Битва королев (fb2)

- Битва королев (пер. П. Г. Любимов) (а.с. the plantagenet saga-5) (и.с. Золотой лев) 1.36 Мб, 423с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Виктория Холт

Настройки текста:



Виктория Холт Битва королев

Англия, 1216–1223 годы

СМЕРТЬ ТИРАНА

Долгое лето подошло к концу. Сквозь стрельчатое окно башни королева наблюдала, как в лесу, простирающемся за крепостным рвом, могучие дубы теряют последние, пожелтевшие, ссохшиеся листья. Туман поднимался с болот, казалось убивая все живое, и только неугомонные черно-белые сороки, пролетая куда-то по своим делам, изредка прочерчивали белесое тоскливое небо.

Она вспомнила солнечный Ангулем, где пиршественный зал отцовского замка заполнялся трубадурами, красивыми и молодыми юношами, слагающими песни в честь очаровательной леди Изабеллы. Всей Европе было известно, что нет ни при английском, ни при французском дворе женщины, которая могла бы состязаться с ней в обаянии и умении завоевать всеобщую любовь.

Когда-то в древности такой была Елена Троянская – дочь царя Приама. Изабелла Ангулемская, родившаяся и выросшая уже в христианском мире, сравнивала себя с нею. Она усмехнулась, подумав, что ни ей, ни Елене красивая внешность не принесла счастья. Она стала узницей, и ее красота тоже заключена в темницу. Ее супруг, король Англии, возненавидел свою жену, но, боясь, что не сможет противостоять ее воле и очарованию, предпочитал скрываться от будоражащей его воспаленное воображение женщины.

Где он теперь? Где-то охотится или развратничает? Ей это было безразлично. Когда-нибудь он вернется к ней, но впустит ли она его?

И все же где он? Может быть, новые несчастья обрушились на его голову. Не было еще в истории такого неудачливого монарха, как король Джон. Все подданные восстали против него, а он не смог ничего лучше придумать в ответ, как пригласить в страну сына французского короля и провозгласить его своим преемником. Предки Джона: прадед – Вильгельм Завоеватель, и дед его, и отец – все они, наверное, перевернулись в гробах своих, узнав, что французское воинство заполонило Англию.

Джон был тщеславен, жесток и, что хуже всего, глуп. С той поры, как он водрузил на голову корону, ни один его указ не был разумным, любой его поступок шел ему во вред. Сам того не ведая, Джон рыл себе яму, куда неминуемо должен был свалиться.

Иначе сложилась бы судьба Изабеллы, если бы она стала женой Хьюго де Лузиньяна, но ведь благородный Хьюго не сделал бы ее королевой.

Она всегда стремилась к власти и упивалась воздаваемыми ей почестями, уверенная, что заслужила их своей красотой.

Глубокая печаль угнетала Изабеллу. С самого утра ее не оставляло ощущение, что нечто зловещее носится в воздухе. Впрочем, тоска стала верной спутницей королевы. Каждый день, стоя у окошка самой высокой башни, она вглядывалась в даль, ожидая появления всадника – вестника беды. Хотя это мог быть и Джон, вспомнивший о ее существовании, о первых днях их супружества, когда он был так очарован своей молодой женой, что не покидал брачную постель даже днем, вызывая тем явное недовольство баронов. Он и раньше слыл похотливым сластолюбцем, и любовные интрижки его были известны всем, но все же поведение Джона после того, как он впервые встретил Изабеллу и почти тотчас же поволок ее на свое ложе, бароны сочли возмутительным и недостойным монарха. По их мнению, король обязан помнить, что на него возложены и другие заботы, кроме зачатия детей и постельных утех.

Она знала, что подобные воспоминания могут нахлынуть на него внезапно, как бывало уже не раз, и тогда Джон примчится в Глостер, ворвется в спальню и потребует от жены-узницы исполнения супружеского долга. Он проклинал ее за неверность, считая, что его измены она должна воспринимать как должное. Джон накинул петлю на шею ее любовника и подвесил его к балдахину над ее кроватью, так что, проснувшись, она увидела труп, раскачивающийся перед ее помутившимся взором. Но он все равно желал обладать ею, и это не вызывало в ней недовольства, потому что в любви они оба были одинаково ненасытны. Взаимная ненависть прекрасно уживалась с похотью. Эта дьявольская смесь противоположных чувств возбуждала их обоих, доводила ласки супругов до исступления.

Ее младшая дочь Элеонор, родившаяся год тому назад, была зачата уже в заточении. Королева-узница благодарила небеса, что дети не отняты у нее.

Она никогда не отличалась особой привязанностью к детям, и, вероятно, поэтому ему в голову не приходило лишить ее и этого утешения. Джон считал, что она так же равнодушна к ним, как и он сам.

Юный Генрих, которому исполнилось восемь лет, должен был занять трон после отца, если к тому времени французы не завладеют страной, а судя по слухам, что доходили до нее, им это уже почти удалось. «Что же дальше?» – спрашивала она себя. Кто мог дать ответ? Вполне возможно, что среди завоевателей найдется кто-то – может быть, сам дофин Людовик, – кто не устоит перед чарами королевы.

Ей остается только ждать момента, когда все пойдет прахом. Учитывая, что именно Джон вверг ее в такое плачевное состояние, она подумывала, что все-таки лучше ей было бы выйти замуж за Хьюго де Лузиньяна. Ее обручили с ним, когда ей было всего двенадцать лет, но она уже была вполне зрелой, чтобы влюбиться в него по уши и возжелать телом и душой отдаться этому красивейшему из мужчин. Вот только он, хотя и явно желал того же, что и она, держался от нее на расстоянии, считая, что она слишком молода, и предавался романтическим мечтам о том, как они будут заниматься любовью после свадьбы. Милый Хьюго! Во время диких оргий, которые они с Джоном устраивали в спальне, она часто вспоминала о нем и сравнивала этого нежного и безупречного рыцаря с необузданным своим супругом. Ей доставляло удовольствие представлять, как бы разъярился Джон, если б вдруг обрел способность читать ее мысли.

Но именно Джон сделал ее королевой, что расценивалось как редкостная удача, выпавшая на долю дочери не очень-то знатного графа Ангулемского, хотя она была единственной наследницей отцовских владений. Впрочем, Джон взял ее в жены не из-за наследства, а движимый одной только похотью.

И он продолжал стремиться обладать ею, несмотря даже на то, что развлекался на стороне с бессчетным количеством женщин, которые рожали ему детей, а она, в свою очередь, заводила любовников. Правда, за эти авантюры ей приходилось жестоко расплачиваться. До сих пор Изабелла содрогалась при воспоминании о кошмаре, когда, проснувшись на рассвете, увидела перед собой труп любовника. Но все это лишь добавляло остроты их любовным поединкам.

Изабелла наблюдала, как тает в руках мужа огромное наследство, как власть уплывает от него, как издеваются над ним и унижают его бароны, заставившие Джона подписать Великую хартию вольностей, а теперь обвиняющие его в бездеятельности, глупости, жестокости и чуть ли не во всех смертных грехах. Он заимел врагов везде и повсюду.

И вот теперь еще объявились французы. Они выдвинули требование передать корону Англии Людовику – сыну Филиппа Французского, женатого на Бланш, которая приходилась Джону племянницей. При таком вздорном короле, как Джон, враги без труда находили повод для его свержения с престола.

Уильям Маршал, граф Пембрук, один из немногих, оставшихся верными Джону людей, был достаточно умен, чтобы не понять, на ком лежит вина за все происходящее. Но он всегда стоял за короля, за соблюдение закона и порядка. Он честно и с пользой служил отцу Джона – Генриху Второму и сохранил ему верность даже после того, как все сыновья пошли войной на отца. Граф Пембрук сражался лицом к лицу против Ричарда, но когда Ричард Львиное Сердце взошел на трон, то имел мудрость сделать Пембрука первым своим советником. Даже Джон сознавал необходимость прислушиваться к мнению Уильяма Маршала. Если б он только внял его советам, то не попал бы в западню, куда его завело собственное неразумие. Теперь же французы вторглись в страну, Джон отступал, и даже старший сын Маршала перешел на сторону врагов.

«Чем все это кончится?» – задавалась Изабелла вопросом, пристально вглядываясь в даль в ожидании каких-либо вестей.


Вести доставил не кто иной, как сам Уильям Маршал.

Она увидела его, скачущего к замку во главе небольшой группы всадников. Разглядев, кто это, Изабелла спустилась во двор, чтобы встретить графа. Он был очень стар – должно быть, ему было под восемьдесят, но с каким достоинством он восседал на коне! Высокий и стройный, Уильям Маршал обладал счастливой внешностью, неподвластной разрушительному воздействию прожитых лет. Он держался так, как, наверное, держались в седле римские императоры. В молодости за ним закрепилась слава великолепного наездника, и не раз он побеждал на турнирах. Волосы его хоть и поседели, но осанка воина сохранилась.

Уильям Маршал спешился и поцеловал руку королевы.

– Плохие новости, милорд? – спросила она.

И когда он без предисловий объявил, что король умер, сердце ее всколыхнулось от самых разнообразных чувств. Сперва Изабелла ощутила какую-то странную, пугающую пустоту в душе, но это чувство быстро прошло и сменилось лихорадочным возбуждением.

– И что теперь? – прошептала она.

– Надо действовать!

Она жестом пригласила его пройти в замок.

Он не стал излагать ей подробности того, как отошел в мир иной ее супруг. Позднее она их узнает. Важнее всего было то, что тиран, неразумный и неудачливый властитель, сделавший несчастными тысячи подданных и разоривший собственную страну, больше не занимает королевский трон. Изабелла догадывалась, что Маршал вновь воспрял духом и полон энергии.

– Где наш новый король? – поинтересовался он.

Произнесенные Маршалом слова поразили ее. Смысл их дошел до нее не сразу. Но тут же, словно бурная река, подхватила ее. Мысли закружились, пульс участился.

– Король вместе с младшими братьями и сестрами находится в комнате для занятий, – произнесла Изабелла, стараясь не выказать охватившего ее волнения.

Уильям Маршал был ревностным приверженцем протокола. Он хотел предстать перед мальчиком и торжественно, коленопреклоненно присягнуть ему, как новому сюзерену.

– Генриха надо короновать как можно скорее… Медлить нельзя, мадам!

– Я понимаю, но… мой сын ничего не знает о том, что происходит в стране. Я не хочу, чтобы он начал презирать своего отца, несмотря на все проступки несчастного Джона. Прежде нам нужно все с вами обговорить. Сейчас принесут эль. Освежитесь после долгой дороги, дорогой Пембрук.

Королева дотронулась до его руки.

Маршал после некоторых колебаний кивнул в знак согласия.

Изабелла хлопнула в ладоши. Эль был подан мгновенно. Королева потребовала еще холодного мяса, но Маршал отказался. Он не был расположен к еде, но жажду утолил охотно.

– Пожалуйста, оставьте нас наедине, – приказала королева слугам, томившимся рядом в ожидании дальнейших распоряжений.

Когда слуги удалились, она тотчас спросила:

– Как он умер? Не сомневаюсь, что так же постыдно, как и жил.

Уильям Маршал отвел взгляд.

– Полной уверенности нет, но толкуют, что он скончался от яда.

– А! Значит, у кого-то хватило смелости! Вы обязаны, милорд, рассказать мне всю правду. Лучше я услышу ее из ваших уст, чем от злорадных недоброжелателей, которые наплетут невесть что…

– Могу только сказать, мадам, что он устроил привал вместе с войском в Суинстедском аббатстве и потребовал угощения. Прошел слушок, что он обратил внимание на одну из монахинь, чья красота была очевидна, хоть она и скрывала ее под монашеским клобуком.

– О Боже, какой стыд! Но продолжайте, прошу вас. Я хочу знать все.

– Говорят, будто она так походила на вас, мадам, что король был поражен.

– Несомненно, он заявил, что только поэтому заинтересовался бедной девицей и просто хочет рассмотреть ее получше!

– Нет, миледи. Он начал домогаться ее, она вырвалась от него и скрылась. Он не преследовал монахиню, вероятно, не решился…

– Значит, она ему не досталась. Что ж, я рада!

– Слух о том, что произошло, каким-то образом распространился по аббатству, и кто-то в обители задумал недоброе. Так, во всяком случае, утверждают королевские слуги, потому что, отведав поднесенных ему там персиков, король ощутил страшную боль. Он мучился всю дорогу до Ньюарка, а когда прибыл в епископский замок, упал на ложе и испустил дух.

На какое-то время воцарилось молчание. Потом Маршал поднялся из-за стола и заявил:

– Теперь, мадам, я должен увидеть короля.

– Но он еще ребенок, милорд. – Он теперь король Англии, миледи, – возразил Маршал.

– Позвольте мне хотя бы подготовить его. Он умный мальчик и быстро все схватывает.

Уильям Маршал не мог отказать ей в этой просьбе, хотя никогда не был особо благосклонен к королеве. По причине преклонного возраста и строгих моральных устоев, которых он придерживался, ее красота не оказывала на него никакого воздействия. Но отрицать, что Изабелла способна разить насмерть этим грозным оружием означало перечить здравому смыслу.

Король Джон был сражен при первой же их случайной встрече в лесу, когда она была совсем юной. Хьюго де Лузиньян оставался холостяком до сих пор, будучи не в силах забыть свою нареченную, и другие женщины для него словно бы уже не существовали.

Она была прирожденной интриганкой и развратницей, Маршал это знал. Однажды в разговоре с супругой, тоже Изабеллой, он обмолвился в сердцах, что королева вполне достойна короля. Но иногда ему все же приходило в голову, что он чересчур суров к ней. Ни одна женщина в мире не заслуживает участи быть женой такого чудовища, как король Джон.

Сейчас Маршал был и смущен и встревожен. Новый король еще очень мал, а за его спиной стоит властная, не в меру честолюбивая мать. Он предчувствовал, что это чревато для страны новыми бедами.

– Положение очень опасное, – сказал он. – В стране полным-полно предателей, которые готовы усадить на трон Людовика.

– Мне это известно, но умоляю вас, граф, дайте мне хоть немного времени побыть наедине с сыном. Я объясню, какая ноша упала на его плечи, – произнесла Изабелла.

– Идите к нему, мадам, – сказал Пембрук, – я подожду. А потом я засвидетельствую свое почтение Его Величеству.


Изабелла отправилась в комнату для занятий, где в этот час находились трое старших ее детей. Двухлетняя Изабелла и годовалая Элеонор оставались в детской под присмотром няньки.

Два мальчика и девочка сидели рядком за длинным столом и увлеченно рисовали, склонив головки над грифельными досками.

При виде матери дети тотчас вскочили, девчушка сделала грациозный реверанс, а мальчики поклонились. Королева настаивала, чтобы придворный ритуал в замке соблюдался, хотя королевские дети, как и она сама, были узниками, заточенными в ледяных каменных стенах по воле их отца и ее супруга.

Догадываются ли дети, кто лишил их свободы и красоты окружающего мира? Трудно сказать. Генри при появлении отца обычно вел себя робко. Ему больше всего хотелось забиться в отдаленный уголок, чтобы его не беспокоили. Ричард же хищно оскаливался на грубые, непристойные шуточки родителя. Изабелле иногда казалось, что богиня судьбы распорядилась неверно, выбрав ей в первенцы не того сына.

Она взяла Генри за руку, подвела к окошку, усадила на мягкое сиденье.

Остальные дети последовали за старшим братом.

Ричард тут же подал голос:

– У нас в замке гости, миледи?

Она слегка поморщилась.

«Опять Ричард вылезает вперед. Почему Генри держится в тени?» Раньше ей не так бросалась в глаза разница в характере ее мальчиков. Но теперь… Генри уже король, хотя не все подданные признают его таковым, но право на корону за ним.

Мысли ее путались. Дети выжидающе смотрели на мать, а она не знала, что им сказать. Было бы справедливо предпочесть Ричарда. Но как?

Она вспомнила тот день, когда родился Ричард. Это было в Винчестере. Хмурое зимнее утро за окном, балдахин над головой, тот же, что в мгновения зачатия, и тот, что в часы расплаты за плотские наслаждения.

Генри к тому времени уже пятнадцать месяцев жил на свете, плакал, сучил ножками, начинал ходить, а она все не беременела вновь. Джон плодил бастардов по всему королевству и хвастался этим перед ней, и вот она ответила ему, родив Ричарда, как бы в отместку за его издевательства, а через десять месяцев и Джоанну.

В своей плодовитости она не сомневалась. Дети – это благо, особенно если им предстоит когда-нибудь носить корону.

Она возложила ладони на худенькие плечики старшего сына.

– Разве не отец навестил нас? – пролепетал мальчуган. Чувствовалось, что он с надеждой ждет от нее отрицательного ответа.

Когда приезжал Джон, все дети разбегались по спальням и прятались под одеяла.

Сыновья хотели бы защитить мать от этого изверга с закованной в стальные латы свитой, но ощущали свою беспомощность.

Им было ненавистно все – и его голос, и тяжелые шаги сапог по лестнице, и стоны матери, когда он пытал ее… Чем и как? Под бархатным балдахином супружеской кровати происходило что-то недоступное их пониманию.

– Грустные новости доставил в наш замок лорд Пембрук, – сказала она. – Ваш отец умер.

– Мы следили из окна башни, как спотыкался его конь, и догадались, что он несет печальную весть.

– Неужели ты это заметил? – восхитилась наблюдательностью Ричарда Изабелла.

– А почему бы и нет? – ухмыльнулся Ричард.

– Он так стар… совсем старик, – заметила Джоанна.

– Молитесь о том, чтобы дожить до такого возраста и сохранить силы и ум, – наставительно сказала мать.

– Я бы раньше хотела оказаться в раю, – высказала наивное пожелание девочка.

– По воле Господней ты там окажешься… за свои грехи, – слегка рассердилась мать. – Лорд Пембрук прибыл с вестью…

– Отец будет здесь! – воскликнул Генри. Его личико исказилось страхом.

– Он уже больше никогда не приедет… Никогда. Господь забрал его к себе. Он умер.

Изабелла поцеловала ручку старшего сына.

– Ты, Генрих, сын мой, теперь король Англии!

С ужасом мальчик смотрел на мать. Ричард воскликнул:

– Значит, он Генрих Третий! Ведь наш дедушка был Генрих Второй!

Генри схватился пальчиками за рукав материнского платья.

– Миледи, что мне делать?

– То, что я тебе скажу, – спокойно и твердо заявила Изабелла. – Тебе нечего бояться. Я на страже, а эрл Пембрук ждет позволения приложиться к твоей руке и принести присягу.

Джоанна осторожно коснулась руки брата. Ее личико пылало от воодушевления.

– Мы не должны более сердить Генри и обижать его, – рассудительно произнесла девчушка. – Ведь он тогда велит отрубить нам головы.

Ричард гневно воскликнул:

– Посмотрим, кто кого первым обезглавит!

– Замолчи! – прикрикнула на него мать. – Ты говоришь в присутствии короля.

Она взглянула на своих детей иными глазами, чем раньше. Утром они были просто дети, а сейчас уже наследники английской короны.

Джоанну она недолюбливала. Девочка унаследовала от отца все его худшие качества – коварство, холодную расчетливость и умение притворяться жертвой чужих интриг.

«Ты родишь королю Джону ангела! – твердил ей благородный ее поклонник Хьюго де Лузиньян. – На свет появится подобие твое!»

Как был наивен этот рыцарь без страха и упрека, воспитанный на песнопениях трубадуров. Она родила ангелоподобную Джоанну – ребенка без души. Сама Изабелла всегда действовала под влиянием чувств, готовая совершать в порыве эмоций любые безрассудства, а ее старшая дочь Джоанна с малолетства отличалась хладнокровностью и усвоила науку плести интриги даже в детской комнате.

– Замолчите, дети! – повторила Изабелла, сникая. – Разве можно говорить о расправах и мести, когда мы одна семья? Вы все – дети мои….

