белом терроре. Припхел Деникин, тотчас велел учредить Особую комиссию по расследованию преступлений ЧК с последующим опубликованием списков казненных чекистами. Результаты этого и подобных расследований отозвались потом в лозаннских событиях. Напомню, что в Лозанне 10 мая 1923 года белогвардейцами М. Конради и А. Полуниным был убит советский дипломат Вацлав Боровский. Суд над ними превратился в процесс обличения большевистских зверств. В защиту Конради и Полунина выступило много свидетелей. Они были оправданы. Красный террор описан многими, в том числе и С.П. Мельгуновым: «Моря крови затопили человеческое сознание».

Большевики тоже не оставались в долгу. Приведу только один пример, рассказанный в книге С.П. Мельгунова, поскольку он нашел отражение в есенинской поэме.

«В Москве на выставке, устроенной большевиками в 1920–1921 гг., демонстрировались «перчатки», снятые с человеческой руки. Большевики демонстрировали этот образец зверств белых. Но об этих «перчатках», снимаемых чекистом Саенко, доходили давно в Москву слухи. Харьковские анархисты, привезенные в Бутырскую тюрьму, единогласно свидетельствовали об этих «перчатках», содранных с рук пытаемых».

О зверствах Чрезвычайной комиссии и чекисте-садисте товарище Саенко ходили в городе самые невероятные слухи. В частности, о Чайковской улице, где чекисты организовали концлагерь и кладбище.

В Харькове друзья навестили больного и голодного Белимира Хлебникова, который не только оказался свидетелем этих кровавых событий, но и сам подвергался аресту, несколько месяцев скрывался от мобилизации в белую армию в психиатрической больнице, где болел тифом и голодал. Удручающее впечатление оставила эта встреча: ничего не было в комнате Велимира, лишь куча тряпья, на которой лежал больной поэт, да хромой стул. Харьковские события 1919 г. нашли отражение в его поэме «Председатель чеки». Читатели знали Хлебникова как «заумного» поэта, теперь, же Председатель Земного Шара, предстал автором современного эпического полотна:

Дом чеки стоял на высоком утесе из глины.
На берегу глубокого оврага,
И задними окнами повернут к обрыву.
Оттуда не доносилось стонов.
Мертвых выбрасывали из окон в обрыв…
Ямы с нечистотами были нередко гробом.
Гвоздь под ногтем — украшением мужчин…
И мрачная слава окружала его, замок смерти.
И еще несколько строк о «председателе чеки»:
Тот город славился именем Саенки.
Про него рассказывали, что он говорил.
Что из всех яблок он любит только глазные.

Портрет палача-чекиста долго висел в харьковском музее. Мне неизвестна дальнейшая судьба Саенко, должно быть, большевики его расстреляли как скомпрометировавшего себя. Но его помощник, не меньший палач и садист Ногтев объявился в качестве первого начальника Соловецкой каторги в 1922 году. Сосланный на каторгу писатель Борис Ширяев в произведении «Неугасимая лампада» пишет: «На Соловки стекали последние капли крови из рассеченных революцией жил России, Здесь оказались мученики и мучители». Каждую партию заключенных Ногтев встречал словами, которые вскоре стали крылатыми: «У нас власть не советская, У нас власть соловецкая». И в подтверждение своей безнаказанности и вседозволенности выбирал человека с военной выправкой и расстреливал на виду прибывшей партии заключенных. Ногтев тоже вскоре был расстрелян большевиками.

На самом деле, как написал в письме Эд. Хлыстаков (2002 г.), ни Саенко, ни Ногтев не были расстреляны, умерли своей смертью в почете, заботе семьи. А слухи о расстрелах палачей распространяли сами чекисты.

А «перчатки», содранные с руки, трансформируясь, нашли отражение в творчестве имажинистов: Вадим Шершеневич пишет пьесу «Дама в черной перчатке». Есенин поначалу тоже назвал свою поэму «Черный человек в черной перчатке». Харьковские события отражены и в есенинской фразе:

Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.

Эти строки из поэмы «Кобыльи корабли» вскоре «украсили» «Стойло Пегаса», большими буквами были начертаны на стене под красной ладьей.

Мариенгоф свидетельствует, что в есенинской поэме нашел отражение голод 1919 года. Ходасевич определил «Кобыльи корабли» как «горький и ядовитый упрек большевикам». Кто из них прав? Свидетельствуют даты: под поэмой стоит год 1919. Это значит, что прав Мариенгоф. Современники знали, что поэма написана в Харькове в 1920 году и опубликована там же в сборнике «Харчевня зорь» маленьким тиражом на очень плохой бумаге. «Селедки бы обиделись, если бы вздумали завертывать их в такую бумагу». (Новицкий). А это значит, что «Кобыльи корабли» не только о московском голоде («Бог ребенка волчице дал, человек съел дитя волчицы»), о павших лошадях на Тверской («число лошадиных трупов раза в три превышало число кварталов от нашего Богословского до Красных ворот. Мариенгоф), о «воронах, выклевывающих глазной студень», это и харьковские «ужасы чрезвычайки», и приговор красному террору: не на Корабле Современности плывут они в Светлое Будущее, а на кобыльих кораблях с парусами вороньими.

Поэма «Кобыльи корабли» сродни искусству Иеронима Босха и Питера Брейгеля. «Корабль дураков»! Была же эта картина иконостасом в храме — христианским предупреждением человечеству.

С такими строителями новой жизни Есенину было не по пути, он отмежевался сразу и категорично: «Не нужны мне кобыл корабли и паруса вороньи». Харьковские события были потрясением для Есенина, для него окончательно рухнул мир, выстроенный революцией, рухнули все надежды, мечты, планы.

Только недавно в Москве он в «Небесном барабанщике» провозглашал большевистские лозунги:

Да здравствует революция
На земле и на небесах!

А в Харькове будто подменили человека:

Видно, в смех над самим собой
Пел я песнь о чудесной гостье.

В Москве звал к свержению старого мира, а в Харькове написал:

Никого не впущу я в горницу,
Никому не открою дверь.

В голодной Москве видел «злачные нивы с стадом буланых коней» воодушевлял:

Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.

а в Харькове написал: «Злой октябрь осыпает перстни с коричневых рук берез».

Еще недавно призывал: «Кто хочет свободы и братства, Тому умирать нипочем», — и сам был готов на жертву:

С земли на незримую сушу
Отчалить и мне суждено.
Я сам положу свою душу
На это горящее дно.

А теперь категорично заявил:

Звери, звери, приидите ко мне
В чашки рук моих злобу выплакать!
…Никуда не пойду с людьми.
Лучше вместе издохнуть с вами.

Харьковские события изменили поэта. Наступило отрезвление во всех смыслах: «Больше я так пить не буду», — писал он друзьям. И те понимали, о чем идет речь.

Харьковские события были потрясением для всех, но каждый пережил их по-своему. Уезжавшему на родину Есенину Мариенгоф скажет вдогонку: «Ну, теперь Есенин ничего не напишет». А Есенин вдруг ответил: «Буду петь, буду петь, буду петь! Не обижу ни козы, ни зайца». И ответил знаменитым стихотворением «Сорокоуст», которое высоко оценили Валерий Брюсов и Иван Розанов.

«Сорокоуст» — поминальная служба по умершему, совершаемая на сороковой день. По словам И. Розанова, «в «Сорокоусте» Есенину удалось дать образ необычайный и никому другому не удававшийся в такой степени по силе и широте обобщения: образ старой, уходящей деревянной Руси — красногривого жеребенка, бегущего за поездом».

Сам же Есенин так сказал об этом: «Маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции страшно походят на этого жеребенка тягательством живой силы с железной».

Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?
Черт бы взял тебя, скверный гость!
Наша песня с тобой не сживется.
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце.
Хорошо им стоять и смотреть.
Красить рты в жестяных поцелуях, —
Только мне, как псаломщику, петь
Над родимой страной «аллилуйя».

«Сорокоуст» — панихида по погребенному. Погребены надежды, чаяния, рухнула мечта, названная «Инонией», погребена вера. Об этом пишет и исследователь Валентин Сорокин: «Поэзия этого периода — это пророчества поэта — угадывающий взгляд на свою судьбу, на судьбу своего поколения, на судьбу своего народа».

Никуда вам не скрыться от гибели,
Никуда не уйти от врага.
…Вот он, вот он с железным брюхом
Тянет к глоткам равнин пятерню…

«Ни одно из произведений Есенина не вызывало такого шума», — скажет потом И. Розанов.

Есенин пишет цикл стихотворений, которые по смыслу и настроению созвучны с произведениями «Кобыльи корабли» и «Сорокоуст»: «Я покинул родимый дом», «Хорошо под осеннюю свежесть», «Русь моя, деревянная Русь! Я один твой певец и глашатай…» Но они помечены 1918–1919 гг., а это значит, что к харьковским событиям они не имеют никакого отношения. Даты эти вызывают полное недоумение: что, ученые не разобрались? Или не захотели разобраться? Зато чекисты сразу разобрались и поняли, и потому 19 октября Есенин оказался на Лубянке. Исходя из вышеизложенного, есенинской комиссии следовало бы внести соответствующие поправки в последний том «хронологии жизни и творчества Есенина».

Евдокимов, издававший первое собрание сочинений Есенина, пишет, что пьяный Есенин часто путал год создания своих произведений. Не исключено, что делалось это умышленно, из цензурных соображений: стоит под поэмой «Кобыльи корабли» 1919 год, значит, харьковские события никакого отношения к поэме не имеют, тем более, что поэму много раз к печати не допускали.

Стихотворение «Теперь любовь моя не та» с посвящением Клюеву тоже отнесено к 1918 году. Благодаря внимательному изучению Сергей Иванович Субботин убедительно доказал ошибочность даты. Стихотворение написано в 1920 году. А это значит, что не на поэтическом поприще разошлись их с Клюевым пути и не «Избяные песни» собрата по перу были тому причиной, как до сих пор утверждают исследователи. Есенин осудил друга за то, что тот вступил в партию большевиков:

Грустя и радуясь звезде.
Спадающей тебе на брови.
Ты сердце выпеснил избе.
Но в сердце дома не построил.

Поэма «Кобыльи корабли» не удостоилась внимания исследователей, гротескные образы и абсурдность смысла остались за гранью понимания. Даже в Литературной энциклопедии поэме отведено только одно предложение («победа образа над смыслом», «освобождение слова от содержания»), а ведь эта поэма стала программным произведением поэта.

И в нерасшифрованных письмах наблюдается своя особенность, можно сказать, закономерность: эзоповым языком пишет тогда, когда катастрофически все плохо, беспросветный мрак на душе и ни о чем нельзя сказать ни в письме, ни лично.

Вот она, суровая жестокость.
Где весь смысл — страдания людей!
Режет серп тяжелые колосья,
Как под сердце режут лебедей.
И свистят по всей стране, как осень.
Шарлатан, убийца и злодей…
Оттого, что режет серп колосья.
Как под горло режут лебедей.

Повицкий, большевик с революционным стажем, в воспоминаниях 1954 года «харьковский эпизод» перевел в другую плоскость, заретушировал трагическое и проявил лирическое: художественно, а потому весьма убедительно описал, как беспечно жилось поэту в культурном обществе милых, обаятельных девушек, как весело он проводил свое время.

В письме Софье Андреевне в 1928 году Повицкий напишет другое:

«Душевное спокойствие уже тогда было нарушено, и отсюда под прикрытием шутки — такие фразы, как «я живу ничаво больно мижду прочим тижало думаю кончать.

(…) Это одна из тех масок («хулиган», «вор», «конокрад»), без которых Есенин — этот целомудреннейший и чистейший сердцем поэт и человек наших дней — не позволял себе показываться на людях».

Характеристика, данная Есенину, показывает, насколько хорошо и глубоко знал его Лев Иосифович. Но и он, Повицкий, не скажет в письме правды, а «переструение» Есенина объяснит так: «Он и тогда бродил по московской земле гостем нечаянным и чужеземцем. Наивный политический максимализм и сельский лиризм народнического толка уже сталкивались в нем с наступающими мотивами политического пессимизма и социально-утопической героики».

Типичная для писателя социалистического реализма фраза!

В родной деревне тоже произошли перемены не в лучшую сторону.

Из письма Жене: «Дома мне, несмотря на то, что я не был там три года, очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах теперь говорить неудобно».

Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же мог я ее донести?
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси.

Есенин действительно в этот период много путешествует. Побывал в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Таганроге, Кисловодске, Пятигорске, Баку и Тифлисе. Но в том же письме Жене Лившиц скажет о вредности путешествий для него. Почему? Да потому, что во время путешествия в Туркестан Есенин стал свидетелем другой величайшей трагедии нашего народа.

В хронологии жизни и творчества Есенина за 1921 год есть такие пометки:

«16 апреля. Выехал в Туркестан. Первая неделя мая. Вынужденная остановка в Самаре.

12 и 13 мая. Приезд в Ташкент.

30 мая — 2 июня. Выезжал из Ташкента в Самарканд.

До 10 июня. Вернулся в Москву».

Выходит, целый месяц добирался в Ташкент. Поезда плохо ходили? Конечно. Всякие непредвиденные остановки? Безусловно. Но назад-то ехал только неделю. В чем же дело? Вынужденная остановка в Самаре вызвана жестокой необходимостью. Именно в это время по приказу Ленина и ЦК Красная армия под командованием М. Тухачевского подавляла кулацкие восстания на родине Ильича и в близлежащих губерниях Поволжья.

«В банде Антонова к 16 июля осталось всего около 1200 человек, в то время как в начале мая их было около 21 тысячи» (Из докладной М. Тухачевского Ленину — Авт.). Число восставших по всей России доходило до 150 тысяч. Восстание было вызвано грабительской продразверсткой, что обрекало крестьянский люд на голодное вымирание. Расправа с восставшими была жестокой. Ныне «Российская газета» от 22 августа 1997 года опубликовала этот документ под заголовком: «Жалея патроны, топили в реке». А рубрика названа «Забытая история». Не забытая история — опять же — сокрытая в секретных архивах. Ленин был убежден в том, что большевики не удержат власть. Он считал ситуацию в стране «абсолютно провальной» и потому дал поручение Вячеславу Молотову «подготовить переход партии к работе в подполье».

В письме из Самары Есенин пишет Мариенгофу: «Был Балухатый, рассказал много интересного». О чем мог рассказать профессор Самарского университета Сергей Дмитриевич Балухатый? Должно быть, о том, о чем спустя 78 лет поведала «Российская газета», а в 2002 году опубликовала липецкая газета:

«Под пензенским селом Наровчат, где в 20-х годах базировалась часть войск Тухачевского, были обнаружены баллоны с боевыми отравляющими веществами. Есть свидетельства о двух тысячах жертв артхимического обстрела повстанцев около села Черныхова. Еще живо слово «тухачевки» — так называли в тамбовских и пензенских селах газогенераторные автомобильные душегубки, на 20 лет опередившие технологию фашистских газовых камер на колесах.

Десятилетия методы расправы с бунтовщиками держались в секрете. Ныне известный пензенский исследователь Юрий Вобликов обнародовал карту мест применения отравляющих веществ войсками красного полководца Михаила Тухачевского при подавлении антоновского восстания в 1921–1923 гг.». в тех боях с бунтовщиками отличился будущий писатель Аркадий Гайдар, с военными «заслугами» которого мы познакомимся чуть позже.

В Самаре в сознании Есенина окончательно оформился мотив «Пугачева». Он переделал окончание, вставил слова: «Дорогие мои… хорошие!..» — слова Антонова-Тамбовского, произнесенные им при прощании со своими соратниками.

Вариант шестой главы «Пугачева» при жизни поэта опубликован не был. После смерти Бениславской текст хранился у Назаровой. В настоящее время машинопись находится в РГАЛИ, ее текст поврежден купюрами — ножницами вырезано около ста строк. Вот откуда в письме слова:

«Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне пришлось объездить весь земной шар? Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта, то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона».

Пушкин тоже в период южной ссылки сказал: «Но вреден север для меня». В письме из Саратова Сергей Есенин писал Мариенгофу: «Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. Последнее происшествие меня-таки сильно ошеломило».

Иванову-Разумнику: «Конечно, перестроение внутреннее было велико. Я благодарен всему, что вытянуло мое нутро, положило в формы и дало ему язык. Но я потерял зато все то, что радовало меня раньше от моего здоровья. Я стал гнилее. Вероятно, кой-что по этому поводу Вы уже слышали».

Так вот в контексте каких переживаний было написано письмо 19-летней Жене Лифшиц!

«Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают».

Недаром Надежде Вольпин Есенин показался не таким, как всегда, «даже мелькнула мысль, что в Есенине притаилась душевная болезнь. В сознании Есенина окружающие резко делятся на друзей и врагов».

Ну да что же? Ведь много прочих.
Не один я в миру живой!
И стою я, кривясь от корчи.
Черных сил заглушая вой.

Есенин сказал, что эту душевную болезнь лечат не в больнице, тут нужен пистолет юнкера Шмидта. Но у него было еще оружие — его поэзия. Он выработал свою программу борьбы:

Я пришел как суровый мастер
Воспеть и прославить крыс.

Требовалось немалое мужество объявить такое, тем более написать. Но выполнить задуманное можно только под маской хулигана, пьяницы, скандалиста — словом, под маской шута — только королевскому шуту позволено «истину царям с улыбкой говорить» или сболтнуть под пьяную руку. Разве трезвому придет на ум объявлять войну железному гостю? Потому и нет ничего удивительного, что в его поэзии появится стихотворение «Волчья гибель», которым по существу завершится цикл «Стихов скандалиста».

О, привет тебе, зверь мой любимый!
Ты не даром даешься ножу!
Как и ты, — я, отвсюду гонимый,
Средь железных врагов прохожу.
Как и ты — я всегда наготове,
И хоть слышу победный рожок,
Но отведает вражеской крови
Мой последний, смертельный прыжок.
И пускай я на рыхлую выбель
Упаду и зароюсь в снегу…
Все же песню отмщенья за гибель
Пропоют мне на том берегу.

Нельзя сказать с полной уверенностью, какой берег имел в виду поэт, но не исключено — и тот, куда уезжал Илья Эренбург с дарственной книгой Есенина. То, что выбор тогда пал на Илью Эренбурга, думается, совсем не случайно. Отношения Есенина и Эренбурга не описаны в литературе, и слишком коротка их связь. Чтобы понять эти взаимоотношения, попробуем рассмотреть их на фоне революционных событий.

Известно, что Илья Эренбург долго жил за границей, явно к рапповцам не принадлежал. К советской власти тоже относился прохладно и, хотя некогда вместе с Николаем Бухариным участвовал в революционных выступлениях, революцию 1917 года принять не торопился. Путь его, как и многих, был тернист и извилист. В 1918 г. приветствовал взятие Киева деникинцами, потом почти год прожил в Крыму у Волошина, а весной 1921 г. с разрешения советской власти и благословения опять же Бухарина выезжает в командировку за границу. Но и тогда еще Эренбург будет аттестован в «Правде» как «эстет, ненавидевший советскую республику за то, что она разбила его прекрасные игрушки», а ныне «сменовеховец».

Чем ближе подходила к завершению гражданская война, тем ожесточеннее и кровавее было сопротивление и наступление. 14 ноября 1920 г. последний караван судов увозил из Севастополя в неведомое русских беженцев, но многие добровольно остались, сложив оружие. Им было обещано помилование.

«Судьба большинства оказалась ужасной. Великодушный М.В. Фрунзе покинул Крым, судьбой оставшихся занялись бывший военнопленный австро-венгерской армии Вела Кун и суровая комиссарша Розалия Землячка (Залкинд). На роскошных крымских берегах начались бесконечные казни. По подсчетам ученого С.С. Маслова, в Крыму было тогда уничтожено 65–85 тысяч человек, в том числе до 15 тысяч офицеров. Даже могил не сохранилось». Такие данные приводит С. Семанов.

Братской могилой стало им Черное море.

Р. Землячка за свои подвиги удостоилась в 1921 году ордена Красного Знамени и благополучно дожила до своей кончины в 1947 году. А Бела Кун в 1939 году будет расстрелян.

Интересно отметить, что сведения о крымской казни в Париж повезет Илья Эренбург, который, как пишет Ю. Анненков, 10 мая 1921 года рассказывал Буниным: «Офицеры остались после Врангеля в Крыму главным образом потому, что сочувствовали большевикам, и Вела Кун расстрелял их только по недоразумению». Анненков добавляет: «Вряд ли это было недоразумение, а не установка. Б. Кун в свое оправдание опубликовал такое заявление: «Троцкий сказал, что не приедет в Крым, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму».

Эренбург просил Буниных приютить и обласкать Ивана Сергеевича Шмелева, который оказался невольным свидетелем тех страшных событий, был убит свалившимся на него горем и деморализован увиденным. Он чрезвычайно тяжело пережил крымскую трагедию: потерю сына, голод, мародерство, террор. Сын Шмелева лежал тогда в госпитале и был расстрелян вместе с другими.

Там, во Франции, в 1923 году напишет Шмелев свое выдающееся произведение «Солнце мертвых» о том, как на фоне прекрасной крымской природы по вине человека гибнет все живое: птицы, животные, люди. Это объясняет позицию Есенина по отношению к «милому недругу» Оренбургу.

Ни Матвей Ройзман, ни Юрий Либединский, ни Всеволод Рождественский в есенинских друзьях не числились и потому не могут похвастать ни одним дарственным стихотворением Есенина. Тем более, нечего говорить о зарубежных друзьях. Илья Эренбург, напротив, имел (и не одну) книгу с дарственной подписью и душевными словами Есенина. Награда немалая! Почему же в скромных и сдержанных воспоминаниях Ильи Эренбурга не нашлось для Есенина достойных слов? Нашел же он такие слова для есенинской поэзии! Поэзию поставил высоко, а ее автора, можно сказать, совсем обошел словом.

Может сидела в нем личная обида? До отъезда за границу Есенин как будто выделял Эренбурга из общей массы, а после возвращения скажет о его романе: «Пустой. Нулевой. Лучше не читать». Конечно, такая оценка не могла не задеть писательского самолюбия: Бухарин одобрил и благосклонно отнесся к первым литературным опытам, а Есенин, видите ли, ничего положительного не нашел. Кроме того, интернационалистов по духу не могло не раздражать есенинское «ищи родину». «Мои друзья без чувства родины». Примечательны в этом плане слова Эренбурга о Есенине: «Часто я слышал, как, поглядывая своими небесными глазами, он с легкой издевкой отвечал собеседнику: «Я уж не знаю, как у вас, а у нас в Рязанской…» И наконец, поистине прав поэт, сказав однажды:

Остаться можно в памяти людской
Не циклами стихов и не томами прозы,
А лишь одной-единственной строкой:
«Как хороши, как свежи были розы!»

в памяти людской можно остаться «чистюлей» и «деревенским аристократом», а можно «человеком, которым вымыли пол». Нет, это не насмешка, не издевка и не карикатура на ведущего советского писателя. Такой портрет оставил близкий друг Эренбурга Максимилиан Волошин:

«С болезненным, плохо выбритым лицом, с большими, нависшими, неуловимо косящими глазами, отяжелелыми семитическими губами, с очень длинными и прямыми волосами, свисающими несуразными космами (…) сгорбленный, с плечами и ногами, ввернутыми внутрь, в синей куртке, посыпанной пылью, перхотью и табачным пеплом, имеющий вид человека, которым только что вымыли пол».

Это потом Илья Григорьевич приобретет гордую осанку, импозантный вид и красивую шевелюру, а современники 20-х годов знали его иным.

«До чего же он мне не понравился! — пишет Белозерская-Булгакова, встречавшая Эренбурга в Берлине в 1921–1922 гг. — Во-первых, почему писатель должен ходить всклокоченным? Можно ведь и причесаться! А потом, разговаривал он «через губу», недружелюбно. Я наблюдала его несколько раз. Ох, не хотела бы я зависеть от этого человека!»

Читаем у Ирины Одоевцевой:

«Симонов очарователен. Мне он очень понравился. Но Эренбурга как будто подменили. Другой человек и только… Тот, прежний Эренбург, просто карикатура на теперешнего. Этот — сенатор, вельможа. Сам себе памятник».

Вот и судите, что могло остаться от человека и писателя Ильи Эренбурга, проживи он, как Есенин, только 30 лет.

В 1921 году наметилось их расхождение и в жизни, и в литературе. Есенин не принял большевистской идеологии и оставался «сам по себе». «По линии писать абсолютно невозможно. Будет такая тоска, что «мухи сдохнут». «По линии», т. е. по указке партии. Есенин выбрал свою дорогу: «Я понял свое предназначение». «Есенин пошел по другой дороге, не по той, которую ему указывали» (Екатерина Есенина).

Эренбург официально представлял на Западе советскую державу и советскую идеологию. Не всем современникам нравилась такая метаморфоза: Горький назовет его «пенкоснимателем», а Юрий Анненков — «эластичным»:

«Задача, возложенная на Эренбурга коммунистической партией, заключалась в том, чтобы создавать впечатление либерализма и свободомыслия советских граждан и советской действительности. Задача далеко не легкая, требующая больиюй эластичности, и Эренбург является поэтому одним из редчайших представителей советской страны, которым поручается подобная миссия. Он весьма успешно выполняет ее на протяжении целого сорокалетия».

Анненков приводит конкретные примеры «эластичности» советского писателя: «Он (Пастернак) читал мне стихи… Я ушел полный звуков», — но тут же добавляет: «С головной болью».

Несколько иначе, как противопоставление «лучшему, талантливейшему поэту советской эпохи, Маяковскому написана статья о Есенине, но также «эластично».

«Илья Эренбург вообще очень хорошо знает, о чем, когда и как следует писать, а к 1925 году окончательно оформился как фаворит советской власти» (Ю. Анненков). Вот это и объясняет, почему Илья Эренбург не нашел для Есенина других слов, хотя воспоминания написаны в конце жизни писателя. И почему в 1921 году Есенин написал: «Илье Эренбургу с любовью и расположением» у — а в 1923 г.: «Пустой. Нулевой. Лучше не читать».

С тех пор много станут писать о пьянстве и хулиганстве Есенина и, как правило, Есенин не будет разубеждать, отрицать, будет даже поддерживать это мнение. Далеко ходить за примерами не надо. Вот что пишет Юрий Анненков:

«В 1920 году, сразу после занятия Ростова-на-Дону конницей Буденного, воспетой Исааком Бабелем, я приехал в этот город и в тот же день попал на «вечер поэтов»., в помещении «Интимного театра».

— Есенина! Есенина! — кричали с галерки.

Голос из публики ответил:

— Есенин не дождался своей очереди и ушел ужинать в «Альгамбру».

(…) Проголодавшись, я отправился в названную «Альгамбру», где и встретил Есенина, и мы снова провели пьяную ночь.

— В горы! Хочу в горы! — кричал Есенин. — Вершин! Грузиночек! Курочек! Цыплят!.. Айда, сволочь, в горы?! — «Сволочь» — это обращалось ко мне.

(…) Есенин стучал кулаком по столу:

— Товарищ, лакей! Пробку!!

«Пробкой» называлась бутылка вина, так как в живых оставалась только пробка: вино выпивалось, бутылка билась вдребезги.

Я памятник себе воздвиг из пробок.
Из пробок вылаканных вин!..

— Нет, не памятник — пирамиду! — И, повернувшись ко мне: — Ты уверен, что у твоего Горация говорилось о пирамидах? Ведь при Горации пирамид, по-моему, ещё не было?

Дальше начинался матерный период. Виртуозной скороговоркой Есенин выругивал без запинок «Малый матерный загиб» Петра Великого (37 слов), с его «ежом косматым, против шерсти волосатым», и «Большой загиб», состоящий из двухсот шестидесяти слов».

Ничего этого не было и быть не могло, потому что, во-первых, этот нелепый пьянчужка никаким местом не напоминает того Есенина, которого они все любили и знакомством с которым гордились. А главное, Есенина не было в это время в Ростове. Все это придумано, придумано для того, чтоб подтвердить основную мысль: «Наше знакомство в Пенатах перешло в забулдыжное месиво дружбы». Одну только ночь провел Есенин в родовом куоккалском доме Юрия Анненкова и сразу стал «Сережа, Серега, Сергуня».