Ее вдруг охватил страх: сумеет ли она справиться со своими детьми?

– Лорд Пембрук хочет присягнуть тебе, сын мой. Нечего смотреть на меня так испуганно. Ты уже не младенец, чтобы бояться короны. Другие принцы в других странах ждут долгие годы, пока взойдут на трон, а тебе, Генри, повезло. Ну-ка, постарайся выглядеть королем! Иначе кое-кто вздумает занять твое место.

Изабелла вцепилась в плечо мальчика и увлекла его прочь из детской. Ричард с завистью проводил взглядом мать и брата. Хитрая, но еще не очень разумная Джоанна была в восторге, а бедный Генри молился Богу и сетовал, что на пятнадцать месяцев опередил при рождении братца Ричарда.

Мать и сын вошли в парадный покой. Странно было видеть, как восьмидесятилетний старик преклонил колени перед испуганным мальчуганом и поцеловал ему руку. Генри преисполнился уверенности в себе. Раз Уильям Маршал так унижается, раз он видит в нем, маленьком мальчике, нечто, что позволяет старому графу надеяться на благополучный конец братоубийственной гражданской войны, значит, так оно и есть! Генрих слышал краем уха, что в стране бушует война, что иностранцы наводнили его страну.

«Я всех виновных казню и установлю мир», – вдруг подумал он. Ему был желателен мир. Он так хотел, чтобы его не беспокоили дурными вестями.

Юный король удалился в детскую по настоянию матери, заявившей, что ему необходим отдых.

Генри пока еще подчинялся ей, хотя в душе его уже назревал протест. Сейчас ему было необходимо остаться одному – ни брата, ни сестры он не хотел видеть.

Изабелла и Уильям Маршал вновь смогли побеседовать с глазу на глаз.

– Его надо короновать незамедлительно. Народ должен наконец вздохнуть свободно, – заявил Маршал.

– Разве мальчик может быть королем?

– Может, если при нем будут мудрые советники.

– Вы, например? – спросила королева.

– Да. И другие. Губерт де Бург, я уверен, откликнется на мой зов. Мы вместе сможем отстоять страну.

Изабелла воодушевилась. С такими двумя помощниками ее сынишка завладеет Англией.

– Я не думаю, что англичане позволят французам топтать их землю, – продолжал граф Пембрук.

– Однако до сих пор они это позволяли, – заметила королева.

– Лишь от отчаяния, мадам! Несчастное правление короля Джона довело их до этого.

На его заявление ей нечего было возразить.

– Но теперь, когда у нас новый король, мальчик, которого можно наставить на путь истинный, дела пойдут по-другому.

– Молюсь и надеюсь на это, милорд.

– Но король становится королем только после коронации… Нам нельзя медлить с церемонией.

– Чем он будет коронован? Джон утопил королевские регалии в заливе Уош.

– Да, к стыду всех англичан! Но разве в том предмете, который мальчик наденет на голову, заключен смысл коронования? Короля возводят на престол люди. Обруч на голову – лишь символ…

– Для коронации нужен и этот символ, и святые мощи Эдуарда Исповедника. До них еще надо добраться! – прервала его речь Изабелла. – Правда, что Лондон занят французами?

– Мне горько в этом признаться, но это так. Надеюсь, что долго они там не продержатся. Когда народ узнает, что тиран почил в бозе, а Англией правит невинный ребенок, тысячи сильных рук потянутся за оружием…

Изабелла кивнула в знак согласия. Уильям Маршал был известен не только своей преданностью королевской власти, но и даром предвидения.

– Архиепископ Кентерберийский должен провести церемонию….

– Это невозможно, мадам. Он сейчас в Риме и добивается спасения вашего супруга от церковного отлучения.

– А архиепископ Йоркский и архиепископ Лондонский – где они сейчас?

– У нас нет времени их искать, и нам не нужны высокие церковные сановники. Любое лицо, обладающее духовным саном, имеет право короновать вашего сына. Я уже послал гонца к епископу Винчестера…

– А народ?

– С ним будет посложнее… Уж слишком большую ненависть к себе вызвал покойный король Джон. Существует глупое поверье, что яблоко от яблони недалеко падает. Простые люди могут отвернуться от сына короля Джона. Но у нас есть способы убеждения.

– Какие? Мечи, стрелы?

– И это в том числе.

Изабелла вздрогнула.

– Народ, который не верит в нового короля, архиепископы, которые или отсутствуют, или находятся в плену у врага… какая может быть коронация?

– Но иначе мы не спасем Англию, мадам!

Его взгляд вдруг уперся в золотой обруч с вкрапленными в него бриллиантами, надетый на ее шею. Она немного смутилась, ее пальцы потянулись к этому украшению.

– Позвольте мне рассмотреть его, Ваше Величество?

– Да пожалуйста!

Она отстегнула застежку, протянула обруч старику.

– Вот и корона для Генриха Третьего, – сказал Уильям Маршал, граф Пембрук. – То, что украшало вашу лебединую шею, станет короной, вполне подходящей для маленькой головки нашего нового короля.


Еще до наступления сумерек к замку подъехал Губерт де Бург. Он был верным вассалом и по мере сил противостоял французам, удерживал Дуврскую крепость, пока это было возможно. Он горевал по поводу иноземного вторжения в Англию, но радовался кончине короля Джона.

Как и многие в стране, он был осведомлен о злодеяниях, чинимых этим недостойным монархом, о его подлых и извращенных поступках. На его глазах рушилось могущественное некогда государство, созданное трудами Вильгельма Завоевателя, Генриха Первого и Генриха Второго. Но как может процветать страна, если правитель ее был лишь озабочен снисканием себе ратной славы, а на землю свою, где он считался королем, не ступал ногой добрый десяток лет?

Ричард, которого прозвали Львиное Сердце, и был таким неразумным правителем. А после его нелепой гибели в чужих краях к власти пришел растленный, беспринципный, жестокий человек, чье безрассудство превосходило даже его коварство. И Англия была обречена.

Теперь тиран мертв, и Уильям Маршал послал за верным вассалом. Новый король еще ребенок. Смогут ли они вытащить Англию из пучины бедствий, в которую ввергли страну два предшествующих правителя, смыть позор, запятнавший ее некогда светлый лик, вернуть Англии ее былое величие?

Если Маршал граф Пембрук верит в это, то Губерт де Бург будет целиком на его стороне.

У него были свои счеты с королем Джоном. О злодействах Джона наслышаны все, но то, что произошло между ними тринадцать лет назад, было известно лишь им двоим и запечатлелось только в его, Губерта де Бурга, памяти. Губерт часто вспоминал мальчика, к которому был привязан всей душой и чью жизнь пытался спасти. Несчастный Артур, такой юный, невинный. Единственный грех его был в том, что он обладал большими правами на престол, чем, по мнению некоторых, имел принц Джон.

Постоянно Губерта будут мучить воспоминания о страшных событиях в замке Фале, где он сторожил и опекал королевского племянника, сына брата Джона, Джеффри. Красивый мальчуган – несколько высокомерный, пожалуй, по вине чересчур подобострастных слуг, но как мгновенно и трагично спало с него это высокомерие, в какого жалкого, испуганного ребенка превратился он, когда столкнулся со злом.

В ночных кошмарах Губерт слышал истошные крики мальчика, зовущие его на помощь, он ощущал, как детские ручки хватают его за одежду.

– Губерт, спаси меня! Губерт! О мои глаза! Оставьте мне глаза, прошу вас!

Сны возвращали его в прошлое. В ноздри проникал запах раскаленной жаровни, перед его мысленным взором мелькали лица – звероподобные лица палачей, тупые, жестокие… и железные прутья в их руках…

Ради Артура, ребенка, которого он полюбил и который отвечал ему такой же любовью, Губерт поставил на карту собственную жизнь. Он хорошо знал, как король «вознаграждает» тех, кто проявляет непослушание его воле.

Он рисковал быть ослепленным вместо Артура и все же прогнал палачей, спрятал мальчика и солгал, заявив, что тот скончался в муках после того, как его лишили глаз и мужских органов.

Случилось так, что фортуна вроде бы проявила благосклонность к Губерту. Ведь скрывать Артура вечно он не мог, но по иронии судьбы глупый Джон жутко перепугался, когда враги его – а среди них главным был французский король – стали распространять везде слух, что король Англии умертвил своего племянника, и в результате возмущенные подданные Джона в Бретани восстали.

Тогда Губерт признался в своем поступке и заслужил королевскую похвалу, так как Джон, чья неуравновешенная натура постоянно вынуждала его сначала действовать, а уже после размышлять и оценивать последствия свершенного, все-таки осознал, что Губерт оказал ему услугу, сохранив Артуру зрение. Правда, высочайшую благодарность из уст короля Губерт услышал лишь незадолго перед тем, как Артура забрали из-под его опеки, отвезли в замок Руайен и там прикончили.

«Хотя бы я спас ему глаза, – утешал себя Губерт. – Мальчик перед смертью еще раз увидел зеленеющие поля, смог проститься с ними и предстать перед ликом Господа не в изуродованном виде, как того поначалу хотел его злодей-дядюшка».

Шли годы, и Губерт часто ловил на себе взгляд Джона и догадывался, что король не забыл про рыцаря, который не подчинился его приказу, отказавшись ослепить Артура.

В то же время Губерт исправно нес службу и был полезен королю. Вероятно, только поэтому ему удалось остаться в живых и даже пережить короля.

И вот настал день ликования. Король испустил дух, и место на троне с помощью Уильяма Маршала займет новый король.

Что сулит это таким людям, как Губерт де Бург? Смогут ли они вздохнуть с облегчением и продолжить служить отечеству, уже не отягощая свою совесть притворством, а души – страхом?

Неподалеку от замка Губерт увидел одинокого всадника, скачущего ему навстречу. К своей большой радости, он узнал в нем графа Пембрука. Их кони сблизились, всадники приветствовали друг друга поднятием руки.

– Хорошие новости, Уильям! – сказал Губерт.

Пембрук кивнул в знак согласия.

– Он умер, как и жил, – продолжал между тем де Бург. – Я уже перестал надеяться, что смерть когда-нибудь освободит нас от него.

– Когда человек умирает столь внезапно, обычно говорят, что дело не обошлось без яда.

– Никто не был так ненавистен всем, как он.

– Больше он не будет никому помехой, – мрачно произнес Уильям. – Забудем о нем. Да здравствует король Генрих Третий!

– Вы считаете, граф, что королем станет Генрих, а не Людовик?

– Да, если мы поведем себя умно.

– Почти вся Англия под властью Людовика…

– Дайте людям короля – помазанника Божьего, и весь народ поднимется против иноземца. Не пройдет и недели, как последний француз будет выкинут отсюда. А вам ли не знать, Губерт, как нелегко вторгнуться в страну, защищенную водной преградой!

– Людовик благополучно высадился здесь…

– Но это стоило ему немалых трудов. Повторить вторжение он никогда не решится. Пусть теперь весть о смерти Джона станет известна повсюду, и мы получим нового короля.

– Мальчика девяти лет отроду?

– Но с прекрасными советниками, мой дорогой Губерт!

– Вы имеете в виду себя, милорд?

– И себя, и верховного судью, и вас, Губерт! Ваше участие в совете необходимо. Мы вместе сделаем Англию вновь великой.

– Да будет милостив к нам Господь! – склонил голову де Бург.

– Поспешим же в замок, Губерт, и составим план действий. Генрих должен быть коронован во что бы то ни стало, пусть хоть золотым обручем, снятым с красивой шеи его матери.


И месяца не прошло, как Генрих был коронован. Церемонию провел епископ Винчестерский, а короной послужил золотой обруч Изабеллы. После коронации епископы и бароны должны были преклонить колени перед новым королем и выразить ему свою покорность и уважение.

Для этого Уильям Маршал при поддержке Губерта де Бурга собрал всех сохранивших верность короне баронов в Бристоле.

С удовлетворением воспринял граф Пембрук известие, что ассамблея оказалась гораздо представительнее, чем он смел ожидать.

После ухода Джона в мир иной, никто не хотел больше ссориться с короной. Обычно появление юного неопытного правителя сразу же вызывало прилив эмоций у тщеславных баронов и желание погрызться за более лакомый кусок. Но сейчас божественное провидение распорядилось мудро. Оно избавило страну от неудачливого и глупого тирана, а в советники новому королю определило умудренного годами и опытом государственного мужа – Уильяма Маршала, графа Пембрука.

Собравшиеся в Бристоле вельможи увидели бледного мальчугана, внешне совсем не похожего на своего родителя. И вел он себя совсем иначе. Джон был нагл, горяч и сам напялил на свою голову корону цепкими пальцами. Малыш же робко разрешил священникам надеть ему на голову материнский обруч. «Такой король нам по нраву», – подумали бароны и присягнули на верность Генриху Третьему.


Рождество Генрих провел в Бристоле, вместе с матерью, братьями и сестрами. Уильям не отходил от него ни на шаг.

Он очень мягко обращался с мальчиком, позволяя ему делать все то, что он захочет, и со стариковской нежностью ласкал его маленьких сестер. Мать навещала своих детей чаще, чем прежде, и они были этому рады.

Она входила в их детские комнаты, и словно луч солнца озарял мрачные каменные стены. Как она была красива! То, что она больше внимания уделяла Генри, не возбуждало, как казалось, их ревности. Ведь он король, а королю принято поклоняться и терпеть, даже если он в детской драке расквасит нос Ее Высочеству, принцессе, своей сестричке.

Когда Генрих прыгал на спину Ричарда и валил его на пол, младший брат не сопротивлялся, но втайне завидовал Генри и проклинал судьбу, рассудившую так, что он родился вторым.

Изабелле доставляло удовольствие первой приносить новости маленькому королю о большой политике, которая творилась в стенах Бристольского замка. Там заседал совет во главе с Уильямом Маршалом. Вельможи совещались ежедневно с короткими перерывами на еду и сон. Иногда приглашали туда и короля. Сперва он пугался этих собраний, но постепенно в нем пробудился интерес – ведь дело касалось его королевства.

Изабелла уселась на стульчик посреди комнаты. Старшие дети окружили ее, с любопытством ожидая, что она скажет.

– На тебе лежит большая ответственность, Генри, – с гордостью произнесла мать. – Ты уже три дня как коронован.

– Материнским ожерельем! – хихикнула Джоанна.

Изабелла больно шлепнула девочку по руке. Ее ехидство раздражало мать, но кто мог устоять перед прелестью фиалковых глаз малышки – только не Изабелла, от которой дочь унаследовала эту красоту.

– Слушайте меня внимательно, – потребовала Изабелла. – Лорды собираются назначить Уильяма Маршала регентом, а на то требуется согласие Вашего Королевского Величества, сын мой Генрих!

Ричард скорчил гримасу, а Джоанна покатилась со смеху.

– Прошу разрешения, Ваше Величество, удалить в другую комнату этих неразумных детей, – продолжила Изабелла. – Отныне вы будете общаться в основном с вашим воспитателем, Филиппом де Альбине. Я наслышана о его учености. Вам, мой сын, доставят радость его уроки.

Генрих не испугался. С книгами и грифельной доской он подружился давно. Ему казалось, что в этом и заключаются королевские обязанности.

– Ты будешь учиться, а брат твой, Ричард, отправится в замок Корф.

Джоанна возмутилась:

– Мне это не нравится!

– Твоего мнения не спрашивают! – сказала мать. – Ричарду тоже надо учиться, хотя он и не король. В замке Корф у него будет свой воспитатель – мессир Роджер д'Акастр. Граф Пембрук был так добр, что сам подобрал вам учителей.

Губы двух младших детей задрожали, что было предвестником слез. Они не привыкли, чтобы их так унижали, не спрашивая их мнения.

– При папе нам было лучше, чем сейчас, когда Генрих стал королем.

Изабелла холодно посмотрела на дочь.

– В каменном склепе тебе было бы, наверное, теплее.

Девочка ее не поняла, но согласно кивнула.

– Ты знаешь, что я тебя уже обручила, мое дитя?

– Я знаю. Но он старик…

– Твоего мнения никто спрашивать не будет, так что лучше помолчи, моя девочка, – посоветовала Изабелла.

– Но зачем же мне выходить замуж за мужчину старше, чем вы, мамочка?

Изабелла поморщилась.

– Я еще не стара, моя дорогая – запомни это, а он… он очень красив, как я вспоминаю…

– С годами люди не становятся красивее, – позволил себе язвительное замечание Ричард.

– Некоторые обретают красоту с возрастом, – возразила сыну королева.

– А он не утратил свою красоту? – поинтересовалась Джоанна.

– Ты сама в скором времени в этом убедишься, дочь моя.

Джоанна вскочила, словно ей не терпелось отправиться в путешествие.

– Скорее… скорее… бы это случилось!

– Это случится так скоро, как только твои воспитательницы подготовят тебя к отъезду. И не думай, что я тебя покину, – добавила Изабелла. – Я буду рядом с тобой до последнего момента, когда ты лишишься девственности или ты ее не лишишься, если жених окажется не угоден тебе. Твоя мать будет всегда на страже.

Королева рассмеялась, и дети поддержали ее смех, хотя не понимали, почему им вдруг стало так весело.


Страна вдруг очнулась, задышала весенней прохладой и зашевелилась при вести о том, что глупый тиран скончался. Многим простолюдинам и мелким сквайрам было безразлично, кто ими правит – Людовик Французский или ребенок, чьей волей распоряжаются такие знатные вельможи, как Уильям Маршал и Губерт де Бург. Взывать к всеобщему восстанию против французского владычества было легче, чем его действительно поднять. Кому захочется покинуть свой дом и пашню, взять в руки лук и копье, рискнуть своей жизнью и достоянием, чтобы изгнать француза, который уже распоряжается Лондоном и никого пока еще не обидел дополнительными податями?

Людовик сам удивлялся такому равнодушию и благожелательному отношению к нему англичан. Видимо, они очень устали от прежних королевских ссор и от неразумных поступков короля Джона. Какой бы король ни сел на трон, им было все равно.

И все же Людовик Французский чувствовал себя неуютно на английском престоле. Он решился на путешествие через бурный зимний Ла-Манш, чтобы встретить Рождество со своей милой супругой Бланш. Они были влюблены друг в друга – большая редкость для королевской четы. Но кроме того, он доверял ей и обсуждал – и в постели, и за завтраком – все государственные дела.

Английская авантюра вызывала в ней чувство тревоги, а после того как в Бристоле был коронован Генрих Третий – пусть хоть и золотым обручем, снятым с материнской шеи, и сам Людовик предчувствовал, что иголки вопьются ему в зад, лишь только он сядет на английский трон. Новые силы он мог собрать только к весне, но откуда взять рыцарей и солдат, способных, а главное, и желающих штурмовать один за одним замки непокорной Англии?

Однако к апрелю Людовик подготовил армию, состоящую из всяческого сброда, и высадился на острове. Бланш поддержала его намерение короноваться в Лондоне и навсегда привязать английское государство к Франции.

За полвека с лишним все уже забыли, кто истинный завоеватель, у кого права на корону. Викинги когда-то изгоняли франков из Нормандии, саксы – кельтов из Британии, и династические споры были так запутанны, что никому не было дела до истинных прав на корону. Все сводилось лишь к дележу английских земель между лордами, готовыми присягнуть любому королю в обмен на щедрые посулы.

Военная экспедиция Людовика началась с осады Линкольна, который защищала отчаянная нормандка Николь де Гайс, вбившая себе в голову, как ни странно, что Англия должна принадлежать только англичанам. Она разослала послания всем баронам, у которых в душе еще сохранилась хоть капля чести и совести, с просьбой вооружить йоменов чем угодно и выступить – пусть с вилами и топорами – против чужеземного нашествия в защиту малыша Генриха Третьего.

«Ведь мальчик не отвечает за грехи своего злосчастного отца, – неустанно повторяла она, – а Англия не должна потерять независимость, попав во власть коварных французов».

Людовику пришлось встретиться на поле боя с самим Уильямом Маршалом, графом Пембруком. У старика еще сохранились воспоминания о военной тактике Вильгельма Завоевателя и опыт сражений под началом Генриха Второго Анжу и сына его, короля Ричарда Львиное Сердце. Воины из обоих лагерей с воодушевлением приветствовали появление перед армией седовласого полководца, ставшего регентом при малолетнем короле.

Людовик понял, что обречен на поражение еще до того, как битва началась. У его воинов отпало всякое желание сражаться, когда они увидели во главе неприятельского войска вождя, с кем делили воинскую славу при короле Ричарде Львиное Сердце, а главное, еще при его отце – Генрихе Анжу.

В решительный момент, когда Людовик собрался уже бросить в наступление закованных в железо рыцарей-ветеранов, на узкой поляне, где разыгрывалось сражение, появилась испуганная корова, сбежавшая из ближайшего крестьянского двора и повергшая стальной клин в замешательство.

Мечась туда-сюда, брыкаясь и будучи неуязвимой для выставленных вперед копий, она нарушила строгий атакующий порядок. Не в этом ли проявилась кара Божья? В результате авангард – четыреста пеших лучников не получили подкрепления конницы и, окруженные врагами, сдались на милость победителей.

Таким образом французы были посрамлены в битве при Линкольне, а англичане благословляли «корову-воительницу», а вместе с нею и маленького короля, и его мудрого наставника.

Людовик впал в меланхолию. Он понимал, что полностью проиграет военную кампанию, если не предпримет каких-то незамедлительных отчаянных действий. К кому он мог обратиться за советом? Конечно, лишь к Бланш, к своей супруге. В ее жилах текла кровь великого Вильгельма Завоевателя, и разум ее, хоть и женский, превосходил умственные способности мужа. И она оправдала его надежды.

Бланш за считанные недели всю страну перевернула вверх дном, выскребла все деньги, припрятанные горожанами на черный день, собрала наемное войско и отправила голодную, алчущую добычи орду на помощь супругу.

Такой могучей поддержки из-за Пролива не ожидал ни сам Людовик, ни его противники. У Губерта де Бурга чуть не остановилось сердце, когда он завидел французский флот, приближающийся к берегам Англии.

Он немедленно помчался доложить об этом графу Пембруку, прервав его совещание с епископом Винчестерским.

– Мы должны атаковать их в море! Если они высадятся – нам конец! – задыхаясь, доложил он. – Мне нужна ваша помощь и совет…

Уильям Маршал воспринял неприятную новость с достоинством и спокойствием, приличествующими его возрасту и недавно обретенному званию регента английского короля.

Он напомнил возбужденному Губерту, что всю жизнь сражался на суше и не его дело вмешиваться в то, в чем он не разбирается. Так же неразумно было бы и епископу, как духовному лицу, принимать участие в обсуждении стратегии морского боя. Губерту было поручено самому руководить отражением французского флота. У государственных мужей и без того хватало забот.

Впрочем, Людовик, засевший в Лондоне с малыми силами, тоже был в незавидном положении. Все зависело от успеха французов или их провала. Губерт понимал это, как и то, что, лишь применив хитроумную тактику, он сможет ей помешать.

Он помчался во весь опор в Дувр и собрал там все корабли из ближайших гаваней. Флотом это скопление суденышек назвать было трудно, но Губерт не терял надежды на то, что сумеет дать врагу отпор. Он предпринял срочные меры по укреплению Дуврского замка, направил в гарнизон самых стойких ветеранов и обратился к ним с призывом защищать замок до последнего солдата. Кончая свою речь, он заявил:

– Если меня возьмут в плен и французы предложат обменять меня на ключи от замка, то гарнизон должен ответить отказом. Пусть меня, Губерта де Бурга, повесят враги, но замок они не получат, пока жив будет хоть один его защитник!

Его слова были встречены громкими криками.

– Запомните! – воскликнул Губерт, обращаясь к собравшимся во дворе замка воинам. – Дувр – это ключ ко всей Англии! Они могут сидеть в Лондоне хоть до скончания века, но, удерживая Дувр, мы владеем морем!


Французским флотом командовал Юстас по кличке Монах, что уже повергало сердца всех противников в трепет, так как Юстас был из тех мореходов, о ком слагались легенды. Он принял монашеский обет в монастыре Сент-Ульмар близ Булони, но вскоре обнаружил, что затворническая жизнь не для него, и предпочел открытое море душной монашеской келье.

Однако прежнее его служение Богу не забылось в народе и создало вокруг него ореол «воина Господня». Говорили, что сам Господь дарует ему блестящие победы – одну за другой – в награду за годы, проведенные в воздержании и молитвах, что Бог наделил адмирала магическими способностями и сверхчеловеческой силой. Люди толпами стекались под его знамена, веруя, что небеса, охраняющие Юстаса от «дурного глаза», от бед и напастей, от сил зла, также позаботятся и о них, простых смертных.

Здесь снова проявилась недальновидность Джона. Ведь прежде Юстас служил королю Англии, но, подвергнувшись несправедливым упрекам, обиженный, даже оскорбленный во всеуслышание опрометчивым владыкой, порвал с ним и предложил свои услуги Франции.

Многие трубадуры сделали его героем своих песен, которые распевались и в Англии, и в Нормандии, и в Аквитании, и при французском дворе.

И вот такого, овеянного славой, непобедимого флотоводца Людовик избрал для исполнения ответственной миссии – привести французскую армаду к английским берегам.

Неудивительно, что Губерту было не по себе.

Он рассказывал своим людям о великом Вильгельме Завоевателе, который сейчас взирает на них с небес. Ведь они были потомками непобедимых норманнов. Когда-то их предки овладели Англией. Если они будут так же храбры, дерзновенны, если будут уверены в успехе, как был всегда уверен Вильгельм, то душой Завоеватель будет с ними в день битвы. И если они будут помнить о нем, брать с него пример и рьяно молиться Господу, то, несомненно, одолеют врага.

– И не думайте, – твердил Губерт своим людям, – что Господу уж так угоден бывший монах, сбежавший из монастыря, чтобы стать пиратом.

Бог действительно помогал Губерту в тот день. Или, быть может, тень Вильгельма Завоевателя вела людей Губерта к победе.

В любом случае, чья-то неведомая сила наделила его необычайной мудростью, расчетливостью и прозорливостью – качествами, которыми прежде Губерт де Бург особо не отличался. Это высшая воля превратила его на время в сверхчеловека.

Но это была схватка не только двух умов, но и двух величайших магов в представлении суеверного народа. На море сошлись в противоборстве и два флота – крохотный и громадный – Давид и Голиаф.

Каким, должно быть, высокомерным презрением проникся Юстас, когда созерцал ничтожество, посмевшее выйти ему навстречу. Как мало было англичан и как много французов! Французские корабли могли легко при столкновении раздавить и утопить жалкие английские скорлупки. У Губерта было шестнадцать жалких судов, у Юстаса – восемьдесят.

Губерт знал, что противник будет превосходить его в численности. Но не до такой же степени!

Лишь на свою коварную стратегию он мог надеяться.

Французский флот, как он и ожидал, держал курс прямо на Дувр. Губерт приказал своим капитанам уходить от вражеских кораблей под углом, как будто англичане пытаются обойти французов и напасть на Кале. Юстасу и в голову не пришло, что английские моряки собираются сделать что-то иное, как только спастись от разгрома и укрыться в гавани Кале, слабой крепости, отдав ему на растерзание Дувр.

Поэтому он неукротимо шел вперед на адмиральском корабле и вел за собой весь флот, уверенный, что столь малые силы не посмеют его атаковать. Как он жестоко просчитался, не разгадав тактику английского сухопутного полководца, по воле судьбы сменившего верного боевого коня на зыбкую палубу корабля!

Англичане поймали попутный ветер, что позволило им обрушиться на скорости на французов, шедших галсами против ветра, отсекать части огромного, извивающегося змеиного туловища и постепенно уничтожать каждый корабль по отдельности. Юстас понял все до конца, когда было уже слишком поздно.

Монах-адмирал утонул, но море не приняло его тело, выбросило на сушу, и голова его была отсечена и показана народу, чтобы развеять легенду, созданную вокруг его имени. Обыкновенный рубака Губерт де Бург, простой верноподданный английской короны, одолел Дракона, несмотря на все его колдовские чары.

Весть об этой победе пробежала по побережью стремительнее самого резвого коня, и, когда Губерт де Бург прибыл в Дувр, его встретили с величайшим почтением.

Пять епископов приветствовали победоносного рыцаря и сопровождали его в замок, где он еще недавно в отчаянии произносил зажигательную речь, уговаривая защитников ценой жизни отстоять крепость от французов.

Казалось теперь, что все тяготы свалились с плеч. Людовик был разгромлен. Солдаты, собранные его супругой Бланш по всей Франции, пустили пузыри и легли на дно Ла-Манша, а те, что уцелели, попались в цепкие руки англичан и стали заложниками, в печали и тоске ожидающими выкупа.

Из всей армии только пятнадцать тысяч из пятидесяти, то есть меньше трети, вернулись во Францию, чтобы известить Бланш о том, как провалилось задуманное ею великое вторжение.

А Губерту победа обошлась всего лишь в полсотни убитыми.

А уж сколько сокровищ пустила Бланш на ветер ради этой неудачной авантюры!

Победа англичан была полной!

И конец всем надеждам Людовика. Как, наверное, ухмылялся Вильгельм Завоеватель в этот день там, у себя в раю, где он, как англичане надеялись, пребывал! Губерт де Бург сохранил трон для его потомка.

Джон похоронен. На престоле новый юный король. Неужели для Англии настали лучшие времена?


Придворные дамы одели Изабеллу во все алое – ведь это был миг ее торжества. Все ее горести остались позади. Вокруг королевы после кончины этого чудовища Джона собрались умные, справедливые люди. Губерт де Бург одержал блестящую победу, сынишка Генрих пока послушен ей, и королевство встает из руин.

Уильям Маршал явился, чтобы сопровождать ее на церемонию. Он поклонился королеве, потом взял ее под руку, и от Изабеллы не укрылось, что ее красота воздействует даже на восьмидесятилетнего регента. Ведь он все-таки мужчина, а надежда на любовное приключение не покидает мужчин до гробовой доски.

Она дразнила его взглядом.

– Вам покажется, что мое чересчур яркое платье не соответствует вдовьему наряду. Но я хотела бы стереть из памяти английского народа все, что связано с несчастным королем Джоном. Никакого траура по нему. Как будто этого короля и не существовало. С моего сына Генри для страны начнется новая эпоха.

Уильям Маршал не мог не оценить столь мудрое решение вдовы неудачливого короля. Однако его пробрал мороз по коже. Не опасно ли так унижать недавно захороненного покойника?

Между тем Изабелла настаивала на своем:

– Много ли радостей выпало на долю королевы английской? Много ли было случаев у нее одеть парадное платье? Верный рыцарь Англии Губерт де Бург подарил нам всем радость победы над французским флотом. Так позвольте мне отметить этот миг торжества. Неужели вы ревнуете, мессир, к славе де Бурга?

– Нет, конечно, миледи, – сказал Уильям Маршал.

– Тогда к черту траур! И будем праздновать. Прошу вас, мессир, сопровождать меня.

Старик взял ее под руку. Даже сквозь алую ткань рукава платья ее плоть была горяча. Граф Пембрук свел ее по изгибам лестницы в парадный холл, соблюдая осторожность и почтительность, хотя чувствовал, что даже в его давно охладевшем теле вскипает кровь.

Ее красота ожила после смерти Джона, словно ей добавились жизненные силы, покинувшие ее супруга. Она, как вампир, впитала их и теперь была готова вступить на путь, где ее ждали опасные приключения.

Глаза Изабеллы дразнили старика.

– Вам кажется, что мой наряд не подходит для вдовы? Но почему я должна наперекор моему народу оплакивать супруга? Я подарила англичанам нового короля, Генриха, и, чем скорее они забудут, что его отцом был Джон, тем лучше. Но пусть чтят его мать.

С подобным справедливым суждением Маршал не мог не согласиться, хотя что-то свербило в его сердце, и он чувствовал себя неловко.

– Вперед, милорд, – воскликнула Изабелла, – это счастливый день! Людовику придется вернуться на континент и заняться там своими скучными распрями. А мы заживем в мире и согласии на нашем острове и обучим вместе с вами моего сынишку управлять государством. Разве вы откажетесь от союза со мной? Вы – величайший и мудрейший человек, который когда-либо рождался на английской земле?

– Вы льстите мне, мадам…

– Может быть, слегка, – призналась она с усмешкой. – На мой вопрос я жду немедленного ответа. Да или нет?

– Да, Ваше Величество!

– Тогда вперед!


Уильям Маршал не отходил от Изабеллы все часы затянувшейся на долгое время церемонии, которая разыгрывалась по обоим берегам узкой, но полноводной реки. Королева, Маршал и папский легат заняли кресла под балдахинами, так близко от воды, что приливные волны чуть не замочили им ноги.

Напротив расположились французы – Людовик и его многочисленные советники. Изабелла отметила с удовлетворением, что Людовик выглядел поникшим. Удивляться тут было нечему. Она представила, как он явится к своему папаше Филиппу Французскому с вестью о поражении, а тот, как библейский Понтий Пилат, будет равнодушно умывать руки.

А еще «веселее» Людовика встретит его супруга Бланш, истратившая всю свою казну на завоевание английского престола. До Изабеллы доходили слухи, что они счастливы в супружестве. Вполне возможно, сама Изабелла испытала бы такое же счастье, став супругой верного рыцаря Хьюго де Лузиньяна. Но теперь ей хотя бы удалось унизить, отхлестать по щекам счастливую супружескую пару.

Людовик издали выглядел хрупким и женственным, но ей показалось, что он лишь притворяется таковым, скрывая переполнявшую его истинную мужскую энергию.

Правильные черты лица, светлые длинные волосы, ниспадающие на плечи, – как он своей внешностью напоминал ей Хьюго Лузиньяна!

Конечно, смешно и думать, что Хьюго не изменился за прошедшие годы. Он мог полысеть и покрыться морщинами. И все же любого мужчину она сравнивала с рыцарем Хьюго, чей облик четко, будто сделанный резцом гравера, запечатлелся в ее памяти. Все любовники, которых она приглашала себе в кровать, были внешне похожи на Хьюго, и супруг ее, Джон, знал об этом. Вероятно, поэтому он так изощренно расправлялся с ними.

Как ей хотелось сейчас увидеть Хьюго! Как вновь соединить себя с ним? Женить его на одной из своих маленьких дочерей? Иногда мысли о давнем возлюбленном доводили ее до тайных истерик.

Крики толпы вернули Изабеллу из мира грез к церемонии, которая сделает ее малолетнего сына властелином Англии. Торжественные клятвы были произнесены, слова, выкрики герольдов, трубные звуки, чередуясь, разносились над водами вспухшей от прилива реки, а на поляне, на противоположном берегу, Людовик в шатре, воздвигнутом в качестве походного храма, поклялся перед переносным алтарем, что сохранит мир и в Англию не вернется, если ему будет уплачена обещанная компенсация.

Уильям Маршал готов был продать все свои поместья и душу заложить хоть самому дьяволу, лишь бы Людовик убрался под крылышко своей супруги Бланш.


На следующий день французы удалились, удовлетворенные шестью тысячами серебряных марок, собранных по самым заветным уголкам в жилищах простого люда. Они оставили выжженные на английской траве пятна от походных костров, много дерьма и мусора и нехорошую память о себе. Впрочем, сотни детишек, появившихся на свет в следующем году, легко почему-то овладевали, повзрослев, французским языком. Но это была уже не забота королевы и регента.

Папский посол и знатные люди Лондона препроводили Людовика в Дувр и пожелали ему счастливого плавания.

Когда корабль с французским принцем скрылся за горизонтом, по всему городу пронесся единодушный крик облегчения, затем повторенный по всем селениям, замкам и городам, разнесенный быстрее, чем любая государственная почта. Англия свободна! Да здравствует Генрих Третий – истинный английский король!

Королева была раздосадована прошедшей церемонией. Это был не ее праздник. Ни Уильям Маршал, ни Губерт де Бург не стали жертвой ее чар, на что она надеялась. Правда Маршал был стар, да и раньше, в молодости и зрелом возрасте, не позволял себе впадать в любовную горячку. Амурные дела как бы его не касались. Он женился на своей Изабелле уже на склоне лет и сохранял супружескую верность. Пять рожденных им в браке сыновей и пять дочерей доказывали, что он был образцовым мужем, а она – не менее образцовой женой. Вряд ли можно было рассчитывать, что под конец жизни он поддастся колдовству женской красоты и отдаст ей себя во власть, не телом – об этом уж и речи быть не могло, – но хотя бы разумом и душой.

Губерт де Бург – это был совсем другой человек, иной характер и иная судьба. Его жизнь вызывала разные толки, и Изабелла заинтересовалась подробностями о его совместном пребывании в тюремном замке с юным принцем Артуром. Она помнила, как часто король Джон вызывал его для доклада о поведении принца, как он однажды изложил Губерту под большим секретом, и весьма сладострастно, подробные инструкции, каким способом он должен кастрировать мальчика, а потом ослепить его.

Изабелла подслушивала эту доверительную беседу затаив дыхание. Из отрывочных фраз она поняла, что Артур хорош собой, что он в некотором смысле представляет интерес и для ее супруга, и для Губерта де Бурга и что лишение его мужского достоинства будет для них обоих большой жертвой, принесенной на благо государства.

Поэтому она и изумилась в высшей степени, когда узнала, что де Бург совершил благороднейшее деяние, не исполнив повеление короля.

Презрение к мужу дополнилось в ее душе интересом к его непокорному слуге, хотя и омраченное легким чувством ревности. Губерт рискнул жизнью ради смазливого юнца, а не ради нее, королевы и женщины, жаждущей нормальной любви. Она постаралась стереть образ Губерта из памяти, но теперь он вновь возник – и уже как зрелый муж и победоносный полководец. За это время он сменил трех жен, а был еще совсем не стар, и если бы овдовел в третий раз, то мог бы взять себе еще и четвертую супругу.

Первой женой его была Джоанна, дочь графа Девона. После ее смерти он женился на Беатрис, вдове лорда Бардульфа, а сейчас был женат на Хадвизе, которая по удивительному совпадению была когда-то первой супругой короля Джона. Этот брачный союз вызвал множество недоуменных толков. Хадвиза не была красавицей, но зато считалась самой богатой наследницей в королевстве. Поэтому Джон и женился на ней, когда не питал надежд надеть на свою голову корону. Он истязал Хадвизу постоянно и избавился от нее ради Изабеллы.

И вот теперь Хадвиза жена Губерта де Бурга! До этого она после Джона на короткое время пробыла супругой Джеффри Мандевилля, пятого графа Эссекса, который скончался незадолго до того, как Хадвиза и Губерт, не выждав положенных сроков траура, соединились в браке, оба по третьему разу в жизни.

Губерт дразнил воображение Изабеллы – трижды женатый мужчина, умный, расчетливый и явно не склонный стать покорным рабом вдовствующей королевы. Подобное пренебрежение выводило ее из себя. Гордость ее была уязвлена, хотя место рядом с ней в постели, если б она захотела, не пустовало бы ни одну ночь. Могучие токи женского очарования, исходящие от нее, ни в коей мере не ослабли с того великого и знаменательного дня, когда бродящий в одиночестве в лесу король Джон повстречал ее и возжелал получить Изабеллу в полную собственность, несмотря на то что она была обручена с Хьюго Лузиньяном.

Мысли ее вернулись на прежнюю стезю… к рыцарю Хьюго. Он – ее первая любовь! Он был несравненным. Его поцелуи, его голос, его нежность… Как бы ей хотелось вернуть его себе и посмотреть, не утратил ли этот мужчина своего прежнего обаяния.