То было на рубеже 1915–1916 гг. В Ростове, в 1920 г. он уже отпетый пьяница и хулиган. Ну, а в 1925 г. это будет уже совсем больной человек.

Но не было, повторяю, встречи в Ростове, не было и того знакомства в Пенатах, о котором написал красный художник.

О том, что «гипотеза о поездке Есенина в Пенаты не подтвердилась» у сказал еще Н.Г. Юсов в работе «Сергей Есенин в Куоккале». Не подтверждается и «гипотеза» забулдыжной встречи в ресторане «Альгамбра». Поразительно, на какие ухищрения и выдумки пускались эти «друзья», чтобы «достоверно» показать поэта, и в какие глубины души надо было прятать при этом свою совесть! Свои забулдыжные воспоминания Анненков опубликовал в Париже в 1924 году, спрятавшись за инициалами Ю.А. Закончил он их так:

«Через три дня, протрезвившись, я возвращался в Москву. Есенин дал мне для кого-то «важное» письмо» (Его Анненков в дороге потерял). «Есенин по возвращении в Москву о нем тоже забыл: тогда начинался дункановский загиб. Боюсь, однако, что на том свете вспомнит и, если характер его не изменился, он непременно набьет мне морду».

Анненков приехал в Ростов по командировке М. Горького сразу после освобождения города. После голодной красной Москвы был поражен изобилием продуктов и деликатесов белого Ростова. Конечно, отъедался, весьма нахально затоваривался бесплатными продуктами на обратную дорогу, пользуясь именем писателя, которому все хотели услужить. Максима Горького только ленивый не обманывал. Имя Горького было мандатом и оберегом от заградительных отрядов, которые, в свою очередь, грабили всех голодных мешочников.

Есенин приехал в Ростов через полгода после освобождения Ростова. Следовательно, пути их ни коим образом не пересекались. О том, как было на самом деле, рассказывает Нина Осиповна Александрова (Грацианская):

«Вечер с участием С. Есенина состоялся в помещении кинотеатра «Колизей». Я сидела рядом с ним и по его сжатым губам и напряженному взгляду видела, как серьезно он готовился к выступлению… Есенин читал ярко, своеобразно. В его исполнении не было плохих стихов: его сильный, гибкий голос отлично передавал и гнев, и радость — все оттенки человеческих чувств. Огромный, переполненный людьми зал словно замер, покоренный обаянием есенинского таланта. Бурей аплодисментов были встречены «Исповедь хулигана», «Кобыльи корабли», космическая концовка «Пантократора».

Лирическим стихам «Я покинул родимый дом, / Голубую оставил Русь. / В три звезды березняк над прудом / Теплит матери старой грусть» аплодировали так неуемно, что, казалось, Есенину никогда не уйти с эстрады.

(…) Почти ежедневно в течение двух недель, проведенных в Ростове, Есенин бывал в доме моего отца. Здесь, окруженный поэтической молодежью, Сергей Александрович читал стихи, рассказывал о своей юности, о своих первых встречах с Городецким и Блоком».

Есенин и сфотографировался в Ростове, присев на цоколь решетки городского сада. Это одна из самых поэтичных и вдохновенных фотографий поэта. Накануне отъезда друзья устроили Есенину прощальную встречу:

«Мы сдружились с московским гостем, жаль было, что он покидает Ростов. По нашей просьбе Есенин без устали читал свои стихи. Прочел полюбившееся нам, приветствующее революционную новь стихотворение, где есть строки:

Разбуди меня завтра рано.
Засвети в нашей горнице свет.
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт.

Все были взволнованны, все молчали… И вдруг Есенин по-озорному сказал: «А ведь есть продолжение!» И прочел:

Расступаются в небе тучи.
Петухи льют с крыльев рассвет…
Давно уже знаю, что я самый лучший.
Самый первый в России поэт!

Таким подъемом закончился прощальный вечер».

На этом можно было бы поставить точку. Но и тут есть продолжение: когда Есенин в сопровождении слушателей, пришел к себе «домой», а жили они в вагончике, его в вагон не пустили, проводник объявил, что пьяного Есенина ему пускать не велено. А дальше было то, о чем Есенин сам рассказал в письме из Парижа: «Я бил Европу и Америку, как Гришкин вагон». Конечно, дебош списали на то, что Есенин был пьян, а «друзья» постарались показать картину в самом красочном виде.

Нина Осиповна Александрова права: строки о лучшем поэте нигде напечатаны не были, «очевидно, экспромту-шутке Есенин не придал никакого значения», но друзья этого ему не простили. Другой причины не было.

Глава 2 Гнусный вечер

Гнусный вечер «Чистосердечно о Блоке» устроили имажинисты. Есенин на нем не присутствовал и участия в нем не принимал. Возмущенный до глубины души увиденным и услышанным Владимир Пяст опубликовал осуждающую статью:

«Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз, достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь по счастью, забытый русский стихотворец».

Трудно что-либо понять из этого страстного монолога. Но такая уж манера была излагать, нападать, обличать… А кого? Пусть, мол, догадаются сами. Кстати, о Есенине до сих пор пишут таким стилем, таким «эзоповым языком».

Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года. Со словом «О дохлом поэте» выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов.

Есенин сидел один и плакал. Пришла Надежда Вольпин. Поэт встретил ее словами: «Вам уже сказали? Умер Блок. Блок! Лучший поэт наших дней — и дали ему умереть с голоду… Не уберегли… стыд для всех… для всех нас!»

Читателю, которому со школьной скамьи внушили, что Блок первым воспел революцию, покажутся нелепой выдумкой слова Есенина о голодной смерти Александра Блока. Но послушаем С. Алянского:

«Настал день, когда Александр Александрович не мог совсем вставать с постели. Доктор заявил, что больному необходимы санаторные условия, особое питание…

Вечером 3 августа доктор Пекелис вышел из комнаты больного с рецептом в руках. Жена осталась с больным. На мой вопрос, как больной, Пекелис ничего не ответил, только развел руками и, переда вал мне рецепт, сказал:

— Постарайтесь раздобыть продукты по этому рецепту. Вот что хорошо бы получить. Сахар, белая мука, рис, лимоны.

4 и 5 августа я бегал в Губздравотдел. На рецепте получил резолюцию зам. зав. Губздравотделом, адресованную в Петрогубкоммуну. В субботу 6 августа заведующего не застал. Пошел на рынок и купил часть того, что записал.

В воскресенье 7 августа утром звонок Любови Дмитриевны:

— Александр Александрович скончался. Приезжайте, пожалуйста».

Как видим, не лекарства требовались больному, в первую очередь — усиленное питание.

Кощунственный вечер был, конечно, санкционирован большевистским руководством. На публикацию произведений «Двенадцать», «Скифы» и статьи «Интеллигенция и революция» большевики ответили критикой. Их позицию в прессе излагал некто, спрятавшийся за псевдонимом Петроник.

10 марта 1918 года Блок записал в дневнике: «Марксисты — самые умные критики, и большевики правы, опасаясь «Двенадцати».

О поэме «Двенадцать» Максим Горький тогда сказал: «Это самая злая сатира на все, что происходило в те дни».

Чуковский подтверждал: «Он разочаровался не в революции, но в людях: их не переделать никакой революцией».

В конце 1920 года в дневнике Блока появляется такая запись: «Под игом насилия человеческая совесть умолкает, тогда человек замыкается в старом; чем наглей насилие, тем прочнее замыкается человек в старом. Так случилось с Европой под игом войны, с Россией — ныне».

18 апреля 1921 года Блок поставил стране окончательный диагноз:

«Жизнь изменилась (она изменившаяся, но не новая…). Вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь будет меняться, только в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы».

А к поэме «Возмездие» добавил новые строки, среди них такие:

Под знаком Равенства и Братства
Вершились темные дела.

Не все поддерживали большевиков в их нелюбви к Блоку. И.Н. Розанов вспоминает такой инцидент. Во время последнего выступления Александра Блока в Москве 5 мая 1921 года «появился на эстраде Михаил Струве… и стал говорить, что Блок исписался. Блок умер». Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве: какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить о Блоке? Что он понимает в поэзии?

Об этом же случае вспоминают и другие, например С. Алянский и П. Антокольский, причем все отмечают, с какой яростью Сергей Бобров отстаивал «ПО-Э-ТА, потрясая кулачищами». Напомню, это было 5 мая 1921 года, а спустя три месяца Россия провожала своего лучшего поэта в последний путь.

И вот 28 августа 1921 года четверо имажинистов, среди них Бобров, устроили глумление «со словом о дохлом поэте». Чем можно объяснить подобное преображение? Да все дело, должно быть, в том, что, по убеждению Георгия Иванова, Бобров был «чекист и кокаинист»? А может, не только Бобров?

Официальная версия гласит: Александр Блок умер 7 августа 1921 Ему было сорок лет.

Глава 3 Рапповцев не любил

Практически вся компания свидетелей и понятых, поставивших свои подписи под документами о смерти Есенина, — сексоты ГПУ.

В. Кузнецов

Современному человеку не понять, почему большевистская печать организовала дикую травлю Есенина. По словам Софьи Есениной-Толстой, «они просто взбесились, называя Есенина фашистом». Возглавляли травлю Сосновский и Бухарин. У них хватило цинизма назвать фашистом поэта, который, как никто другой, любил родину и говорил с поразительной искренностью:

Тебе одной плету венок.
Цветами сыплю стежку серую.
О Русь, покойный уголок.
Тебя люблю, тебе и верую.

Всю сознательную жизнь «любовь к родному краю его томила, мучала и жгла» — и после всего попал в фашисты! Особенно пролеткультовцев раздражали строки, являющиеся жемчужиной его патриотической лирики:

Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть Земли
С названьем кратким «Русь».

В 1926 году в сборнике «На путях искусства» издательства «Пролеткульт» в одной из статей говорилось: «Для пролеткультовцев многое неприемлемо в Есенине, но главное и основное — «есенинский патротизм». Тут уж Есенин воистину не имеет себе подобных в современности. Как будто самые понятия «большевизм» и «патриотизм» не являются взаимноисключающими». В дальнейшем, конечно, эти строки никогда в печати не появлялись.

Об отношении Есенина к рапповцам пишет в воспоминаниях и Г. Бениславская:

«Группу журнала «Октябрь» Сергей Александрович ненавидел, его иногда буквально дрожь охватывала, когда этот журнал попадал ему в руки. Травля «Октябрем» «попутчиков» приводила Сергея Александровича в бешенство, в бессильную ярость. Не раз он начинал писать статьи об этой травле, но так и не кончал, так как трудно было писать в мягких тонах, резкую статью не было надежды опубликовать». А вот комментарий А. Козловского: «Шумно декларируя свою приверженность борьбе за идейность в литературе, некоторые участники группы основную свою задачу увидели в критике «непролетарских» писателей, к которым относили М. Горького, В. Маяковского, Л. Леонова, в том числе и Есенина».

Летом 1924 года, после фактического отстранения А. Воронского от журнала «Красная новь», отношения Есенина с рапповцами резко обострились. Из письма Есенина сестре: «Мне страшно будет неприятно, если напостовцы его съедят». Напостовцы добились своего — редакцию «укрепили» Ф. Раскольниковым. Вот тогда и посвятил Есенин свое крупнейшее произведение «Анна Снегина» А.К. Воронскому — как знак своего уважения опальному редактору.

Да, Есенину было не по пути с пролеткультом. Он не мог любить рапповцев, этих «хулиганов и бандитов в душе», писавших по политическому заказу нечто, мало напоминающее поэзию. Показательно в этом отношении «Красное евангелие» Василия Князева:

Сердца единой верой сплавим.
Пускай нас мало — не беда!
Мы за собой идти заставим
к бичам привыкшие стада!
Чего жалеть рабов-солдат
С душой бескрылою и куцой.
Пусть гибнут сотнями, добрят
Поля грядущих революций.

Все пролетарские поэты, полные задора и энтузиазма, писали стихи и считали себя поэтами. Мол, не Пушкины, конечно, но, во всяком случае, не хуже Есенина. Теперь это сравнение наивно и смешно, но в 1920-е годы Есенин тоже считался просто подающим надежды крестьянским поэтом. Молодых рифмоплетов (не в укор будет сказано!) и собрали отовсюду под своды Пролеткульта, чтоб хоть как-то залатать образовавшуюся брешь в литературе. И Надежда Вольпин была убеждена, что она рифмует не хуже Есенина. И Вениамин Каверин тогда писал стихи, считал себя значительным поэтом и перестал рифмовать, лишь услышав суровый приговор Осипа Мандельштама: «От таких как вы, надо защищать русскую поэзию».

«Рапповцев не любил»… Думаю, что они его тоже не любили, за то, что таким заносчивым и высокомерным был с ними, почитая себя первым и единственным после Пушкина. Обижались пролет-культовцы на Есенина и за то, что он стоял в стороне от всяких организаций.

А разве не раздражал Есенин всех «безродных космополитов» постоянным напоминанием: «Ищи родину. Найдешь — пан». «Безродины нет поэта». «Чувство родины — основное в моем творчестве».

А разве не раздражал этот деревенский аристократ пролетарских поэтов своим внешним видом?!

Пролетарские поэты, пришедшие с фронтов гражданской войны, с оружием в руках устанавливали в стране советскую власть. И что получили от советской власти? Старой потрепанной шинелькой едва прикрывали свой «срам». А этот «первый дезертир» и «попутчик», примазавшийся к советской власти, должно быть, только и делает, что переодевается: то деревенским пастушком представится, то в крылатке и цилиндре вокруг памятника Пушкину щеголяет, то английские костюмы по нескольку раз на дню меняет. Нечего говорить, каким щеголем из-за границы вернулся и сколько привез барахла, купленного на деньги Дункан. Так ведь сказал не только лучший друг Мариенгоф. За примерами далеко ходить не надо:

«Но вот Королевич окончательно разодрался со своей Босоножкой и в один прекрасный день снова появился в Москве, «как денди лондонский одет», — это голос Валентина Катаева. А вот — Ивана Старцева: «Выглядел скверно. Производил какое-то рассеянное впечатление. Внешне был европейски вылощен, меняя по несколько костюмов в день».

Быть франтом и щеголем в двадцатые годы, когда дамы довольствовались платьями из стареньких гардин, а зимнюю одежду шили из стеганых ватных одеял, было просто неприлично. (Читайте воспоминания Лизы Стырской, жены Эмиля Кроткого.)

А вот, казалось бы, лучший из мемуаристов — Юрий Либединский. Доброжелательно и тактично повествует он о своем длительном знакомстве с поэтом, между прочим упоминая: «Взять хотя бы годы нашего знакомства — 1923, 1924, 1925» (…) Три года знакомства — срок немалый — дают полное основание читателю верить написанному. И что следует из написанного? Посудите сами:

«Едва ли не с начала моего знакомства с Есениным шли разговоры о том, что он женится на Софье Андреевне Толстой, внучке писателя Льва Толстого».

Как же так: «с начала моего знакомства», «женится на Софье Толстой»? Так это же было под самый есенинский занавес! Ведь познакомился Есенин с Софьей Толстой 5 марта 1925 года. (В дневнике Софья Андреевна отметила 9 марта).

Еще из воспоминаний Либединского: «Мы собрались на «мальчишник» у той нашей приятельницы, которая и познакомила меня с Есениным».

Тот из есенинских «друзей», кто заведомо лжет в воспоминаниях, как правило, не называет имен и не указывает, когда происходит действие: «Мы собрались у нашей приятельницы», на «мальчишник». Иначе говоря, пишут «вне времени и пространства». Попробуй, проверь их!

Есенин будто бы «оплакивает» свою предстоящую женитьбу: «Не выйдет у меня ничего из женитьбы!» — жалуется он другу. Ю. Либединский продолжает:

«Я не помню нашего тогдашнего разговора, очень быстрого, горячечного, — бывают признания, которые даже записать нельзя и которые при всей их правдивости покажутся грубыми.

— Ну если ты видишь, что из этого ничего не выйдет, так откажись, — сказал я.

— Нельзя, — возразил он очень серьезно. Ведь ты подумай: его самого внучка! Ведь это так и должно быть, что Есенину жениться на внучке Льва Толстого, это так и должно быть!

Женился на громком имени и тотчас начал жаловаться: «Борода одолела. Куда ни взгляни, везде «борода». Хоть из дому беги!»

Надо хоть немного знать Есенина, чтоб со всей определенностью сказать: нет, это не Есенин. Это сатира (или клевета!), и сатира злая. Что значит художник слова и умелый подход к делу! Две маленькие сцены, и перед нами совершенно аморальный, разложившийся тип. И не сразу сообразишь, в чем же причина: в есенинском легкомыслии или в его аморальности?

И при том Либединский ни разу не упомянул о пьянстве Есенина! Наоборот. Ему достаточно одного намека, чтоб довершить его облик: «Мне могут поставить в вину, что я мало пишу о несчастной болезни Есенина». Вот, собственно, и все. Портрет готов! Все выверты Есенина, все несуразности, в том числе и его «женитьба на громком имени», — все от его несчастной болезни.

Не стоит цитировать и продолжать эти нелепости. Надо просто сказать: не было свадьбы, не было и «мальчишника». Был список приглашенных. Его составили Есенин и Софья. В этом списке фигурирует и фамилия Ю. Либединского. Включенный в комиссию по литературному наследству Есенина, Ю. Либединский не мог этого не знать. По мере написания мемуаров фантазия его «взыграла».

Свадьбы и «мальчишника» не было потому, что Есенин вынужден был бежать из столицы на Кавказ. По этой же причине не мог Есенин приглашать Ю. Либединского и на спектакль Мейерхольда и Н. Эрдмана «Мандат». Ведь премьера пьесы состоялась 20 апреля 1925 года, а Есенин в это время лежал в больнице «Водник» города Баку.

Между прочим, Есенин был на спектакле «Мандат», но был 16 октября вместе с Софьей Андреевной, а не «в теплый летний день» с Ю. Либединским. Это отмечено в ежедневном календаре Софьи Андреевны. И известно, что Есенин осудил интерпретацию Вс. Мейерхольда, а не бравировал, как о том написал Либединский.

Допустим, это мелочь. А главное в воспоминаниях Либединского — полуправда. А что это значит? А значит, например, что фраза о «великом старце» действительно есть, только не в «дружеском» разговоре с Либединским, а в письме Николаю Вержбицкому, у которого жил Есенин в Тифлисе и которому мог доверять некоторые интимные вещи.

Почему же не Вержбицкий цитирует эти деликатные подробности? Думаю, что Николай Вержбицкий и не видел, и не получал этого письма. Оно не «хранилось у адресата», как о том написано все в тех же злополучных комментариях к 5-му тому. И до сих пор «местонахождение автографа неизвестно»!

И это значит, что Юрий Либединский, войдя в комиссию по литературному наследству Есенина, использовал материалы в своих неблаговидных целях. И что это они, рапповцы, создали в воспоминаниях тот портрет Есенина, аморальный и безнравственный, который мы имеем на сегодняшний день. Это они приписали ему убеждения, которых он не имел.

Разве случайно, что в день гибели Есенина в 5-м номере гостиницы «Англетер» оказались одни рапповцы?

Верно говорят, мемуары бывают разные, и цели преследуются разные: одни пишут для истории, чтобы правдиво запечатлеть великого человека. Другие — чтобы показать себя на фоне великого человека и въехать с ним в историю.

Читатель сам разберется, кто есть кто. Ему нужны только факты. Факты свидетельствуют не в пользу Ю. Либединского. Это о рапповцах Есенин писал в 1924 году: «Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортерских карьеристов выдвинула журнал, который паз. «На посту».

Как видим, многие характеристики подтвердились. Это о них через год напишет Воронский: «Не стало Есенина, «На посту» принялся за новую жертву, ибо своей специальностью избрали травлю попутчиков… Склоки между братьями-писателями растут. Нездоровая атмосфера».

В. Кузнецов в статье «Сказка об Англетере» (газета «Совершенно секретно») в 1998 году обратит внимание на то, что «практически вся компания свидетелей и понятых, поставивших свои подписи под документами о смерти Есенина, — сексоты ГПУ».

Понятно и объяснимо, что все рапповцы пришли на службу к большевикам и потому обязаны были выполнять свой долг. Политработник на фронтах гражданской войны Юрий Либединский оставался политработником и на литературном фронте. Но как понять, что лживые, беспардонные мемуары, написанные на политическую потребу, вновь переизданы в 1986 (в двухтомнике «С.А. Есенин в воспоминаниях современников», комментарий А. Козловского) и в 1988 (в книге «Жизнь Есенина. Рассказывают современники» под редакцией С.П. Кошечкина) годах? И не как-нибудь опубликованы, а с большевистским размахом — в 100 тыс. и 500 тыс. экземпляров! И опять Либединский представлен читателю лучшим другом Есенина.

Но дело не только в этом. Через 60 лет мы сталкиваемся с новыми фактами фальсификации. Судите сами. С одной стороны, Козловский пишет: «Краткие воспоминания Ю.Н. Либединского о Есенине были впервые напечатаны в ж. «На литературном посту» М. 1926. М 1, с. 32–34». С другой, — С.П. Кошечкин комментирует: «Ли бединский Ю.Н. «Мои встречи с Есениным» впервые опубликованы в 1958 году». На первый взгляд, простая неточность. Пустячок. Но случайный ли? Ведь Кошечкин внимательно изучил предыдущую работу коллеги, даже похвалил за обстоятельность комментария.

Что хотели скрыть за маленькой неточностью? Вероятно, то, что похоронив «яростного попутчика», рапповцы начали дружно от него отрекаться. В их глазах «даже товарищеское общение с литературным противником казалось пятнающим честь» (Козловский), а то и могла иметь нежелательные последствия. И потому Юрий Либединский, сочинив свои двухстраничные воспоминания в 1926 году, предпочел дистанцироваться от Есенина:

«Сергея Есенина я знал очень мало и ни в коем случае я не претендую на то, чтобы считать себя лично близким ему человеком».

В 1957 году он, по сути дела, заново написал свои воспоминания. Теперь они охватывали 1923, 1924, 1925 годы. Опровергать было некому. В 1957 году ушла из жизни Софья Толстая-Есенина.

Тираж лжи, повторяю, сверхмассовый. Зато ценнейшее исследование жизни и гибели Есенина, которому Людмила Васильевна Занковская, доцент кафедры русской литературы Московского педагогического университета, отдала тридцать лет труда, издан тиражом в 5 тысяч экземпляров. (См. «Новый Есенин. Жизнь и творчество поэта без купюр и идеологии», 1997 г.) Интересно знать, какую помощь оказала ей есенинская комиссия?

Глава 4 «Советы издалека» Максима Горького

Огромной любовью пользовался в Советской России пролетарский писатель Максим Горький.

«Вы себе, вероятно, не представляете, до какой степени Вас здесь любят, в частности, молодежь… Вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и как Ваше здоровье. Оно нам очень дорого (…) Сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к каждому Вашему слову», — это одно из последних писем Есенина. Написано 3 июля 1925 года, адресовано Алексею Максимовичу, но почему-то осталось не отосланным.

Почему? Оставим пока вопрос открытым. Ответим на следующий: почему в 1929 году всеми любимый писатель, «буревестник революции», в Советском Союзе подвергся жесточайшей брани?

Максима Горького в печати (!) обвиняли в том, что «он становится рупором и прикрытием для всей реакционной части советской литературы». Потребовалось постановление ЦК ВКПб) от 25 декабря 1929 года, которым «буревестник» был взят под защиту, а нападки на него названы «грубо ошибочными и граничащими с хулиганством». «Подобные выступления в корне расходятся с отношением партии и рабочего класса к великому революционному писателю тов. М. Горькому».

«Четыре года в Сорренто, — говорил Горький, — я прожил в тишине более глубокой, чем тишина русской дореволюционной деревни. Эта тишина… научила меня внимательней вслушиваться в голоса из городов, из деревень России».

С 1928 года в летние месяцы начал приезжать в Россию, теперь Советский Союз. Вынужденный жить вдали от родины, он вел большую переписку с писателями страны, время от времени подавал правительству мудрые советы. Но как-то так получалось, что все добрые советы оборачивались обратной стороной для россиян.

В мае 1929 года М. Горький побывал на Соловках. «Знакомство с заключенными наглядно убедило писателя в правильности воспитания трудом». Такой вывод делает биограф М. Горького Изабелла Михайловна Нефедова. Сам Горький писал: «Присматриваясь к современным «социально-опасным», я не могу не видеть, что, хотя труд восхождения на гору и тяжел для них, они понимают необходимость быть социально-полезными».

Для первых советских заключенных и название придумают облагороженное: «труд армейцы», «каналармейцы». А принудительный труд назовут «перековкой».

Одобрение Горьким большевистского перевоспитания трудом обернется геноцидом для всего советского народа. Одобрит писатель и «мудрую сталинскую политику» раскрестьянивания: «Великая это радость — строить прекрасную, ладную жизнь на колхозной земле».

«Таков итог многолетних горьковских раздумий над трудными судьбами русского мужика», — делает вывод та же Изабелла Нефедова.

К мнению Максима Горького прислушивались и на Западе. Даже Ленин вынужден был считаться с его мнением: «Прочитал (в «Социалистическом Вестнике») поганое письмо Горького. Думал было обругать его в печати (об эсерах), но \ решил, что, пожалуй, это чересчур. Надо посоветоваться».

Процесс над эсерами Горький характеризовал как «приготовление к убийству людей, искренне служивших делу освобождения русского народа». Письмо направил и в советское правительство на имя Рыкова, предупреждая, что смертные приговоры обвиняемым вызовут со стороны Европы моральную блокаду России. Копию письма послал Анатолю Франсу, чтоб заручиться его поддержкой.

Слово пролетарского писателя было услышано. Люди были спасены.

Но 13 июля 1925 года Максим Горький на имя Николая Бухарина отправил послание другого рода. Оно касалось крестьянских поэтов и писателей и, конечно, Сергея Есенина. Это письмо о недавно принятой резолюции ЦК «О политике партии в области художественной литературы:

«Надо бы, дорогой товарищ, Вам или Троцкому указать писателям-рабочим на тот факт, что рядом с их работой уже возникает работа писателей-крестьян и что здесь возможен, — даже, пожалуй, неизбежен конфликт двух «направлений». Всякая «цензура» тут была бы лишь вредна и лишь заострила бы идеологию мужикопоклонников и деревнелюбов, но критика — и нещадная — этой идеологии должна быть дана теперь же. Талантливый, трогательный плач Есенина о деревенском рае — не та лирика, которую требует время и его задачи, огромность которых невообразима (…) Нет сомнения, что этот умный подзатыльник сильно толкнет вперед наше словесное искусство».

«К допустимым (и даже полезным) методам руководства Горький относит «умный подзатыльник, который толкнет вперед наше словесное искусство», — видимо, не предполагая, какой реальный размах может получить эта метафора», — так комментирует указания М. Горького Наталья Сидорина.

Узнав, что пролетарский писатель предал крестьянских поэтов, Есенин прекратил с ним связь — вот почему упомянутое письмо осталось не отосланным, а Соне Есениной-Толстой сказал: «Уже не надо». А в письме другу Николаю Вержбицкому объяснил: «Все, на что я надеялся, идет прахом».

В 1926 году, после гибели Есенина, Владимир Маяковский сделает попытку объяснить, намекнуть, к чему приводят добрые советы, поданные издалека. Это он сделает в «Письме писателя Вл. Вл. Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому»:

Очень жалко мне, товарищ Горький,
Что не видно Вас на стройке наших дней.
Думаете — с Капри, с горки
Вам видней?

«Смысл письма — не усвоил», — так ответил Горький на стихотворное послание. Прозрение придет позже, когда он сам все потеряет: и личную свободу, и свободу слова, и близких, когда сам окажется заложником тирана Сталина. Тогда в сердцах скажет, напирая по-волжски на «о»: «Связался я с вами, негодяями, и сам негодяем стал».