Но как сложно это сделать! Ведь она теперь мать короля – мальчугана, ответственная за все поступки сына. И народ, хитрый, недоверчивый, наблюдает за ней. Народ тут же спросит – что это за хлыщ появился при дворе?

Ей было позволено появиться на торжестве подписания мирного договора с Людовиком, но ведь там она выглядела лишь пешкой в шахматной игре, разыгрываемой государственными мужами. Ее усадили на стульчике рядом со стулом побольше, олицетворяющим трон ее сына, и приказали помалкивать, пока будут говорить регенты – Маршал и де Бург. Ее запрятали в тень маленького короля – ее сынишки Генриха!

Как сохранить над своим ребенком прежнюю власть? Как задержать его взросление?

О колдовстве Изабелла не имела ни малейшего понятия, да и не желала рисковать, чтобы в случае ошибки не попасть на костер. Она подумала, что ей следует хотя бы ради соблюдения приличий посоветоваться с Филиппом де Альбине, учителем, приглашенным регентами для просвещения ее сына.


Мальчик находился теперь в Виндзоре, и Изабелла отправилась туда.

Сначала ее неприятно поразили перемены, произошедшие за время ее разлуки с сыном, но потом она даже позволила себе благожелательно рассмеяться. Конечно, все меняется! Мальчик осознал себя королем, он уже не робкий малыш, и ей надо только радоваться тому, что после изгнания французов его положение упрочилось.

Она нежно обняла сына и попросила Филиппа де Альбине покинуть комнату. Он выполнил эту просьбу вдовствующей королевы не без колебаний и весьма неохотно, явно не желая оставлять мать наедине с сыном.

Разумеется, Изабелле надо было заручиться дружбой этого многоопытного наставника и – еще лучше – испробовать на нем свои чары.

– О! – воскликнула она, когда де Альбине мог еще ее услышать. – Учителя сделали из тебя настоящего короля, мой Генрих!

Сын ответил ей несколько высокомерно:

– А я и есть король, миледи!

– Слава Богу, французы убрались восвояси. Ты должен быть благодарен Уильяму Маршалу и особенно сэру Губерту де Бургу. Его стратегия в морской битве была просто гениальна.

– Да, он хороший слуга короля, – холодно произнес Генрих.

Изабелла расхохоталась и схватила сынишку в объятия, притворяясь, что не заметила отчуждения, с которым он воспринял визит матери.

Однако он с совсем недетской силой отстранил ее от себя, почти оттолкнул, и несколько мгновений они смотрели друг на друга как бы в недоумении. Изабелла первая нашла нужные слова, чтобы сгладить возникшую неловкость:

– Я надеюсь, Генри не забудет, став королем, что он еще и мой сын.

– Разве об этом забудешь? – с мрачной торжественностью заявил мальчик. – Весь мир знает, что вы, миледи, были супругой моего отца, а я старший сын от этого брака.

Она вновь засмеялась, но теперь уже через силу.

– Ты совсем не изменился. Ты и раньше был таким же серьезным, насупленным малышом. Скажи, ты не скучаешь по Ричарду, по маленькой Джоанне и по другим братикам и сестричкам?

– Нет, миледи. У меня много важных дел, и они отнимают все мое время.

– А они по тебе скучают.

– Я так не думаю, миледи.

– Джоанна совсем недавно вспоминала о тебе.

– Что с нее взять! Она ведь еще совсем ребенок.

– Нет, Генри, ты ошибаешься. Как ты считаешь, не пора ли ее обручить? Да и тебе надо подыскать подходящую супругу, не так ли?

– Я сам решу, когда мне этим заняться.

– Нет, мой сын. В таком важном деле ты должен прислушиваться к мудрым советам.

– Советников у меня достаточно, но я – король, мадам, и сам решаю, как мне поступить!

Изабелла ощутила, и не без оснований, что сын испытывает к ней не только холодность, но даже враждебность. Раньше она была равнодушна к детям, уверенная, что они и так, без всяких ее стараний, должны любить мать только потому, что она произвела их на свет, и быть очарованными ее удивительной красотой.

– Дорогой Генри! – начала она серьезный разговор. – Вспомни, что тебе всего десять лет!

– Об этом мне постоянно твердит мой учитель. Поэтому я обязан усваивать все науки очень быстро. Я должен распознавать тех, кто хочет дурно влиять на меня. Уильям Маршал часто бывает здесь. И сегодня он опять появится. Он настаивает, чтобы я присутствовал на королевском совете и говорил министрам, как им надо поступать. Для этого я набираюсь знаний с утра до вечера. И сейчас, говоря с вами, мадам, я теряю драгоценное время.

– И все же я надеюсь, что ты уделишь матери хоть толику своего внимания! – произнесла Изабелла, уже вскипая гневом.

– Разве я не делаю этого сейчас?

– Но меня такое обращение не радует. Вижу, Генри, что ты совсем отвык от меня.

– А я и не был никогда близок с вами, мадам.

– На то были причины… Мы с тобой, мой сын, пребывали в заключении. Твой отец жестоко обращался с нами.

– Потому что вы ему изменяли.

– Дорогой Генри! Хоть ты сейчас и король, но не забывай, что я твоя мать. Ты не можешь судить, каким отвратительным человеком был твой отец.

– Он был королем Англии. Я учусь, чтобы стать иным королем, и стараюсь не повторять ошибки отца по мере своих возможностей. Но ведь яблоко от яблони недалеко падает. Поэтому мне очень трудно, но я прилежно учусь.

– Слава Богу, что тебя здесь учат добру. Когда-нибудь ты поймешь, какой постыдный хаос учинил твой отец в своем королевстве.

– Теперь это мое королевство, и печальные уроки его правления я уже усвоил. Мои наставники рассказывали мне об ошибках, совершенных всеми моими предшественниками, начиная от Вильгельма Завоевателя. Я должен править Англией справедливо и не делать ошибок, чтобы загладить грехи короля Джона. Иначе подданные поднимутся против меня. Ведь они помнят, что я порождение проклятого Джона…

– Но и его супруги Изабеллы Ангулемской, – вставила она.

– Я сказал, что я сын проклятого Джона, – твердо настоял мальчик.

– Опомнись, сын! Кроме отца, у тебя есть еще и мать! Кажется, ты выслушал и о ней нехорошие слухи?

Генрих промолчал, предоставляя ей возможность самой делать выводы.

– Как ты думаешь, легко ли быть женой подобного негодяя, как твой папаша? Ты знаешь, что он по глупости утерял право на корону Франции и английскую корону еле удержал на голове? Но разве только в этом суть дела? Твои наставники скрыли от тебя всю правду, а может быть, они ее и не знают… Я могу рассказать тебе…

– Прошу вас, избавьте меня от ненужных признаний, мадам, – холодно сказал Генрих.

И тут ее сознание, словно вспышка молнии, осветила страшная мысль. Ее десятилетний сын рассуждает как старик и навсегда потерян для нее. Как она могла зачать, а потом и произвести на свет подобное существо?

Генри уже король, и она не уверена, превратится ли он в чудовище, схожее со своим родителем, и не пожрет ли он своих братьев, сестер и собственную мать? Или чудо свершилось, и от их грешного семени был зачат благодетель английского королевства?

Но сын был не расположен выслушивать излияния матери.

Она пожала плечами – прекрасными, соблазнительными плечами – и оставила его в королевской детской в строгом одиночестве и раздумьях о судьбе государства.

После Изабелла имела беседу с Филиппом де Альбине – весьма серьезным наставником многих владетельных европейских принцев.

Учитель с гордостью доложил ей об успехах молодого короля во всех предметах, преподаваемых ему, и об особенном интересе Его Величества к литературе и музыке. Он был рад иметь такого способного и благосклонного к занятиям ученика. Лорд-регент Уильям Маршал тоже был в восторге от способности принца все схватывать на лету, так что вдовствующей королеве не о чем беспокоиться. Скоро Генрих повзрослеет и возьмет на себя бразды правления государством.

«Дурак!» – подумала Изабелла. Он считает, что, восхваляя таланты сына, льстит его матери. Ничего подобного! Он сыплет соль на ее душевные раны, он все дальше уводит от нее рожденное ею в муках дитя.

Узнав, что регент собирается навестить Виндзор на следующее утро, Изабелла решила остаться на ночлег в замке, чтобы встретиться со стариком лицом к лицу.

Ночь она провела без сна и в тягостных размышлениях. Ей не нужны были почести и место на торжественных приемах рядом с сыном. Ей был отвратителен Виндзор и вся придворная клика, обосновавшаяся в замке. Она желала управлять малолетним сыном, скрывшись за его спиной, как ярмарочный кукольник правит марионеткой, но, к ужасу своему, убедилась, что все нити, связывающие ее с сыном, отрезаны хитрыми ножницами.

Равнодушные к ее чарам мужчины теперь властвуют над королем, и собственное будущее представлялось Изабелле в весьма блеклых тонах.

Ей доложили, что регент Маршал явился в Виндзор вместе с Губертом де Бургом. Они будут рады засвидетельствовать свое почтение королеве-матери и сообщить ей о том, как далеко продвинулся ее сын в освоении науки управления государством. Мать должна гордиться, что из ее чрева появился на свет столь способный отпрыск.

На этом ее роль закончилась – так поняла Изабелла, – и вежливые джентльмены отправят ее в почетную ссылку до наступления удобного момента, чтобы подсыпать ей отраву в пищу или питье, которые она пожелает вкусить.

Ее нежная материнская рука уже не сможет вести мальчика по жизни. Он навсегда утрачен для нее.

Изабелла металась по огромной, слишком широкой для нее одной постели и представляла себе свое унылое будущее. Сможет ли она примириться с непонятной ей ролью беспомощной вдовы? Ей всего лишь тридцать один год, и она полна живительных соков, которые доставляет ей каждая весна. Любое дуновение ветра, распустившаяся почка и капель, звенящая о карниз окна, напоминали ей о ее всепобеждающей женственности. Пусть кожа на ее теле не так упруга, как до первого материнства, но кто это знает, кроме ее самой?

Она не расплескала ни одной капли из наполненного до краев сосуда своего очарования. Мужчины не имеют права так пренебрегать ею!

Хьюго! Как она тоскует по нему! Если они увидятся, будет ли она разочарована? Как он выглядит? Может быть, он превратился в тупого наглеца или, наоборот, в серого, незаметного мышонка, засевшего в своей жалкой норе? Такие метаморфозы часто случаются с мужчинами с возрастом. О, как она презирала этих самцов, сильных в молодости, но постепенно слабеющих, без которых не могла жить!

Одним своим присутствием рядом с нею Джон заставлял ее постоянно вспоминать о Хьюго. Тот был высок и красив, а ее супруг не вышел ростом. Хьюго, наверное, неутомимый любовник, возбуждаемый видом обнаженной женской плоти, а этому мерзавцу требовалось истязать ее, чтобы его мужское естество восставало.

Отдаваясь Джону, она втайне представляла на месте супруга красавца Хьюго. Джон ненавидел Хьюго, потому что знал, как унизителен для него в извращенных любовных играх воображаемый соперник.

Последний раз Изабелла видела Хьюго закованным в цепи на телеге, которая везла его в темницу. Джон устроил этот шумный спектакль, чтобы в очередной раз уязвить супругу и дать ей возможность «полюбоваться» поражением благородного, чистого душой рыцаря, выступившего, поддавшись неразумному порыву, на стороне несчастного принца Артура.

Если б он знал, этот ее недоумок муж, что расправой над Хьюго он добился лишь обратного. Красавица жена стала еще сильнее презирать супруга. Джон совсем не разбирался в людях, а тем более в тайнах женской души. Он считал, по глупости, что весь мир вертится вокруг его персоны, что он центр мироздания и каждый его поступок должен быть воспринят окружающими с восторгом и благодарностью.

Проявив вслед за жестокостью милосердие, он опять ошибся. Никто не возблагодарил его за помилование Хьюго, но зато Джон выпустил на волю злейшего врага, удвоив тем самым его ненависть к себе и желание отомстить – сначала за путешествие среди лондонской толпы в грязной телеге, влекомой измазанным пометом ослом, а потом за неожиданный и явно фальшивый жест королевской амнистии, когда узник уже приготовился к мучительной смерти.

Изабелла не простила мужу ни того ни другого поступка, хотя радовалась освобождению Хьюго и тому, сколько серебряных марок потерял супруг, возмещая рыцарю ущерб за урон, нанесенный его французским владениям. Дурак всегда останется в дураках, что бы он ни сделал! Друга и союзника он не приобрел, а врага нажил.

Теперь ей так хотелось увидеться с Хьюго!

При этой мысли кровь закипела в ее жилах, а уныние вмиг улетучилось. А почему бы и нет? Теперь все возможно. И никто ее не упрекнет. Хорошо, что Уильям Маршал находится сейчас в замке. Она с нетерпением ожидала случая поговорить с ним с глазу на глаз.

– Я довольна успехами молодого короля в науках, – начала она беседу. – И благодарю Господа за то, что мальчик в хороших руках. Он не станет, как я надеюсь, таким, как Джон.

– Вся страна также надеется на это! – Регент выглядел польщенным. – Мы верим в педагогические способности Филиппа де Альбине.

– Я тоже… – поспешила заявить королева. – И мне показалось, что в Англии я уже никому не нужна.

– Король на забывает, что вы его мать.

– Я в этом уверена, но все же… Я должна позаботиться о других членах семьи. Они нуждаются в моей опеке. Ричарду предложили трон греческого короля. Правда, я в это не очень верю, но все может случиться. И хоть это далеко от наших берегов, но мне кажется, что для него это будет безопаснее. Мои дочери еще совсем маленькие, но я понимаю, что вскоре должна расстаться и с ними, как бы сильно я их ни любила. Джоанна – старшая – уже обручена и вскоре отправится в дом родителей своего жениха.

Уильям Маршал согласно кивнул. Беседа проходила на удивление мирно. По заведенному давно обычаю девочки после обручения должны провести несколько месяцев или даже лет в семье будущего супруга, знакомясь с заведенными в доме порядками и завершая свое образование.

– Я считаю, – продолжила Изабелла, – что ей следует отправиться туда немедленно. Джоанне всего лишь семь лет, и в таком раннем возрасте детский ум мягок и восприимчив к переменам. Она не очень будет скучать по Англии. Вы не согласны со мною, милорд?

– Полностью согласен.

– Тогда я попрошу вас дать ей надлежащее сопровождение, составленное из людей, которым можно доверять.

На какое-то короткое мгновение воцарилось тягостное молчание. Регент не знал, что ему ответить королеве-матери. Только что он совещался с Губертом де Бургом, и как раз именно по этому поводу. Оба они согласились с тем, что за Изабеллой надо постоянно приглядывать. Мать малолетних королевских отпрысков, из которых каждый имеет права на корону, может создать самим своим существованием множество проблем, а тем более Изабелла. Она была не из тех женщин, кто готов подчиняться мужской воле.

Пока эрл Пембрук вежливо откашливался, Изабелла вновь заговорила:

– Мои два сына, кажется, уже определили свою судьбу. За младших детишек я тоже не беспокоюсь. Надеюсь, что вы поймете мое желание покинуть страну, где я не принесу больше никакой пользы. Я бы хотела сопровождать мою дочь на церемонию обручения.

Уильям Маршал постарался избежать прямого ответа:

– Принцессе Джоанне повезло, что у нее есть мать, которая так заботится о ее благополучии и безопасности.

– Значит, вы разрешите мне быть ее спутницей?

– Мы прежде должны осведомиться, позволит ли вам король покинуть страну?

Изабелла кивнула со скорбным видом и выразила уверенность, что Его Величество не воспротивится тому, что идет на благо его любимой сестренке.

Получив в ответ на свое заявление молчаливый, но очень почтительный поклон от старика-регента, она соизволила отпустить его для занятий государственными делами, а сама вернулась в спальню, где нерадивые служанки еще не успели убрать постель. Вид смятого белья пробудил в ней похотливые мысли.

– Хьюго! – прошептала она. – Я переверну небо и землю, чтобы встретиться с тобой! И как мы посмотрим в глаза друг другу? Ведь тогда я была еще ребенком, ты – невинным юношей… А теперь ты готовишься стать супругом моей малолетней дочери…

Дикая, необузданная страсть вспыхнула в ней, когда она многократно повторяла про себя эти слова – «супруг моей малолетней дочери…» – и образ Хьюго возникал в ее воображении.

(обратно)

НАРЕЧЕННАЯ НЕВЕСТА

Как она была счастлива скакать по живописным равнинам теплой и прекрасной Франции, с каждым днем, с каждым часом приближаясь к землям, где провела детство, к наследственным своим владениям в графстве Ангулем.

Семнадцать лет минуло с тех пор, как она распрощалась с этими ласковыми полянами и пронизанными солнечными лучами дубравами. Тогда она была еще ребенком, и родители не уставали любоваться ею, своей единственной наследницей и воплощением истинной красоты, которое им посчастливилось произвести на свет.

Хьюго, старший сын могущественнейшего из их соседей, владетельного графа де Марше, был наречен ее женихом, и юную Изабеллу забрали в дом его родителей, чтобы она, как положено, провела несколько месяцев, знакомясь с хозяйством будущего супруга.

Воздух, напоенный лесными ароматами, столь отличный от насыщенного влагой воздуха, которым ей пришлось дышать в Англии, приводил ее в исступление. Изабелла ощущала себя девочкой, только-только пробуждающейся к жизни, мечтающей о замужестве с красавцем Хьюго, и как будто не было тех страшных лет, истраченных на тайную вражду с извергом Джоном и на рождение от него многочисленных отпрысков. Зачем ей выпал такой роковой жребий, что она повстречала в лесу Джона и ее, как и недалеких ее родителей, поманил блеск английской короны?

Теперь, рядом с нею в этом путешествии в прошлое Изабеллу сопровождала старшая дочь. Семилетняя Джоанна вертела прелестной головкой, не уставая дивиться красотам окружающего мира.

Изабелла была согласна с дочерью.

– Не правда ли, здесь очень хорошо? Когда я была такой же маленькой, как ты, мне впервые разрешили сесть на лошадь и проскакать по рощам и лугам. Мне показалось, что я скачу по райским кущам.

– Но вы же их покинули, миледи! – Замечание дочери было весьма разумно.

– Но разве не счастье, что мы обе вернулись сюда?

Джоанна с сомнением воспринимала материнскую восторженность. Бедное дитя настолько привыкло к тесному пространству замка Глостер, что путешествие по морю, а потом по французским равнинам действовало на девочку угнетающе. Сколько понадобится усилий, сколько солнца и добродушных улыбок, чтобы освободить Джоанну от кошмара серых, напоенных сыростью камней, от эха, производимого сменяющими караул тупыми латниками, закованными в стальные доспехи и до смешного неуклюжими?

– Сколько вы пробудете здесь со мной, миледи? – робко осведомилась дочь.

Изабелла не решилась прямо ей ответить. Ее будущее терялось в тумане.

– Не знаю, моя сладкая. Мы, женщины, не можем распоряжаться собой так, как это делают мужчины.

На протяжении длительного пути эти тревожные разговоры возникали вновь и вновь. Кортеж пересекал земли, подвластные отцу Элеонор, матери трижды проклятого покойного Джона, но никакого желания нанести вред вдове и внучке владетельный старец-родственник не проявил и не отправил наперерез их кортежу отряд своих разбойников, хотя он и был вполне способен на такой подлый, далекий от рыцарских правил поступок.

– Тебя ждет совсем другая жизнь, чем при дворе твоего отца, – без устали убеждала малышку мать во время долгого путешествия.

Девочка постепенно проникалась излучаемой матерью энергией.

– За столом, где мы будем ужинать, будут гореть настоящие свечи. И трубадуры возьмут в руки лютни и начнут воспевать прелести прекрасных дам и подвиги их поклонников. И все будет так изящно.

– А мужчина не покусится на девственность женщины, если она не обвенчана с ним по закону? Скажи, мама, так будет?