Возможно, в то время Горький искренне не понимал, какую мину подложил под крестьянских поэтов своим доброжелательным советом дать хороший подзатыльник. Но в январе 1927 года, когда Маяковский в «Новом лефе» опубликовал свое стихотворение, Максим Горький тотчас отреагировал письмом в адрес Воронского, требуя оградить свое имя от оскорблений подобного рода. В это время уже шли переговоры о возвращения писателя на родину. Поэтому Воронский в ответном письме заверял Горького, что «Маяковский будет поставлен на место, что повторений подобного «ерничества» больше не будет». Понятно, что Воронений отвечал не только от своего, но и от имени правительства, которое прибирало к рукам все и все регламентировало.

А в 1929 году добрые советы и одобрения любимого пролетарского писателя, поданные из «прекрасного далека», вызвали взрыв возмущения и негодования. Тогда еще можно было негодовать, возмущаться и возражать, даже печатать статьи.

Когда в Советском Союзе после возвращения Горького начали активно называть его именем города, улицы, библиотеки, школы, фабрики, заводы, музеи, Карл Радек предложил всю эпоху «приблизить» к писателю Максиму Горькому и назвать ее «Максимально Горькой».

В каждой шутке есть доля шутки и правды. Чего здесь больше?

Глава 5 О Маяковском

Я не твой, снеговая уродина!

В, Маяковский

Маяковский с поразительной последовательностью шел своим путем. После юбилейной поэмы «Хорошо!», написанной к 10 годовщине Октября, он преподнес правительству «Клопа», затем «Баню» и целую галерею остросатирических портретов тех чиновников, которые строят новую жизнь: «Плюшкин», «Трус», «Подлиза», «Сплетник», «Ханжа» и т. д. Есть в его дневнике и такая запись: «Пишу поэму «Плохо».

Демьяна Бедного осудили за какую-то ничтожную басню, за то, что пел не в лад с большевистской пропагандой, а главный поэт революции обрушил целый шквал контрпропаганды. И «во весь голос» пообещал ещё поэму «Плохо». И ничего?

Через три месяца после юбилейной поэмы «Хорошо!» в поездке по Союзу Маяковский оказался в Свердловске (26–29 января 1928 года), где 17 июля 1918 года были расстреляны бывший русский император Николай II и члены его семьи. Одно дело прочитать об этом в газете скупое сообщение, другое — побывать в подвале Ипатьевского дома, где изрешечены пулями стены…

Перефразировав лермонтовские строки «На острове том есть могила, / А в ней император зарыт» Маяковский написал:

Здесь кедр топором перетроган,
Зарубки под корень коры,
У корня, под кедром, дорога,
А в ней — император зарыт.

Никаких примет, ни холмика, ни креста, ни надгробья. Вехи поставил поэт:

За Исетью, где шахты и кручи.
За Исетью, где ветер свистел,
приумолк исполкомовский кучер
и встал на девятой версте.
«На всю Сибирь, на весь Урал
метельная мура».

Запечатлел Маяковский и свою, может быть, единственную встречу с императорской семьей. Вот праздничная Москва, звон колоколов, нарядные дамы, шпалерами на Тверской рядовые, приставы, городовые.

И вижу — катится ландо,
И в этой вот ланде
сидит военный молодой
в холеной бороде.
Перед ним, как чурки,
четыре дочурки.

Нарочитая грубость «как чурки» уничтожается ласковым «дочурки». Вот этот штрих художника моментально осветил трагическую картину: их-то за что? Но в стихотворении, как и подобает революционному поэту, вывод-предупреждение буржуям:

Прельщают многих короны лучи.
Пожал те, дворяне и шляхта.
Корону можно у нас получить.
Но только вместе с шахтой.

Остались «за кадром» две неопубликованные строфы. У поэта финал был иным:

Мы повернули истории бег.
Старье навсегда провожайте.
Коммунист и человек
Не может быть кровожаден.

Словно тогда в жизни поэта произошло просветление, поворотный момент. Как некогда безапеляционно и категорично принял революцию, так перед роковым выстрелом в себя столь же категорично отверг то, чему служил двадцать лет. «Я не твой, снеговая уродина» — эту строку Маяковского цитирует Лев Аннинский. Разве в ней не слышен отзвук написанного в Свердловске стихотворения?

С 1920-х годов его верная подруга Лиля Брик и его самый близкий друг Ося Брик были секретными сотрудниками ВЧК. Можно ли поверить, что в течение 10 лет Маяковский даже не догадывался об этом?

А самым преданным другом Лили Брик после арестованного в 1925 году Александра Михайловича Краснощекова стал главный палач страны Яков Агранов.

О том, что произошло с Поэтом Революции, сказал еще Борис Пастернак:

Я знаю, ваш стих неподделен.
Но как вас могло занести
Под своды таких богаделен
На вашем великом пути?!
Этим сказано все.

К чести Есенина, его, шлявшегося по всем кабакам, трактирам и ночлежкам, никогда никаким ветром на его великом пути не заносило под своды литературных, правительственных и других богаделен. Он выиграл свою дуэль с Главным Поэтом Революции.

Лев Повицкий в воспоминаниях пишет: «Вражда к футуристам жила в нем (в Есенине — Авт.) до последних дней». Свое отношение к футуристам Есенин определил еще в статье «Ключи Марии» в 1918 году:

«Футуризм крикливо старался напечатлеть нам имена той нечисти (нечистоты), которая живет за задними углами наших жилищ, Он сгруппировал в своем сердце все отбросы чувств и разума и этот зловонный букет бросил, как «проходящий в ночи» в наше, с масличной ветвью ноевского голубя, окно искусства».

По мнению Есенина, футуризм содействовал становлению власти большевиков, укреплению их позиций и, следовательно, и на них, футуристах, лежит вина в гибели нашего отечества, в гибели нашего национального искусства.

В ответ Маяковский обронит:

Ну, Есенин,
мужиковствующих свора.
Смех!
Коровою в перчатках лаечных.
Раз послушаешь…
Но это ведь из хора!
Балалаечник!

По свидетельству Мануйлова, эти «стихи Маяковского казались Есенину самой большой обидой во всей жизни, и он не скрывал, что они его больно ранили».

К сожалению, личного, человеческого сближения Есенина с Маяковским не произошло ни в 1924, ни в 1925 году, хотя Асеев и другие отмечали эту тягу к содружеству. Об этом сочинил целую историю в мемуарах Николай Вержбицкий. Но факты — не досужий вымысел мемуариста.

Глава 6 Имажинизм и «клиштер идеологии»

В этой книге читатель наверняка обратит внимание на слово «ЧЕ-КА-ГО» — отнюдь не моим «изобретением». Придумали его остроумные, ироничные имажинисты. Те самые, кто заявил парадоксальное: «Поэт — самый страшный из палачей живого». «Развитое искусство, — по убеждению раннего Мариенгофа, — это совершенствование мастерства — формы и содержания. Это то же, что огранка булыжника, вставляемого в перстень, когда он засверкает всеми своими гранями».

В первые годы своего образования имажинизм смело и дерзко отстаивал свободное слово и отвергал навязываемую правительством идеологию. Своих воззрений теоретики имажинизма не скрывали, проповедовали их открыто и со свойственным им сарказмом.

Имажинисты в Москве, по словам В. Полонского, в «кафейный» период советской литературы были господствующим течением. «Когда большинство поэтов и поэтиков в СССР пошли прислуживаться писанием транспорантных стихов, декретовых басен и лозунгов для завертывания мыла, — имажинисты остались в стороне… С полнейшим и открытым отрицанием относились имажинисты и к «пролетаризации» литературы, к приданию ей классового характера» — писал в марте 1924 года в парижской газете «Последние новости» М. Осоргин.

Вот несколько выдержек, характеризующих позицию имажинистов по отношению к искусству и идеологии.

«Рассматривание поэзии с точки зрения идеологии — пролетарской, крестьянской или буржуазной — столь же нелепо, как определять расстояние при помощи фунтов».

«Не напоминают ли пролетарствующий «ЛЕФ» и литературные октябристы из «На посту» потемкинские деревни?»

«То, что нынче называется пролетарским искусством, это бранный термин, это прикрытие модной вывеской плохого товара. В «пролетарские поэты» идут бездарники вроде Ясинского или Князева или недоучки вроде Семена Родова. Всякий рабочий, становящийся поэтом — профессионалом, немедленно фатально порывает со своей средой и зачастую понимает ее хуже, чем «буржуазный» поэт».

«Шарлатаны от искусства, этакие критики, как Коган и Фриче, хилое, простуженное на сквозняках упадочности искусство, пытаются врачевать клиштером, (…) как врачевал Арлекино сухой кашель Панталоне, на что больной мудро возражал: «Кашель-то у меня спереди, а не сзади происходит (…) Искусство болело формой, а к нему лезли с клиштером идеологии».

Могли ли простить большевики столь ядовитые насмешки?

В стихах имажинистов 1918 года еще присутствует поощряемая новыми властями тема перерастания Октябрьской революции в мировую. У Мариенгофа читаем:

Скоро к сосцам твоим прикоснутся,
как братья,
Новые своры народов…
Еще не одна революция
Нянчиться будет в твоей зыбке.

Но в 1921 году В. Шершеневич уже напишет:

Не хотели ль мы быть паровозом
Всех народов, племен и стран?
Не хотели ль быть локомотивом,
Чтоб вагоны Париж и Берлин?
Оступились мы, видно, словом.
Поперхнулись теперь под уклон.

А в 1923 году, когда стало ясно, что расчет советского руководства на то, что вслед за Россией революция охватит страны Европы, не оправдался, он же добавит:

Победы нет! И горечь пораженья
Победой лицемерно мы зовем.

Имажинисты стали для большевиков опасны. В письме Ширяевцу от 26 июня 1920 года Есенин пишет: «Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни одной типографии не дают для нас, несоветских, а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают».

Выверты и перекосы имажинизма были устранены правительством в голодный 1922 год, после отъезда Есенина в Америку. В воспоминаниях Галины Бениславской читаем: «Денежные дела Мариенгофа были очень плохи. «Стойло Пегаса» закрылось, магазин ничего не давал, и Мариенгоф с женой, ждавшей тогда ребенка, форменным образом голодали».

Пока вместе: А, Мариенггоф, С. Есенин, А. Кусиков, В. Шешеневич
(слева направо), 1920 г.

По мнению Э. Шнейдермана, маленькая группа поэтов-имажинистов проиграла — не могла не проиграть — могучему государству борьбу за свободу творчества, за независимость поэзии от власти. Сопротивление имажинистов большевики сломили голодом. Многое объясняет, как всегда циничное, но точное их собственное выражение: «Революция духа зависит от революции брюха».

Со знанием дела Илья Эренбург напишет: «Если футуризм (…) был художественным и общественным явлением, то имажинизм мне всегда казался наспех сделанной вывеской для группы литераторов». А Владислав Ходасевич скажет еще более определенно: «Все писали стихи, и все имели непосредственное касательство к ЧК».

Тот, кто не пошел на службу к большевикам, попросту говоря, был уничтожен. Грузинов и Эрдман прошли ссылку. Афанасьев-Соловьев был расстрелян. Чернов, Шершеневич и Полоцкий умерли от чахотки, Грузинов и Шмерельсон в годы войны — от голода. Мариенгоф хоть и умер своей смертью, но был отмечен клеймом неблагонадежности до конца своих дней (Э. Шнейдерман).

Мариенгоф, вероятно, добровольно, по убеждению мог пойти на службу к большевикам. И служил он, видно, честно, поскольку от него требовалось то, что он умел и любил делать: злословить и презирать.

Окружение также могло способствовать его «переходу». Тот же двоюродный брат министр водного транспорта и его друг Борис Малкин заведующий «Центропечатью». Или его жена, Анна Борисовна Никритина, хотя до сих пор не расшифрована как агент, нет сомнения, что была связана с ЧК. (Иначе зачем было Марии Федоровне Андреевой принимать деятельное участие в ее судьбе? Именно по ее протекции Никритина перебралась в Москву и попала в Камерный театр.)

Ну а то, как советская власть обошлась с имажинистом Сергеем Есениным, вообще не имело прецедентов.

Глава 7 Вранье без романа

О Есенине писали много и многие. Но никакая ложь «друзей» не может сравниться с той гнусностью, какую сотворил лучший друг — Анатолий Мариенгоф. Для примера процитирую читателю небольшой отрывок из романа «Без вранья» (глава 14, «Плакать хочется»), может быть, наиболее яркий, а потому наиболее гнусный, который был отвергнут за вранье всеми, кто хоть сколько-нибудь знал Есенина.

«Сергей втащил свои шкафы-чемоданы и, пошатываясь не только от их тяжести, сказал:

— Вот, Толя, к тебе привез. От воров.

— От каких, Сережа, воров? Кто ж эти воры? Где они?

— Все! Все воры! Кругом воры! Кругом!.. Ванька Приблудный вор! Наседкин вор! Сестры — воровки! Пла-а-кать хочется.

(…) Поднимает крышку. В громадном чемодане мятой грязной кучей лежат — залитые вином шелковые рубашки, разорванные по швам перчатки, галстуки, платки носовые, кашне и шляпы в бурых пятнах.

А ведь Есенин был когда-то чистюлей! Подолгу плескался в медном тазу для варенья, заменявшем ванну, или под ледяным краном. Сам гладил галстук и стирал рубашку, если запаздывала прачка…

— Вот все, что нажил великий русский поэт за целую жизнь!..

Он говорил неправду, зная это: жалкое содержимое чемодана куплено на деньги Дункан, которая и десять тысяч долларов считала мусором.

— Я, знаешь ли, по три раза в день проверяю… Сволочи! Опять шелковую рубашку украли… И два галстука…

— Обсчитался, наверно. Замки-то на твоем «кофере» прехитрые. Как тут украсть?

— Подделали! Подделали ключи-то! Воры! Я потому к тебе и привез. Храни, Толя! Богом молю, храни! И в комнату… ни-ни! Не пускай, не пускай эту мразь! Дай клятву!

Не совладев с раздражением, я резко спрашиваю:

— Кто подделал? Какую клятву? Кого не пускать?

— Ваньку Приблудного! Наседкина! Петьку! Сестер! Воры! Воры! По миру меня пустят… Плакать хочется…

Сжавшись в комочек, Никритина шепчет мне на ухо, с болью, с отчаянием, со слезами на глазах:

— Сережа сошел с ума.

— Не выдумывай, Нюша… не выдумывай… На него ужасно действует водка… Проклятая медицина! Даже от этого вылечить не могут.

Обдавая водочным духом, Есенин целует меня, целует Никритину и, пошатываясь, уходит со словами: «Пла-а-кать хочется».

Да, действительно хочется плакать».


Мариенгоф в конце жизни высказал обиду, что в 1955 году «наши редакторы, литературные невежды и хамы вроде Чагина, вычеркивают из книг Есенина его посвящения мне». А, мол, когда-то «мы жили с Есениным вместе… Писали за одним письменным столом, паровое отопление не работало — спали в одной постели, согревая друг друга; все тяготы лишений, голода перенесли вместе».

«Невежды» и «хамы» (Чагин и Софья Толстая) вычеркнули из книг посвящения, как вычеркнул «друзей» из своей жизни Есенин. Да и было за что. «В грязном стойле Шершеневича, — по словам Бориса Лавренева, — поэтическая братия стряпает все то, что эхом отдается на другом континенте и прокатится по всему миру».

Мариенгоф утверждает: «Есенин уехал с Пречистенки надломленным, а вернулся из своего свадебного путешествия по Европе и обеим Америкам безнадежно сломанным». И в лад с Троцким добавляет: «другим» человеком. Какой смысл вложил, — понятно из вышеприведенной сцены с заграничным барахлом.

Только вот не являлся Есенин к Мариенгофу по возвращении! Уже хотя бы потому, что самого Мариенгофа не было в Москве. Сидел Мариенгоф с семьей у моря и ждал… Нет, не погоды. Погода была, не было денег на обратную дорогу. Всем друзьям разослал SOS о помощи. И помощь пришла, только не от тех, к кому обращался. Помощь пришла от Есенина. Сергей выслал щедро — целую сотню. Мариенгоф прыгал от радости, целовал жену и сына, теперь, имея такую сумму, не торопился в Москву, предпочитая еще понежиться у моря. А возвращался в отдельном купе мягкого вагона, накупив разных подарков и новую колыбель для сына.

И, как видим, потом «отблагодарил» своего щедрого друга, что и возмутило всех его современников, знавших всю эту историю.

О том, как было в действительности, Мариенгоф запамятовал. Вспомнила его супруга, Анна Борисовна Никритина (воспоминания не опубликованы):

«1923 год, август. Мы в Одессе, у нас сын. Мы без денег, в долгах. И вдруг телеграмма от Есенина и деньги: выезжайте немедленно!

Как он почувствовал, что мы без средств? — не знаю… Но радости нашей не было конца.

Мы кладем своего месячного сына в чемодан без верхней крышки — это у нас что-то вроде коляски — и едем в Москву. В Москву на встечу с Сережей!»

Илья Шнейдер тоже вспомнил об этих злополучных чемоданах, но совсем иначе, чем Мариенгоф. Вот его рассказ о том, что было с Есениным после отъезда Айседоры в Кисловодск на гастроли: «Есенин ночью вернулся с целой компанией, которая к утру исчезла вместе с Есениным, сильно облегчившим свои чемоданы: он щедро раздавал случайным спутникам все, что попадало под руку. На следующий день Есенин пришел проститься — чемоданы были почему-то обвязаны веревками.

— Жить тут один не буду. Перееду обратно в Богословский — ответил он на мой вопрошающий взгляд.

— А что за веревки? Куда девались ремни?

— А черт их знает! Кто-то снял.

И он ушел. Почти навсегда».

По-другому рассказала и Мэри Дести:

«Сергей привез в Россию из поездки множество костюмов, пар обуви, плащей, пальто, шелковых рубашек, пижам и массу денег, и все это он собирался расшвыривать, как сумасшедший, своим приятелям…

(…) Вышло так, что Мариенгофу и многочисленным приятелям Сергея много что перепало из бесчисленных костюмов, обуви, в общем всего гардероба Сергея, с которым он вернулся и который так щедро раздавал, что в конце концов остался ни с чем».

А кому всегда служил Мариенгоф, видно из его слов:

«Первые недели я жил в Москве у своего двоюродного брата Бориса (по семейному Боб) во втором доме Советов (гостиница «Метрополь»). При входе матрос с винтовкой, вход по пропускам… В первый же день пришел (…) Бухарин… В тот же вечер решилась моя судьба. Через два дня я уже сидел за большим столом ответственного литературного секретаря издательства ВЦИК».

В раннем творчестве Мариенгоф призывал к массовому террору:

Святость хлещем свистящей нагайкой…
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.

И хотя Есенин сам допускал выпады против религии на раннем этапе революции — их расхождения были видны невооруженным взглядом. Вот мнение критика Львова-Рогачевского:

«Никакая каторга с ее железными цепями не укрепит и не свяжет этих заклятых врагов не на жизнь, а на смерть. Сам же Мариенгоф проводит резкую непереходимую черту между творчеством обоих мнимых друзей».

Зинаида Райх и Айседора Дункан не любили Мариенгофа, он их тоже. Мариенгофа не любили и в Константиново. Александр Никитич на вопрос жены Татьяны Федоровны (отец и мать Сергея) ответил:

— Мерин-Гоф? Ничего, кормится он, видно, около нашего Сергея.

Дочь Есенина и 3. Райх, Татьяна Сергеевна в разрыве отношений родителей винит Мариенгофа, которого Зинаида Николаевна «не переваривала»: «О том, как Мариенгоф относился к ней, да и вообще к большинству окружающих, можно судить по его книге «Роман без вранья».

С этим нельзя не согласиться.

Что собой представлял А. Мариенгоф, читатель поймет хотя бы из этого небольшого эпизода.

В Москве он поселился со своим гимназическим товарищем Малабухом (Григорий Колобов) в квартире одного инженера. У инженера была старая мать, которая подсматривала и подслушивала, заподозрив в них тайных агентов правительства.

(Впрочем, они и были таковыми).

«Тогда-то и порешили мы сократить остаток дней ее бренной жизни. Способ, избранный нами, поразил бы своей утонченностью прозорливый ум основателя иезуитского ордена» («Роман без вранья» гл. III).

Такой иезуитский утонченный способ находит Мариенгоф и в литературе: одним ударом уничтожить нескольких есенинских друзей, а самому при этом остаться сторонним наблюдателем. Вот его отзыв о Пимене Карпове и Петре Орешине: «Жизнь у них была дошлая… Петька в гробах спал… Пимен лет 10 зависть свою жрал… Ну и стали, как псы, которым хвосты рубят, чтобы за ляжки кусали (…) Есенин рассвирепел: «А талантишка-то на пятачок сопливый (…), ты попомни, Анатолий, как шавки за мной пойдут… подтявкивать будут». Еще большая ненависть к Клюеву: «В патоке яд, не пименовскому чета, и желчь не орешинская».

Такую ненависть и злобу обрушивает Мариенгоф на головы есенинских друзей, но эту злобу он вкладывает в уста Есенина. Мол, это он так отзывается о своих друзьях. Нет, Есенин не был бы Есениным, если б позволил себе так говорить о людях вообще, а о друзьях в особенности. Чтоб убедиться в этом, достаточно прочитать душевные воспоминания о Есенине Петра Орешина, написанные с огромной любовью и доброжелательством.

«Есенин во всем был прост и деликатен», но «пожалуй, наибольшее расположение питал к Петру Орешину. Их связывало многое и в прошлом, и в настоящем», — это слова Василия Наседкина, к ним стоит прислушаться.

Кто же, по мнению Мариенгофа, «распространяет» клевету о Есенине? Давайте послушаем:

«Шнейдер поторопился жениться на некрасивой Ирме Дункан, приемной дочери Изадоры, чтобы разъезжать по Европе и обеим Америкам в таких же моднейших щегольских пиджаках, как Есенин. Но… не вышло. И вот он, сидя на Пречистенке в опустевшем особняке, захлебывается желчью.

(…) Слова, как блохи продолжают прыгать с языка:

— Сергей Александрович только и мечтал греметь на оба полушария, как лорд Байрон. Шнейдер хихикает, демонстрируя целую кипу газет, журналов, Есенин в них существует только как молодой супруг знаменитой босоножки Айседоры Дункан.

В далеком детстве жирная коричневая пенка в молоке вызывала у меня физическое отвращение. До судорог в горле!

Теперь такое отвращение вызывает этот администратор».

Сцена написана так ярко и образно, что у читателя и впрямь остается впечатление, что это Шнейдер виноват в распространении смрада и чада. Но чадит-то Мариенгоф!

В главе «Мартышка» Мариенгоф описывает «мальчишник». Разговор, помеченный концом осени 1922 г., идет о предстоящ;ей женитьбе на Никритиной, о том, как женщины разбивают мужскую дружбу. Шершеневич советует за это женщин душить или, как людоеды, съедать своих жен. «А через 3 месяца 31 декабря 1922 года я женился». В главе действуют; «жирный гном Рюрик Ивнев, Шершеневич, М.Л., критик Л.Б. и Есенин. Есенин при этом «лихо свистнул, заложив в рот четыре пальца».

Есенин уехал с Айседорой Дункан в мае 1922 г., а вернулся в августе 1923. Следовательно, его не было ни на «мальчишнике», ни на свадьбе Мариенгофа. Это знали все, забыть это Мариенгоф не мог. Ну, допустим, это мелочь. Дальше — больше. По Мариенгофу:

«К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади.

Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только после настойчивых писем, жалоб и уговоров (…) начинал советоваться, как быть с сестрами — брать в Москву учиться или нет (…) Может быть, и насовсем оставить в деревне (…), мало-де радости трепать юбки по панелям и делать аборты.

— Пусть уж лучше хлев чистят да детей рожают.

(…) Сестер же своих не хотел везти в город, чтобы, став «барышнями», они не обобычнили его фигуры. Для цилиндра, смокинга и черной крылатки (о которых тогда уже он мечтал) каким превосходным контрастом должен был послужить зипун и цветистый ситцевый платок на сестрах, корявая соха отца и матери подойник».

Напомню, что во всех письмах из-за границы Есенин просил Анатолия помочь материально Кате, которая жила и училась в Москве и была на иждивении Сергея. Помочь ей сам не мог по условиям того времени. Очень беспокоился о сестре. Но ни разу Мариенгоф не откликнулся на просьбу друга. После отъезда Сергея ей перестали давать и ту долю, которая причиталась от «Стойла Пегаса». Собственно говоря, еще и по этой причине началось между ними охлаждение.

Как уверяет Илья Шнейдер, в «нашумевшем «Романе без вранья» единственный верно описанный Анатолием Мариенгофом эпизод из эпопеи Дункан-Есенин, это их первоначальное знакомство».

Похоже, что это правда, потому что многократно подтверждается фактами. Но после всего вранья, даже когда Мариенгоф хочет сказать что-то доброе и хорошее, ему не веришь. Вот отрывок из главы «Сын» (в сокращении):

Александр Никитич и Татьяна Федоровна Есенины — отец и мать поэта, 1905 г.

«Никритина забрюхатела. А камерный театр собирался в за-граничную поездку…

Александр Яковлевич Таиров, косясь на ее округлость, столь для него антиэстетическую, искренне возмущался:

— Театр едет на гастроли в столицы мира, а вы рожать вздумали! Что это за отношение к театру? Актриса вы или не актриса?

А Изадора Дункан нри каждой встрече нежно гладила Никритину по брюшку:

— Это чудно! Я буду обожать вашего малютку. Я буду ему бабушка.

— А вот Таиров ругает мою обезьянку.

— У него очень маленькое сердце! — сказала Изадора. — (…) Один ребенок Никритиной — это больше, чем весь камерный театр».

Есенин звал Анну Борисовну Никритину Мартышкой, Обезьянкой (Мартышон). Так называет ее и Анатолий Мариенгоф в «Романе без вранья».

Факты свидетельствуют: сын у Никритиной родился 10 июля 1923 года. Есенин и Дункан уехали 10 мая 1922 года, т. е. более года отсутствовали. Если Айседора до отъезда «нежно гладила по брюшку», то хочется посочувствовать бедной Анне Борисовне. Сколько же ты носила своего первенца — полтора или два года?!

Вся эта сцена выдумана от начала до конца. Мариенгофа совсем не смущает даже такая подтасовка фактов, которую любой читатель легко может проверить: Камерный театр Таирова уезжал на гастроли в конце лета, то есть после рождения Кира. Но Никритина сама отказалась ехать, объясняя это тем, что Таиров, якобы, не согласился взять визу на Мариенгофа.

Успокаивая жену, Мариенгоф сказал:

— Ничего, не огорчайся, дорогая! Роди мне сына, а в Европу я тебя повезу в будущем году.

И возил. И в 1924, и в 1925, и 1927 гг. Заграницу надо было заслужить. И служил он новым господам, которые именовали себя товарищами. Так и слышишь «за кулисами» голос хозяев: «Нет, Анатолий Борисович, за границу мы вас на пустим. Сейчас вы здесь нужны. Есенин возвращается, он теперь вдвойне опаснее стал. За ним глаз да глаз нужен. Нам надо знать, чем он дышит, над чем работает, где свои антисоветские поэмы печатать собирается. Их нельзя допускать к читателю. А за границу мы вас с женой в будущем году непременно отправим». Так и было. Из шести подготовленных Есениным за рубежом сборников ни один не появился в печати в 1923 году. О поэмах «Страна негодяев» и «Черный человек» и говорить не приходится: поэмы при жизни Есенина опубликованы не были.

Так новая власть учила непокорного поэта.

Порывая с имажинистами, Есенин в письме Мариенгофу предрекал: «Тебя ветром задует в литературе». И был прав. Мариенгоф забыт был еще при жизни.

В воспоминаниях «Последний имажинист» Рюрик Ивнев рассказывает:

«Позже Мариенгоф написал несколько пьес. Но ему поразительно не везло. Если даже какая-нибудь пьеса и была принята, то через некоторое время ее запрещал репертком. Так было и с пьесой «Наследный принц». Самым тяжелым в жизни Мариенгофа была потеря сына. Это было в Ленинграде, куда он переселился в 30-е годы. Мальчик, наслушавшись о самоубийстве Есенина, не по летам развитой, умный и талантливый, вдруг неожиданно, без всяких тому поводов, повесился. Это произвело очень тяжкое впечатление как на А. Никритину, так и на Анатолия, и долгое время было очень трудно говорить с ними об этом».

Есенин любил детей. Новорожденного Кира (Кирилла) встретил как родного, хотел стать его крестным отцом. Пообещал: купель будет из шампанского, а вместо псалмов и молитв он напишет по такому случаю цикл стихотворений.

К сожалению, этому не суждено было осуществиться.

Умный, не по годам развитой, в 16 лет написавший драму «Робеспьер», Кир не мог не понять закулисную интригу заговора против Есенина и неблаговидную роль самого дорогого ему человека — отца и друга. И произошла катастрофа. Катастрофа, которой могло не быть, если бы отец и сын объяснились своевременно. Разве дело в них, в имажинистах, обвиненных Борисом Лавреневым в статье «Казненный дегенератами»? Они были только послушным орудием в других руках и сыграли свою гнусную роль. Но Есенин знал, кому служили все имажинисты. И хотя порвал с ними и вышел из объединения, он первым протянул руку Мариенгофу. Пусть это было формальное примирение, но оно было.

Общеизвестен отзыв С.Т. Коненкова на вышедший роман Мариенгофа «Роман без вранья». Сергей Тимофеевич назвал его «Романом вранья».

Недавно опубликована статья Ф. Раскольникова, в которой есть такие строки: «Вскоре после самоубийства Есенина Мариенгоф написал о нем «Роман без вранья». Ленинградское отделение Госиздата попросило меня написать предисловие. Я прочел рукопись, но от предисловия отказался. Мне показалось, что это не «Роман без вранья», а вранье без романа».

«Роман без вранья» стал нарицательным явлением советской литературы — дань времени, где господствовала наглая, бесстыдная ложь. Это литературный памятник гнусности и подлости. Вспоминает Илья Шнейдер:

«Много написали и наговорили о Есенине — и творил-то он пьяный, и стихи лились будто бы из-под пера без помарок, без труда и раздумий. Все это неверно. Никогда ни одного стихотворения в нетрезвом виде Есенин не написал».

Августа Миклашевская: «Читая «Роман без вранья» Мариенгофа, я подумала, что каждый случай в жизни, каждый поступок, каждую мысль можно преподнести в искаженном виде».

До какой низости, подлости, гадости и цинизма мог опуститься человек. И почему? Зависть руководила им или что-то другое?

Мариенгофа осудили все, и все от него отошли. Он остался в полном одиночестве. Любил только жену и сына. Привязанностей больше никаких, разве только писательское дело. Но печатали его исключительно мало. В книге он пишет, что любил Василия Ивановича Качалова (Шверубовича), но и здесь, верный себе, не удержался от злопыхательства. О таких людях говорят: Бог ему судья! Но осудил его самый близкий и дорогой для него человек, осудил сын. Осудил и ушел от него навсегда! Ушел к Есенину.

О таких, как Мариенгоф, говорили: ради красного словца не пожалеет и отца. Свой творческий метод — «дать зрителю по морде», якобы позаимствовал у Чехова. Вот в этом весь Мариенгоф. Добросовестно излагая якобы только факты, оставаясь всегда в стороне, он чужими руками «дает по морде» всем своим друзьям. Кто же из читателей знает, что факты «перевернуты»? Рюрик Ивнев предупреждал:

«Есенина знают оболганным и урезанным…

Есенин не был никогда ни мелочным, ни мстительным, Благородство души не позволяло ему искать союзников для борьбы с бывшими друзьями».

На чем держался имажинизм и его служители? Это стало понятно тотчас, как уехал Есенин. Уже через четыре месяца все пришло в упадок. Не было посетителей, не стало дохода. Ходили ведь только на Есенина, а Есенин теперь в отъезде.

Мариенгоф в письме Старцеву от 12 сентября 1922 г. пишет: «Настроение неважное… С кафе дрянь. Стали закрывать в 11. Кончился наш Помгол!»

Положение было бедственным настолько, что в Москве оставались только Мариенгоф и Гр. Колобов. Остальные разбежались по перифериям, где можно было пережить голод. В то же время Мариенгоф в ответных письмах Есенину сознательно передергивает факты: дескать, все по-старому в Москве. «Все действующие лица (Богословской коммуны) живы и здоровы… Есенинские родственники тоже в порядке и здравии. Магазинские дивиденды получают полностью. Катюшу видел раза два. Теперь ее в Москве нет».

В действительности было все не так. В августе пожар в Константиново уничтожил более двухсот строений. Есенинские родственники бедствовали, как все погорельцы в деревне, а Кате пришлось уехать из Москвы, потому что жить было не на что, и дивиденды она, конечно, не получала. Да и сам Мариенгоф уже укладывал чемоданы, чтобы отправиться с женой в Коктебель или Одессу, в теплые и хлебные края.

Без стыда и совести передернул Мариенгоф и факт относительно танцевальной школы Дункан, о которой очень беспокоилась Айседора, но помочь не могла.

Из писем Есенина И. Шнейдеру: «Изадора в сильном беспокойстве о Вас. При всех возможностях послать Вам денег, как казалось из Москвы — отсюда, оказывается, невозможно».

А Айседора ждала приезда школы. Подготовляя почву, по словам Есенина, «мчалась в автомобиле то в Любек, то в Лейщиг, то во Франкфурт, то в Веймар». Ждал и Есенин и 13 июля 1922 г. писал: «Милый, милый Илья Ильич! Со школой, конечно, в Европе вы произведете фурор. С нетерпением ждем Вашего приезда».

А Наркомпрос 21 июля 1922 г. постановил: «Гастрольную поездку школы Дункан в Америку признать нежелательной». А Мариенгоф, зная о решении правительства, в том же письме Ивану Старцеву от 12 сентября 1922 г. пишет: «Вчера был на прощальном вечере Ирмы Дункан. На днях уезжают. Изадора с ними поступила погано. Попросту: плюнула, ни денег, ни писем, а выезжать — изволь».

Спрашивается, при чем же здесь Айседора Дункан? Советское правительство постаралось сорвать гастрольную поездку детей в Америку, не пустили их и в Европу. А выезжать на гастроли по России — «изволь». Советское правительство школу не содержало. Школа кормила себя сама, какую-то помощь оказывала Америка (АРА), но ее было явно недостаточно. Так же будет и в 1924 году. Отказавшись выпустить детей на гастроли за рубеж, где они могли заработать на свое содержание, правительство обрекло школу на закрытие.

Что руководило Мариенгофом и подвигло на эту и подобную ложь? Наверно, как всегда, зависть — одно из самых ядовитых свойств человеческой натуры: Есенину все — слава, почет, уважение и самая знаменитая женщина мира! Справедливо ли это? Почему он, Мариенгоф, должен прозябать в тени и довольствоваться второстепенной ролью? Совсем по Пушкину: умный, образованный, даровитый писатель Мариенгоф — Сальери и легкомысленный, малообразованный крестьянский Моцарт — Есенин.

Начинал с передергивания фактов и очернительства, а окончил наглой, бесстыдной ложью — «Романом без вранья». В предисловии к нему А. Мариенгоф рассказал о той реакции, которую вызвала книга в 1920-е годы:

«Николай Клюев при встрече, когда я протянул руку, заложил за спину и сказал: «Мариенгоф! Ох, как страшно!»

Покипятился, но недолго чудеснейший Жорж Якулов. Почем-Соль (Григорий Романович Колобов — товарищ мой по пензенской гимназии) оборвал старинную дружбу. Умный, скептический Кожебаткин (издатель «Альционы») несколько лет не здоровался.

Совсем уж стали смотреть на меня волками Мейерхольд и Зинаида Райх, Но более всего разогорчила меня Изадора Дункан, самая замечательная и самая по-человечески крупная женщина из всех, которых я когда-либо встречал в жизни. И вот она — прикончила добрые отношения… О многом я в «Романе» не рассказывал. Почему? Вероятно, по молодости торопливых лет. Теперь бы, думается, написал полней. Но вряд ли лучше».

Жаль, что это предисловие не попало в книгу. Думаю, оно явилось бы некоторым покаянием перед памятью друга.

Но вот что интересно. Первая книга А. Мариенгофа «О Сергее Есенине. Воспоминания» была издана в Москве в 1926 году. Вторая — под названием «Роман без вранья» — в Ленинграде, в 1927 году. Когда же успела Айседора прочитать роман? В рукописи? Факт заслуживает внимания исследователей.

В. Чернявский писал о «Романе…»: «Выпуск 10 000 экземпляров книжки Мариенгофа явно поощряется, а простая популяризация поэта вредна и недопустима… Она раскупается и имеет успех (говорят: «Очень интересно!»), и ее развязная фельетонность, насквозь пропитанная запахом мариенгофского пробора, конечно, не бездарна… Противны очень (…) некоторые места — до зловредности, а мне лично — весь тон книжки».

Наделенный от природы редчайшим поэтическим даром, Есенин обладал не менее редким обаянием, умением дружить, быстро сближаться с людьми, всегда быть верным в дружбе. Со всеми своими женами, законными и незаконными, он умел поддерживать добрые отношения. Аристократ телом и духом, Есенин, которого знала вся Москва, да что там Москва — вся Россия, рубаха-парень, широкая натура, на деньги которого мог выпить любой примазавшийся новоиспеченный друг, — Есенин в «Романе без вранья» предстал как самый настоящий сквалыга, сутенер, пьянь кабацкая, ни родителей не почитает, ни друзей в грош не ставит. Жалкое, отвратительное зрелище!

Это было неслыханное предательство! «Нож в спину». И что вдвойне усугубляет вину Мариенгофа, написал он это не при жизни Есенина — эту гнусность он водрузил на есенинскую могилу — в 1927 году. А исправленный и дополненный вариант вышел в 1965 г..

Все, знавшие Есенина, дружно осудили этот опус, но он создавался для тех, кто не знал Есенина лично, кто мог поверить и принять за правду любую мерзость — ведь писал же лучший друг Есенина! Откуда было знать молодым, что все друзья Есенина состояли на службе правительства и просто обязаны были выполнять его требования. Они и выполняли в меру желаний и способностей. Об этом предостерегал и К.Л. Зелинский директора Государственного издательства художественной литературы А.К. Котову в 1955 году, предлагая подготовить и выпустить в 1957 г. сборник «С. Есенин в воспоминаниях современников»:

«Отсутствие литературы о Есенине привело к тому, что в представлениях пхирокого читателя — и, что особенно неприятно, в восприятии молодежи — наиболее достоверными кажутся воспоминания его «друга» Мариенгофа «Роман без вранья», произведения, как известно, лживого, тенденциозно искажающего факты и всецело отбрасывающего Есенина в буржуазно-декадентский лагерь.

Ничто не нанесло такого удара репутации Есенина как советского поэта, нежели этот ловкий «Роман без вранья». В этом меня убедили встречи с читателями на шести вечерах, посвященных творчеству Есенина в связи с его 60-летием…

Очевидно, на нас лежит долг «отмыть» поэта от той лжи и грязи, которой залепил Мариенгоф Есенина, восстановить правду».

И в письме Н. Вержбицкому от 3 февраля 1956 г. К.Л. Зелинский пишет:

«Необходимо в глазах широкого I читателя отмыть облик Есенина от той грязи, какую на него налепили его лжедрузья. Трудно, в частности, измерить тот вред, какой нанесла репутации Есенина пресловутая книжка Мариенгофа «Роман без вранья».

Вы же знаете, что в этой книжке крупицы бытовой правды перемешаны с таким количеством порочащей поэта выдумки, что в целом эта книга явилась тем свинцом, который погрузил Есенина в болото нечистой обывательской молвы. В книжке Есенин изображен спекулянтом, который спекулировал солью, кишмишем, изображен двурушником и негодяем, измывающимся над своим отцом, матерью и сестрами, изображен растленным и циничным представителем богемы, который, по уверению своего якобы «друга», обожал заплеванные панели и презирал родную деревню.

Если Дантес убил Пушкина, то Мариенгоф на добрые три десятилетия убил славу Есенина как советского поэта и помог людям из блатного мира, которые по сей день сочиняют всякие фальшивки «под Есенина», распространяя их в рукописи (вроде «Послания Демьяну Бедному», «Исповеди проститутки» и др.)

…Из сказанного вовсе не следует, что нужно в чем-то приукрашать Есенина или что-то скрывать от читателя. Можно и должно говорить о трагедии Есенина… По освещать ее со стороны истории, а не со стороны «Стойла Пегаса».


Маститый критик и литературовед не верит в есенинское авторство «Послания евангелисту Демьяну Бедному», но интересно его замечание, что «люди из блатного мира распространяют их в рукописи». А заключенные сталинских лагерей не сомневались в есенинском авторстве «Послания…». И среди людей «из блатного мира» было немало великих умов России. К сожалению, «Исповедь проститутки» мне видеть не пришлось.

Уничтожающая, беспощадная характеристика дана Мариенгофом Илье Шнейдеру, которого большевистское правительство приставило к Айседоре, конечно, не только в качестве администратора и переводчика. Безусловно, он был доносителем и сексотом. Но разве не такую же роль играл Мариенгоф при Есенине?

Может быть, он посчитал несправедливым, что их, имажинистов, печатно заклеймили «убивцами» и «дегенератами», а Илья Шнейдер остался чистым?

А. Козловский замечает, что первые публикации воспоминаний 1926 года Мариенгофа о Есенине и друзьях не были такими циничными. Они «были встречены критикой благожелательно. Журнал «На литературном посту» отмечал, что написаны они с большой нежностью и дают ряд интересных черт из жизни покойного поэта.

Но в следующем, 1927 году появился «Роман без вранья», который был воспринят всеми, знавшими Есенина, как клевета на него».

Почему так изменилось отношение Мариенгофа к покойному другу?

Да потому, что изменилось отношение советской власти к поэту. Выступил главный идеолог Николай Бухарин и дал установку и направление, как смотреть на Есенина и оценивать его творчество. Это будет первая большевистская «критика», которая положит начало беспардонной, беззастенчивой травле инакомыслящих.

Мариенгоф и друзья-имажинисты точно и своевременно выполнят указание правительства. На смену литературным статьям Троцкого, написанных язвительно, с сарказмом, но тонко, остроумно и даже с любовью к поэту, пришла подзаборная бухаринская брань с «кобелями» и «сисястыми бабами» и именно она стала олицетворением литературы скотного двора, о чем в свое время писал Есенин.

Ну, а что касается Ильи Шнейдера, то и тут все ясно: в 1949 году Илья Шнейдер был репрессирован. Не знаю, что инкриминировали Шнейдеру следователи, но, думаю, не последнюю роль сыграли изданные им мемуары, пронизанные большой душевной теплотой к Айседоре и Есенину. И тотчас, в 1950 году, Мариенгоф напишет новые воспоминания и по-новому поглумится над своим бывшим единомышленником.

Писатель Максим Горький сурово осудил «Роман без вранья».

Когда некий писатель Лутохин Далмат Александрович в письме 16 сентября 1927 года напишет М. Горькому: «Понравился мне «Роман без вранья» Мариенгофа. В нем много искренности и свежести. От романа у меня осталось подозрение, что Есенин покончил с собой, заразившись нехорошей болезнью. Или с перепою?» М. Горький ему ответит:

«Не ожидал, что «Роман» Мариенгофа понравится Вам, я отнесся к нему отрицательно. Автор — явный нигилист, фигура Есенина изображена им злостно, драма — не понята».

Нет, уважаемый Алексей Максимович, недооценили вы Мариенгофа! Нигилист и циник — это точно, он этого не скрывал никогда. А вот драму Есенина он знал и понимал как никто другой. Читайте у Мариенгофа:

«Есенин был невероятно горд и честолюбив. Он считал себя первым поэтом России. Но у него не было европейского имени, мировой славы. А у Изадоры Дункан она была! Во время их поездки по Европе и Америке он почувствовал себя «молодым мужем знаменитой Дункан». Надо сказать, что ничтожные журналисты, особенно заокеанские, не очень-то щадили его. А тут еще болезненная есенинская мнительность! Он видел этого «молодого мужа» чуть не в каждом взгляде и слышал в каждом слове. А слова-то были английские, французские, немецкие — темные, загадочные, враждебные. Языков он не знал.

И поездка превратилась для него в сплошную пытку, муку, оскорбление. Он сломался. Отсюда многое.

Вина Изадоры Дункан, как сказали бы мы сейчас, была объективной».

Вот так, предельно откровенно, четко и ясно: всему миру представить Есенина сутенером-апашем, и соответственную роль отводили Айседоре Дункан. Вот, мол, откуда есенинские строки об Айседоре:

Излюбили тебя, измызгали —
Невтерпеж…

И о себе:

Я обманывать себя не стану.
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?

Должно быть, поначалу Есенин действительно поверил в возможность сдружить, сблизить, «повенчать» два великих народа, потому ехал на Запад с распахнутой душой. Да и как было не верить, если это была идея вождя революции.

Дар поэта — ласкать и карябать.
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.

Из книги Матвея Ройзмана «Все, что помню о Есенине»:

«Есенин написал Мариенгофу в июне 1925 года: — Я заслонял тебя, как рукой пламя свечи от ветра, А теперь я ушел, тебя ветром задует в литературе».

А наедине Матвею Ройзману якобы сказал: «Мариенгоф нигде служить не сможет. Он — сам четвертый. Закроетесь, им нечего будет есть. Я удивился: после всего, что натворил Анатолий, Есенин проявлял о нем заботу».

Затыкал, затыкал Матвей Ройзман себе рот, как бы чего лишнего не сболтнуть, да и брякнул под занавес: «После всего, что натворил Анатолий!»

Как показало время, Есенин тоже недооценивал способности своего друга, и забота, и тревога о нем были необоснованны: большевистские руководители не дали умереть с голоду Мариенгофу и его семье. Закрылось «Стойло Пегаса», но открылось кафе «Калоша», которым теперь единолично владел Мариенгоф.

Матвей Ройзман в своей книге «Все, что помню о Есенине» не обошел молчанием «печально известный «Роман без вранья» своего собрата по перу, но «ушаты цинизма» объясняет тем, что Мариенгоф просто-напросто забыл некоторые факты или сохранил в памяти какие-то части их, своеобразно преломленные. Ройзман пишет о своем разговоре с Мариенгофом летом 1927 года, вскоре после выхода книги. Он утверждает, что Мариенгоф, узнавший о своих оплошностях, обещал во втором издании «Романа» все исправить. Но, добавляет здесь «мемуарист», резко встреченная критикой книга не была переиздана, и Мариенгоф, таким образом, просто не имел возможности исправить свои досадные ошибки.

В. Базанов опровергает эти свидетельства: «Второе издание Мариенгофа с теми же «ушатами цинизма» вышло в 1928, а третье — в 1929 году».

Матвей Ройзман, видно, запамятовал не только это. В своих воспоминаниях 1926 года, опубликованных в сборнике «Памяти Есенина», «никому неведомый «собрат по перу» суконным языком, с провалами в безграмотность, Ройзман писал о моментах личных встреч с Есениным, которые, может быть, выявят новые данные, характеризующие его как человека» (В. Базанов). Именно такую скромную задачу ставил автор в первом варианте, и занимали его воспоминания всего десять страничек. А опубликованный почти через полвека новый вариант воспоминаний — более пятнадцати авторских листов, 272 страницы! И задача теперь стояла глобальная: показать себя лучшим другом Есенина. Потому и издание вышло огромным тиражом — в 100 тыс. экземпляров.

Уже первые отклики на воспоминания Матвея Ройзмана предупреждали читателя «осторожнее подходить к авторской интерпретации фактов».

Исследователь-есениновед В.В. Базанов категорически возражает:

«С этим невозможно согласиться, ибо и сами факты (а не только их интерпретация) оказываются подчас весьма сомнительными». Он подверг мемуары тщательному анализу и сделал вывод: «Не вызывают доверия и подробнейше описанные эпизоды», «незнание фактов биографии поэта», «насколько далеки от истины суждения «мемуариста». И само слово «мемуарист» везде взято в кавычки.

Все верно, никакой он, Матвей Ройзман, не мемуарист, а чекист. Но Есенина-то он действительно знал. Так почему же с этой книгой он так оплошал? Почему допустил столько «проколов» в своих солидных мемуарах?

А откуда было Матвею Ройзману знать биографию Есенина? Близким другом он никогда не был, в деревню к себе Есенин его не приглашал. От чекистской слежки сотрудников «Стойла Пегаса» ушел еще в 1922 году, автобиография Есенина в изданных книгах более чем скромная, а хлынувшая в 60-е годы мемуарная литература в основном носила такой же заказной, лживый характер. Единственный друг из имажинистов Мариенгоф умер в 1962 году, следовательно, консультировать и исправить досадные оплошности было некому. Но следует обратить внимание на весьма существенное замечание Ройзмана. Большинство мемуаристов пишут, что не было более везучего и счастливого человека, чем Есенин: и жар-птицу, Айседору, за хвост поймал, и счастье за ним по пятам ходило, и всего, чего хотел, добился при жизни. А Матвей Ройзман, хорошо зная ситуацию тех лет, вдруг заявляет: «Есенину не везло при жизни, но то, что обрушилось на него после смерти, ни в какое сравнение с этим не идет».

В 2005 году в Бресте вышло серьезное исследование Петра Ивановича Радечко «Троянский конь репутации Есенина». Автор убедительно доказал, что «Роман без вранья» был написан Мариенгофом по заказу большевистских вождей и не должен браться на веру серьезными исследователями жизни и творчества Сергея Есенина.

Глава 8 Штрихи к портрету Бурлюка

Об отношениях Сергея Есенина и Давида Давидовича Бурлюка написано мало. Бур люк — поэт и художник, «отец» и пропагандист русского футуризма — короче говоря, фигура достаточно колоритная. Но так и остался известным лишь узкому кругу литературоведов. Каковы его взгляды? На чью сторону баррикады встал на изломе истори?

Известно, что Бурлюк покровительствовал поэтическому таланту Маяковского, который сразу занял одно из ведущих мест в поэзии и революции. Ученик решительно заявил: «Принимать или не принимать революцию — такого вопроса для меня не было. Моя революция». А что же учитель-Бурлюк? Если его убеждения были столь же революционны, почему он уже в апреле 1918 года уехал из революционной Москвы? Не просто уехал, а отступал на восток вместе с колчаковской армией. Переезжая из города в город, добрался до Владивостока, где жил до 1920 года. Активно участвовал в деятельности группы «Творчество», в которую входили Н. Асеев, С. Третьяков, С. Алымов, П. Незнамов, Н. Чужак и другие. Когда японская армия оккупировала Владивосток, Д. Бурлюк уехал в Японию, а в августе 1922 года — в США.

Бурлюк и Есенин появились в Нью-Йорке почти одновременно — с разницей в один месяц. Впрочем, Бурлюк успел наобещать Есенину и американским читателям переводы стихов, поэзо-вечера и прочее. Наобещал — и исчез. И объявился только накануне анонсированного на 22 декабря в нью-йоркском Парк-Паласе вечера. То есть сначала он участвует в провале есенинских планов, а потом, как ни в чем не бывало, является с приглашением на вечер, предлагает показывать Есенину Америку и американцев, как о том пишет Морис Мендельсон.

Спрашивается: мог ли Бурлюк быть гидом для Есенина? Конечно, нет. Не для этого пришел он к Есенину. И не хотел уходить не солоно хлебавши, не выполнив возложенного на него поручения.

Прибыв в США, Бурлюк первым делом объявил себя, как значится в «Библиографическом словаре» 2000 года, «первым истинным большевиком в литературе», подчеркивая, что «и на чужбине ведет неустанную работу пером в защиту Советской родины моей».

Возникает закономерный вопрос: почему этот «истинный большевик» предпочитал неустанно защищать Советскую родину на другом полушарии земли и даже не пытался вернуться в СССР? Противоречия здесь нет. Самых преданных и надежных людей чекисты внедряли везде. Например, отступая с колчаковской армией, надежные люди могли проследить путь увозимого белыми царского золота. Таким образом проясняется гражданская позиция Давида Бурлюка. Недаром же его заслуги были отмечены, он дважды приезжал в СССР.

Знал ли Есенин, кому служит отец футуристов в Америке, трудно сказать, но решительно не стал сотрудничать с «большевиком в литературе» и участвовать в большевистских мероприятиях.

В 1929 году Давид Бурлюк охотно откликнулся на просьбу Софьи Толстой-Есениной собрать и прислать для музея материалы о пребывании Есенина в Америке:

«Я соберу здесь весь материал о есенинских днях в Америке:

Номера газет того времени,

Отдельно рисунки гостиниц (одну — «Валдорф» — начали ломать),

Фото с картины Григорьева «Детство Есенина»(…),

И свои воспоминания о 3–4-х встречах с Есениным здесь,

Адрес Ветлугина, «секретаря», он теперь издатель журнала (американского) «Paris-Comet». (Надо читать, не секретаря, а осведомителя).

Если Вы мне поможете провести мои воспоминания, книжку о нем или же в журналах — толстых Москвы или Ленинграда, я приступаю к работе, получив от Вас указание, что мой труд не пропадет неопубликованным.

(…) Очень интересен скандал у еврейского поэта Манилейба, у меня имеется подробная запись очевидца…» (Нью-Йорк, до 19 октября 1929 г.)

(…) По поводу обещанных материалов о Есенине: «Теперь здесь обещаний уже не даю, но берусь вскорости за перо о Сер. Ал. Ее., изложу все, как видел и слышал здесь о нем. Кой-кому влетит здесь слегка на орехи, но лучше писать все, чем в архивах умалчивать».


Сергей Есенин. Художник Давид Бурлюк

Но переписка на этом оборвалась. Что же помешало Давиду Бурлюку выполнить обещание? Времени не хватило? Рано ушел из жизни? Нет, он прожил еще 37 лет, а в 1956 году по приглашению Союза писателей приезжал в СССР. Значит, причины были другие: материалы эти не должны попасть в СССР. Тем более, что обещал написать правду, «как видел и слышал здесь о нем».

Галина Ивановна Аверина (Рязань) нашла любопытный материал, касающийся Бурлюка и Маяковского. Оперный певец и педагог Н. Хлестов, живший некоторое время на квартире у Маяковского вместе с молодым поэтом, рассказывает:

«В августе 1965 года во время приезда Давида Бурлюка и его жены в СССР «Московский комсомолец» опубликовал интервью с приехавшими из США. Я прочел и не поверил собственным глазам. Со слов М.Н. Бурлюк, сообщалось, будто В 1911 году Давид привел к себе домой изможденного, оборванного, с больными руками юношу Маяковского, и будто бы Бурлюки его усыновили, и он прожил у них четыре года. Мне неизвестно, для чего сочинили эту неправдоподобную историю, но я и все, кто знал Маяковского в те годы, отлично помнят, что он до 1915 года, до отъезда в Петроград, жил в своей родной семье».

О том, что Бурлюк мог сочинять неправдоподобные истории вспоминал и соученик Бурлюка по художественному училищу художник Г.Ф. Котляров: «Мы-то знали, что Давид не таков, каким рисовался перед Володей (Маяковским — Авт.). Все человеческие отношения — философствовал он в минуту откровения — основаны только на выгоде. Любовь и дружба — это слова, отношения крепки в том случае, если людям выгодно друг к другу хорошо относиться».

Нам Давид Бурлюк интересен прежде всего тем, что за два года до свое смерти написал портрет Сергея Есенина. Выходит, он вынашивал его долгие годы, осмысливал пройденный поэтом путь, его судьбу.

Портрет приобрел английский есениновед Гордон Маквей. Вот как он описывает изображенного Бурлюком поэта: «На голове розоволицего голубоглазого юноши Есенина белая кепка (с желтым и голубым оттенком), с коричневатым козырьком, сливающимся по цвету с его волосами. На нем белоснежная рубашка, темно-красный галстук, оранжевый жилет и темно-голубой пиджак… Слева от Есенина желтая ветряная мельница около зеленого дерева, и эта цветовая схема повторяется в правом углу картины, где изображены два желтых деревенских дома (с пурпурными крышами) и рядом зеленая корова».