– Ты благословишь тот день, когда я решила привезти тебя сюда! – восклицала Изабелла.

Пейзажи, мелькающие за окном кареты, действительно были прекрасны. Солнце здесь было ласковее, чем в Англии, а крестьяне – приветливее. В замках, где они останавливались на ночлег, бродячие трубадуры проводили ловкими пальцами по натянутым струнам, извлекая из лютни волшебные мелодии, а затем слегка охрипшими от обуревающей их страсти голосами восхваляли красоту вдовствующей королевы Изабеллы.

В каждом стихе маленькая Джоанна угадывала образное описание своей матери и от этого приходила в восторг. Вдобавок ко всем почестям везде ждала их вкусная еда и вежливое обращение прислуги.

У малышки часто слипались глаза после сытного ужина, но ей так хотелось слушать и слушать песни, слагаемые в честь прекрасной Изабеллы.

Особенно ей запомнилось пребывание в замке Фонтерволт, где прием, как сказала ей мать, означал важнейший миг в их общей судьбе.

Бретонский епископ Роберт де Абруазель воздвиг его двести лет назад и четко определил границы двух монастырей – женского и мужского. Это здание стало впоследствии прибежищем для многих, в чьих жилах текла королевская кровь, для нежеланных принцев и таких же нежеланных принцесс, чьи отцы не захотели или не смогли дать за невестой достойное приданое.

С большой торжественностью Изабелла ввела крохотную дочь под величественный купол храма, в котором за колоннами был замурован прах ее наиболее прославленных предков. Здесь покоились останки дедушки Джоанны – Генриха Второго Плантагенета и бабушки Элеонор Аквитанской. Бешеные ссоры супругов будоражили весь христианский мир, что, однако, не помешало им произвести на свет множество впоследствии коронованных отпрысков, в том числе наивного крестоносца Ричарда Львиное Сердце и изверга Джона. Если б храбрый и отчаянный дядюшка Джоанны спасся от случайной стрелы, направленной в его не защищенное шлемом лицо при осаде какого-то мятежного замка, то столько англичан не погибло бы потом в междуусобной резне.

Но, впрочем, о чем жалеть, раз Господь так распорядился! Младший братец Ричарда, король Джон, хоть и был мерзавцем, обреченным жариться в аду, все же он сделал мать Джоанны королевой, а ее саму принцессой.

– Вот они – твои предки! – сказала Изабелла и удивилась тому, как многократное эхо торжественно подтвердило ее слова. – Всегда помни, что ты королевская дочь.

– Может быть, папа захотел бы лежать здесь, рядом со своим папочкой?

Королева рассмеялась.

– Как тебе взбрела в голову подобная мысль? Твой отец воевал всю жизнь насмерть со своим отцом, потом еще с братом. Если б он мог, то выкинул бы отсюда прах Генриха Второго и развеял бы его по ветру!

– А где похоронен мой отец?

– В могильнике собора в Уорчестере. Он завещал похоронить себя там, будто святой Уолстем, опекающий собор, сможет очистить его от грехов. Зря он надеется… Ему уготовано пекло…

– Каким он был, мой папа? – спросила наивная девочка.

«Черт побери! Опять эти разговоры об отце! Сколько можно терзаться унизительными воспоминаниями и скрывать от детей, что их отец – мерзкий садист, достойный казни через повешение, как любой объявленный вне закона воришка, побирушка и разбойник. Хоть он и правил, по недоразумению, дюжину лет английским королевством».

– А кто был тот святой, который может замолить грехи моего папы? – настаивала Джоанна.

«До чего же любопытны дети!» – с досадой подумала Изабелла.

– Он был епископом саксов, владевших Англией до норманнов, и саксы верили в его святость. Твой отец думал, что мощи святого, давно истлевшего в могиле, оградят его от когтей дьявола, когда тот придет за ним после кончины.

Джоанна поежилась от испуга, и Изабелла рассмеялась. Она обняла дочь.

– Твой отец был плохим человеком. Да будет тебе известно, все бароны восстали против него. Но все пойдет по-другому с той поры, как твой брат стал править королевством. Все будут сыты и богаты. А ты, моя девочка, познаешь счастье. Ты станешь супругой самого лучшего человека на всем белом свете.

Джоанна успокоилась и все же была рада, когда мать увела ее из-под сводов храма. Ей казалось, что там обитают привидения.


Чем ближе они подъезжали к родным местам Изабеллы, тем мать становилась все разговорчивее и чаще вспоминала радости своего детства. Джоанна подумала, что их дорога лежит прямиком в рай. Если ее мама была так счастлива здесь, почему бы и ей, Джоанне, не быть такой же счастливой?

Серые стены замка предстали перед ее усталым взором. Целая толпа слуг и служанок высыпала навстречу. Все эти мужчины и женщины гордились, что их давняя любимица побывала королевой Англии и все-таки вспомнила про них и вернулась к родному порогу.

В громадном холле, потолок которого уходил во тьму, их ждал старый – очень старый – седовласый мужчина.

«Неужели это и есть мой жених?» – с трепетом подумала маленькая Джоанна.

Он явно не готовится к свадьбе, а скорее к тому, чтобы его обернули в погребальный саван.

Старик стиснул руку Изабеллы своей иссохшей рукой и низко поклонился.

Его старческие глаза вдруг засветились, по щекам потекли слезы.

– Изабелла… – бормотал он. – Изабелла… Ты по-прежнему прекрасна! Даже стала еще красивее… – говорил старик. – Как много лет прошло!

– Позволь представить тебе мою дочь.

– О! Это твое дитя!

Глаза старика быстро окинули девчушку бесстрастным, но не упускающим ни одной мелочи взглядом. Джоанна была в страхе. Мать говорила, что жених Джоанны – это бог красоты, а этот старик был похож на другого бога – Громовержца. Но старик вдруг с печалью изрек:

– Я догадался, что вы ничего не знаете. Мой сын уже год как воюет в Святой земле за Гроб Господень.

Джоанна вздохнула с облегчением. Значит, ее муж не этот старик, а его сын!

Зато Изабелла едва не упала в обморок. Ее лицо залила мертвенная бледность. Как бы ни была юна и неопытна Джоанна, но и она поняла, что ее мать постигло жестокое разочарование.

В тот вечер уста Изабеллы были на замке. Этих проведенных в молчании часов Джоанна не забудет никогда. Девочка вдруг ощутила себя взрослой рядом с поникшей, впавшей в глухое отчаяние матерью.

Хьюго отправился туда, откуда, казалось, нет возврата. Никто не знал, где он, даже его отец лишь сбивчиво говорил что-то о Палестине, о Святой земле, об обете крестоносца.

Джоанна вспоминала, что подобные истории рассказывал и о ее дядюшке Ричарде, короле-рыцаре в сияющих на солнце доспехах, с кроваво-красным крестом, начертанным на груди, означавшим, что он посвятил себя великому делу освобождения Гроба Господня. Язычники в страхе убегали от его разящего меча, но по какой-то причине он так и не завоевал Иерусалим, о чем слагатели легенд предпочитали умалчивать.

Они упоминали только неверного сарацина по имени Саладин, с которым Ричард неоднократно сражался, но кто из них победил, о том юной Джоанне не рассказали. И все же Ричард стал героем, отмеченным Святым Крестом.

Естественно, что мужчина, который в будущем возьмет ее в жены, не менее доблестен, чем знаменитый Ричард Львиное Сердце. Поэтому Джоанна была довольна и совсем не беспокоилась. Конечно, он стар. Но и мама ее тоже стара. Все окружающие ее умные и заботливые люди стары. Значит, ей должно отдаться им на милость, чтобы они баловали ее, пеклись о ней, красивой маленькой девочке. И мамочка останется с ней, пока жених ее не вернется из крестового похода.

Изабелла и добрый седовласый старик долго совещались в присутствии малолетней девочки и пришли к такому решению – Джоанна останется в замке, чтобы освоиться получше со своим будущим домом, а мать тем временем поживет некоторое время в своих наследственных владениях в Ангулеме.

Ангулем был совсем рядом, так что Изабелла, соскучившись по дочке, без труда могла бы ее навестить. Джоанна уже привыкла к невниманию родителей, к тому, что ее опекают чужие люди, и не очень горько переживала расставание с матерью. И тоска по родной Англии ей была чужда.

Жизнь, наоборот, стала интересной для девочки. Каждый день к ней приходили учителя, почтительно кланялись, а потом давали ей уроки. Они учили ее языку, на котором говорит ее будущий супруг, грамоте, счету на костяшках, одетых в серебряную проволоку, искусству обращаться с ниткой и иглой, что считалось наиболее важным для знатной леди. А еще она быстро научилась грациозно двигаться в танце, играть на лютне нехитрые мелодии, приседать в реверансе, немножко петь и играть в шахматы, чтобы супруг не скучал, общаясь с нею наедине.

Джоанна всем сердцем отдалась этим занятиям. Они помогали ей забыть о родине и о братишках и сестричках и скоротать время в ожидании приезда ее нареченного.

Она надеялась, что он вот-вот появится, хотя каждый вечер, укладываясь в постель, возносила молитвы Господу, чтобы это случилось не завтра.

Ей так хорошо было жить без мужа.

Ее окружало множество услужливых людей, и все они восхищались девочкой. Она была такая хорошенькая, такая милая. Кто-то из слуг вспоминал ее мать, когда та была еще маленькой.

– Вы – живое ее отражение!.. Почти… – добавил зачарованный слуга.

И это «почти» напоминало Джоанне о том, что она никогда не достигнет того совершенства, каким с детства обладала ее мать.

Однажды она подслушала, как один слуга признался другому:

– Я даже испугался, встретив малышку в коридоре. Мне показалось, что время повернуло вспять, и я вижу госпожу Изабеллу, какой она была в детстве. И все же наша малышка – не Изабелла.

Его собеседник ответил убежденно:

– Конечно, нет! Все говорят, что леди Изабелла обладает чем-то, чего нет ни у кого на свете, кроме нее. И люди правы, и ты прав. Второй Изабеллы не будет никогда. Вот это неуловимое «что-то» и сделало ее самой великой королевой из всех королев, не так ли, дружище?

Слуга согласно кивнул, а потом с грустью промолвил:

– Я не забуду тот день, когда наш господин узнал о ее замужестве. Я уже подумал, что он сошел с ума – так от гнева и горя он скрежетал зубами.

– Что ж, теперь у него есть юная невеста… и все пойдет своим путем.

– Не верится, что сеньор забудет Изабеллу.

– Ты рассуждаешь, как старая дева, наслушавшаяся трубадуров.

– Но он же отказывался жениться все эти годы!

– А сейчас дал согласие. Когда он возвратится… Когда малышка подрастет и округлится…

– Когда еще это будет!

– Когда ей исполнится четырнадцать… а может, и чуть раньше. Он слишком уж заждался леди Изабеллы. Думаю, что ему уже невтерпеж…

Тут слуги разразились хохотом, и продолжения их разговора Джоанна не слышала. Но они еще долго о чем-то перешептывались, вероятно, о каких-то смешных, но таинственных, а быть может, не очень хороших, даже постыдных вещах.

Чтобы удовлетворить свое любопытство, Джоанна затевала беседы о женихе с прислуживающими ей леди.

– О, граф Хьюго! – восклицали они. – Он красивейший из мужчин. Никто не посмеет сравнить себя с ним – ни в доблести, ни в красоте! Мужественный, благородный и добрый, он заслужил всеобщее уважение… Ему всегда сопутствует победа. О, граф Хьюго! Если кому-то нужна помощь, он всегда является первым. Если где-то совершена несправедливость, он тут же рассудит. Мы, все подданные Лузиньянов, в восторге от нашего повелителя.

– Но ведь старый герцог жив?

– Он стар, а когда господин Хьюго вернется из крестового похода, отец с радостью отдаст бразды правления герцогством в руки старшего сына.

– А если он… задержится там, в Святой земле?

– Он же знает, что его с нетерпением ждет крошка невеста. Он поторопится.

– Даже если его одолеют сарацины?

Леди поморщились. Такого не могло быть.

Как было приятно Джоанне разговаривать с прислугой о всеми любимом ее будущем супруге.

Все только и повторяли:

– Когда молодой граф вернется из Святой земли, то…

Каждое утро Джоанна просыпалась с надеждой.

«Сегодня он вернется, и копыта его боевого коня простучат по опущенному подъемному мосту…»


Недели перетекали в месяцы, а Хьюго де Лузиньян все не возвращался. Мать приехала навестить дочь, но Джоанна заподозрила какую-то тайную подоплеку за этим вроде бы естественным визитом.

Изабелла выведывала у людей в замке, не было ли каких-то вестей из Святой земли.

Вестей не было.

«Мать скучает… скучает по Англии!» – подумала юная дочь, и вдруг на нее обрушилась мысль: – А может быть, Хьюго вообще не вернется?»


Ей казалось, что она уже совсем повзрослела, а его все не было.

Два года минуло со дня кончины ее отца. Она уже была девятилетней, очень смышленой девочкой. Джоанна начала понимать, что означает замужество для женщины и как несправедливо обрекать юное женское существо на долгое ожидание нареченного супруга.

Сначала она гневалась и протестовала, чем вызывала лукавые улыбки у людей в замке, а потом смирилась и стала находить удовольствие в своем образе жизни – всеми опекаемой и любимой невесты отсутствующего рыцаря. Все не так уж плохо. Ей здесь гораздо лучше, чем на родине.

Джоанна кое-что узнала о злодейских «подвигах» своего родителя, короля Джона, о его мерзких привычках, и это знание заставляло трепетать ее детскую душу. Она терялась в догадках, как ее прекрасная, ангелоподобная мать могла выйти замуж за столь мерзкое чудовище. Ведь ей самою судьбой было предназначено стать женой Бога и воссесть рядом с ним на троне.

Иногда Джоанна усаживалась на согретые солнцем каменные ступени – обычно это происходило на закате – рядом со старым человеком…

Это место было облюбовано ею уже давно, и ему оно тоже нравилось. У них нашлось что-то общее. В первый раз, когда они встретились, он заботливо укрыл ее плащом, чтобы она, не дай Бог, не простудилась.

Затем он начал ей рассказывать чудесные истории о прошлых битвах, о приключениях своей молодости и очень часто о своем сыне Хьюго.

– Ты познаешь настоящее счастье, дитя, когда увидишь его воочию.

Так продолжалось целое лето и осень, а потом вдруг старик смолк и упал, ударившись затылком о каменную ступень.

Джоанна вскочила, побежала стремглав, позвала на помощь.

Слуги отнесли старого герцога в спальню, и гонцы были посланы по всем замкам Ангулема. Весть достигла и Изабеллы.

Она прибыла так скоро, как только смогла.

Гонец помчался и в Святую землю. Но вряд ли он смог бы там быстро отыскать крестоносца Хьюго де Лузиньяна.

В отсутствие наследника старый герцог после нескольких дней напряженного и горестного ожидания испустил дух.

А Хьюго так и не появился.

Всеми овладел страх, что наследника убили сарацины и что Святая земля даже не вернет тело Хьюго для захоронения его на родине.


Джоанне исполнилось десять лет. Иногда она задумывалась: когда же наступят перемены? Если Хьюго не вернется, зачем ей оставаться здесь? Какой-нибудь другой супруг возжелает ее руки. Она уже почти влюбилась в Хьюго благодаря легендам о нем. Но все же он оставался бесплотным духом. А вдруг он не тот, кого она ждала? Вдруг ее постигнет жестокое разочарование? Для десятилетней девочки слишком много поводов для опасных размышлений предоставляло то, что творилось вокруг.

А время шло…

И наконец он явился.

В этот момент Джоанна была в саду, рвала цветы для букета, чтобы поставить его в своей спальне.

Как ей и мечталось, копыта коней простучали по деревянному мосту, но она их не слышала. Только колокола и восторженные вопли, доносящиеся из замка, заставили ее насторожиться.

Джоанна побежала в замок и очутилась в сумрачном холле прежде него.

Он вошел – бронзовый от загара, высокий, в сияющих латах, с алым крестом, начертанным на груди. Такой, каким он и должен был быть – благородным, незапятнанным и невероятно прекрасным рыцарем из легенд.

Они молча разглядывали друг друга.

Потом он прошел несколько шагов – скрипели его сапоги, чуть лязгали латы, – и он очутился совсем близко от девочки.

В его глазах Джоанна увидела недоумение.

Кто-то подсказал:

– Это леди Джоанна, милорд!

– Мне кажется, я сплю… Она так похожа…

– Вы не спите, господин. Джоанна ее дочь.

Джоанна нашла в себе силы пролепетать:

– Все говорят, что я похожа на свою матушку…

– О дьявол! – И тут же его глаза затуманились. Он, словно слепой, приложился поцелуем к ее детской ручке, потом выпрямился и, как подобает мужчине и сеньору, стал принимать поздравления с возвращением и сочувствие по поводу кончины его родителя.

Хьюго был печален, когда преклонил колени у могилы отца, долгое время провел в молчании и так же молчалив был, вернувшись к уже накрытому пиршественному столу.

«Он добрый!» – таково было первое впечатление Джоанны от встречи с женихом.

Без стальных лат он уже не выглядел столь богоподобным, но зато был более красивым и симпатичным. Девочку посадили рядом с хозяином замка, и он непрестанно подавал ей самые сочные, самые соблазнительные кусочки мяса, и она их ела, чтобы угодить ему.

Когда они прожевали первые куски угощения и запили их вином – он глотком, а она каплей, – мужчина шепнул на ухо девочке:

– Я старше тебя на много лет, но ты скоро повзрослеешь. Скажи, сколько мне ждать?

– От вас зависит, сеньор. Мне сейчас десять. Может быть, вам придется кормить меня со своего стола еще года три-четыре.

Милая, добрая улыбка засветилась на его загорелом лице.

– Я был бы готов подкармливать тебя вечно, девочка.

– Ну зачем же вечно? – заявила Джоанна.

Она любовалась его темными, давно не стриженными волосами, ниспадающими на плечи, соблазнительным изгибом его губ и ореолом святого, которое ей внезапно захотелось нарушить.

– Все зависит от вас, – повторила девочка.

– Что ж, посмотрим! – сказал Хьюго, обращаясь куда-то в пространство.

Потом он поинтересовался здоровьем ее матери.

– У нее все хорошо, милорд.

– Я узнал, что она овдовела… – Тут он вновь погрузился в долгое молчание.

Девочка не догадалась сообщить ему, что мать сейчас пребывает совсем рядом, неподалеку от Лузиньяна.

Хьюго был погружен в раздумье во время ужина, а когда стол очистили от почти нетронутых блюд, хозяин удалился со старшими слугами – обсудить, что происходило в его владениях за годы его отсутствия.

Джоанна ушла в свою спальню, легла в кровать, но сон не шел к ней.

Ведь это важнейший день в ее жизни. Она встретилась наконец со своим супругом.

Теплая, счастливая волна вдруг нахлынула на нее, согрев и тело и душу. Она уже ничего не страшилась. Наоборот, она ждала с нетерпением того дня, когда она станет графиней де Лузиньян. Он совсем не так суров и жесток, как ее отец, король Джон. Быть рядом с ним, любоваться его красивым, добрым лицом и густыми волосами, тронутыми преждевременной сединой, – разве это не счастье?


Наутро они совершили прогулку верхом. Она гордилась тем, что так хорошо знает близлежащие леса и отлично управляет лошадкой. Джоанне хотелось хоть как-то угодить ему.

Они разговаривали по-французски, потому что Джоанна уже бойко говорила на этом языке. Потом Хьюго заглянул в ее классную комнату и проверил, каковы ее успехи в арифметике.

Она сказала, что будет очень стараться освоить все науки и поскорее подрасти, чтобы стать ему истинной женой.

Хьюго мягко улыбнулся и погладил ее по головке. У нее почему-то выступили на глазах слезы.

Затем они сыграли партию в шахматы, и она его победила.

– Я вижу, что мне повезло с невестой.