Бурлюк наверняка помнил высказывание Есенина, раздражавшее рапповцев: «Мы хотим поставить памятник не Марксу, а корове».

Портрет написан с явной симпатией. Должно быть в то время у Бурлюка родились эти слова: «Надо быть тупослепым, чтобы не видеть зависимость жизни от творчества в искусстве».

Глава 9 О Ветлугине

«Двадцатитрехлетняя полячка Лола Кипел приехала в Висбаден в середине 1922 года, чтобы стать секретаршей Айседоры. Ее воспоминания «Под пятью орлами» кажутся честными и правдивыми. Отлично владея русским языком, могла понять Есенина гораздо лучше, чем Мэри Дести и Ирма Дункан», — так пишет Гордон Маквей.

Но от услуг переводчицы Лолы Кинел, которую якобы нашла Айседора, Есенин отказался. И, должно быть, не случайно: не исключается ее осведомительская роль. В Берлине Есенин встретился с Ветлугиным, с которым был знаком с 1918 года, и пользовался его услугами.

А. Ветлугин — псевдоним Рындзюна Владимира Ильича (1897-после 1946). Сведений о нем мало — писатель, эмигрант. Зато много нареканий в его адрес, начиная с того, что в переводчики он никак не годился, потому что сам плохо знал английский. Эту сплетню пустил Дон Аминадо (так пишет Елена Толстая). Судя по названиям его книг, большевиков не любил. Да и как их можно было любить, если в 1920-х годах Ветлугин был свидетелем жесточайшего белого и красного террора на юге России.

Троцкий в работе «Литература и революция» дал ему такую характеристику: «В трупном разложении эмиграции довершился некий полированный тип посвистывающего циника (…) Совсем закончено представлен этот тип нестесняющимся г. Ветлугиным, который был с белыми и отверг их, когда они провалились (…) Ветлугин пишет маргариновый роман с наводящим на размышление заглавием «Записки мерзавца». И таких немало».

Известно, что роман этот Ветлугин посвятил Есенину и Кусикову. Владимир Бесперстов, редактор газеты «Милицейские ведомости», Санкт-Петербург, в «Истории литературного авантюриста» пишет о Ветлугине: «О Советах писал одно время с откровенной ненавистью, а идеологи Советов старались его уничижительно не замечать. Ветлугин сотрудничал в свое время с отделом пропаганды Добровольческой армии (ОСВАГом), а прежде печатался в московском органе анархистов. В эмиграции (во Франции) работал во врангелевской газете, затем переметнулся в берлинские издания просоветской ориентации».

Короче говоря, ему было все равно кому служить, лишь бы хорошо платили. Об этом Ветлугин весьма откровенно сообщает Есенину 6 октября 1923 года: «Быть Рокфеллером значительнее и искреннее, чем Достоевским, Есениным (…) Мне мое имя — строка из паспорта, тебе — надпись на монументе».

Иван Бунин дал ему такую характеристику: «Нынешний Ветлугин смотрит на мир ледяными глазами (…) и говорит: «Все вы черт знает что, и все вы идите к черту!» (…) Нужно, необходимо, чтобы хоть иногда на ледяные глаза навертывались слезы».

А по поводу книги Ветлугина «Третья Россия» А. Ященко написал: «У него необычайно острые глаза на всякие мерзости жизни. Живо и хлестко написана эта книга и всяким прочтется она с интересом. Для будущих историков она, пожалуй, останется любопытным документом наших дней (…) Он, несомненно, талантливый писатель» («Новая русская книга», 1922 г. № 3).

Мог ли Есенин не познакомиться с его произведениями, изданными тогда же в Берлине?

Сохранилось письмо 1925 г. на имя Луначарского, в котором Ветлугин сообщал: «В продолжении двух лет я состою редактором нью-йоркской газеты «Русский голос», стоящей на советской платформе (…) Весной прошлого года нами собрано и переслано Н.К. Лениной (Крупской) 2000 долларов в фонд Живого памятника Ленину».

В Америке Ветлугин стал влиятельным русскоязычным журналистом.

Глава 10 Несколько слов о Гайдаре

Мы уже упоминали, что при подавлении крестьянских мятежей 1920-х годов, жестокость расправы с которыми так поразила Есенина, отличился семнадцатилетний командир красноармейского 58-го полка Аркадий Голиков — будущий популярный писатель Гайдар.

«Имею благодарность от штаба войск за успешную борьбу с бандитизмом в Тамбовской губернии», — писал он в автобиографии 1922 года.

Во время подавления антоновского восстания Аркадий был ранен и контужен в голову.

Ни один советский писатель не пользовался такой любовью юных граждан страны и таким авторитетом, как Аркадий Петрович Гайдар. Но сам он не знал покоя и всю оставшуюся жизнь был не в ладах с самим собой (или с властью?) Никогда не гордился он своими победами, да и никогда не рассказывал о них.

Не принесли они ему ни самоуважения, ни почестей.

«Снятся мне люди, убитые не на войне», — так записал в своем дневнике. Сжег он в борьбе за советскую власть свою совесть. Одно дело бороться с иноземными захватчиками, другое — с собственным народом. И бороться самыми жестокими методами. Известно, что красноармейцы под командованием юного Аркадия, экономя патроны, топили восставших крестьян в реке, а тех, кому удавалось скрыться в лесах, травили удушливыми газами.

Всадник, Скачущий Впереди, — так расшифровывали его псевдоним. Но местные жители (буряты) вспоминают другое: когда Аркадий Петрович собирал свой карательный отряд, они обычно спрашивали: «Гайда (куда — Авт.)? Голиков, гайда?» Не оттуда ли его псевдоним? Жители интересовались, куда направляются каратели, чтобы предупредить соседей о грядущей расправе.

Заслуженное уважение принесли Аркадию Гайдару серьезные мудрые книги, в которых он учил юных граждан «честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту землю, которая зовется Советской страной».

Часть V КАКИМ БЫЛ и НЕ БЫЛ ЕСЕНИН

Глава 1 О фотографиях и не только

Но была ли кабацкая грусть?

Грусть, конечно, была… Да не эта!

Н. Рубцов

Этот крестьянин был безукоризненный аристократ.

Фр. Эллеенс

Есенин оставил после себя много фотографий, охотно дарил их друзьям и подругам. Ну просто кинозвезда голливудская! Так себя любил? Любил покрасоваться? Конечно, портреты нужны были для сборников. Но во всяком случае именно есенинские фотографии наглядно убеждают: не был Есенин алкоголиком.

Единственный раз вышел фотоальбом: должно быть, Софья Андреевна и Екатерина Есенина в 1928 году постарались. Больше не издавался никогда, несмотря на миллионные тиражи книг. Почему? Ведь так интересно увидеть «живого» поэта! Должно быть, по этой самой причине и не издавался: увидит читатель живого Есенина, посмотрит на его многочисленные снимки и скажет: «Почему все друзья врут, что Есенин пьяница? Да разве у пьяницы бывают такие ясные глаза и такое чистое лицо, такая нежная кожа?»

О есенинском пьянстве написано много. Это стало расхожим штампом и не подлежит никакому сомнению. Скажи теперь читателю, что Есенин не был пьяницей, на смех поднимут, тотчас приведут в опровержение десятки примеров.

Еще бы! Эту сторону не обошел вниманием ни один мемуарист. Первыми изрядно постарались друзья и подруги. Да что там друзья, когда пишут сестры, пишет сам поэт о своей «запойной болезни». Нынешние исследователи либо обходят молчанием этот вопрос, либо касаются очень деликатно. Пожалуй, единственный, кто не боится говорить на эту тему, Эдуард Хлысталов. И говорит, казалось бы, странные вещи. Есенин никогда не употреблял водки, тому он имеет документальное подтверждение. Странный, по русским меркам, пьяница!

Почему же тогда Есенин в мае 1922 года перед отъездом за границу пишет Клюеву: «Последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издерганным»? А через год не менее тяжкое обвинение «в пьяной есенинской свалке» и «непробудном кабаке» находим в письме самого Николая Клюева. Клюев — не Мариенгоф, его никто не обвинил в клевете. Как не верить Клюеву? Так откуда же тогда все это?

В письме Есенина на самом деле речь идет не о «запойной болезни», а об аресте. И арестован был не за пьяный дебош, а по подозрению в контрреволюции. Это совсем другое дело.

Органами ВЧК Есенин арестовывался дважды, это опять же доказал Эдуард Хлысталов. Исследователи пишут только об одном аресте в 1920 году, должно быть, потому, что «Личное дело» Есенина, арестованного в 1921 году, не найдено.

Первый раз он арестован был на квартире Кусикова по подозрению в контрреволюции. (Младший брат Кусикова служил в Добровольческой армии Деникина). В письме Иванову-Разумнику 4 декабря 1920 года поэт объясняет:

«Дорогой Разумник Васильевич!

Простите, ради Бога, за то, что не смог Вам ответить на Ваше письмо и открытку. Так все неожиданно и глупо вышло. Я уже собрался к 25 окт. выехать, и вдруг пришлось вместо Петербурга очутиться в тюрьме ВЧК.

Это меня как-то огорошило, оскорбило и мне долго пришлось выветриваться».

Кроме подозрительной связи с Кусиковым, Есенин открытым текстом писал о своем негативном отношении к советской власти Евгении Лившиц 11 августа 1920 года: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал».

Сергей Есенин. 1919 г.

Восемь суток находился Есенин в тюрьме на Лубянке.

В августе 1921 года по делу Таганцева расстреляли большую группу интеллигенции. Тогда же ликвидировали по приказу Ленина «Помголы», прошли массовые аресты. Должно быть, тогда был арестован и Есенин. Неизвестно, сколько дней провел он в тюрьме во второй раз, но теперь, наученный горьким опытом, он пишет уже не об аресте, а о «запойной болезни». Этот конспиративный язык будет часто использовать в письмах и стихотворениях:

Я из Москвы надолго убежал:
С милицией я ладить
Не в сноровке.
За всякий мой пивной скандал
Они меня держали
В тигулевке.
Благодарю за дружбу граждан сих.
Но очень жестко
Спать там на скамейке
И пьяным голосом
Читать какой-то стих
О клеточной судьбе
Несчастной канарейки.

В стихах все выходит даже забавно, на деле было — не до шуток. Вот что писал С. Есенин Н. Клюеву в мае 1922 года: «Очень уж я устал, а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издерганным, так что даже и боюсь тебе даже писать, чтобы как-нибудь беспричинно не сделать больно».

Было от чего стать издерганным — ведь не пощадили даже такого талантливого поэта, как Гумилев, хотя лично М. Горький просил за него Ленина. И было чего Есенину беспокоиться за друга, того только недавно исключили из партии, потому боялся своим письмом навлечь на него чекистские неприятности.

«Запойная болезнь» и «пьяная есенинская свалка» того же происхождения, что и «чекистская Тетушка», о которой не без юмора рассказал в тюремных мемуарах Иванов-Разумник:

«Теткой прозвали мы в небольшом писательском кpyry ГПУ, а поводом к этому послужили две строчки из поэмы «Комсомолия» замечательного поэта земли русской Безыменского: Комсомол — он мой папаша, ВКП — моя мамаша».

Надо сказать, что шедевр «поэта земли русской» был настолько популярен в те годы, что вдохновил другую «знаменитость», Вольфа Эрлиха, на создание подобного двустишия:

Мой дом — весь мир.
Отец мой — Ленин.

Безыменский воспел «трехбуквенную мамашу» — ВКП, а Разумнику Васильевичу тотчас на ум пришла «трехбуквенная Тетка — ГПУ». Почему Тетка? Потому что «еще Фамусов знал о ней, грозя сослать дочь «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» «Тетка» пришлась всем по душе, тотчас прижилась в писательском кругу, а вскоре появилась и на страницах есенинских писем, например в письме Кусикову: «Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть… Теперь, когда от революции остались только клюнь да трубка, злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь. Ну да ладно, оставим этот разговор про Тетку».

«Клюнь» — тоже появилось над зачеркнутым трехбуквенным непечатным словом.

Чтобы расшифровать письмо Клюева о «непробудном кабаке и пьяной есенинской свалке, которая длится днями и ночами», достаточно взглянуть на этот период жизни Есенина. Ко всем житейским неурядицам — квартирным, финансовым, семейным и прочим — прибавилась амурная и с той стороны, откуда меньше всего ожидал.

Рассказывают так. Сосед Бениславской по квартире Грандов приревновал к Есенину свою молодую жену (сотрудницу газеты «Беднота», будущую писательницу Елену Кононенко), которая была страстно влюблена в поэта. Поскольку дом этот был ведомственным, и жили в нем работники печати, сотрудники газет «Правда» и «Беднота», Грандов, ближайший коллега Сосновского, редактор «Бедноты», третирует Бениславскую, требуя немедленно выписать Есенина — ему не место в доме работников партийной печати. Да Есенин, собственно говоря, почти и не жил здесь в это время, как бездомная собака, скитался он по чужим углам.

Из ревности или по другой какой причине Грандов сделал все возможное, чтоб жизнь Есенина стала невыносимой. Конфликт закончился трагически: Грандов повесился.

Здесь рассказчики, как правило, умолкают, предоставляя читателю возможность самому «импровизировать» и делать вывод. А вывод непременно будет такой, как в мариенгофском «Романе»: Есенин вернулся «другой», безнравственный и аморальный. И таким сделали его за короткое время богемная жизнь с Дункан и заграничное турне. А все потому, что не было у деревенского парня внутреннего стержня. Съехал с Пречистенки, ушел от Мариенгофа, остепенившегося, женатого человека, окружил себя гаремом: Галина Бениславская. Августа Миклашевская, Надежда Вольпин, Анна Берзинь — всех и не перечислишь. Совершенно безнравственный и растленный тип, пьянь кабацкая.

Ну, а что же молодая жена Грандова — Елена Кононенко? Неизвестно, довела ли сотрудница газеты «Беднота» своего супруга до этого нервного срыва, но точно известно, что Есенин здесь ни при чем. Его уже не было в живых, когда Грандов в 1927 и 1928 годах все еще редактировал свою газету. Лишь в 1929 году придет другой редактор, а Грандова найдут повешенным на батарее (не правда ли, знакомый почерк?).

Еще на «товарищеском суде» над поэтами «друзья» Мариенгоф и Рабинович впервые указали «на болезненное состояние Есенина». На то, что он «совершенно спился, что он опасно болен, что он близок к белой горячке, и что его необходимо лечить». Мариенгоф, напомню, объяснял друзьям, что эта вопиюпдая ложь была во имя спасения Есенина. В «Литературной энциклопедии» 1930 года уже как непреложный факт написано, что привел Есенина к самоубийству наследственный алкоголизм.

А есенинские выступления? Доклад поэта в Ленинграде 14 апреля в зале Лассаля «О мерзости в литературе» (Есенин назвал его «Словом») в воспоминаниях «друзей» оброс новыми подробностями о невменяемости Есенина.

Особенно изощрялся Романовский (Морщинер) Иосиф Семенович. В письме Белоусову он так описывает один из «литературных вечеров» в Ленинграде:

«К 3 часам дня все билеты были распроданы — громкая слава Есенина сделала свое дело.

Стемнело, близился вечер… А Есенина в гостинице нет. Как ушел утром, так с тех пор не появлялся. Начинаю волноваться. То и дело выбегаю из своего номера, стучу в двери есенинского номера, оттуда никто не отзывается. Спускаюсь вниз, к швейцару(…)

— Нет, не приходили.

Возвращаюсь к себе в номер. Вдруг — стук в дверь…

Какой-то мальчишка вручил швейцару клочок бумаги (…) Читаю. Характерным есенинским почерком написано: «Яво второй, вверх к вокзалу». Стараюсь понять. Наконец меня осенило: речь идет о пивной или столовой. Бросаюсь по Невскому, захожу во все пивные и рестораны. Увы! Нигде поэта нет. Наконец в каком-то ресторане вижу за столом большую компанию и среди них Есенина».

И только в 1980 (!) открылась правда. В 6-томнике опубликована записка Есенина с таким содержанием: «Устроителям вечера поэзии в зале Лассаля. Я ждал. Ходил 2 раза. Вас и не бывало. Право, если я не очень нужен на вечере, то я на Николаевской, кабачок слева внизу».

И был в кабачке, и беседовал с друзьями, и читал стихи, и пришел вовремя. И был небывалый успех. Два вечера подряд! А почему ушел Есенин с самого утра и не показывался устроителям вечера? Да потому, что вечер собирались провалить, споив поэта. Для того припасли массу бутылок и в гостинице, и за кулисами. Возглавлял этот шабаш Георгий Устинов, а помогали ему молодые друзья, воинствующие имажинисты.

О таких приготовлениях читаем в воспоминаниях Чернявского:

«Кажется, он был совсем трезв (вино, однако, было приготовлено за кулисами). В артистическую комнату в перерыве ломились многие, меня долго не пускали, грубо отказываясь сказать обо мне Есенину. Его охраняли как знаменитого артиста».

Подлость и предательство есенинских друзей, по-другому не скажешь, заключается в том, что они-то все знали, что Есенин никогда не был пьяницей, что «пьяные есенинские скандалы» нужны были провокаторам. И очернили его потому, что отказался сотрудничать с большевиками.

Клевета исходила не только от друзей и подруг. Поддался этой клевете и Максим Горький, который собрал в письмах из России большую корреспонденцию о Есенине и внес свою ложку дегтя в распространение неправды. Его очерк «Сергей Есенин» был опубликован в «Красной газете» 5 марта 1927 года. После очерка всеми уважаемого нашего учителя Алексея Максимовича никто уже по-другому писать не смел, хотя сам «уважаемый учитель» на полях рукописи против этих слов сделал пометку: «Считаю нужным заметить, что Максим Горький для нас не является авторитетом бесспорным, а как и все из прошлого — подлежит внимательному изучению, серьезнейшей критике».

Золотые слова! К ним давно пора прислушаться. Ведь в воспоминаниях 1926 года рисовался другой облик Есенина. Он представал таким, каким при жизни его знала и любила вся Россия.

«Он был чист, строен, красив — у него ж одни русые кудельки чего стоили! (…) А потом на пруду купались. Он плавал мастерски, едва ли не лучше нас всех. Мне запомнилось чистое, белое, крепкое тело Сережи. Я даже и не ждал, что оно так сохранилось, это у горькой-то пропойцы!»

Эти слова Дмитрий Фурманов написал сразу после гибели Есенина! Ему самому судьба отводила после этого всего три месяца жизни. Да и прочитать эту фразу можно по-другому: «И этого-то чистого, светлого, красивого человека нарекли! горькой пропойцей?»

На есенинской конференции в октябре 2001 года был поставлен вопрос о пьянстве Есенина. Юрий Львович Прокушев ответил так: «Творческий путь Есенина — 10 лет. 10 лет его имя не сходило со страниц печати, с 1915 по 1925 годы (…) 33 книги вышли при жизни и 27 подготовленных к изданию, смакетированных даже, нашли в архивах. 60 книг за 10 лет подготовить! Титанический труд. Где уж тут пить? Алкоголики не знают творчества. О пьянстве ли говорить! Выпить, чтобы снять усталость, напряжение — да. Но алкоголиком Есенина считать — грех».

Подтверждением могут быть и слова Рюрика Ивнева:

«Здесь надо упомянуть (и это очень важно для уяснения некоторых обстоятельств жизни Есенина после его возвращения из Америки), что в ту пору он был равнодушен к вину, то есть у него совершенно не было болезненной потребности пить, как это было у большинства наших гостей. Ему нравилось наблюдать тот ералаш, который поднимали подвыпившие гости. Он смеялся, острил, притворялся пьяным, умышленно поддакивал чепухе, которую несли потерявшие душевное равновесие собутыльники. Он немного пил и много веселился, тогда как другие много пили и под конец впадали в уныние и засыпали».

Большого внимания исследователей заслуживает письмо Марка Азриэлиевича Гецова (1901–1942), студента Государственного института искусств, адресованное Жене и Рите Лившиц. Письмо хранится в частном собрании И.М. Бернштейн. Опубликовано впервые в 1997 году. Вот его сокращенный вариант:

«Ленинград, 2 мая 1924 года.

Милые Женя и Рита!

Хочу до педантичности быть аккуратным. Прошло всего два часа, как я повидал Есенина, а я уж делаю вам подробный письменный доклад об этом. Буду по возможности обстоятелен и постараюсь не пропустить ни одной подробности… Обещал я вам быть у Есенина вчера (1-го), а попал к нему только сегодня утром… Хотел раньше с Сахаровым поговорить, но в первой же комнате наткнулся на Есенина. Я сразу узнал его, отдал письмо. Он очень любезно усадил меня в кресло, а сам наскоро пробежал глазами все ваши письма. Пока Сергей Александрович читал, я все время следил за ним, и чем больше я на него глядел, тем светлее становилось у меня на душе… Так было со мной.

Есенин встретил меня очень вежливо, но с тем холодком, который сквозит в речах человека, который совсем не расположен переходить за границу делового разговора. Но через минуту уж он так открыто и сердечно улыбнулся мне, что я почувствовал себя так, как если б я был с ним знаком целую вечность.

Признаться, мне было не по себе, когда я направлялся к Есенину. Уж очень не лежит у меня сердце к литературной богеме, и мне было досадно, что Есенина, который все же по своему духовному складу ее типичный представитель, я увижу с этой самой непривлекательной стороны… А оказалось совсем не то. Куда там богемная манерность, кабачковый стиль — чудесный, простой, сердечный человек. Мне стало ужасно хорошо. Не вязался в моем представлении образ человека, который сидел передо мной, с тем Есениным, о котором вы мне рассказывали столько тяжелого и гнетущего, как кошмар. Может, я попал в один из тех счастливых моментов, когда Сергей Александрович бывает исключительно хорошим, ну и отлично — я очень рад. Теперь я Есенина люблю вдвойне… Вообще-то говоря, Есенин не произвел на меня впечатления больного человека…

Уходя, я встретил в коридоре Сахарова. Мы прошли с ним в его кабинет. На мои расспросы Сахаров ответил, что Есенин ведет себя прилично, почти не пьет и скоро собирается в Москву».

Такие легенды и слухи о Есенине распространяли самые близкие его друзья и подруги.

Глава 2 О порезанной руке

Сколько лжи накручено вокруг порезанной руки Есенина! Пишут: «порезал по пьянке», «порезал в пьяной драке», а наиболее «усердные» доказывали, мол, Есенин и раньше пытался покончить с собой, вскрывал вены. Не обошел, конечно, молчанием этот эпизод и Матвей Ройзман:

«Ночью Есенин ехал на извозчике домой, ветром у него сдуло шляпу. Он остановил возницу, полез за ней в проем полуподвального этажа, разбил стекло и глубоко поранил правую руку. Его отвезли в Шереметьевскую больницу».

Приблизительно так же рассказала об этом эпизоде и Екатерина Есенина. Следовательно, Есенин ничего не рассказывал о себе даже самым близким людям.

Рассказывая во всех подробностях о своей встрече с Есениным в больнице, Ройзман несколько раз упоминает о перебинтованной правой руке, которая «лежала поверх серого одеялаи потому с ним и Анной Берзинь Есенин поздоровался, подав левую руку.

Не забыл Мотя Ройзман ни про гостинцы, ни про стихи, «перепутал» только руки Есенина, да «забыл» сказать самое главное, что Анна Берзина (Берзинь) не с Мотей Ройзманом ходила к Есенину в Шереметьевскую больницу, а с Бардиным, что друг Есенина имажинист Мотя Ройзман с самого начала был соглядатаем и сексотом, что после разрыва с имажинистами и ухода Есенина Матвею Ройзману, естественно, нечего стало делать в «Стойле» — он возвращается на службу туда, откуда пришел, в ГПУ. И начнет писать не стихи, а прозу о работе чекистов, милиции. Одна книга так и будет названа: «Друзья, рискующие жизнью». В этой области он больше преуспеет. Его друзья-чекисты, писатели Лев Кассиль и Лев Шейнин, дадут высокую оценку его чекистской деятельности и его детективному жанру.

Вот как этот вечер описан в воспоминаниях Анны Абрамовны Берзинь «Последние дни Есенина»:

«Дома у нас Сергей Александрович держался неуверенно. Его отпугивала, видимо, суровость и подтянутость товарищей из нашей среды…

Не помню ни одного его визита к нам в нетрезвом виде. Мне даже казалось тогда, что о его выпивках и скандалах ходят легенды.

Несколько раз приходилось ссориться с товарищами, которые очень решительно и, как мне казалось, понаслышке придавали досужим сплетникам больше веры, чем мне, утверждали, что Сергей Александрович пьяница и дебошир…

Первого февраля, в день моего рождения, в 1923 году, среди приглашенных был и Сергей Александрович. Все уже в сборе, а Сергей Александрович откуда-то позвонил и сказал, что скоро придет. Мы не садились за стол, но время шло, а его все не было. Мы перестали его ждать, и вечер пошел своим чередом.

Довольно поздно меня вызвал по телефону чей-то взволнованный женский голос и сказал, что Сергей Александрович лежит в больнице Склифосовского, что он упал и поранил очень сильно руку, что меня просят срочно приехать к нему, и я все на месте увижу. Было странно, что звонила незнакомая женщина и что она была явно чем-то встревожена. Я рассказала обо всем Бардину, и он обещал на другой день поехать со мной вместе. Так и сделали. Бардин зашел за мной на работу, и мы поехали на Сухаревскую площадь.

Есенин лежал в палате очень встревоженный, напуганный. Мы говорили, что опасности никакой нет, что поправится он быстро. Тогда он зашептал:

— Вы видели в коридоре милиционера около двери?

— Нет, не видели.

— Он там стоит и ждет, чтобы арестовать меня!

— За что?

Он начал рассказывать что-то бессвязное о том, что он упал и рукой нечаянно разбил окно, порезался, явился милиционер и хотел арестовать его, и опять о том, что разбил окно. Мы, как могли, успокоили его, пообещав, что его никто не тронет. Он настороженно, с неестественным холодным блеском в глазах, слушал нас. Мне показалось, что у него какое-то потрясение, а Вардин решил, что он с перепоя…

Дежурный врач, к нашему удивлению, подтвердил, что милиционер действительно находился некоторое время в больнице, чтобы забрать Сергея Александровича, где-то наскандалившего».

Анна Берзинь — писательница, рядом с мужем прошла дорогами гражданской войны. В годы знакомства с Есениным работала редактором отдела крестьянской литературы Госиздата. Частыми гостями в доме Берзинь были военные — сослуживцы мужа и друзья по гражданской войне. Первого февраля (13 февраля по новому стилю) был день ее рождения. Был приглашен и Сергей Александрович Есенин.

А. Берзинь ошибочно указывает на 1923 год. В феврале 1923 года Есенин с Дункан находятся за границей. Логично предположить, что она описывает тот же день, но в 1924 году.

По счастью, сохранился регистрационный больничный журнал. Его разыскал Эдуард Хлысталов:

«Есенина положили в Шереметьевскую больницу 13 февраля. Привезли его из квартиры Галины Бениславской в 23 час. 30 мин. Диагноз написан по-латыни: «Рваная рана левого предплечья». Резаных вен не было. Клевета опровергнута документально.

В больничном журнале нет ни слова об алкоголе».

В первой редакции воспоминаний М.Д. Ройзман писал, что в тот день, когда случилось это несчастье, Есенин участвовал в очередном совещании имажинистов «и по обыкновению первым поставил свою характерную подпись»: «Успел только позвонить Анне Абрамовне, сказал, что скоро приедет. Взял извозчика (…), а дальше знаем, что поздно вечером оказался в Шереметьевской больнице».

В архиве КГБ хранится следственное дело Эмиля Кроткого. Он был арестован одновременно с блистательно начинавшими Н. Эрдманом и Вл. Массом в 1933 году. В следственном деле — воспоминания о Сергее Есенине, фрагменты задуманной книги. Вот что писал Эмиль Кроткий о Есенине:

«Пьяный провалился в застекленный люк перед обувным магазином, жестоко порезал руку. Выйдя из больницы, показывал багровый рубец:

— Вот ведь какая рука! Руку отрезать хотели. Не позволил. Теперь не действует.

И жалостливо смотрит на свою якобы недействующую руку. А лицо — как у ребенка, который хочет, чтоб поцеловали ушибленное место. А через минуту — задорно:

— Рука-то ведь эта действует! В «Стойле» на меня вчера трое навалились, — так я их…

И это не совсем точно. Дрался-то он действительно с тремя, но, рассказывали, отнюдь не победоносно».

В воспоминаниях Эмиля Кроткого есть неувязка: «Вчера на меня трое навалились». А прежде сказал: «Выйдя из больницы, показывал багровый рубец».

Трех лет ссылки в Сибирь хватило Эмилю Кроткому на всю оставшуюся жизнь. Сравнивая его старт и финиш, приходится с горечью признать: Эммануил Яковлевич Герман уцелел, но сатирик Эмиль Кроткий навсегда превратился в юмориста. Впрочем, под жестоким давлением власти и более стойкие его современники претерпевали ту же метаморфозу — ярко начав, к концу жизни тускнели. Платили талантом за право жить.

Только в 1991 году стало достоверно известно, что же случилось с Есениным в тот злополучный вечер 13 февраля 1924 года.

В больнице Есенин находился до конца марта. Навеп],авшим его давал ясно понять, что его пытались убить в «Стойле Пегаса», что были при этом обище знакомые, были свидетели. Почему же никто никогда не сказал правды? На что рассчитывали нападавшие? Что назавтра в газетах появится заметка о том, что вчера, в пьяной кабацкой драке?.. И все читатели и почитатели есенинского таланта только вздохнут? Приблизительно так ведь сказал Д. Бедный после гибели Есенина:

— Этого следовало ожидать! Какой талант, и как разменял себя Есенин! И какая глупая кончина. И все потому, что нянчились с ним, все спускали ему с рук!

Нет, не в пьяной драке, его подстерегли трезвого. Этот замысел разгадал Есенин, потому и сказал о нем в самом задушевном своем стихотворении:

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.

Посетившими его в больнице девушкам, Софье Виноградской и Яне Козловской, Есенин читал свои новые стихи:

Как тогда я отважный и гордый
Только новью мой брызжет шаг…
Если раньше мне били в морду,
То теперь вся в крови душа.
И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
«Ничего, я споткнулся о камень.
Это к завтраму все заживет».

«Он не стихи читал, он рассказывал жуткую правду своей жизни, он кричал о своих муках», — напишет потом С. Виноградская («Как жил Есенин»).

Наталья Сидорина записала со слов вдовы Ивана Приблудного имя одного из тех троих, что покушались на Есенина: Марцелл Рабинович, сотрудник ЧК ОГПУ; он тоже числился в есенинских приятелях. Именно Марцелл Рабинович вслед за Мариенгофом два месяца назад на «товарищеском суде» впервые указал на болезненное состояние Есенина:

«Поэты Мариенгоф и Рабинович отметили, что Есенин совершенно спился, что он опасно болен, что он близок к белой горячке и что его необходимо лечить».

В комментариях Н.И. Шубниковой-Гусевой говорится, что «это утверждение не соответствовало действительному утверждению дел», что это «пример дружеской «лжи во спасение». Но мы ведь теперь знаем, как аукнулась для Есенина эта дружеская ложь — и в его судьбе, и в «Романе без вранья».

Евгений Черносвитов пишет, что этот приговор «неизвестно на основании каких данных» будет записан в «Литературной энциклопедии» 1930 года: «Богема и принимавший все более острые формы наследственный алкоголизм привели Есенина к гибели: под влиянием тяжелых психических переживаний он окончил жизнь самоубийством». «Самоубийство бродяги» — эти слова употребил некий Б.Л. Розенфельд.

Отныне часто будут ссылаться на наследственный алкоголизм Есенина. В хронологии, приведенной Шубниковой-Гусевой, 4-я книга), записано:

«1923 г. 17 декабря. Помещен для лечения в профилакторий.

1924 г. февраль-март. Продолжение лечения в Шереметьевской и Кремлевской больницах».

Такая трактовка в корне неверна и искажает действительные события. 17 декабря 1923 года после «товарищеского суда», который чуть не стал последним глотком свободы, угодил в профилакторий после нервного потрясения. А 13 февраля 1924 года (через 10 дней после выхода из санатория) попал в больницу после покушения на него в «Стойле Пегаса». Поэтому не может идти речь о «продолжении лечения», речь идет о покушении, о попытке физической расправы.

Глава 3 Как Есенин «одарил любовью» Шагала

Один из механизмов рождения лжи о Есенине удается проследить на примере двух зарубежных исследователей его творчества.

Сначала профессор славянских языков и литературы Калифорнийского университета в Беркли Симон (Саймон) Карлинский пишет в письме Гордону Маквею:

«Идея о том, что Есенин и Мариенгоф могли быть любовниками, впервые пришла мне в голову, когда я читал воспоминания Никритиной… Она описывает жизнь обоих поэтов не слишком богемную: они вместе снимали комнату, имели общие деньги, вместе ели и пили… Меня поразило это описание их хозяйства как типичного для веселой мужской парочки».

и далее:

«Еще раз перечитав «Роман без вранья», я понял, что Мариенгоф отчетливо намекает на природу своих взаимоотношений с Есениным для тех читателей, кто способен это понять, хотя в то же время заметает следы для остальных».

Потом профессор прошелся по «заметенным следам» «Романа без вранья», далее по следам стихотворных посвящений, таких, как «Прощание с Мариенгофом» Есенина и, видно, основательно убедил английского слависта — исследователя, жизни и творчества Есенина Гордона Маквея — в своих предположениях.

Вдова Мариенгофа Анна Никритина «считала предположение Карлинского о гомосексуальных отношениях Мариенгофа и Есенина смехотворным, но не оскорбительным». Об этом свидетельствует Фр. Блэйер.

Гордон Маквей пишет: «В «Сорокоусте» вспышки самоуничижения поэта переходят в шокирующие образы сексуальных отношений с животными и предметами».

Анекдотично? Да. Но по размышлении можно себя спросить: а ведь действительно, кто, какой иностранец может перевести русский мат на свой язык без сексуальных вывертов? Вот и есенинские «загибы» в «Сорокоусте» истолкованы в точном соответствии со значением слов в русском толковом словаре.

Все это так, и было бы понятно, если б оба профессора с завидным фанатическим упорством не начали изучать и перевертывать всю лирику Есенина под гомосексуальным углом зрения. О раннем есенинском стихотворении 1916 г. «День ушел, убавилась черта» С. Карлинский пишет: «Поэт посылает свою тень заниматься любовью с другим мужчиной вместо себя». И даже широко известное посмертное стихотворение поэта «До свиданья, друг мой. До свиданья!», по его мнению, «является любовным посланием к молодому человеку, с которым он провел ночь за несколько дней до этого».

Словом, идея, рожденная профессором Карлинским, понравилась профессору Гордону Маквею. Он развил и дополнил ее «некоторыми фактами», которые до сих пор замалчивались: например, письмом от мужчины, который написал Маквею: «Сказать по правде, он (Есенин) подарил мне свою любовь».

Такое письмо действительно существует. Вот оно с незначительными сокращениями:

«22 мая 1964 года. Уважаемый господин! Я отвечаю Вам на французском языке, хотя Вы удивительно хорошо пишете по-русски. Я понимаю, что Вы должны любить поэзию Есенина. Он из характернейших поэтов России. Я хорошо знал его, и тогда он был чрезвычайно красив. Я думаю, что мы были примерно одного возраста, но все же тогда я был гораздо моложе! По правде говоря, мне повезло. Он одарил меня своей любовью.

(…) Со временем для меня становится все более и более ясно, что из всех русских поэтов он мне ближе других.

Марк Шагал».

Вот так неожиданность! Имя Марка Шагала рядом с именем Есенина не упоминает ни один есениновед. Откуда же оно? Каким ветром его занесло — витебским или парижским? На самом деле все было так.

15 марта 1964 года, будучи студентом Оксфордского университета, Гордон Маквей написал К.Л. Зелинскому в Советский Союз письмо: «Я очень надеюсь, что Вы в качестве редактора и исследователя произведений Есенина поможете мне в моей работе! (Я изучаю жизнь и творчество Есенина)». Чего же спрашивать с иностранца! Иностранный студент заметил массу противоречий в сборниках разных лет, неточностей и ошибок. Вот это-то и просит разъяснить.


Сергей Есенин и Леонид Леонов. 1925 г.

Видно, из-за большой загруженности Корнелий Люцианович передоверил ответ своим помощникам. Леонид Леонов 14 апреля 1964 года пишет Гордону Маквею, что не располагает достаточным материалом о Есенине, поскольку познакомился с ним лишь в последний период его жизни. Встреч с Есениным было немного. «Фотоснимок, на котором мы изображены с ним вместе, сделан случайно в редакции журнала «Прожектор» весной 1925 года».

Вот, пожалуй, и все, что мог рассказать Леонов. Зато Марк Шагал 22 мая 1964 г. в письме поведал нечто такое, что два профессора расшифровывают до сих пор. Их эстафету в России подхватил Александр Шаталов. А Александр Лукьянов, врач-психотерапевт, «научно доказал», что Есенин и не мог быть нормальным и психически здоровым, ибо еще в утробе матери был с отклонениями. Вон аж куда заглянул ученый человек!

Как Шагал, родившийся восемью годами раньше Есенина, оказался в его признании «гораздо моложе» Есенина, мы теперь не узнаем. Старость ли подвела Марка Шагала, и он даты «перепутал», французский ли язык с нижегородским спутали переводчики. Кто теперь поймет?

ЧАСТЬ VI МУЗЫ ЕСЕНИНА

Глава 1 Любившие по приказу?

Начнем с воспоминаний Галины Бениславской: «Есенин о чем-то возбужденно шепотом говорил с Катей. «Подождите минутку, Галя», — сказал, когда я вошла.

Что же ей сказал СЛ.? Чтобы она была очень осторожна со мной, так как я вовсе не из бескорыстной любви и преданности вожусь с ним, — я агент ГПУ и в любой момент могу спровоцировать его и посадить в тюрьму.

Но тут же СЛ. стал ей говорить, что если с нами — большевиками — будут расправляться, то она все же должна спасти меня, так как, несмотря на это, я для него много сделала. Катя недоуменно спросила:

«Или правда, что ты из ГПУ, тогда Сергея надо спасать от тебя, и вообще — куда же тогда Сергей попал? Или, если это не так, то Сергей сумасшедший, и от этого не легче».

Конечно, Екатерине Есениной нелегко было разобраться, да и что тогда она могла понимать? Прозрение придет в Бутырской тюрьме, где она отсидит в 1938 году с 3 октября по 16 ноября как жена уже расстрелянного к тому времени Василия Наседкина. За Катей был еще один существенный грех — она была сестрой Сергея Есенина и его секретарем.

Полтора месяца отсидела она в тюрьме, но это в глазах советской власти несмываемым пятном легло на нее на всю оставшуюся жизнь. «Теперь я считаюсь социально опасным элементом, не имеюищм права проживать в пятнадцати городах сроком на пять лет», — писала сестра поэта в заявлении на имя Берии. И вот какой ей был выдан документ:

«Удостоверение

Дано административно-высланной Есениной Екатерине Александровне в том, что она состоит на учете в 8 отделе УКГ УНКВД по Рязанской области и обязана проживать в с. Константиново Рыбновского района Рязанской обл. без права выезда за пределы указанного пункта. Обязана явкой на регистрацию в 8-й отдел УГБ УНКВД по Рязанской обл. каждого 15 числа. При отсутствии отметки и своевременной явки на регистрацию удостоверение не действительно.

Начальник 8-го отдела УКГ УНКВД Булатов».

В таком режиме прожила много лет сестра великого русского поэта Екатерина Александровна Есенина.

У Мариенгофа в «Романе без вранья» есть такие строки: «Примерно недели через две литературная Москва жила сенсацией: Есенин с Мариенгофом поссорился».

Сенсация была не для литературной Москвы, потому что дружба эта скорее удивляла; Есенин и Мариенгоф всегда были разные, можно сказать — противоположные. Поэтому не удивительно, что они расстались. Сенсация и переполох были в ГПУ. Как же теперь быть? Кто будет доносить? Есенин порвал со всеми имажинистами. Кого прикрепить ненавязчиво, тактично, чтобы следить и доносить? Ведь другом сразу не станешь. Для этого нужно время.

В Ленинграде, куда едет Есенин, собирают всю молодежь — воинствующих имажинистов. Их возглавляет Эрлих (сотрудник ЧК-ГПУ). Но главная сила, которую «бросили» в образовавшуюся брешь — это были сотрудники женского пола. Самые красивые, самые умные и обаятельные: Галина Бениславская, Августа Миклашевская, Анна Берзинь.

Не менее интересна тайная, засекреченная есенинская муза — Надежда Вольпин. Вызывает удивление, что ее имя никогда не упоминалось друзьями-имажинистами, хотя она была знакома с Есениным с 1919 года. Надежда Вольпин — поэтесса, тоже из группы имажинистов, знала все есенинское окружение, и ее знали все. В мае 1924 года родила от Есенина сына (так значится в документах). И что же? Никто, ни один человек, «не вспомнил» о ней в мемуарной литературе, посвященной Есенину, даже Мариенгоф. Может ли быть такое? Оказывается, может. Чем же это объясняется? Необычайной скромностью есенинской музы? Или она не хотела затеряться в многочисленном обществе есенинских жен, потому и ушла в небытие на десятки лет? И только в 1987 году Надежда Вольпин опубликовала свои мемуары «Вспоминая Сергея Есенина. Глазами друга».

Даже персиянка Шаганэ — бывшая подпольщица в годы дашнакской Армении — вылетела не из шахского гарема, а все из той же организации. И ее засекреченная личность высветилась только в конце 1950-х годов.

В отличие от Айседоры Дункан у этих женщин была другая роль.

В 1925 году на XIV съезде партии секретарь контрольной комиссии С. Гусев (Драбкин) сказал: «Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т. е. смотреть и доносить». Недоносительство каралось всегда и каралось строго. И в 1932 г. Каменев и Зиновьев попали в политизолятор, а потом в ссылку именно за это преступление.

Вот каким был период есенинского многоженства.

Каждый член партии просто обязан был в первую очередь выполнять свой долг перед партией. Чувства были потом. А женщин «прикрепляли», «подсаживали» к каждому поэту, разумеется, более или менее выдающемуся.

При Маяковском состояла Лиля Брик. (Сейчас известно, что вместе с Осей они были сотрудниками ЧК с 1920 года). Правда, в поездках по Союзу Маяковского по линии ЧК «обслуживал» Павел Ильич Лавут. Максима Горького опекали очаровательные Мария Федоровна Андреева и Мария Игнатьевна Будберг (она же Закревская, она же Бенкендорф). К поэту Николаю Гумилеву была «прикреплена» его «ученица», «девушка с бантом» Ирина Одоевцева (Ираида Густавовна Гейнике) — и так к каждому большому писателю. И потому большевики хорошо знали, чем каждый дышит, о чем думает. И потому каждому воздали по заслугам.

У Мих. Эльзона есть точное выражение по поводу практики «бдительного присмотра»: «Ведущий научный сотрудник, специалист по крестьянским поэтам, ныне плодотворно трудящийся под бдительным присмотром кандидата филологических наук». Лучше не скажешь!

Ну а потом каждый, отлично зная своего подопечного, писал о нем душевные воспоминания, руководствуясь евангельским изречением: «Если служение осуждения славно, то тем паче славно служение оправдания».

«Официально Россия не считалась страной, завоеванной иноземцами, но революция и гражданская война расщепили ее элиту, и, прежде чем приступить к ликвидации ее национальной, патриотически ориентированной части, правительству следовало «отделить агнцев от козлищ», выявить в ней своих сторонников и противников. Для этого в писательскую среду и были внедрены тайные и явные агенты политического сыска: супруги Брик, Агранов, Волович, Эльберт и множество других. Литературные амбиции привели в эту когорту присматривавших за писателями и Якова Блюмкина, который даже пользовался среди них труднообъяснимой популярностью». Об этом пишет С. Курбатов.

Мариенгоф, хотя знал, что его не опубликуют, пишет «в стол» «Это вам, потомки!» Не хотел уйти из жизни, не поведав читателям о некоторых фактах из биографии Августы Миклашевской, несомненно, достойных внимания тех самых потомков.

По его словам, когда Есенина познакомили с А. Миклашевской, у нее был муж или кто-то вроде мужа — «приходящий», как говорили тогда. Она любила его — этого лысеющего профессионального танцора… Приезжая к Миклашевской со своими новыми стихами, Есенин раза три-четыре встретился с танцором. Безумно ревнивый Есенин совершенно не ревновал к нему. Думается, по той причине, что роман-то у него был без романа.

Цикл стихов о любви был написан. «И муза из Камерного театра стала Есенину ни к чему».

Выходит, романа-то и не было. Мариенгоф не только к этому факту привлекает внимание читателя. Он завершает повествование полным развенчанием есенинской музы.

«Попав во время войны в бывшую Вятку, я неожиданно встретил там Миклашевскую. Она уже несколько лет работала на провинциальных сценах — с Таировым поссорилась из-за своего танцора. Не желая на целый год расставаться с ним, она наотрез отказалась ехать в гастрольную поездку за границу, Таиров принял это как личное оскорбление: «Возмутительно! — говорил он, — Променяла Камерный театр на какую-то любовь к танцору!

(…) Война. Эвакуация. Вятка.

— А вы, Гутенька, все так же хороши! — сказал я, крепко расцеловавшись с ней при свете «коптил-ки» военных лет.

— Так же ли, мой друг? На другой день, при белом свете, я не без грусти понял и оценил правдивую горечь ее вопроса. Хоро та, красива, но…»

Многоточие поставлено автором. Время и трудные военные годы изменили внешность есенинской музы. Понимая, что «партийные красавицы, как известно, увядают не так быстро, как беспартийные, Гутенька подала заявление в ВКП(б)». А к открытию нового театрального сезона, конечно, не без содействия Мариенгофа, Гутя Миклашевская снова была актрисой Камерного театра.

«Какие роли сыграла она там, я не помню, вероятно, нечего было помнить, — продолжает Мариенгоф. — Тем не менее Таиров вскорости выхлопотал ей звание заслуженной актрисы.

А когда, по предложению Сталина, Александра Яковлевича и Алису Георгиевну выгоняли из их театра, из Таировского и Кооненского Камерного театра, член партбюро Августа Леонидовна Миклашевская, став оратором, пламенно ратовала за это мудрое решение вождя человечества.

Эх, Гутенька, Гутенька!

После того я уже не встречался с ней. Что-то не хотелось».

И хотя при жизни Мариенгофа произведение «Это вам, потомки!» опубликовано не было (только в 1992 году), но для чего-то он поведал этот нелицеприятный биографический факт. Может быть, возмущался несправедливостью, что его, Мариенгофа, напрочь вычеркнули из посмертной жизни Есенина, а Августу Миклашевскую приглашали в качестве почетной гостьи на все есенинские праздники? Но со всей определенностью можно сказать, что непризнанный гений Мариенгоф-Сальери не мог равнодушно относиться к баловню судьбы, незаслуженно вознесенному славой, а потому уничтожал и пачкал все, что возвышало Есенина и его окружение.

Августа Миклашевская, 1923 г.

Знал ли Есенин, кому служили его музы?

А как понимать тогда 6-ю главу «Пугачева»:

И деньгами, и ляжками покупает Екатерина
У продажных мерзавцев мою голову для плахи.
 Только плевать мне, плевать на мразь!
Знаю я, что не в бабьей говядине сила
Это отбиваются за грабительскую власть
Сволочные и подлые дворянские рыла.

А как понять последние любовные стихи поэта?

Подруга охладевших лет.
Не называй игру любовью…

Или эти, датированные 13 декабря 1925 г., строки:

Может, поздно, может, слишком рано,
И о чем не думал много лет,
Походить я стал на Дон-Жуана,
Как заправский ветреный поэт.
Как случилось? Что со мною сталось?
Каждый день я у других колен.
Каждый день к себе теряю жалость.
Не смиряясь с горечью измен.
Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
Билось в чувствах нежных и простых.
Что ж ищу в очах я этих женщин —
Легкодумных, лживых и пустых?
Удержи меня, мое презренье,
Я всегда отмечен был тобой.
На душе холодное кипенье
И сирени шелест голубой.

Нынешние читатели знают и удивляются, что разница в возрасте Есенина и Айседоры Дункан была почти в 18 лет, но почему-то не удивляются, что бывшая жена Желябужского, а потом и Максима Горького, выйдя вновь замуж за горьковского секретаря П. Крючкова, являла образец разницы в двадцать один год. Почему-то скромно умалчивают, что Мария Игнатьевна Будберг вообще годилась Максиму Горькому в дочери и, должно быть, потому именовалась секретарем, а не женой. Огромная разница в возрасте была у многих политических деятелей и их жен: Сталина, Бухарина, Луначарского и т. д. (здесь, конечно, перевес шел в мужскую сторону).

Но политические проститутки типа Коллонтай даже у Ленина не находили осуждения. И когда Александра Михайловна, бросив все партийные дела, бежала с новым любовником Павлом Дыбенко, а Троцкий потребовал публично осудить ее за нарушение партийной дисциплины и приговорить к расстрелу, Ленин под общий дружный хохот партийцев предложил приговорить лучше к 5 годам верности. (Кстати, Александра Михайловна тоже была старше Дыбенко на семнадцать лет.)

Как нынешние политические деятели и коммерсанты начали перестройку с перестройки своих кабинетов и офисов, так и революционные деятели провели прежде революцию в своей семье: подавая пример, обновили жен. Женились на юных. Такой была официальная политика новых завоевателей России — разрушение семьи как основы государства.

И в этом ряду «удивительных» женщин особые отношения сложились у Есенина с Софьей Андреевной Толстой.

Софья Андреевна (она сама и ее имя) могла помочь Есенину уехать за границу — уйти от преследований. Есенин пошел на союз с Толстой, убедившись, что Галина Бениславская оказалась идейной сторонницей Троцкого: Есенину она объявила о серьезных отношениях с Львом Седовым, сыном Троцкого — опального политика, за которого собиралась замуж. На Берзинь он тоже не мог положиться, довериться.

Все дальнейшее поведение Софьи Андреевны показывает, что она добровольно взвалила на свои плечи непомерную ношу — уберечь поэта, дать ему возможность работать, избавить от «друзей», спасти.

Она сделала все, что было в ее силах. И даже тот факт, что С.А. Толстая не оставила воспоминаний о Есенине, лучше всего прочего объясняет ее отношение к поэту и к власти: если нельзя писать правду, то лучше ничего не писать. С.А. Толстая так и сделала. Но всю свою жизнь она посвятила Есенину. Ее доброе, нежное чувство проявилось во всех записях, письмах (Горькому, Калинину и др.), во всех комментариях к стихам. Она приложила максимум усилий, чтобы собрать воедино, восстановить утраченное, сохранить творчество поэта.

Толстая поставила целью своей жизни — спасти от извращения и лжи, от уничтожения и забвения поэзию. Это было нелегко в долгие годы запретов и гонений. Она делала копии стихов, копии писем, статей, собирала воедино и готовила полное собрание его стихотворений, писала комментарии к ним, хотя никто в те годы издавать Есенина не собирался. Только в 1940 году обратилась она к М.И. Калинину, напоминая ему о радушной встрече, о которой Есенин помнил всегда. Ответ Калинина был обнадеживающим. И к 1941 году Софья Андреевна подготовила к изданию собрание сочинений Есенина. Но началась Великая Отечественная война. Собрание сочинений вышло только в 1946 году.

Подвиг С.А. Толстой сродни подвигу декабристок. Но тех женщин их жертвенность возвышала, поднимала в общем мнении, делала уважаемыми, почти святыми. Софье Андреевне выпала на долю другая участь — людская клевета и злословие. Благодарности она не дождалась. Ей было несравненно тяжелей, может быть, потому она так рано ушла из жизни. После смерти Есенина ей долго пришлось скрываться, скитаясь по родным и знакомым, как некогда поэту. Объясняли, что Софья боится оставаться одна. Собственно говоря, так оно и было, только никому, даже матери, она не могла сказать правды. Боялась не мертвого Есенина, а живых его палачей, которые теперь преследовали ее. Ее видели всегда молчаливой и замкнутой. «Высокомерной», «гордой» называет ее М. Ройзман, которому она не подавала руки и с которым не разговаривала.

Мать, очень переживая за дочь, опасаясь за ее душевное состояние, приводит в письмах к М. Волошину факты безобразного поведения С.А. Есенина по отношению к Соне (что не подтверждала сама Софья Андреевна). Но клеветники — сосновские, бухарины, лелевичи, устиновы — могли радоваться: мнение о Есенине как об алкоголике и психобандите подтверждалось его родственниками. В 1955 году, готовя к изданию собрание сочинений Есенина, П. Чагин и С. Толстая вычеркнули из книг посвящения Мариенгофу. Они знали, что делали. Вычеркнут был и Чагин, причем самим Есениным. Думается, тоже не случайно. Его роль в судьбе Есенина еще не изучена.

Есть еще одно соображение о том, что сблизило их, Софью и Сергея. Следователь по особо важным делам Н.А. Соколов, расследовавший дело убийства большевиками царской семьи, несмотря на чудовищные трудности, сумел вывезти через Харбин и спасти все следственные материалы: свидетельства, документы, фотоснимки, предметы — улики, изобличавшие преступников и ими совершенное злодеяние. В 1922 году Соколов Н.А., перебравшись в Европу, жил в Берлине, затем в Париже. Продолжал вести следствие, писал книгу. Издана она была в 1925 году после его кончины.

За границей Есенин не мог не встретиться с Соколовым, потому что знал царскую семью, читал в ее кругу стихи, уважительно отзывался о царице и получил от нее в дар перстень. Свидетельств их встречи нет, но вряд ли Есенин мог пройти мимо столь компрометирующего большевиков материала. Тогда же в Берлине был и М. Горький.

В свою очередь, большевиков тоже очень интересовали эти документы, собранные Соколовым, ибо они могли причинить большевикам немало неприятностей. Кроме уничтожения этих документов или приобретения их, большевики в качестве «наследников» русского престола хотели знать, где хранится царское золото. И потому поддерживали (или распространяли) слухи о том, что царская семья жива. Не без их участия «воскресали» чудесным образом из небытия «царские дочери» и «великие князья» и оказывались за рубежом, претендуя на наследство.

К расследованию гибели царской семьи был причастен генерал-лейтенант Дитерихс М.К., впоследствии написавший книгу «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале». Ольга Константиновна Толстая, урожденная Дитерихс, мать Софьи, была родной сестрой генерала Дитерихса, поэтому могла знать подробности расследования или даже хранить документы. Могла все это знать и Софья.

Глава 2 Галина Бениславская

Бесконечно любя Есенина, Бениславская попыталась вырвать из сердца отравившее ее чувство. Из этого ничего не вышло — замужество с Л. не состоялось.

После смерти Есенина 1926 год она прожила, видно, только для того, чтобы написать о нем правду, хоть чуточку приоткрыть завесу из плотной ткани лжи и предательства. Закончив дневник, покончила с собой. Сама застрелилась или заставили? Известно, что из партии она вышла после гибели Есенина.