– А мне – с женихом! – тут же нашлась Джоанна.

За этим обменом любезностями наблюдали все слуги.

– Счастливая пара! – таково было общее заключение.


Изабелла прискакала в замок.

– Это правда? – вскричала она у ворот. – Неужели граф возвратился?

Ей подтвердили, что так оно и есть.

– Скажите ему, что я здесь!

Но ей ответили, что граф Лузиньян охотится в лесах и что леди Джоанна сопутствует ему.

Все же Изабелла спешилась, и ее провели в холл.

У нее пылали щеки.

Изабелла искала взглядом зеркало, но не находила его. Неужели ее волосы поредели, а кожа одрябла? Она смогла родить пятерых детей, в ней кипит необузданная жизненная сила. Если Хьюго увидит ее, то сразу поймет, что она все та же прежняя Изабелла, девушка его мечты. И ее собственный ребенок, малолетняя Джоанна, не затмит его влюбленный взор.

Она верила, что он остался таким же обаятельным, как прежде, может быть, лишь утратил некую наивную восторженность… Он, конечно, познал мир и трюки, которые проделывают женщины с мужчинами. Тогда зачем ему в постели неопытная девственница, если он созрел для настоящих любовных утех?

Солидная дама, находящаяся в услужении, с робостью приблизилась к ней.

– Я хочу вас порадовать, мадам, тем, что наш хозяин просто очарован вашей милейшей дочуркой. Они почти не расстаются, и мы все счастливы видеть такое единение душ.

«Дура!» Изабелла едва удержалась, чтобы не шлепнуть седовласую даму по щеке.

– Неужели? – процедила она со змеиной ласковостью. – Граф, вероятно, проявляет обычную галантность к юной девице.

– О нет! Он ею действительно очарован и все время вспоминает, что она ваша копия.

– Оставьте меня одну! – потребовала Изабелла.

Она осталась стоять в одиночестве посреди огромного холла.

Какие мысли одолевали ее? Сначала мрачные, потом яростные. Она скинет с него тогу святоши-крестоносца, она прижмется к его телу своим гибким телом, она заставит его забыть, что обменяла его любовь на корону Англии, не принесшую ей ничего, кроме позорных услад в постели с извергом-мужем и сомнительной славы.


Они вошли в холл – он и маленькая Джон рядом с ним.

Изабелла вдруг расхохоталась, и эхо этого странного смеха, отраженного от каменных стен, вернулось к ней.

– Ты хоть помнишь меня? – спросила она.

Хьюго споткнулся – это была хорошая или плохая примета – Изабелла не помнила.

– Как же не помнить тебя? – Его голос сорвался, и она посочувствовала ему.

– Столько лет прошло… Хьюго, не так ли?

– Ты стала еще красивее…

Она торжествовала. Ее путешествие во Францию не оказалось бесполезным.

– А как тебе понравилась моя дочурка?

– Она все больше становится похожей на тебя… с каждым днем.

Изабелла властной рукой притянула дочь к себе.

– Мы так долго ждали этой встречи!

– Я бы поторопился, если б знал… – Хьюго не смог закончить фразу.

Изабелла спиной чувствовала, как пронзают ее взгляды столпившихся позади нее в холле слуг. Некоторые из них были уже достаточно стары, чтобы помнить ее еще молодой, невинной девушкой.

Хьюго тоже ощутил неловкость.

– Вероятно, вы погостите у нас некоторое время, мадам?

Она молча поклонилась в знак благодарности за приглашение.

Хьюго поспешил наверх, в свои покои, чтобы смыть с охотничьего костюма брызги грязи и переодеться, а точнее, понять, на каком свете он находится.

Джоанна также молча поднялась в свою спальню. Служанка, сопровождающая ее, прошептала:

– Граф так обрадовался встрече с королевой Изабеллой!

– Они давние друзья, – спокойно заявила девочка.

За вечерней трапезой мать сидела рядом с Хьюго, Джоанна на своем обычном месте напротив.

Мать и Лузиньян болтали без умолку. Они совсем забыли, что существует и Джоанна. Но девочка не злилась. Раз так родственники дружат между собой, то это и к лучшему.

…Хьюго уловил, что кто-то скребется в его дверь. Он догадался, что это Изабелла, и впустил ее в спальню.

– Нам есть что рассказать о себе – и мне, и тебе. Но без свидетелей.

Спальня хозяина замка – самая подходящая исповедальня, – считала Изабелла.

Он отступал все ближе к кровати, а она наступала. В конце концов они уселись рядышком в ночном облачении – как два влюбленных голубка.

Хьюго взял ее руки в свои, согрел их и произнес:

– Неужели, Изабелла, ты здесь, рядом со мною?

– Я не призрак. Можешь убедиться.

Он, будучи благороднейшим из благородных рыцарей, не стал тискать ее напрягшиеся в вожделении груди. Он поверил ей на слово.

– Значит, он…

«Он» – означало для него проклятое имя короля Джона.

– Он мертв?

– Мертв, погребен и забыт. Сколько я выстрадала от него!

– Чудовище!

– Но у меня не было выбора. Мои родители плясали от счастья, узнав, что мне наденут на голову эту злосчастную корону.

– Но ты же… ты предала меня… Я помню твою улыбку.

– Да! Когда тебя везли в цепях, на грязной телеге. Но эта моя улыбка означала, что я издеваюсь над коронованным палачом, и давала тебе надежду, что ты будешь жив и мы встретимся вновь! Как я его ненавидела – своего супруга! Моя ненависть подействовала на него больше, чем чье-либо колдовство. Но ты… – тут она помедлила, не решаясь произнести самое для него страшное, – …ты все-таки изменил мне, полюбив мою дочь.

– Я полюбил ее как твое отражение – в зеркале или в струе лесного ручья.

– Не надо красивых слов!

– Клянусь тебе, ты единственная женщина из всех женщин, кого я могу полюбить.

– Тогда поцелуй меня!

О, как она к этому готовилась! К поцелую через многие годы разлуки, к поцелую совершеннейшего из мужчин и совершеннейшей из женщин.

– …А теперь скажи… – потребовала она, отдышавшись от поцелуя, – я тебе нужна?

– Нужна… и будешь постоянно нужна, начиная с этого мгновения.

– Но чтобы слуги ничего не заподозрили…

– К черту слуг!

– Не говори так. Они правят нами, а не мы ими. Я многому научилась, будучи замужем за злодеем, когда соглядатаи толпились за моей спиной и нашептывали королю про меня Бог весть что…

– Значит, ты настаиваешь, чтобы я не верил слугам!

– Не верь никому, если хочешь сохранить свое доброе имя.

– А твое?

– Мое доброе имя? Смешно… Какая репутация у меня после многих лет брака с чудовищем, воплощением зла и разврата? Только злодейки и такой же развратницы. Мне нечего защищать и не о чем беспокоиться.

– Я защищу твою честь мечом, если кто-то посмеет злословить…

– О мой возлюбленный Хьюго! Ты не переменился… А я уж боялась, что ты стал другим. Поверь одному – я не изменяла тебе… даже в постели с этим извергом. В минуты страсти я воображала, что это ты со мною… и так были зачаты мои дети.

Он был потрясен ее признанием.

– Это правда?

– Клянусь, хотя этим вдвойне беру грех на душу. Я здесь, Хьюго, только ради тебя. Иначе я была бы неизвестно где, вернее всего, уже на том свете.

– Я обручен с твоей дочерью… – Голос Хьюго прозвучал будто бы из склепа.

– Я знаю… и знаю то, что, если ты уже не любишь меня, я накину на лицо до конца дней своих траурную вуаль и спрячусь в монастыре, скорее всего в Фонтерволте, где нашли успокоение многие мятежные души. И там иногда меж молитвами вспомню о нашем проклятом прошлом.

– Ты… и монахиня! Не могу тебя представить за монастырскими стенами.

Хьюго внезапно рассмеялся, и она вторила ему.

– Ты всегда умела меня рассмешить.

– И сейчас тоже. – Изабелла протерла глаза после слез, выступивших от приступа бурного и неожиданного смеха. – Смешнее всего то, что мы с тобой не настоящие любовники. Сколько б мы ни целовались – ты с сарацинами, а я с чудовищем Джоном, – мы все равно любили друг друга и вроде бы при этом сохраняли невинность. Ты возьмешь меня девушкой, милый Хьюго, если захочешь…

– Я уже обручен… – Морщина тяжелого раздумья прорезала лоб Хьюго.

– С моей Джоанной, с этой малышкой? О, как я неправедно поступила, выходя замуж за Джона и породив на свет… это сокровище.

Уже не до смеха было Изабелле. Она ощутила, что ее поместили на сцену театра, где разыгрывается трагедия.

– Я глубоко каюсь, что изменила тебе, Хьюго, и вышла замуж за короля, – произнесла Изабелла с чувством. – Вряд ли ты мне это простишь. Меж нами пролегла пропасть…

– Не говори так, Изабелла. Мир живет, будет жить! И цвести! Я позабочусь о Джоанне, а когда она привыкнет к дому и осознает, что мы жених и невеста…

– Так же ты поступил со мной! Приучил к себе, как собаку, влюбил меня в свою непогрешимую, прекрасную личность… А потом появился король. О Боже, какие только мерзости Джон ни вытворял со мною. Очисти меня, Хьюго, если сможешь! – взмолилась она. – Я ждала тебя всю жизнь, я отдавалась тебе… даже когда была в постели с другим…

– Я обручен с твоей дочерью, – охрипшим голосом, невнятно ответил он.

Изабелла в ответ обнажила плечи, потом ее одеяние спало чуть ниже. Разве мог рыцарь, вернувшийся из Святой земли, противостоять искушению, терзавшему его с юности? Его мечты наконец-то осуществились. Хьюго больше не владел собой.


А она – она покинула его еще до рассвета. Она бежала, оставив Хьюго в размышлении – совершил ли он грех, нарушил ли он закон или, наоборот, получил от Господа награду за свою праведность?

Он жаждал обладать Изабеллой почти два десятилетия, а за это время столько событий происходило и с ним, и в христианском, и в мусульманском мире. Она была идеалом его жизни, и вот он испил напиток из кубка Грааля… Вожделея в юности прекрасную Изабеллу, он доставлял беспокойство своей семье. Ведь старший сын из рода Лузиньянов обязан иметь наследника. Он извинялся перед младшими братьями, а они уже в свою очередь примеривались, как им подойдет их старый замок и поместье.

Хьюго избегал всяческих разговоров о предполагаемых невестах, веря, что Изабелла вернется к нему. Это была не вера, а, скорее, суеверие, наваждение, но ведь какие-то колдуны свершили свое дело, и Изабелла побывала наконец в его постели в эту ночь.

О Боже! Зачем дальше жить, когда такое наслаждение уже испытано и мечта всей жизни осуществилась?

И зачем он, не раздумав, как следовало бы – здраво, – согласился на обручение с дочерью восхитительной Изабеллы, милой девочкой, копией матери, ставшей ему такой дорогой, будто это его собственный ребенок? Никакой античный автор – ни Эсхил, ни Еврипид – не замыслит подобный трагический сюжет.

Отправить Изабеллу обратно в Англию, обвенчаться с ее дочкой и чуть позже увидеть ее кровь на простыне супружеской постели при лишении невинности?

Хьюго ощутил себя героем древнегреческой трагедии, когда утром садился на коня, а мать и дочь вместе вышли проводить его.

– Вы помните, граф, что я люблю охоту? Почему вы не хотите взять меня с дочерью за компанию?

– У меня нет никаких возражений, миледи. – Он растерялся. – Пожалуйста, выбирайте любую лошадь.

– Она уже выбрана… И как прекрасен осенний воздух…

Джоанна слышала их короткий разговор, внешне такой незначительный. Ничто не могло вызвать у нее подозрение, что Хьюго и Изабелла не просто родственники. И все же приближение грозовых туч она почему-то предвидела.


Как прекрасен был сосновый лес в это утро! Втроем – Хьюго, она и мама – скакали они рядом по просторному пространству меж ровных мачтовых сосен, и запах хвои и прохладный воздух кружили голову, и Джоанне, и, наверное, взрослым всадникам.

Девочка чуть-чуть опередила мать и Хьюго. Ей хотелось доказать будущему супругу, что она преуспела в верховой езде. Копыта лошадей неслышно ступали по упругому хвойному ковру.

Джоанна заметила мелькнувшего вдалеке оленя. Ей всегда было немного жаль этих красивых животных, и она не радовалась, когда охотники их убивали, хотя не признавалась никому в своих чувствах, чтобы не выглядеть глупенькой.

Но она не подозревала, что Хьюго догадался о ее жалостливости. Ведь он с пониманием и с намеком на сочувствие улыбнулся ей, когда она отвернулась от окровавленной туши, которую с торжеством тащили в замок слуги.

Ей тогда показалось, что он добр и способен уберечь ее от жестокости окружающего мира.

Джоанна огляделась в поисках Хьюго. Где он? Его не было. Ее мать тоже куда-то скрылась.

Девочка растерялась. Неужели они оставили ее одну в лесу?

Тем временем влюбленная парочка, повинуясь безотчетному и непреодолимому желанию, все дальше углублялась в чащу.

Изабелла прошептала:

– Хьюго! Я должна поговорить с тобой.

Она резко повернула коня в сторону. И Хьюго последовал за ней.

Лай охотничьих собак постепенно растворялся в тишине.

Изабелла пришпорила коня, Хьюго не отставал.

И вдруг она обернулась и одарила его улыбкой, сверкавшей ярче, чем все бриллианты в мире.

Она протянула руку, он поцеловал ее душистую перчатку, под которой прятались нежнейшая кожа и восхитительные жилки, полные пульсирующей крови.

– Нам надо спешиться, Хьюго, и привязать лошадей. Так нам удобнее будет разговаривать.

– Изабелла! Может, лучше вернуться к охотникам или… в замок?

Она расхохоталась тем же смехом, что и накануне в темной спальне.

Изабелла уже соскочила с седла и теперь твердо стояла на земле.

– Ты боишься меня, рыцарь?

Хьюго спрыгнул на мягкую хвою, откинул поводья, оставив коня гулять на воле. Он торопился обнять Изабеллу.

– Нет никаких сомнений, – заявила она, – что мы принадлежим друг другу.

– Что сделано, то сделано, – подтвердил он. – Сейчас мы вместе…

– Ты не должен отпускать меня… Иначе, Хьюго, я сойду с ума.

– Я знаю.

Она позволила ему обнять себя, и его мускулистая рука ощутила податливую нежность ее тела.

– Мы просто прогуляемся по лесу и поговорим, Хьюго. Нам есть о чем поговорить.

– Главная беда наша в том, что я уже обручен.

– С ребенком! С моей дочуркой? Еще одна пакость, сотворенная напоследок Джоном, – обручить тебя с моей дочерью! Он хотел довести меня до полного отчаяния, зная, что я люблю только тебя. Мы не расстанемся, Хьюго. Ты и я – неразделимы.

– У нас есть обязательства…

– Неправда! Любовь правит миром… иначе весь род людской давно бы вымер. Я не запрещаю тебе жениться, но позволь мне остаться при тебе. Все годы, пока Джоанна будет взрослеть, я согласна быть твоей покорной слугой… в постели. Заключим договор…

– Нет!

– Да, да, милорд! Я растила свою дочь для тебя и хочу получить вознаграждение за труды. Ты мой вечный должник, и ты мой… мой…

Она прижалась губами к его сомкнутым губам в надежде, что они раскроются в поцелуе.

В страстном порыве она все же была хладнокровна и наблюдала за ним. Разумеется, он жаждал обладать ею. Его мужское естество возбудилось, доказывая это. А как могло быть иначе? Ведь Изабелла несравненная женщина! И хоть был негодяем развращенный мерзкий Джон, он, однако, многому ее научил. Соблазнить праведника легче легкого, особенно если он сам нравится тебе до безумия.

Джон пытался, но не сделал ее своей рабыней. Теперь она, исполняя его приемы, хотела обратить в рабство Хьюго де Лузиньяна.

– Нет… нет… То, что ты предлагаешь, неосуществимо… – невнятно бормотал он.

– Если мы захотим, все осуществимо, мой милый Хьюго! Но если ты откажешься, то я пойму, что совершила непоправимую ошибку и пустила свою жизнь по ветру…

– Ты не права…

– В чем я не права? Чем ты можешь меня опровергнуть?

– Не знаю… Наверное, ничем… Я ничего не понимаю…

Тут Хьюго замолк и прижал ее трепещущее тело к своей мощной груди. Загорелая до бронзового отлива кожа обнажилась под разорванными ее хищными пальцами рубашкой.

Он издал крик отчаяния, когда овладел ею.


Завтракали они вдвоем – Джоанна вновь ускакала на верховую прогулку. Но она вернулась очень скоро и уселась за стол с мрачным видом.

– Что тебя тревожит, милая? – спросил Хьюго после того, как Изабелла отправилась наверх, чтобы довершить свой туалет.

– Что-то нехорошее происходит.

– Что?

– Что-то, связанное с моей мамой.

– Мы с ней были когда-то обручены… но это было так давно…

– Почему король Джон забрал ее у вас?

– Она его полюбила, наверное…

– Нет! – воскликнула девочка. – Она любит вас, а я тут ни при чем! Вы добрый, красивый – я люблю вас! Но вы любите не меня, а маму…

Он покрыл поцелуями ее крохотную детскую ручку.

– Я люблю тебя, моя девочка. Клянусь! Но тебе еще расти и расти, а я уже старею. Твой братец уже стал королем Англии.

– Этот дурачок!

– Пусть дурачок, но он король по праву рождения, и ты, как его сестра, имеешь право на более выгодный династический брак. Твоя мама и я – мы скоро обвенчаемся, и ты станешь моей дочерью, самым дорогим моим сокровищем. Судьба когда-то нас разлучила – меня и леди Изабеллу, но вдруг воссоединила вновь. Будем благодарны судьбе.

– Вы уже не любите меня, я знаю!

– Я люблю тебя.

– Но не так… По-другому…

Хьюго печально покачал головой и отвернулся.

Душевные страдания девочки повергали его в глубокую грусть.


Хьюго и Изабелла обвенчались. Джоанна была свидетельницей торжественной церемонии, которая по праву предназначалась ей, а не ее матери.

Она спряталась наверху, на церковных хорах, чтобы они не догадались, что она видит, как скрепляется их долголетняя любовная связь.

Замок украсился по этому поводу, и во дворе плясали нарядные крестьяне. Изабелла выглядела такой же красивой, как и всегда. И Хьюго тоже. Все только и говорили о том, что рыцарские легенды повторяются и что возлюбленные после многих лет разлуки находят друг друга.

А как ей быть? Джоанна не ревновала, но была в отчаянии. Одна любовь ушла безвозвратно, другая вряд ли когда-либо придет. Ей уже не было места в замке, она стала там всем чужой. К девочке относились по-прежнему с почтением, но она знала, что долго это не продлится.

О ней скоро забудут, перестанут ее кормить, убирать за ней постель и выносить – о, как это постыдно – ее ночной горшок по утрам.

Ночью, прежде чем заснуть, она рыдала так, что подушка насквозь промокала от слез.

(обратно)

ШОТЛАНДСКАЯ НЕВЕСТА

Уильям Маршал возвратился в свой родовой замок близ Ридинга и понял, что лучше было бы не покидать его никогда. Там он родился, там ему суждено и умереть. Восемьдесят лет он пространствовал по свету – другие мужчины уходили из жизни гораздо раньше. Из его ровесников в живых не осталось никого. Может быть, Господь даровал ему столь долгие лета за его безгрешность? Ведь его сверстники ой как грешили, а те, кто был помоложе, – о них и молиться Господу не было смысла. Место им уготовано в самой геенне огненной….

Он служил своей стране долго, верно и с пользой, на какую был способен. И часто, как ему представлялось, выручал родину из беды.