«Л.» — исследователи расшифровывали как Лев Повицкий (вместо Лев Седов, сын Троцкого). Помогать отцу Лев Седов начал с 1923 года, об этом пишет в некрологе Троцкий, впервые обдумывая нелегкий путь старшего сына, ставшего с 1923 года его преданнейшим помощником:

«Оставаясь молодым, он как бы стал нашим ровесником. По собственной воле Лев ушел из Кремля в пролетарское студенческое общежитие, чтобы не отличаться от других. Он отказывался садиться с нами в автомобиль, чтобы не пользоваться этой привилегией бюрократов. Он скоро постиг искусство конспирации: нелегальных собраний, тайного печатания и распространения документов оппозиции. Зимой 1927 года, ни минуты не колеблясь, Лев решил оторваться от своей молодой семьи и школы, чтобы разделить нашу участь в Центральной Азии. Он действовал не только как сын, но прежде всего как единомышленник: надо было во что бы то ни стало обеспечить нашу связь с Москвой. Мы называли его министром иностранных дел, министром полиции, министром почт и телеграфов»

(Ю. Помпеев).

Заметьте, в то время как Галина Бениславская рассчитывала на серьезные отношения, Лев Седов уже имел «молодую семью». Жена с ребенком приезжали к Троцким в Алма-Ату в 1928 году.

Что же касается Льва Осиповича Повицкого (1885–1974), то он в своих воспоминаниях о Есенине предельно ясно пишет, что едва был знаком с Галиной Бениславской. Знакомство их было преимущественно заочным, через Есенина, который не забывал в письмах передавать им приветы.

Кому же потребовалось «расшифровать» дневник Галины Бениславской таким образом, что едва знакомый человек сделался ее любовником? Случайно ли исследователи ошибались?

Ничего случайного в искажении фактов нет, есть целенаправленная ложь: события, факты, характер отношений, даты, имена — все искажалось, путалось, подчищалось, недоговаривалось, все сводилось к намеченным формулам: алкоголик, «психобандит» с манией преследования — самоубийца. Порциями выдаются дозволенные «находки», что десятилетиями лежат в спецхранах. Все фамилии вымараны, кроме дозволенных.

Дневники Галины Бениславской, которые могли бы пролить свет, изданы в сокращении — якобы из-за чрезмерной интимности. Нелепо и смешно читать об интимности дневников в наше время, когда печать и телеэкран заполнены порнографией.

Бениславская вела дневник, где немало досталось есенинским друзьям да и самому поэту, а в 1926 году, видно, под влиянием обрушившейся на Есенина клеветнической литературы начала писать воспоминания, где пыталась объяснить читателю, как невыносимо тяжело было жить Есенину в Москве в последнее время. Вот отрывок из ее дневника:

«Сергей — хам. При всем его богатстве — хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живет хам. А ведь с него больше спрашивается, нежели с кого-либо простого смертного.

(…) Я думала, ему правда нужен настоящий друг, человек, а не собутыльник… Думала, что для него есть вещи ценнее ночлежек, вина и гонорара. А теперь усомнилась… стоил ли Сергей того богатства, которое я так безрассудно затратила.»


Галина Бениславская

Из воспоминаний: «Несмотря на все тревоги, столь непосильные моим плечам, несмотря на все раны, на всю боль — все же это была не только сказка. Все же было такое, чего можно не встретить в такую короткую жизнь, но и в очень длинную, и очень удачную жизнь».

Такой же крутой поворот сделала Галина в отношении Николая Клюева:

«Сначала я и Аня Назарова были очарованы Клюевым. Клюев завоевал нас своим необычным говором, меткими, чисто народными выражениями, своеобразной мудростью, чтением стихов (…) Мы сидели и слушали его почти буквально развесив уши».

Но уже через несколько дней мнение резко изменилось. Клюев оказался не просто плохим — отвратительным.

«Ханжество, жадность, зависть, подлость, обжорство, животное себялюбие и обуславливаемые всем этим лицемерие и хитрость — вот нравственный облик, вот сущность этого, когда-то крупного поэта».

Ну и ну! Клюева знали многие. И многие писали о нем. Но чтобы вот так, как Галя… Нет, такого не было. Все грехи смертных нашли воплощение в Клюеве.

Многие отмечают его чудачества: дескать, лицедей, двоящийся в своем актерстве между образованным европейцем и простоватым пейзанином. На люди обряжает красную рубаху и смазные сапоги, а дома сидит в «спинжаке» и при галстуке и «маракует» (изучает) в подлиннике Гейне и Маркса.

«Таинственный деревенский Клюев», по словам Анны Ахматовой, одним виделся скромным, тихим и набожным, другим, напротив, елейным, вкрадчивым, неискренним» (К. Азадовский).

Остается только удивляться и гадать, как это удалось Галине Артуровне за столь короткое время, что жил Клюев в Москве, рассмотреть в нем столько отрицательного, что на всех есенинских друзей и недругов хватило бы? А может быть, и загадки никакой нет, и ответ лежит на поверхности?

«Как приехал «Николай» да увидел, в каких условиях живет его любимый братик Сереженька, так и начал на все лады расхваливать Айседору да уговаривать, чтобы Сереженька вернулся к ней. «Вот бы мне такую бабу!..» На Сереженьку молился и вздыхал».

А после гибели Есенина сказал: «Слушался бы меня, ничего бы с ним не случилось».

Как было Гале спокойно смотреть и слушать, могла ли не возмущаться, смириться, отдать любимого, которого уже и так не чаяла никогда вернуть? В дневнике она писала:

«А. (Айседора), именно она, а не я предназначена ему, а я для него — нечто случайное. Она — роковая, неизбежная (…) Я — «не по коню овес».

Так преданно любить, так самоотверженно — до забвения себя — угождать… На все была согласна: не хочет взять женой, будет подругой. Не подходит эта роль, будет нянькой, мальчиком на побегушках, секретарем — на все готова. И все потеряла, когда явилась божественная Айседора. Конечно, кто устоит перед богиней! Поняла и безропотно ушла в тень. Не ждала и уже ни на что не надеялась. Сам пришел! Сбежал от богини. И тут явился этот «смиренный Николай».

Клюев писал в эти дни в письме: «Я живу в непробудном кабаке, пьяная есенинская свалка длится днями и ночами. Вино льется рекой, и люди кругом бескрестные, злые, неоправданные. Не знаю, когда я вырвусь из этого ужаса».

Некоторым утешением было для Клюева общение с Айседорой Дункан, подарившей поэту свою фотографию с надписью. По этому поводу Клюев сообщал в письме Архипову: «Я ей нравлюсь и гощу у нее по-царски».

Из дневника Галины Бениславской:

«Ведь что бы ни случилось с Е. и А., но возврата нет (…)

Если внешне Е. и будет около, то ведь после А. — все пигмеи, и несмотря на мою бесконечную преданность я — ничто после нее (с его точки зрения, конечно). Я могла бы быть после Л.К., З.Н. (Лидии Кашиной, Зинаиды Николаевны Райх — Авт.), но не после нее. Здесь я теряю».

Собственно говоря, так и было в их отношениях: ценил ее Сергей за преданность. Как женщину не любил никогда.

А в воспоминаниях в 1926 году Бениславская написала:


«Быть может, прав Сергей Александрович: «Клюев расчищал нам всем дорогу. Вы, Галя, не знаете, чего это стоит. Клюев пришел первым, и борьба всей тяжестью на его плечи легла (…)


Быть может, потому, несмотря на брезгливое и жалостное отношение, несмотря на отчужденность и даже презрение, Сергей Александрович не мог никак обидеть Клюева, не мог сам окончательно избавиться от присосавшегося к нему «смиренного Николая», хотя и не хотел этого.

Быть может, из благодарности, что не пришлось ему, Есенину, бороться с этим отвратительным оружием, ханжеством и притворством, в руках; что благодаря Клюеву не испоганилась вконец и его душа, а эта борьба коверкала душу — это и Сергей Александрович сам по себе почувствовал, об этом не раз он с болью вспоминал в последние годы, когда стал подводить итоги, когда понял, что нет ничего дороже, как прожить жизнь «настоящим», «хорошим», когда видел в себе, что все это гнусное все же не захлестнуло подлостью душу, и с детской радостью и гордостью говорил:


Зинаида Николаевна Райх с детьми Константином и Татьяной Есениными, 1925 г.

«Я ведь, все-таки, хороший. Немножечко — хороший и честный».

И на самом деле Сергей Александрович по существу был хорошим, но его романтика, его вера в то, что он считал добром, разбивались о бесконечные подлости окружавших и присосавшихся к его славе проходимцев, пройдох и паразитов. Они заслоняли Есенину все остальное, и только, как сквозь туман, сквозь них виделся ему остальной мир. Иногда благодаря этому туману казалось, что тот остальной мир и не существует, И он с детской обидой считал себя со своими хорошими порывами дураком. И решал не уступать этому окружению в хитрости и подлости, и почти до конца в нем шла борьба этих двух начал — ангела и демона.

А «повенчать розу белую с черной жабой» он не сумел, для этого надо очень много мудрости, ее не хватило».

Читаешь эти, такие противоречивые, строки Бе- ниславской и невольно думаешь: и это пишет женщина, которая, как все уверяют, без памяти любила Есенина?! Любила ли? Или выполняла долг — любить и воспитывать?

Исследователи считают, что перед смертью не лгут. Должно быть, так. Но тогда как понять ее любовные связи? Без памяти любила Есенина, а отдыхать на Черное море поехала с Покровским, а замуж собралась за сына Троцкого? И это все в одно и то же время. А как понять тогда ее письма Эр- лиху — теперь они опубликованы — написанные через три месяца после гибели Есенина, когда еще все раны кровоточат, письма такие пустые, бессодержательные, удручающе равнодушные, с потугами на скоморошество, словно человеку все трын-трава? Обмениваясь письмами, ни Эрлих, ни Бениславская ни словом не обмолвились о человеке, которого они так любили! Возможно ли такое?

Софья Толстая не через три месяца, а через семь лет напишет в годовщину смерти Есенина: «Господи, Сереженька мой, как я могу жить без него и думать, что я живу, когда это только гнилая, затрепанная оболочка моя живет, а я ведь с ним погибла».

Это крик души. Так пишут, когда сердце истекает кровью. Но об этой любви почему-то не принято говорить.

Такие документы, как «Послание евангелисту Демьяну», сохранили и донесли до потомков те люди, которые подверглись репрессиям: ссыльные и узники ГУЛАГа. Людмила Васильевна Занковская и ее супруг работали по распределению в Мурманской области. Однажды, после их лекции один из слушателей, расстегнув свою телогрейку, вытащил из огромного кармана, пришитого грубыми стежками, маленький клочок бумаги, на котором был отрывок из «Страны Негодяев», в те годы еще не опубликованной поэмы.

Благодаря этим людям было найдено и «Последнее письмо Галины Бениславской». Письмо впервые опубликовано в книге Л. Занковской «Новый Есенин» в 1995 г. (И тоже, как «Послание…», не включено в Полное собрание сочинений). Вот что было в письме Бениславской от 16 июля 1925 года:

«Сергей, если Приблудный когда-либо в своих мерзостях пойдет далеко, и притом окружающие забудут, кем он был до сих пор, расскажи об этом Яне (Яне Козловской — Авт.), она, быть может, поможет выявить его физиономию, но только, если это действительно будет нужно, и если он начнет именно тебе делать гадости… Яна тебе большой друг; несмотря на то, что она на жертвы не пойдет, это верный друг.

А Соня Виноградская — ты даже не представляешь, от чего она спасла тебя в 1923 году. Запомни это.

Из твоих друзей — очень умный, тонкий и хороший — Эрлих. Это, конечно, не значит, что ему ничего от тебя не нужно. Но на это, что ему надо, он имеет право. Больше среди них я никого не видела.

Знай еще: Сахаров — Сальери нашего времени, немного лучше, но и намного хуже пушкинского. Он умнее того Сальери и сумеет рассчитать, чтобы не только уничтожить тебя физически (это ему может не понадобиться), но и испортить то, что останется во времени после тебя. Не будь дураком и в дураках, не показывай беспардонную храбрость там, где ее смешно показывать. Ты не имеешь права давать волю твоему истеричному любопытству и лететь в огонь. Помни, что Сахаров может дать только плохой конец, только унизить тебя. Он хорош, пока ты силен и совсем здоров. Имей силу уйти от него. Несмотря на то, что он много отдал тебе. Ты же не виноват, что ему дано очень много, но не все, чтоб быть равным тебе. А зло против тебя у него в глубине большое, ты это как будто сам знаешь.

Ну, а остальных ты видишь? Не слишком доверяй себя Анне Абрамовне (Берзинь). Здесь можно ошибиться и в хорошую, и в плохую сторону. Хорошего она много сделала, и все же внимательно смотри. Мне кажется, тебе надо устроить свою собственную пристань, чтобы не бросать якоря в открытом море. Плавай, но знай, где твоя пристань.

И последнее: по-моему. Толстая очень хорошая (по рассказам о ней; я ведь ее не знаю), будь бережливым, если будешь с ней — не швыряйся ею; она слабее других, меньше знает тебя, ей труднее и не она тебя, а ты ее должен беречь — может статься, что в этом (в ее слабости) и твое спасение.

А зачем я это пишу? И для тебя, и для моего собственного спокойствия, чтобы, уехав, не мучиться сознанием, что не сказала, а тебе может пригодиться. Письмо порви и не болтай о нем направо и налево».

«От этой характеристики «друзей» поэта становится не по себе. Оказывается, еще в 1923 году над поэтом нависла смертельная опасность… Оказывается, что и в ближайшем окружении Есенина есть люди, которые сумеют не только уничтожить физически, но и испортить то, что останется во времени после него» (Занковская Л.В.).

Да, письмо требует осмысления и ответов на многие вопросы. И все ли соответствует мыслям Бениславской? Вот хотя бы ее характеристика Софьи Толстой: сколько в письме внимания, чуткости, деликатности. И куда подевались ее чуткость и деликатность, когда писала дневник?! А ведь дневник заполняла уже после письма — 16 ноября 1925 года.

И кто объяснит, почему Есенин его не уничтожил, как о том просила Бениславская? Не отразилось ли оно на ее судьбе, ведь она называет секретных сотрудников ОГПУ, а этого чекисты не прощали.

Глава 3 Почему Есенин ушел от Айседоры?

На этот вопрос по существу ответила Галина Бениславская: не имел морального права Есенин вешать на Айседору своих сестер, своих родителей, строительство нового дома, взамен сгоревшего, и все свои проблемы.

Ей было не легче. «Хорошо откормленное советское общество» не замечало ее трудностей, и потому помощи не было ниоткуда. Спонсировавший ее АРА прекратил свое существование.

И все же интересно отметить, что «босоножка» почуяла, что-то подсказывало ей: Бениславская не та женщина, на которую Есенин мог променять ее, Айседору. Соперницу она увидела в Августе Миклашевской. К ней поехала знакомиться, ей. Августе Миклашевской, сказала то, что думала:

«Вся Европа знайт, что Есенин был мой муш, и вдруг первый раз запел про любоф — вам, нет, это мне! Там есть плохой стихотворень: «Ты такая ж простая, как все». Это вам!»

Она была права: не о ней (Августе) думал поэт, когда писал этот цикл. Тому есть подтверждение. Есенин написал в 1923 году, после возвращения из Америки:

«Сегодня я вытащил из гардероба мое весеннее пальто. Залез в карман и нашел там женские перчатки…

Некоторые гадают по рукам, а я гадаю по перчаткам. Я всматриваюсь в линии сердца и говорю: теперь она любит другого.

Это ничего, любезные читатели, мне 27 лет — завтра мне будет 28. Я хочу сказать, что ей было около 45 лет.

Я хочу сказать, что за белые пряди, спадающие с ее лба, я не взял бы золота волос самой красивой девугпки.

Фамилия моя древнерусская — Есенин. Если переводить ее на сегодняшний портовый язык, то это будет — осень.

Осень! Осень! Я кровью люблю это слово. Это слово — мое имя и моя любовь. Я люблю ее, ту, чьи перчатки держу в руках, — вся осень».

Н. Никитин написал: «Какая полынь отравила этот роман, я не знаю». А Мариенгоф, как всегда оригинальничая, в романе «Мой век…» тоже выскажет свое мнение:

«— Почему, мой друг, ты не женился на этой знаменитой и богатой женщине?

— Да потому, — ответил мужчина, — что не хотел стать женой своей жены.

Вот только не помню, в каком веке был этот разговор».

Айседора Дункан после смерти Есенина в парижской прессе объявила: «Протестую против легкомысленных высказываний, опубликованных американской прессой в Париже. Между Есениным и мною никогда не было ссор, и мы никогда не были разведены. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием».

И это была истинная правда, которую тоже погребли под нагромождением лжи. Это ей, своей Изадоре, пишет Есенин в мае-июне 1925 года:

Айседора Дункан
Я помню, любимая, помню
Сиянье твоих волос.
Не радостно и не легко мне
Покинуть тебя привелось.

Но есениноведы до сих пор адресуют эти стихи Августе Миклашевской.

Глава 4 В защиту Анны Берзинь

Гулагом проверенный человек.

В. Кузнецова

Роль Анны Берзинь в судьбе Есенина до конца не понята. Несмотря на доброе отношение к ней самого поэта, исследователи, со слов «друзей», приписывают ему отрицательный отзыв о ней.

Кто же она: добрый ангел-хранитель, который помогал ему уходить от врагов в последние два года жизни, или «набитая дура и подлица»?

Известно, что сестры Есенины не жаловали Берзинь — «очередная любовница», обижались и на неполную выплату за посмертное собрание сочинений Есенина (от нее ли это зависело?).

В дневнике Софьи Толстой есть запись не в пользу Анны Абрамовны: «Говорит, «предлагаю товарообмен» — дает рукопись «36-ти» в том варианте, когда она называлась «26», и за нее просит 4 тома Гиза. Торгует бессовестно, а я даже не могу выразить ей своего отвращения — боюсь отпугнуть и потерять его рукопись. Не могу отдать последние книги, и сердце разрывается — как же быть?»

Оскорбление тяжкое: «набитая дура», «подлица» — и пусть это всего два слова, но это, по существу, два библейских гвоздя, которыми Анну Берзинь прибили к позорному столбу. Странно другое: Есенин друзей не оскорблял, разве только Мариенгофа, поссорившись, но и тому, говорят, как истинный христианин, первым протянул руку.

Вокруг Есенина не могло быть случайных людей в том смысле, что это были проверенные, преданные делу революции люди. Им, своим сотрудникам, чекисты старались обеспечить приемлемую «легенду», алиби. Не потому ли рядом с убитым Есениным не было ни Бениславской, ни Вольпин?


Анна Верзинь с дочерью, 1928 г.

Впрочем, позднее убирали всех, кто так или иначе был близок к Есенину. Поплатились все: кто — за свою дружбу, расположение, кто — за то, что укрыл когда-то, сберег от расправы, продлил ему жизнь, а кто — за то, что стал свидетелем преступления власти против поэта.

Анна Абрамовна Берзинь — русская, дочь псковских крестьян, была комиссаром в отряде героя гражданской войны Оскара Берзиня (расстрелян в 1937 года). В трудные годы войны вышла за него замуж, затем окончила Тимирязевскую академию. Много читала. И сама печаталась под псевдонимом «Ферапонт Ложкин». Работала редактором крестьянской литературы в Госиздате. Весной 1929 года в Москву приехал польский писатель и поэт Бруно Ясенский. Его она пошла встречать на вокзал вместе с сотрудниками отдела, там они познакомились и больше не расставались до самого его ареста.

Саму Анну Абрамовну арестовали за то, что она категорически отказалась отречься от мужа, которого объявили «врагом народа». Из партии исключили, хотя проголосовали не все. Фадеев лично отобрал партбилет. Судили Анну Берзинь не как члена семьи врага народа, а за связь с польской разведкой, то есть ее тоже сделали врагом народа. Приговор — 8 лет лагерей, по окончании — поселение в Коми АССР.

Две дочери остались у бабушки. Восьмилетнего Андрея отправили в детский дом (Андрей был сыном Б. Ясенского от первого брака, воспитывался Анной Берзинь).

Анна Абрамовна восемь лет отсидела в лагерях Коми и столько же, почти до 1956 года, оставалась на поселении там же, в Княжпогосте. Выжила благодаря своим качествам, за которые ее все любили, ценили, берегли по мере возможности. Сберегли, возможно, для того, чтобы сумела опубликовать рукопись своего мужа Бруно Ясенского «Заговор равнодушных» и написать воспоминания о Есенине. Мемуарная рукопись давалась ей с трудом. Годы заключения крепко подорвали здоровье. Внимания и заботы требовала и совсем больная, прикованная к постели мать Анны Абрамовны — Анастасия Панкратьевна Фаламеева. Большую переписку вела Анна Абрамовна со своими молодыми друзьями Сашей Жолондзем и его женой Ирмой. Все письма они бережно сохранили и пронесли через всю свою жизнь чувство любви к этой удивительной женщине огромной культуры, энциклопедических знании, красивои, щедрой, душевной и необыкновенно умной.

Привожу отрывок из сбереженного ими письма от 14 мая 1956 года, написанного после реабилитации, когда Берзинь уже вернулась в Москву.

«Саша, милый, все так же вокруг нас молодежь, и молодежь, конечно, очень хорошая. И я рада, что ты написал — это продолжение моей жизни и лишний раз подтверждает, что я живой, что я советский и партийный человек. Столько видеть и не свихнуться, очень трудно.

Я послала тебе отчет обо всех делах. Все это интересно и страшно, ведь так легко было пропасть морально и физически, а вот все же выбрались оттуда, кажется, даже пострадав меньше, чем деляги из теперешних писак. Вчера в два часа застрелился Фадеев. Зачем он это сделал? Все же он лучше, чем я о нем думала. Я считала его последним подлецом, без стыда и совести, а оказалось, что он все же имел еще живую душу и совесть».

После опубликования рукописи Бруно Ясенского на ее имя стали приходить письма не только от знакомых, но и от людей, которых она никогда не знала. Письма благодарности. А однажды получила телеграмму, кажется, из Южно-Сахалинска (на имя Суркова): «Прошу передать мое уважение жене Бруно» и подпись: Валентин Российский.

Каких трудов стоило Анне Абрамовне спасти и сохранить рукопись! Ведь хранила она ее в сыром бараке, на берегу р. Кылтовка, где жила после заключения. Хранила, рискуя многим, под дощатым полом. Рукопись, написанную чернилами, приходилось часто просушивать, восстанавливать расплывшиеся от влаги страницы.

Наверно, и не сберегла бы А. Берзинь труд мужа, тем более, что в 1951 году ее перевели на станцию Кола — под Мурманск. Чтобы не рисковать, она доверила ее комсомольцу Александру Жолондзю. Он был единственным не репрессированным артистом из большого коллектива художественной самодеятельности, которым руководила Анна Берзинь на Центральном отдельном лагерном пункте (ЦОЛПе) Севжелдорлага МВД СССР в поселке Княжпогост.

По воспоминаниям Александра Жолондзя, «это был странный лагерь, в нем находились в заключении видные актеры, бывшие в свое время гордостью советского театра, прекрасные музыканты, крупные ученые и очень много выдающихся врачей».

Жолондзь вспоминает случай, когда у Маши Жеуску случились преждевременные роды, она была уже в состоянии клинической смерти, Анна Абрамовна, работавшая в больнице медицинской сестрой, бросила лагерным врачам: «Не можете спасти человека!» Это было вызовом. Двое суток боролись они за жизнь Маши и двоих ее детей-близнецов. И спасли всех. Работа врачей осложнялась нежеланием женщины жить. Высланная из Польши Мария Ржевутская (Жеуску она стала в лагере — так записали фамилию на слух) приготовилась к смерти. Когда врачи выписали Машу Жеуску из больницы, идти ей было некуда. Анна Абрамовна привела ее с детьми в свой барак, где все приготовила для матери и ее малюток. Из таких же ящиков, какие служили ей мебелью, сделала кроватки. Она помогала Маше растить Петю и Алину, а те, когда научились говорить, обеих женщин звали мамами.

Когда Анну Абрамовну ссылали, к счастью для нее, не надолго, в Карело-Финскую республику, она не забывала присылать деньги на воспитание малюток. Позже М. Жеуску уехала с детьми в Польшу.

В 1951 году в места ссылок за подписью Молотова был направлен правительственный циркуляр: «Бывших политических заключенных использовать только на физической работе». А. Берзинь с ее плохим здоровьем этот циркуляр обрекал на смерть. Всеми правдами и неправдами лагерное начальство добилось возвращения А. Берзинь в Княжпогост. к тому времени в Микуни выстроили большое, красивое здание театра. И Берзинь ездила 50 км на поезде, чтобы, как и раньше, руководить художественной самодеятельностью.

А. Жолондзь рассказывает: «Мне в этом Дворце культуры поручили отвечать за художественную самодеятельность. К счастью, в Княжпогост вернулась Анна Абрамовна. Ее удалось уговорить приезжать в Микунь, чтобы она занималась подготовкой концертов и спектаклей. Ночевать она оставалась у меня вместе со своим мужем и сколько всего интересного из своей легендарной и трагической жизни рассказывала она.

В Микуни Анна Абрамовна пригласила для работы с ней чудесную молодую женщину Тамару Петкевич, которая до ссылки в Микунь была ведущей актрисой лагерного театра. Ее отец, поляк по национальности, был расстрелян, а ее, совсем молодую девушку, арестовали, и 10 лет она пробыла в лагерях без всякой вины.

К 1 мая 1952 года Анна Абрамовна решила поставить спектакль «Белый ангел» — о белой девушке, которая полюбила негра, а страшная в своей жестокости система губит их любовь. Роль негра должен был исполнять я, а белую девушку — Тамара.

Но за два дня до премьеры меня вызвали в НКВД и сказали, что Тамара как «враг народа» не имеет права играть в этом спектакле, а Анна Абрамовна не имеет права работать в Микуни.

Но так как приглашения на спектакль уже были разосланы, а срыв концерта имел нежелательные последствия, то разрешение на один спектакль было получено, хотя и предполагали, что после концерта Тамару вновь арестуют. Нервы у нас были напряжены до предела. Но спектакль прошел с большим успехом. В сцене, где я должен был оттолкнуть слегка Тамару от себя, я сделал это так сильно, что она буквально пролетела всю сцену. Этой же ночью (после спектакля) Тамара нелегально убежала из Микуни и скрывалась до самой смерти Сталина и только в 1956 году была полностью реабилитирована, затем окончила театральный институт. Сейчас она живет в Ленинграде и написала книгу о своей нелегкой судьбе и тех людях, кто был с ней в лагерях, «Жизнь — сапожок непарный».

После этого спектакля больше я никогда в жизни на сцене не выступал. В августе 1952 года я уехал в Ленинград, где поступил учиться в железнодорожный институт».

Анна Абрамовна и ее муж были реабилитированы только в 1956 году, получили прекрасную квартиру в высотном доме, где находится гостиница «Украина», но ее все время мучил вопрос, где находится Андрей — сын Бруно Ясенского от первого брака. Когда мужа и ее арестовали, мальчика отправили в детский дом, и с 1938 до 1956 года о нем ничего не было известно. Все запросы относительно судьбы Андрея оставались без ответа. И только в 1956 году после опубликования в журнале «Новый мир» романа «Заговор равнодушных» Ясенский-младший нашелся и рассказал о своей нелегкой судьбе.

Впоследствии Анна Берзинь говорила: «Я осталась жива благодаря Семену Ивановичу Шемену». Кто же в те годы не слышал этого имени! Почему он благоволил А. Берзинь? Может быть, она напоминала ему жену, так же как Берзинь, находившуюся в сталинских лагерях только за то, что она была полькой, а Семен Иванович не захотел отречься от жены, как не захотела отречься от мужа Анна Абрамовна?

Начальник управления, полковник, а впоследствии генерал С.И. Шемена в 1938 году был военным атташе в Чехословакии, а его жена, полька, была арестована как «шпионка». Семена Ивановича перевели на должность начальника Управления строительством Сев. — Печ. лагерей из центрального аппарата.

«Несмотря на работу в органах он был порядочным и культурным человеком, сделавшим много добрых дел отдельным заключенным», — так пишет о Семене Ивановиче бывший заключенный этого лагеря, впоследствии работавший директором Дома культуры, Соломон Ерухимович. У него работала Анна Абрамовна Берзинь руководителем драмкружка после своего освобождения.