Оглядываясь в прошлое, он особо гордился последними четырьмя годами, проведенными возле юного короля Генри, – за эти годы страна ожила, а ведь дотоле была трупом, отданным на растерзание стервятникам-французам.

Теперь на английской земле был порядок. Народ истосковался по твердой власти, и он ее наконец получил. Законы были суровыми и наказывали смертью за любое преступление, но люди благодарили Закон за избавление от разгула и насилия. Слава Господу, Англия живет теперь в мире и в недалеком будущем обретет прежнее величие.

Он и верховный судья Губерт де Бург позаботятся об этом. Страна будет в долгу перед ними, и останутся они в памяти народной как истинно праведные и мудрые правители.

Его жена так трогательно пеклась о нем. Они росли вместе в юности и вместе старели. Их брачный союз был прочен и приносил плоды. Пятерых сыновей они произвели на свет и пятерых дочерей. И браки его детей сделали Маршала влиятельнейшим из вельмож благодаря родственным связям, но он всегда ставил государственные интересы выше узкосемейных, и все же Господь платил ему за праведность сторицей. Богатство его и влияние росли…

Однако он предчувствовал близкий конец и желал уйти из жизни еще на гребне славы и обладая властью над страной.

Кому будет нужен разбитый параличом, немощный старик? Кто будет оплакивать его, опуская в могилу? Нет! Он хотел оставить по себе память как о мужчине цветущем и разумном, как о рыцаре, ушедшем в мир иной во всеоружии, в сияющих, а не в ржавых доспехах.

Супруга его, Изабелла – тезка вдовствующей королевы, – заметила, что он погрузился в оцепенение, сидя за столом, и поспешила к нему.

– Тебе нехорошо, мой муж? – осторожно осведомилась она.

– Посиди рядом со мной, – попросил он.

Она подчинилась, испытывая неизъяснимую тревогу.

– Нам незачем обманывать друг друга. Скоро меня не станет.

– У тебя что-то болит?

– Боль приходит и уходит… Но в мою память возвращается все чаще прошлое, и мне тогда кажется, что мой король – не теперешний Генрих, а тот… его дед… своенравный, блестящий Генри Анжу, любящий войну не ради побед и кровопролития, а ради торжества стратегии, как в шахматной игре. Он частенько мне говорил: «Битва может быть выиграна одним остроумным словом или передвижением одной дюжины всадников, и незачем тогда класть мертвыми на поле боя тысячи мужчин. Ведь они пригодятся в другом деле…»

– С той поры нами правили еще два короля, – тихо напомнила ему жена.

– Да! Ричард… Он забыл, что у него есть собственная страна. Ему милее показалось отрубать головы сарацинам… и Джон… негодяй Джон…

– Забудь о нем… Он уже истлел в гробу.

– Да, слава Господу! Но он оставил нам в наследство сына, свое отродье… А я сделал этого мальчика королем.

Она отшатнулась в ужасе.

– Молчи! При маленьком Генри Англия живет в мире.

– Пока я жив…

– Губерт де Бург и ты сотворили это счастье для страны.

– Оно не вечно…

– Не каркай!

– А ты не летай вокруг меня, как черная ворона. – Маршал начал заговариваться. – Вороны кружатся… они чуют падаль… Много пищи им останется в Англии… Пошли гонца к нашему сыну Уильяму! Пусть поторопится… Если хочет застать меня живым…

Испуганная женщина устремилась в дом, в таинственную комнату, заставленную шкафчиками, где хранились лекарственные снадобья.

Уильям Маршал догадывался, куда она направилась, и знал, что это бесполезно. Он улыбнулся – ласковой, доброй стариковской улыбкой. Как много прожито ими совместно! Сколько она знает о нем! И знает, где спрятана белая длинная рубаха с вышитым на ней Святым Крестом, в которую надо облачить расставшееся с душой его мертвое тело.

Он сполз на землю, встал на колени и обратился к позлащенным заходящим солнцем безоблачным небесам с мольбою, чтобы его старший сын Уильям прибыл вовремя, взял бразды правления в свои руки и спас Англию.

Соответствующий документ им, как регентом королевства при юном Генрихе, был давно написан и лежал на его рабочем столе, прикрытый от посторонних взглядов листом чистого пергамента.

Молодой Маршал, срочно прискакавший в замок, был потрясен зрелищем окаменевшей фигуры отца. Он привык видеть старика постоянно бодрым и деятельным, и таким он будет, ему казалось, вечно.

Отец был его кумиром и руководил, может быть, сам того не желая, всеми деяниями сына, хотя они часто не во всем соглашались и даже шли друг на друга войной.

Теперь тяжесть, которую нес на своих плечах старший Маршал, должен принять на себя его первенец.

Сухие стариковские руки слегка погладили плечо сына, а поблекшие глаза уставились молодому Уильяму в лицо.

– Вот так, сынок! Время, отпущенное мне, истекло. Дух еще здоров, но плоть отказала. Не смотри на меня с такой печалью. Я стар и, как и все люди, смертен. Долгую жизнь я прожил, и, признаюсь тебе, я ею доволен. Молодой король моими стараниями крепко сидит на троне и имеет хороших советников. Французы изгнаны из страны, и Губерт де Бург надежно защитит Англию от новых вторжений. Я просил его, кстати, приехать сюда. Мне надо с ним повидаться до… моего отбытия.

Молодой Уильям тряхнул головой, тщетно пытаясь справиться с нахлынувшей на него тоской.

– Ты говоришь о смерти, отец, словно о поездке куда-то далеко… в Ирландию, например…

– Так оно и есть…. Тот свет совсем близок…

– И ты послал за мной для того, чтобы лишь сказать мне «до свидания»?

– И еще кое о чем тебя попросить. Позаботься о матери, Уильям. Ее молодость, как и моя, уже далеко в прошлом. Нам было всегда хорошо вместе. Мне повезло и с женитьбой, и с детьми… хотя ты иногда, – тут старик хитро подмигнул, – ты выступал против меня.

– То было время, отец, когда большинство англичан не видели иного выходя для себя, как восстать против дурного короля ради спасения Англии.

– Да, конечно. Я ни их и ни тебя не осуждаю, но королю надо служить, каким бы он ни был. Слава Господу, все эти раздоры уже позади.

– И я обещаю, отец, служить верно и королю, и стране. – Сын склонил голову.

Старший Уильям, разумеется, не забыл про «подвиг» своего старшего сына, отобравшего укрепленный город Уорчестер у короля Джона и отдавшего его без боя французу Людовику. Но то происходило так давно, в почти незапамятные времена, и бывшие враги или уже умерли, или помирились. Старший сын и наследник Маршала теперь стал ярым сторонником юного Генри.

С детских лет он был обручен с крошкой Алисой – дочерью Балдуина де Бетьюи, но брак так и не состоялся, потому что девочка скончалась еще в раннем возрасте.

Дети так и не познали сладость любовного поцелуя, и Уильям Маршал-младший, повзрослев, превратился в завидного жениха – и внешностью, и здоровьем, и богатством, и политическим влиянием – он превосходил всех своих холостых сверстников и имел возможность сочетаться браком даже с особой королевских кровей.

Ему обещали отдать в жены Элеонор – младшую дочь Джона, но до свершения истинного брака оставалось ждать еще три года, а тут предложила сама себя наследница Роберта Брюса – владыки южной Шотландии и претендента на трон этой северной страны.

Сама идея брачного союза – могущественного английского вельможи с северным «разбойником» – вызывала у клики рыцарей, столпившихся у трона короля Генри во главе с Губертом де Бургом, неприятный холодок беспокойства.

Младший Маршал, подаривший уже однажды чужестранцу Людовику славный город Уорчестер, может также щедро одарить и новоявленных родственников-шотландцев.

Поэтому все государственные мужи настаивали на его браке с принцессой Элеонор.

Молодой Уильям гордился этой возникшей вокруг него суетой, тщеславие переполняло его душу, хотя он тщательно скрывал свои чувства.

Когда отец уйдет в мир иной, он наследует огромное состояние, хотя жить дальше без отца будет не так легко. Отцовская рука всегда создавала ему тень в жаркие дни и согревала в лютые морозы.

Между тем старик гладил иссохшими пальцами запястья сына и бормотал, запинаясь, что-то совсем бессвязное, все более утрачивая силы.

Неожиданно его голос снова окреп:

– Ты пойдешь по моей дорожке. Ты второй в роду эрл Пембрук. Я хочу, чтобы ни капли грязи не запятнало это имя.

– Тебе еще жить и жить, отец, – заверил умиравшего старика Уильям.

– Я доживу до приезда Губерта де Бурга, – твердо заявил регент королевства.

Старик был верен своему слову до конца. Де Бург прибыл и провел с Маршалом несколько часов, беседуя при закрытых дверях.

Слугам, прикладывавшимся к замочной скважине, удалось только разобрать громкое восклицание де Бурга:

– Нет человека более потрудившегося на благо Англии, чем вы, милорд!

И ответ Маршала:

– Теперь потрудись ты, де Бург!

С глубоким поклоном де Бург простился с регентом и удалился. Будучи суровым, доблестным воином, он все же оставался человеком, подверженным простым чувствам и способным даже разрыдаться. Перед расставанием он произнес следующие слова:

– Милорд регент, не ждите от меня таких же успехов, какие были достигнуты вами. И преданности короне от дворянства не ждите. Совесть твердит одно, а ненасытное брюхо требует другого… Служба королю – опасное дело.

– О, как я хорошо это познал на себе! Почти каждый день становишься перед выбором. Я знаю, что ты верно служил Джону и спас Артура от оскопления… Но ведь, имея дело с королями, есть только один способ наставить их на путь истинный – быть самим им примером. Если рядом с владыкой не подлец, король задумается, пусть изредка, прежде чем совершить подлость.

– Вряд ли на это можно рассчитывать, – с грустной улыбкой произнес де Бург.

– А иного пути у честного человека нет. Упоенный властью король часто не ведает, что творит, и сам роет яму под своим троном.

Де Бург был вынужден согласиться с мудрым старцем.

Беседа их тянулась долго. Им надо было обсудить множество проблем. С юным королем дела вроде бы обстояли неплохо. Мальчик быстро взрослеет и набирается ума-разума. Его младший брат Ричард находится под надежным присмотром и вполне, возможно окажется со временем далеко от Англии, если будет провозглашен греческим королем.

На протяжении всего разговора старик неоднократно повторял:

– Служи Генриху, но будь осмотрителен, не доверяйся ему целиком… ради блага Англии. Не так все благополучно в мире, как может показаться на первый взгляд. Папа Римский строит козни. Ему хочется управлять нашим островом с континента через своих епископов. Слава Богу, я обезопасил короля Генриха от претендентов. Ричард отправится в дальние края, Элеонор выйдет замуж за моего первенца… но тревожит меня Изабелла и ее маленькая красотка Джоанна. Жди от них разных пакостей.

– Кажется, они прижились там у себя, в Ангулеме.

– Но мне доложили, что Лузиньян вернулся из крестового похода. Будет ли он сидеть спокойно в своей глуши, дожидаясь, когда подрастет его крошка-невеста?

Уильям Маршал тяжело вздохнул.

– Слишком много народила плодовитая Изабелла детей, и у всех у них есть право на престол. Боже спаси и сохрани Англию!

Язык у старика уже заплетался. Некогда могучий организм не отзывался ни на лекарственные снадобья, ни на пускания крови. Маршал отходил в мир иной без всяких мучений, постепенно слабея. Такую легкую смерть от заслужил своей долгой праведной жизнью.


Как только регент скончался, покой в стране нарушился. Де Бург, владевший всей полнотой власти и правивший железной рукой, все же кое-что не предусмотрел.

Молодой Уильям Маршал потребовал для своих бывших союзников-французов назначения на важнейшие государственные посты. Сенешаль Пуату, де Бург и архиепископ Кентерберийский встали против этого стеной, понимая, чем грозит Англии подобное нашествие чужестранцев, от которых только недавно удалось освободиться.

В разгар яростных споров, сотрясавших древние своды Вестминстера, Уильяма известили о бракосочетании Изабеллы с Хьюго де Лузиньяном.

Уильям тут же бросился за советом к архиепископу Кентерберийскому. Облаченный в пурпурную рясу, Стивен Ленгтон в гневе воскликнул:

– Это чудовищно! И каково унижение для Англии, что нас поставили в известность только после свершения церемонии!

Губерт де Бург, присутствующий при этом разговоре, тоже был возмущен до глубины души.

– Пусть когда-то они и были обручены, но с тех пор она уже побывала замужем, стала королевой, а Лузиньян обручился с ее дочерью. Их связь греховна и достойна осуждения.

– А если Лузиньян будет настолько нагл, что еще и потребует за Изабеллой приданое? – предположил Уильям.

– Никакого приданого они не получат! – жестко заявил де Бург. – Все приданое останется за принцессой Джоанной.

Приняв такое решение сгоряча, де Бург, однако, поразмыслив, убедил себя, что оно – единственно правильное и послужит на благо королевству.

Он продумал уже, как ему следует поступить в дальнейшем.

Воинственный шотландский король Александр грозился обрушиться на северные графства Англии, но если он получит в жены маленькую Джоанну с богатым приданым, хорошенькую, да еще с некоторыми правами на английский престол в случае преждевременной кончины ее братца от эпидемии или от отравы, то шотландцы оставят северную границу в покое.

Но Александр, конечно, не захочет ждать три года до совершеннолетия невесты. Значит, надо вызывать Джоанну и выдавать ее замуж поскорее, тем более – как доносили шпионы де Бургу – девочка вполне созрела и личико ее покуда не испорчено оспой.

Вся троица – де Бург, Уильям Маршал и архиепископ – пришли к общему решению: немедленно посылать во Францию за Джоанной.


Девочка уединялась в отдаленных покоях замка и старалась как можно реже попадаться кому-либо на глаза. У нее не было никого, с кем бы ей хотелось поделиться своей печалью. И никто не понял бы ее. Все считали, что она еще мала, чтобы влюбиться и ревновать. А ревность грызла ее. Когда-то она со страхом думала о предстоящей свадьбе, но с той поры успела полюбить своего жениха, а он… он изменил Джоанне с ее же матерью.

Ей незачем теперь прилежно учиться и радовать успехами в науках добрых наставников, незачем лелеять свою лошадку и гордо красоваться в седле на верховых прогулках и на охоте. Незачем вдыхать сладкий осенний воздух – лучше поскорее умереть. Но страшная костлявая старуха-смерть все не приходила, хотя Джоанна и звала ее.

Зато любовь к Лузиньяну разгоралась все жарче.

По какому праву мать отняла жениха у дочери и завладела им – самым добрым, самым умным и красивым из всех мужчин, живущих на свете?

– Королева околдовала нашего сеньора, – такого мнения придерживались слуги.

Но может ли быть так, что могучего рыцаря околдовали и сделали безвольным?

А ведь он, кажется, тоже любил маленькую Джоанну?

Она чувствовала себя лишней везде – и в замке, и в окрестных полях и рощах. Ей казалось, что она готова пойти на любое преступление, чтобы только возвратить себе его любовь.

Служанки, перетряхивая и укладывая в сундуки ее наряды, горестно вздыхали:

– Вы, госпожа, скоро станете шотландской королевой и, может, пойдете на нас войной. Ведь это дикий народ, и все они там чуть ли не людоеды.

Не в силах слушать эти глупые, мрачные бредни, девочка все же решилась припасть к ногам матери и исповедаться ей.

– Ведь Лузиньян был моим женихом, мама, и он любил меня! Почему же с твоим появлением он так переменился?

– Потому что, моя крошка, он полюбил меня еще раньше и еще сильнее, чем тебя… Не забивай себе голову такими вопросами. Лучше отправляйся на урок. Учитель уже заждался тебя. Ты собираешься стать королевой, а королева должна многое знать и уметь.

– Я не хочу расставаться с тобой… и с Хьюго, – всхлипнула Джоанна.

Но мать не понимала ее или притворялась, что не понимает.


Изабелла получила известие из Англии и в бешенстве заметалась у себя по покоям. Хьюго тщетно пытался утихомирить разбушевавшуюся супругу:

– По какому праву они лишают меня приданого? И при этом ссылаются на волю моего собственного сына! Он всего лишь неразумное дитя, а проклятый де Бург вертит им как хочет!

– Простим им их прегрешения, милая Изабелла! Наша любовь дороже всех поместий и замков!

– Я никогда ничего не прощаю! Это ты – святой бессребреник, а я не такая. Мое приданое – это почти четвертая часть английской казны! Я не позволю де Бургу прибрать к рукам столь жирный куш! На эти деньги я еще намереваюсь одеть и снарядить на свадьбу Джоанну. А Генри, видите ли, заявляет, что я вышла замуж, не получив от него разрешения! От кого? От прыщавого мальчишки, которого четырнадцать лет назад носила в своем чреве?

Муж мягко напомнил ей:

– Теперь он король Англии.

Изабелла взвилась чуть ли не до потолка:

– Хорош король! Этого короля я сама короновала своим обручем, снятым с шеи! А могла бы подвязкой от чулка – все едино!

– Поосторожней, Изабелла! Думай, что говоришь…

– Я здесь у себя дома и говорю, что хочу…

– Словами делу не поможешь…. Английские скупердяи не дадут тебе ни гроша.

– Я буду воевать с ними!

– Будь благоразумна, жена моя!

– А ты, Хьюго, слишком благоразумен! Ты всегда позволял другим увести у тебя из-под носа все, что им захотелось! Со мной такие штучки не пройдут! Де Бург сказал: «Не будет приданого…» А я говорю – будет! Он еще осмеливается требовать, чтобы Джоанна немедленно возвращалась в Англию! Кому он приказывает? Мне, королеве? Я, королева, должна слушаться какого-то де Бурга лишь только потому, что он управляет несмышленым королем?!

– А если они не вышлют приданого, что мы можем сделать?

Изабелла с раздражением посмотрела на слабовольного супруга.

– «Что мы можем сделать?» – передразнила она мужа. – Я скажу тебе, что мы сделаем и с чего начнем. «Пришлите нам принцессу Джоанну», – пишут они. Что же я отвечу? Пришлите мне мое приданое! Не будет одного, не будет другого.

– Мы не имеем права удерживать Джоанну здесь, если они просят ее вернуться.

– Джоанна – моя дочь! Если я решу, что она должна остаться со мной, то она и останется!

В глазах Изабеллы появился зловещий огонек, который очень не нравился Хьюго. Но он был ее рабом и не смел ей возражать.


Итак, она превратилась в заложницу. Джоанна узнала об этом не от матери и не от Хьюго, а из разговоров служанок.

Ее брат настаивает на возвращении Джоанны в Англию, но мать и отчим не отпустят ее, пока им не вышлют материнское приданое.

– А его не вышлют никогда, – таков был вывод, сделанный прислугой.

Джоанна представила себя одиноко бродящей по замку Лузиньяна до конца дней своих, где за стеной супружеской спальни предаются пылкой любви Изабелла и Хьюго. Мать равнодушна к судьбе дочери, отчим тоже старается избегать ее, потому что вид удрученной девочки ему неприятен и напоминает о собственном неблаговидном поступке.

Она притворялась вялой и безразличной ко всему, но на самом деле жадно вслушивалась в сплетни и перешептывания. Мать и отчим ничего ей не сообщали. Джоанну это возмущало, ведь именно ее жизнью они играют как хотят и еще держат ее в полном неведении.

Она подслушала разговор о короле Шотландии, Вроде бы ее брат заключил с ним какой-то договор. Трудно поверить в то, что Генри заключает с кем-то договоры.

Четыре года прошло с тех пор, как она покинула Англию. Тогда Генри было всего десять лет, столько же, сколько ей сейчас. Сейчас ему четырнадцать – возраст, когда принцесса уже считается зрелой для брака.

Но для короля это совсем немного. И все же Генри – король, и даже заключает межгосударственные договоры.

Для нее было потрясением узнать, что ее включили как одно из условий договора.

«Принцесса Джоанна должна уехать в Шотландию, потому что она теперь невеста короля Александра», – так говорили слуги.