Культура в те годы здесь, на Севере цвела пышным цветом, благо талантливых актеров было много. Образ начальника управления С.И. Шемена описан талантливым летописцем эпохи А. Маленьким в романе «Покорители тундры». Теперь эта книга — библиографическая редкость.

Алексей Маленький, он же Попов Алексей Георгиевич, был арестован в 1937 году тоже как «враг народа». Летопись свою вел, конечно, с разрешения высокого начальства. В 1947 году умер, не дожив трех дней до своего освобождения. Роман А. Маленького остался уникальным памятником сталинской эпохе и пока единственным подобного рода о великой стройке века — Северо-Печорской железнодорожной магистрали, протяженность которой составила 1847 км к моменту ее завершения в 1943 году. Еще шла Великая Отечественная война, а 914 человек в 1943–1944 годах были награждены орденами и медалями. Среди них, конечно, и Семен Иванович Шемена был удостоен ордена Ленина.

Ни «на подлицу», ни на «дуру», тем более «набитую», Анна Абрамовна никак не тянула, напротив, всех удивляла и поражала образованностью, необыкновенной эрудицией, энциклопедическими знаниями, добропорядочностью и человечностью.

Жолондзь и говорит о ней восторженно: «Красавица! Умница!» Посмотрев на фотографии, я усомнилась.

— Ну, что вы! Ведь это после лагеря. Она тяжело болела, У нее была слоновья болезнь, потому и располнела. Какие удивительные голубые глаза! А когда начинала говорить, умолкали все, ее можно было часами слушать.

Ирма, жена Александра Львовича, дополняет:

— Когда приезжали в Москву, я об этом даже не сообщала родным: они обижались, что мы их забыли и не заходим. А мне даже в театры ходить не хотелось. Накормим всех, уложим спать, закроемся на кухне и сидим до 4-х, до 5 часов ночи (или утра)!..

Ближе, роднее ее у нас никого не было! А скольких ее друзей узнали! С какими писателями и поэтами познакомились! Леонид Леонов каждый день звонил, а то и два раза в день. Эльза Триоле с Луи Арагоном тоже к ней приезжали! Кажется, вся писательская Москва знала и уважала ее. Здесь непременно останавливались политзеки и актеры княжпогостского театра. А письма ее! Вы читали, какое чудное письмо она написала ко дню нашей свадьбы?! Сама приехать не смогла.

Письмо я прочитала. Да, именно такие слова — напутствие молодоженам — должны звучать вместе с музыкой Мендельсона.

Уже одна дарственная надпись Есенина на подаренной Берзинь книге «Березовый ситец» (1925 год) говорит сама за себя:

Самые лучшие минуты
Были у милой Анюты.
Ее глаза, как голубые колодцы.
В них любовь моя, в них и солнце.
Известен и другой вариант:
Ее глаза как синие дверцы,
В них любовь моя, в них и сердце.

К своей Анюте нередко прибегал Есенин в редакцию и домой. Отец и мать Анны Абрамовны искренне любили Сергея, старались получше накормить, занять разговорами. Он тоже привязался к ним. Анастасия Панкратьевна не только вкусно готовила, но и душевно пела, они часто вместе исполняли старинные русские песни, а потом Сергей пел им частушки, которых знал необычайно много.

Анна Берзинь рассказывает:

«Есенин только вернулся из-за границы. Встретились случайно в парикмахерской.

— Во-первых, здравствуйте! А во-вторых, у вас сегодня очень вкусный борщ на обед!

— Борщ? Какой борщ?

— Я у вас обедал и пробыл почти весь день. Принес билеты на вечер. Ваша мама оставила меня обедать. Я только что от вас.

— Когда вы приехали?

— Вчера! И видите, сегодня уже выступаю.

Он был ослепительно веселый, приветливый, ласковый и милый. Он был рад, что дома, в Москве. Повторил это несколько раз. Лицо его было ясное и спокойное».

Как разительно несхоже это воспоминание с воспоминанием Мариенгофа о Есенине, вернувшемся из Америки: «Вернулся безнадежно сломанным»!

Даже Наталья Сидорина, умный и глубокий есениновед, в своем исследовании опирается на жесткие и грубые характеристики Анны Берзинь, будто бы имевшие место в оценках Есенина. Но следует помнить, что подобные представления «закрепились» не только за ней, но и за Софьей Толстой, и за другими есенинскими женщинами. А заимствуются они исследователями из воспоминаний «друзей», в том числе и «милого Евдокимыча» — Евдокимова Ивана Васильевича, который редактировал собрание сочинений Есенина. Он же собрал и первый сборник воспоминаний о Есенине.

Как к ним относиться, решайте сами, но не упускайте из виду и следующее. Когда в 1927–1928 годах осуществлялось переиздание «Собрания стихотворений» поэта, Екатерина Есенина писала Софье Толстой:

«Я все-таки хотела бы знать, чье будет предисловие и будет ли выброшена из 4-го тома евдокимовская белиберда?»

В том же письме Катя высказалась и против предисловий Воронского, предлагала «вообще очистить это полное собрание от всякого мусора».

Глава 5 В тихой обители

Узнав, что Галина Артуровна Бениславская сотрудничает с ГПУ, Есенин тотчас покинул ее. Софья Виноградская пишет: «От Бениславской ушел, а идти было некуда». В Москве не оставалось ни одного друга, который не пошел на службу к большевикам или не стал секретным сотрудником ГПУ.

Василий Наседкин, к которому Есенин еще недавно относился с полным доверием и хотел издавать с ним журнал, теперь тоже был в стане «прожекторцев». Это после смерти Есенина, сразу взявшись за перо, он напишет о нем: «Три дня, выйдя из больницы, он пил, и я его не видел».

Если не видел, то как же ты утверждаешь, что Есенин пил? Таковым был последний надежный товарищ.

В это же время Есенин порвал отношения с Иваном Приблудным (Овчаренко), хотя еще недавно возил его в Константиново. «Что заставляет Приблудного увиваться возле Есенина на задних лапках?», «Беспринципный юноша-забулдыга», «Есенинский адъютант» — такие нелестные характеристики оставили о Приблудном Акульшин и Семеновский — современники поэта.

Софья Андреевна Толстая-Есенина.
Фрагмент фото 1925 г.

Софья Толстая записала в дневнике: «9 июля. Четверг. Дома бил Ивана Приблудного».

По своей ли доброй воле или по-пьянке, но Иван Овчаренко (это его настоящая фамилия) тоже становится секретным сотрудником ГПУ. Позже, из протоколов допроса — а арестовывался он трижды — стало известно, что этой работой тяготился и рассекретил себя еще в 1926 году. Об этом пишет в своей книге Станислав Куняев.

Переезжая к Софье Толстой, Есенин, наверное, думал о тихой пристани, где мог по-семейному жить и в спокойной обстановке работать. В доме-музее царили патриархальная старина, уют и тишина. Не тут-то было!

Не успел перебраться, как дом превратился в Содом. Толпы посторонних людей, попойки, драки — так напишут в воспоминаниях, хотя младшая сестра Александра Есенина рассказывает другое:

«Вечера мы проводили одни, без посторонних людей: Сергей, Соня, Катя, я и Илья. Иногда к нам заходил Василий Федорович Наседкин. В то время он ухаживал за Катей. Его любил Сергей, и Наседкин был у нас своим человеком. Даже 18 сентября, вдень регистрации брака Сергея и Сони, у нас не было никого посторонних. Были все те же Илья и Василий Федорович».

И в последний его день, 23 декабря, тоже никого не было посторонних: «Мы сидели втроем у Сони: она, Наседкин и я», — вспоминает Александра.

Но прочтите, например письма Ольги Константиновны Толстой подруге Р.А. Кузнецовой от 11 января 1926 года и придете в ужас:

«Когда увидимся, расскажу более подробно, а в письме невозможно — слишком безобразно и тяжело, непередаваемо.

(…) Он почти всегда был пьян, день превращал в ночь и наоборот; постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы пьяные, грязные. Наша Марфуша с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию. Все это спало на наших кроватях и белье, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботиков, ничего нового — все старое, прежнее, совсем сносившееся…

Ежемесячно получая более 1000 руб., он все тратил на гульбу и остался всем должен: за квартиру 3 месяца мне (еще с лета) около 500 руб. и т. д. Ну да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек, но жалко Соню)».

Это письмо Ольги Константиновны, как и многие письма о Есенине, отмечены правдоподобием. Примечательно другое: Ольга Константиновна с ними в этом доме не жила. Верно то, что в Госиздате ему до апреля за собрание сочинений должны были выплачивать по договору по тысяче рублей, но Евдокимов уже объяснил, каких мук и издевательств это стоило Есенину. Знала об этом и Ольга Константиновна: в августе 1925 года пишет дочери, что Илья ходил в Госиздат за деньгами, «обещали деньги только после 20-го!»

Ольга Константиновна пишет, что Есенин задолжал за квартиру за 3 месяца. Но вот опубликована одна из последних записок Есенина: «Соня. Переведи комнату на себя. Ведь я уезжаю и потому нецелесообразно платить лишние деньги, тем более повышенно».

И в записке сестре в это же время: «Узнай у Сони, почему мы одни все время платили за квартиру, за газ и электричество».

Несмотря на договор с Госиздатом экономическая удавка плотно захлестнула его шею и сдавливала так, что нечем было дышать. В каждом письме, в каждой записке этот крик.

22 июля 1925 года — в издательство «Современной России», т. Берлину:

«Прошу Вас выдать мой гонорар по вашему усмотрению моей сестре.

С. Есенин».

Июль 1925 года:

«Милая Анна Абрамовна! Позвоните Марку и возьмите у него 50 руб. до среды на свое или мое имя.

Любящий С. Есенин».

18 августа 1925 года, Чагину:

«Дорогой Петр Иванович! Скажи Фришбергу, чтоб он дал (…) денег для меня».

13 октября 1925 года В. Казину:

«Голубь Вася! Устрой немного денег. А то до получки сижу без сантима.

Твой С. Есенин».

16 октября 1925 года:

«Дорогая Анна Абрамовна! Ты всегда была моим ангелом-хранителем… Половина жизни за 100 руб. И целая поэма о гнусности денег.

Твой С. Есенин».

Друзья, все друзья, давно уже были на службе у большевиков — советские служащие. И только Есенин оставался сам по себе.

С перездом Есенина в «тихую обитель» сразу же резко изменилась окружающая обстановка. В дом-музей начали постоянно подселять жильцов. Это называлось «уплотнение». Ольга Константиновна всячески боролась с этим незаконным заселением. Дошло до судебного разбирательства:

«Устала я от всей этой истории, Соня, ужасно и потому не обижайся, что я иногда ворчу. Ведь ты подумай, благодаря непрактичности и халатности С.А. я целое лето не выхожу из неприятностей».

Знала бы Ольга Константиновна, как в первую очередь сам Сергей Александрович страдал от создавшейся обстановки! Прописывали всех, не прописывали только мужа, то есть Есенина, находя для этого всякие причины, вплоть до военного билета, что к прописке, как выяснила Ольга Константиновна, не имело никакого отношения.

Обстановка в доме была такова, что Ольга Константиновна предпочитала жить у Чертковых. Из писем Софьи Андреевны Толстой-Есениной:

«Ужасная Москва где-то далеко и верстами, и в памяти» (из письма Эрлиху).

«Москва кажется дьявольски кошмарным сном» (из письма матери).

После гибели Есенина 24 июля 1926 года пишет Александру Федоровичу Кони из Коктебеля:

«Вы спрашиваете обо мне. Я поехала в Крым по настоянию моей матери и по усиленному приглашению моих друзей Волошиных. В Москве я измучилась и издергалась до последней крайности. Здесь рада избавлению от города, шума, дрязг. Но что такое отдых, я, кажется, больше не знаю».

И через два года Соня с содроганием вспоминала это время:

«Как было плохо, когда было слишком много близких, и как грустно и страшно, когда я совсем одна».

Куда же подевались «уплотненные» родственники и знакомые? Не стало Есенина — не стало и необходимости в «уплотнении»?

Одно дело, когда лгали о есенинском пьянстве посторонние люди, другое дело, когда такие «непередаваемо безобразные» сведения исходили от Ольги Константиновны. Есенин знал об этом. И мог предполагать, что и Софья участвует в этих разговорах. 19 декабря в письме матери Софья пишет:

«Если вы любите меня (…), то я прошу вас ни в мыслях, ни в словах никогда Сергея не осуждать и ни в чем не винить. Что из того, что он пил и пьяным мучил меня. Он любил меня, и его любовь все покрывала. И я была счастлива, безумно счастлива… Благодарю его за все и все ему прощаю. И он дал мне счастье любить его. А носить в себе такую любовь, какую он, душа его родили во мне, это бесконечное счастье».

И еще из этого письма:

«Как любовник он мне совсем не был нужен. Я просто полюбила его всего. Остальное пришло потом. Я знала, что иду на крест, и шла сознательно, потому что ничего в жизни не было жаль. Я хотела жить только для него. Я себя всю отдала ему. Я совсем оглохла и ослепла, и есть только он один. Теперь я ему больше не нужна, и у меня ничего не остается».

Но вот в письме Евдокимову (он редактировал собрание сочинений Есенина) Софья Андревна сообщает, что ей предстоит поездка за рубеж.

«Если мне это дело удастся, и я попаду за границу, то я смогу сделать кое-что полезное для нашей с Вами общей работы около С.А.».

Поездка ее не состоялась. Надо ли объяснять, почему? Уже в 1927 году весь этот фактический материал мог стать достоянием читателей и, конечно, в гораздо большем объеме. Еще жива была Айседора Дункан. Живы были все, с кем Есенин встречался за рубежом.

В музее Ясной Поляны и теперь живы легенды о Есенине. В доверительной беседе вам порасскажут многое о недостойном поведении отпетого негодяя. Должно быть, по этой причине ни близкие, ни дальние родственники Толстых с есенинскими родственниками отношений не поддерживали. Одна Софья Андреевна не порывала связи и, насколько было в ее силах и возможностях, помогала родидилям (добилась, например для матери поэта персональной пенсии), сестрам и детям Есенина, которым ох как нелегко пришлось после его гибели.

Глава 6 О наследстве и наследниках

Из письма Софьи Толстой-Есениной — Александру Федоровичу Кони, 6 мая 1927 года:

«У меня отчаянный упадок, и от этого я всю зиму болела всякими глупыми болезнями, мучительных, гадких и унизительных судов у меня было столько (4), что я стала к ним привыкать. До сего дня все это не кончено, и я нахожусь в постоянном ожидании повесток в суд».


С Надеждой Вольпин Есенин познакомился в 1919 году

Юридически Есенин и Дункан не были разведены. На этом основании З.Н. Райх опротестовала брак Толстой и Есенина и препятствовала в праве наследования. Об этом сообщает Шубникова-Гусева.

Но была еще и Надежда Вольпин: ее связь с Есениным не была узаконена. Сына Алика она Сергею Александровичу не показывала, говоря: «Это мой сын». А после смерти поэта подала в суд и, несмотря на отсутствие законных оснований, выиграла судебный процесс, по решению которого ее двухлетний сын Алик стал наследником поэта.

Почему Надежде Вольпин так легко удалось доказать недоказуемое и получить наследство? Да потому же, почему наследниками своих мужей-литераторов стали Лиля Брик и Мария Федоровна Андреева — за верную и преданную службу советской власти.

Таким образом, не были учтены интересы и первой жены Есенина — Изрядновой и их сына Юрия, которые тоже могли претендовать на наследство. А кроме законных жен — Зинаиды Райх, Айседоры Дункан, Софьи Толстой — могла лелеять хоть маленькую надежду бессменный секретарь и правая рука поэта Галина Бениславская…

Взбудораженная всей этой обстановкой сестра Есенина Екатерина тоже подала заявление в суд.

Илья Есенин пишет Софье Андреевне в Коктебель, где она тогда отдыхала:

«На суде был и могу сказать только одно, много зла на этом свете. Так было все неприятно. Я не знаю, известно ли тебе, что подано в суд, чтобы не дать вам прав на наследство. Кем подано и чем руководствуются, не знаю».

И еще одно соображение по поводу последней женитьбы Есенина.

Все наследие Есенина хранилось по разным городам, у разных людей. Софья соберет все и сохранит в музее Толстого. Музей Льва Толстого, патриарха русской литературы, в те годы — одно из немногих священных мест, которое не грабили и не разоряли большевики.

«Главная моя работа — в Есенинском музее. Эта работа кропотливая, трудная, но единственная моя радость», — говорила Софья Андреевна. Но вскоре прикроют и Есенинский музей, а бумаги поэта рассредоточат по разным архивам, куда и ей доступ будет ограничен.

Книга третья ЕСЕНИН И АЙСЕДОРА

За белые пряди, спадающие с ее лба, я не взял бы золота волос самой красивой девушки.

Сергей Есенин

ЧАСТЬ I. В АМЕРИКЕ

Глава 1 На пути к «архиважным соглашениям»

В 1921 году Есенин вместе с Рюриком Ивневым хотел поехать за границу. Их не пустили. Ивнев писал:

«Мы часто говорили с Есениным о далеких странах, в которых мы никогда не бывали. Кого из поэтов не влекло к путешествиям! Оба мы были молоды, оба любили Россию, как нам казалось, как-то особенно, своею собственной любовью, и нам хотелось, может быть даже бессознательно, заразить этой любовью чужие страны».

Не пустили, несмотря на резолюцию от 10 февраля Народного комиссара просвещения А.В. Луначарского, адресованную заместителю Народного комиссара иностранных дел:

«Уважаемый товарищ Карахан! Прошу вас оформить поездку за границу поэтов Сергея Есенина и Рюрика Ивнева».

«К Есенину и ко мне он относился с каким-то трогательным вниманием. Я вышел от А.В. Луначарского с письмом к Карахану в НКИД. Итак, решено, мы едем за границу», — вспоминал о преждевременной радости Ивнев.

Отпустили Есенина только через год. Что изменилось за это время? Есенин? Советская власть пересмотрела к нему свое отношение? Ни то, ни другое. Другим стало внутреннее и внешнее положение страны. Изменился взгляд Ленина на «мировую революцию». Гражданская война закончилась. Нужно переходить к восстановлению народного хозяйства, но капиталистические страны не давали займов и кредитов под «мировую революцию», их не соблазняло российское сырье и взаимовыгодное сотрудничество.

Вудро Вильсон, во время похода Антанты министр, а затем президент США, в ответ на разгром интервенции в Советской России, теснил левые легальные и полулегальные газеты, а коммунистов загнал в подполье. «Этот президент был уверен, что ему удастся силой оружия стереть идеи Ленина с лица земли» (М.О. Мендельсон). Новый президент, У. Гардинг, на договор с которым советское правительство возлагало большие надежды, тоже не торопился признать Советское государство и дать кредиты и субсидии.

В том и состояла задача всех, кто отправлялся за океан: если нельзя повлиять на президента, надо повлиять на простых американцев. За помощью можно обратиться к народу через голову правительства. И в этом могли помочь дочь американского народа — великая танцовщица и талантливый поэт России. Айседора Дункан и Сергей Есенин сумеют сблизить и подружить два великих народа.

Ленинская фраза «нам архиважны соглашения с американцами» для многих послужила выездной визой.

Русская колония в Соединенных Штатах насчитывала около трех миллионов человек и в большинстве своем состояла из переселенцев, покинувших Россию еще до революции. Один лагерь представляло Общество друзей Советской России, другой — коалицию объединившихся вокруг антисоветской газеты «Новое русское слово».

В марте 1921 года Чичерин запиской информировал Ленина о том, что новый президент Соединенных Штатов якобы дружественно относится к Советской России. И тотчас в марте 1921 г. ВЦИК принял обращение к Конгрессу США и президенту У. Гардингу (сменил В. Вильсона в марте 1921 г.), в котором указывалось, что «с самого начала своего существования Советская Россия надеялась на возможность скорого установления дружественных отношений с великой Северо-Американской Республикой и рассчитывала, что между обеими республиками создадутся тесные и устойчивые связи к взаимной выгоде».

ВЦИК также предлагал «отправить в Америку специальную делегацию для ведения переговоров с американским правительством и для решения вопроса о деловых отношениях и возобновления торговли между Россией и Америкой.

«Дружелюбный акт» советского правительства не нашел отклика в правительстве США. Государственный секретарь страны Ч. Юз в ответном заявлении от 25 марта 1921 г. выдвинул в качестве условия развития советско-американской торговли требование о восстановлении в советской стране буржуазных порядков. Такая позиция правительства США по отношению к Советской России на долгие годы затянула нормализацию дипломатических и торговых отношений между странами.

Обеспокоенный Ленин писал A.M. Горькому 6 декабря 1921 г.:

«Дорогой А.М.

Очень извиняюсь, что пишу наскоро. Устал дьявольски. Бессонница. Еду лечиться. Меня просят написать Вам: не напишете ли Бернарду Шоу, чтобы он съездил в Америку, к Уэллсу, который-де теперь в Америке, чтобы они оба взялись для нас помогать сборам в помощь голодающим?

Хорошо бы, если б Вы им написали. Голодным попадет тогда больше.

А голод сильный. Отдыхайте и лечитесь получше. Привет!

Ленин».

В 1922 году в ответ на помощь и поддержку со стороны известного американского ученого Штейнмеца Ленин напишет: «Отсутствие официальных и законно признанных отношений между Советской Россией и Соединенными Штатами крайне затрудняет и для нас, и для Вас практическое осуществление Вашего предложения» (т. е. помощь Советской России).

Каждый факт помощи и содействия России со стороны американских граждан Ленин принимал с особенным вниманием и сообщением о нем в печати.

Первая концессия на территории РСФСР на разработку асбестовых рудников в Алапаевском районе Урала предоставлена «Американской объединенной компании медикаментов и химических препаратов» по договору от 29 октября 1921 года, утвержденному Совнаркомом 1 ноября 1921 года. Компанию (она получила название «Аламерико») возглавляли Арманд и Юлиус Хаммеры. С последним Ленин познакомился еще в Швейцарии. «Аламерико» была в начале 1920-х годов и долго оставалась единственной иностранной концессией в Советской России, созданной большевиками в качестве наживки.

К концессиям многие большевики подходили с недоверием и опасением: «Свою буржуазию прогнали, а других будем пускать?» Арманда Хаммера называли позже «миллиардером с Красной площади». Сколько же надо было вывезти сокровищ из России, чтобы так разрослись богатства одного только Арманда Хаммера?!

НЭП показал, что опасаться при действенном государственном контроле нечего. Ленин доказывает это весьма убедительно и не устает повторять еще и еще раз: «Я прекрасно сознаю, какие трудности встретятся на этом пути, И потому говорю, что концессия не означает наступления мира между классами. Концессия есть продолжение войны между классами».

Это говорилось для тех, кто не хотел останавливаться на достигнутом, кто требовал продолжения мировой революции.

26 мая 1921 года в докладе о продовольственном налоге Ленин повторил: «По-прежнему дело стоит так, что мы усердно предлагаем концессии, но ни одной сколько-нибудь серьезной концессии до сих пор иностранные капиталисты не получили, ни одного сколько-нибудь солидного концессионного договора мы до сих пор не заключили».

Чьи это происки? Ленин объясняет: «Вся белогвардейская русская пресса ставит себе после неудачи военного нашествия (…) неосуществимую цель: сорвать торговые соглашения (…) Та кампания, которая нынешней весной была предпринята в чрезвычайно усиленных размерах, (…) велась к определенной цели: к весне сорвать экономические соглашения между Россией и капиталистическим миром. И эта цель в значительной степени им удалась».

«Кампания», о которой говорил Ленин, — это мятежи и крестьянские волнения, прокатившиеся по всей стране весной 1921 года.

Именно тогда, в преддверии III конгресса Коминтерна, Ленин отказывался от «кавалерийской атаки на капитал» в пользу новой стратегии и тактики:

«В результате моих непосредственных наблюдений в годы моей эмиграции я должен признаться, что так называемые культурные слои Западной Европы и Америки неспособны разобраться (ни) в современном положении вещей, ни в реальном соотношении сил; эти слои следует считать за глухонемых и действовать по отношению к ним, исходя из этого положения…

На основании тех же наблюдений и принимая во внимание длительность нарастания мировой социалистической революции, необходимо прибегнуть к специальным маневрам, способным ускорить нашу победу над капиталистическими странами:

а) Провозгласить для успокоения глухонемых отделение (фиктивное!) нашего правительства и правительственных учреждений (Совет Народных Комиссаров и пр.) от Партии и Политбюро и, в особенности, от Коминтерна, объявив эти последние органы как независимые политические группировки, терпимые на территории Советских Социалис тических Республик. Глухонемые поверят, б) Выразить пожелание немедленного восстановления дипломатических сношений с капиталистическими странами на основе полного невмешательства в их внутренние де ла. Глухонемые снова поверят. Они будут даже в восторге и широко распахнут свои двери, через которые эмиссары Коминтерна и органов партийного осведомления спешно просочатся в эти страны под видом наших дипломатических, культурных и торговых представителей.

Говорить правду — это мелкобуржуазный предрассудок. Ложь, напротив, часто оправдывается целью. Капиталисты всего мира и их правительства, в погоне за завоеванием советского рынка, закроют глаза на указанную выше действительность и превратятся таким образом в глухонемых слещов. Они откроют кредиты, которые послужат нам для поддержки коммунистической партии в их странах и, снабжая нас недостающими у нас материалами и техниками, восстановят нашу военную промышленность, необходимую для наших будущих победоносных атак против наших поставщиков. Иначе говоря, они будут трудиться по подготовке их собственного самоубийства».

Разработав новую теорию, Ленин тотчас начал воплощать ее в жизнь. К 1921 году эта идея полностью владела его сознанием, о чем свидетельствуют документы. И она вполне могла привести к успеху. Вспомним: именно таким путем с помощью американского капитала и взаимовыгодной торговли возродил Адольф Гитлер Германию и в короткий срок сделал ее могущественнейшей державой мира.

Почему же в 1920-е годы ленинская теория потерпела неудачу? И кто провалил ленинские планы в Америке?

Глава 2 Ленинские делегаты

В 1921 году не пустили за границу не только Есенина. Не отпустили Федора Сологуба, не пустили на лечение тяжело больного Александра Блока, лучшего поэта России. Сколько хождений по мукам испытал Борис Зайцев, сколько было потрачено нервов и испорчено крови, пока подписали все бумаги. Позже точно так же всласть поиздевались власти над Михаилом Булгаковым, но так и не выпустили из страны.

В 1922 году все уже по-другому. Но только для Есенина! Ходатайство о выезде поступило к наркому просвещения А.В. Луначарскому 17 марта, а 21 апреля уже был выдан мандат. И в нем указано, что Есенин командируется в Германию сроком на 3 месяца по делу издания собственных произведений и примыкающей к нему группы поэтов.

И это еще не все. В упомянутом документе значилось: «Народный Комиссариат по просвещению просит представителей советской власти, военных и гражданских, оказывать С. Есенину всяческое содействие».

Вот это привилегия! Тут, верно, не обошлось без влиятельных лиц! Неужели всемогущей Айседоре удалось то, чего не смог нарком просвещения? (Одоевцева уверяла, что «Луначарский тогда еще не лишился своей власти и выдавал самые фантастические командировки», имея в виду выезд за границу.) Вряд ли: Айседора для себя и для своей школы ничего не могла добиться при всей своей напористости. Возможности Луначарского тоже не распространялись далее особо доверенных эмиссаров Коминтерна и органов партийного осведомления, которые под самыми разными предлогами направлялись в капиталистические страны для пропаганды.

Удивляет и то, что командировали Есенина на 3 месяца, а он пробыл 15 месяцев! И ему это сошло с рук. Почему?

Да, вопросов больше, чем ответов. Осторожный намек на разгадку находим в воспоминаниях Захарова-Мэнского:

«Мне рассказывали, что остроумнейший из белогвардейских поэтов Л.Г. Мунштейн (Lolo) так встретил приезд этой четы в Германию стихотворным приветствием в «Руле»:

Не придумаешь фарса нелепее.
Вот он, вывоз сырья из Совдепии,
Вот восторг образованных стран.
С разрешения доброго Ленина
Привезла мо