Хьюго отверг ее, значит, ей придется уезжать к Александру.

«Я не поеду!» – рыдала Джоанна по ночам в одиночестве у себя в спальне. Но все же хочет ли она в действительности оставаться с матерью и Хьюго?


Изабелла обрушивала свой гнев на Генри и его советников. Все должны были теперь обращаться к ней с осторожностью, даже Хьюго. Всем надо было помнить, что она не просто графиня Лузиньян, а еще и королева.

С момента коронации королева остается королевой до конца дней своих. А Изабелла была коронована и носила корону Англии.

– Я заплатила за свою корону большую цену! – Ее крик достиг ушей Джоанны. – Долгие годы я провела рядом с безумцем. И за это требую награды! Никто не смеет забывать о моем высоком ранге!


Шло время, и Джоанна продолжала влачить странное существование, словно бесплотная тень бродя среди живых и зная, что от нее с радостью бы избавились, не будь она заложницей не оплаченного ее братом приданого. Так бы продолжалось, наверное, бесконечно.

Но за спиной Стивена Ленгтона и де Бурга стоял могучий Рим, и однажды в замке случился великий переполох, так как прибыли гонцы от самого Папы с посланием графу Лузиньяну.

Ужас распространился по дому, потому что только одного боялись все люди без исключения – осуждения Римом, а Рим, именно он, угрожал этим Хьюго.

Если Хьюго де Лузиньян не вернет принцессу Джоанну в Англию, он будет отлучен от церкви.

Изабелла громко расхохоталась в ответ на подобную угрозу, но вспышка ее веселья была притворной, ибо она страшилась геенны огненной не меньше остальных христиан. Конечно, она была еще молода, и если все будет продолжаться, как шло до сих пор, то у нее впереди еще много лет благополучной, полной удовольствий жизни, прежде чем ей придется поближе к кончине укрыться в каком-нибудь монастыре для необходимого покаяния и очищения. Но ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, и если она вдруг умрет скоропостижно, находясь под церковным отлучением, то неминуемо отправится прямиком в ад.

Однако держалась она с посланцами Папы высокомерно и даже нагло. Ее бесило поведение старшего сына, вмешавшего Рим в их семейный спор.

Изабелла заявила, что не намерена уступать королю Генри, его министрам и самому Риму. Она не отпустит Джоанну, пока приданое не будет выплачено.

Хьюго урезонивал супругу. В ответ Изабелла заявила, что готова потерпеть и церковное отлучение. Он объяснил ей, что все не так просто, потому что если человек отлучен от церкви, то он уже не вправе рассчитывать на соборование и услуги священника и, таким образом, умрет без покаяния и отпущения грехов.

Но еще страшнее то, что слуги его, подданные и вассалы освобождаются от всех клятвенных обязательств перед ним. Они могут в любой момент покинуть своего господина и не будут за это наказаны. Если отлученный от церкви сеньор затеет войну, то проиграет первое же сражение, еще и не взявшись за оружие, ибо все его солдаты не поверят, что Бог захочет даровать такому человеку победу.

Изабелла вспомнила, что когда король Джон находился под церковным отлучением, то даже он, далеко не религиозный и чересчур самоуверенный наглец, скоро осознал, что надо вымаливать себе прощение.

Итак, им придется проститься с мыслью о приданом, но зато они отделаются от раздражающей их своим присутствием унылой Джоанны.

Изабелла выслушала Хьюго, а затем направилась в спальню дочери, где Джоанна в последнее время уединялась все чаще.

Девочка апатично глядела в окно на грустный осенний пейзаж.

При виде матери она спохватилась и поспешно сделала реверанс.

– Присядь со мной, дочь, – произнесла Изабелла.

Джоанна подчинилась – напряженная, встревоженная.

– Собирайся в дорогу. Завтра ты покидаешь нас.

– Завтра! – вскричала Джоанна.

– Да, завтра. Ты возвращаешься домой, в Англию. И не говори мне, что ты этим недовольна. Я видела, с каким унылым видом ты бродишь по замку. Тебе здесь уже разонравилось.

– Но я думала, что вы хотите… чтобы я оставалась с вами…

– Теперь не хотим.

– Вы получили приданое?

– Мошенники по-прежнему отказываются платить, но все равно ты должна ехать. Папа Римский ввязался в сражение, и, если б твой братец оказался сейчас здесь, я бы надрала ему уши за его бесстыдство. Подумать только – призвать на помощь Папу… против собственной матери. Неблагодарный мерзавец!

– Вы говорите о короле, миледи!

– Я говорю о своем ребенке! – резко возразила Изабелла. – А тебе надо собираться… Там, в Англии, они подготовили тебе сюрприз – муженька, по крайней мере. Ты улыбаешься? Ты довольна?

– Я думала, что он найдет себе другую, пока я достигну брачного возраста.

– Все возможно. Ему предлагали обручиться с твоей сестренкой.

– С Изабеллой? Но ведь она совсем дитя.

– Александр желает получить в супруги сестру короля Англии. Элеонор уже обещана Маршалу, так что остаетесь вы с Изабеллой. Ты предпочтительнее, потому что Изабеллу пришлось бы слишком долго ждать.

Джоанна в растерянности залилась вдруг смехом.

– Мне приятно видеть, что ты счастлива, девочка, – произнесла Изабелла.

– А разве это не счастье, миледи, когда тебя перебрасывают, словно мячик от одного к другому, не заботясь о твоих чувствах?

– У принцесс нет ни чувств, ни своей воли. Они делают то, что им говорят.

– Не всегда. Вы поступили по-своему.

– Я была обручена с Хьюго, а Джон забрал меня…

– Вы сами этого хотели, миледи. Иначе вы бы не поступили так.

Изабелла невольно улыбнулась дочерней проницательности. Но вслух она произнесла:

– Нет, дочь. Твой отец взял бы меня силой. Мои родители не посмели ему перечить.

– Но вы-то могли посметь, миледи!

– Но он предложил мне корону, не так ли? Я тогда не знала, что он сумасшедший… самый жестокий безумец на свете. А в конце концов он умер, и я вернулась к Хьюго. – Ее голос вдруг смягчился. – Будь разумной, моя девочка. Поступай всегда мудро и с расчетом, и в один прекрасный день ты заимеешь все, о чем мечтаешь. А теперь готовься к отъезду…

Она вновь перешла на деловой тон:

– Ты должна быть послушной, если не хочешь, чтобы нас отлучили от церкви, а этого очень боится твой отчим. Отлучение принесет нам всем много вреда.

– Я буду готова к утру, – с каменным лицом произнесла Джоанна.

Королева положила свои нежные руки на плечи девочке.

– Не бойся, малышка. Старайся пользоваться сполна тем, что дарует тебе жизнь. Я слышала, что Александр весьма приятный молодой человек.

Она запечатлела торопливый поцелуй на дочерней щечке.

Наутро принцесса Джоанна отправилась в путь, обратно в Англию.


Молодой король Генрих начал получать удовольствие от положения, которое занимал. Дурные предчувствия, охватившие его при известии о кончине отца и о том, что это означает для него, как старшего сына и, следовательно, наследника престола, теперь развеялись, и все складывалось так хорошо, как он не смел и надеяться.

Ему были приятны знаки уважения, оказываемые его персоне такими людьми, как де Бург и архиепископ Кентерберийский.

Конечно, они ожидали от него именно таких действий, на какие сами рассчитывали, но, будучи умен не по годам, он и не пытался настаивать на своей воле и послушно следовал их указаниям, понимая, что все это идет на пользу и ему, и королевству. Наступит время, когда он будет способен поступать без чьей-либо указки, ему только надо учиться поприлежнее, чтобы поскорее избавиться от опекунов.

А пока он будет спокойно выслушивать мудрые советы и согласно кивать головой.

После кончины Уильяма Маршала де Бург стал его главным советчиком. Генриху нравился де Бург. Он не был таким серьезным и старым, как Маршал. В нем было больше мягкосердечия и больше темперамента. Он не производил впечатления человека столь великих достоинств, благородства и честности, как Маршал, рядом с которым нормальные люди с их маленькими слабостями ощущали себя неисправимыми, обреченными на вечное проклятие грешниками.

К архиепископу Стивену Ленгтону Генрих относился с благоговейным почтением – его высокая духовность выделяла его среди прочих церковников. Он был образованнейшим интеллектуалом, человеком твердых принципов, которые привели его к конфликту и с королем Джоном, и с Римом одновременно.

Когда Стивен Ленгтон был свободен от исполнения церковных обязанностей, то занимался сочинительством проповедей и составлял комментарии к Библии. У него было много недоброжелателей, о нем злословили, на него клеветали, но де Бург отзывался о нем как о сильном человеке и говорил, что это большая удача для Англии иметь такую личность на посту главы церкви.

«Да, он хороший человек и, может, даже великий… но уж очень он неудобный…» – думал про него Генрих.

Архиепископ недавно возвратился из поездки по континенту и вновь занял свое место в Кентербери. Губерт объяснил королю, что Ленгтон добился хотя бы одной, но очень важной для Англии уступки со стороны Папы.

Стивен просил его святейшество убрать из страны папского легата Рандульфа и не присылать нового легата, пока жив архиепископ Кентерберийский.

К большому удивлению де Бурга, Папа Гонориус согласился с этой просьбой.

– Это значит, Ваше Величество, что пока Стивен Ленгтон несет свою службу в Кентербери, Англия будет свободна от Рима, и Папы не смогут назначать нам своих наместников.

Теперь настало время для истинной коронации.

Губерт убеждал Генриха в ее необходимости.

– Вас короновали сразу же после смерти вашего родителя. Тогда надо было спешить. И все было сделано в спешке. И короновал вас не архиепископ Кентерберийский… И скажу больше, корона была не настоящей, а взят был золотой обруч с шеи вашей матери. Сейчас все будет по всем правилам. Коронация очень важна. Это тот случай, когда народ воочию видит миропомазание короля и как корона возлагается на его голову, а бароны и прелаты произносят слова присяги ему как своему суверену. Теперь вы уже в более подходящем возрасте для такой церемонии.

Губерт чуть скривился от собственной лжи. Четырнадцать лет вряд ли подходящий возраст, но все же это не десять…

– А главное, – добавил он, – вы поумнели и подросли. И на этот раз коронация произойдет уже в свободной от чужеземцев стране.


Итак, солнечным майским днем прошедшего года, 1220-го от Рождества Христова, Генрих был торжественно коронован в Вестминстере Стивеном Ленгтоном.

Это был Троицын день, и церемония была впечатляющей. Все знатнейшие бароны и высшие церковные иерархи целовали руку короля и клялись ему в верности.

Он был счастлив, и когда наконец, усталый физически и опустошенный духовно, лег в постель, то мысли его унеслись в будущее, которое представлялось ему таким же празднично-великолепным, как и коронация.

Теперь Генрих полностью поверил, что он – король Англии!

И окружающие стали относиться к нему по-иному, как будто убедились, что мальчик, вставший с постели поутру, уже не тот, каким был до Троицыного дня, что он обрел некую магическую силу. С ним разговаривали гораздо серьезнее, чем прежде. Кроме обычных уроков, которые давались ему легко, королю стали сообщать о том, что происходит в мире.

Одна тема, словно пугало, постоянно возникала теперь в разговорах его с де Бургом, с архиепископом и министрами – отношения с Францией.

– Перестанем тешить себя надеждой, – говорил Губерт, – что Людовик отказался от своих амбиций. Неудача, постигшая его после смерти короля Джона, и то, что вы коронованы уже дважды, все это не охладило его пыл. Мы должны внимательно наблюдать за ним, а особенно за его коварным папашей. Ни одна страна на свете так не настрадалась по вине своего короля, как Англия из-за Джона.

Де Бург бросил испытующий взгляд на юного короля, но лицо мальчика оставалось бесстрастным.

– Вы обязаны, Ваше Величество, взглянуть правде в лицо, ибо ваша миссия, сир, слишком важна, чтобы вмешивались какие-то личные чувства. Джон был вашим отцом, но я каждую ночь воздаю хвалу Господу за то, что не замечаю между вами никакого сходства. Вы становитесь похожи на своего деда, короля Генриха Второго, который был величайшим королем в истории Англии. Страна нуждается, как никогда, именно в таком правителе.

Генрих выслушал рассказ о деяниях деда и бабки Элеонор Аквитанской.

– Мало кто мог бы сравниться с ними в мудрости, – говорил Губерт.

– Но он же большую часть жизни провоевал? Разве это мудро?

– Ваш дед воевал, только если не мог решить свои проблемы путем переговоров. Он предпочитал слово мечу, хотя и был полководцем, каких мало. Ему приходилось защищать обширные территории. Если все шло хорошо в Англии, в Нормандии случалась беда. Сейчас ваши владения во Франции, к нашей общей печали, сильно урезаны. Ваш отец, сир, потерял их.

– Мы их вернем, – заявил Генрих.

– Будем надеяться, что когда-нибудь это произойдет.

– Но тогда я, как и мой дед, вынужден буду воевать постоянно.

Губерт покачал головой.

– Нет, мы постараемся жить в мире. Людовик не обладает способностями своего родителя, а Филипп… он хоть и не стар, но здоровье у него плохое. Если Филипп скончается и на трон сядет Людовик, у нас появится шанс вернуть утерянные земли. Хотя у нынешнего короля Франции весьма волевая супруга. В ее жилах течет кровь Вильгельма Завоевателя.

– Я знаю. Ее зовут Бланш. Это благодаря ей Людовик заявляет о своих правах на Англию.

– Да, это так. Но Филипп сильно изменился после того, как Папа отлучил его от церкви. Странно, что такой хитрец и пройдоха, как французский король, под влиянием дурных эмоций совсем утерял свой прежний разум.

Вы слышали, конечно, Ваше Величество, об альбигойцах – таинственной секте, обосновавшейся на юге Франции, в городе Альби, чье учение не одобрил Рим и кого Папа решил уничтожить. Вот Филипп Август и пошел на них крестовым походом и вырезал всех до последнего. Об этом вам тоже известно, государь.

Генрих кивнул.

– В отношениях с альбигойцами Филипп Август проявил твердость, достойную восхищения, и заслужил лестные отзывы о себе многих государственных мужей. Он никогда не пресмыкался перед Римом, но умел ладить с Папами, ни на йоту не поступаясь, однако, своей независимостью. В глазах всех правителей он был непревзойденным дипломатом, походящим на умелого лоцмана, проводящего государственный корабль меж опасных скал и мелей. Поэтому то, что случилось с Филиппом Августом, вызывает удивление.

Губерт де Бург сделал паузу и пристально посмотрел на своего внимательного слушателя.

– Скоро наступит время, когда вам придется жениться, мой государь… Не сейчас, вы еще слишком молоды, но скоро. Нам надо выбрать для вас невесту с величайшей осторожностью. Король должен сочетаться браком невзирая на свои чувства и желания, так, чтобы этот союз был на благо его стране. Чувства оставим по одну сторону, а пользу по другую. И то и другое чаще всего бывает несовместимо.

– Я знаю это.

– Конечно, знаете. Все особы королевской крови знают с детства, на что они обречены.

Генрих ничего не ответил. Тогда Губерт де Бург продолжил свой рассказ:

– Но вернемся к Филиппу Августу. Он женился на Изабель Хейнолд, которая родила ему сына Людовика. Изабель скончалась, и после трех лет вдовства Филипп Август решил снова жениться. Ему выбрали в жены датскую принцессу Ингеборг. Он не видел ее вплоть до дня свадебной церемонии, но министры убеждали его, что союз с Данией необходим. Церемония прошла по всем правила, как обычно происходят королевские свадьбы, коронованная пара уединилась, наконец, в супружеской постели под балдахином.

Никто не знает, что произошло той ночью и какой изъян Филипп обнаружил в невесте, но наутро он встал весь белый, потрясенный и заявил, что не желает иметь больше никакого дела с Ингеборг и пусть она отправляется обратно в Данию.

Брак должен быть признан, по его мнению, недействительным, и он будет искать себе новую жену – такую, чтобы понравилась ему самому и он бы влюбился в нее еще до свадьбы.

– Но ведь он король! Значит, он мог позволить себе это? – осведомился Генрих.

– Нет, сир! Как бы Филипп Август ни дружил с Римским Папой, нарушать так нагло церковные законы не позволено даже королям. В этом и урок вам на будущее, государь! Папа властен объявить королю отлучение – и он тогда уже не король, а самый жалкий и никчемный грешник. Если король отлучен от церкви, все церковные службы в его стране запрещаются, и подданные женятся без благословения, а умирают без отпущения грехов. Представьте себе, Ваше Величество, как народ будет относиться к подобному проклятому королю!

Генрих мрачно кивнул. Воображаемая картина была безрадостна.

– И он все-таки покинул свою супругу?

– Он нашел себе оправдание – о пройдоха! Якобы они с Ингеборг слишком близки по крови, и это противоречит правилам, установленным церковью, во избежание вырождения знатных семейств. Родственники не вправе сочетаться браком.

– А их родство было доказано?

– Филиппа Августа все в народе боялись. Если на совете, который он собрал, кто-то осмелился бы заявить что король лжет, то это был бы храбрейший из смертных, а такого человека не нашлось.

– Значит, все согласились?

– Во Франции – да, но не в Риме. Ингеборг сама обратилась к Папе с жалобой на супруга. Филипп пытался спровадить ее в Данию, но Дания отказалась принять Ингеборг обратно, и несчастную королеву выволакивали из дворца, а она кричала: «О мерзкая Франция! Мерзкая и наглая страна… Помоги мне, Папа Римский!»

Это ясно показывало, что она не намерена сдаваться. Пока решение принималось в Риме, ее перевозили из замка в замок, и тут Филиппу пришла мысль в голову, что непокорной супруге лучше всего обосноваться в каком-нибудь монастыре. И туда ее и запрятали со всеми ее надеждами на корону Франции.

– А надежды не оставили ее?

Губерт развел руками:

– Долго тянулось разбирательство. Папа Селест, который тогда занимал Святой Престол, вникал во все внимательно. Не потому, что искал истину, а лишь из боязни поссориться с могущественным монархом, кто так угождал Риму. И Папа поступил, как библейский царь Соломон. Он позволил аннулировать брак, но запретил Филиппу Августу впредь жениться на какой-либо другой женщине. Это Филиппа не устраивало, он продолжал искать себе невесту и, наконец, высмотрел таковую в Моравии. Агнесса Моравская вскружила ему голову.

– Но ведь Папа наложил запрет на его женитьбу! И все же он не подчинился?

– Вот поэтому я и рассказываю вам эту историю, Ваше Величество. Короли и Папы уже веками враждуют. Всегда выгоднее быть в мире с Римом. Филипп это понимал, но не подумал, во что ему обойдется ослушание.

– Он поступил глупо?

– Хуже чем глупо. Несомненно, Филипп рассчитывал, что Селест оценит хорошее отношение с королем Франции дороже, чем свои принципы. Но тут Филипп просчитался, что никак не позволительно королям. Папы избираются ненадолго, и люди они разные. Селест испустил дух, а Иннокентий Третий немедленно написал епископу Парижскому, чтобы тот соблюдал церковное повеление.

– И как поступил французский король? Он сдался?

– Филипп Август не тот человек, что сдается без борьбы. Он знает, что подданные наблюдают за ним и, если завидят в короле какую-нибудь слабость, тут же вонзят ему вилы в бока. Он заупрямился и заявил, что ради Агнессы он готов пуститься в странствия по дорогам Франции, просить подаяния и бросить королевство на произвол судьбы. А Папа Римский сказал, что пусть так и будет, и все равно король будет отлучен, а Франция – проклята и провалится в ад вместе со своим королем.

– А что было дальше? – воскликнул юный Генрих, уже ощущая себя действующим лицом разыгрывающейся драмы и возлагая надежды на победу родственного ему Филиппа Августа над тупым и зловредным Папой Римским.

– Филипп был тверд, хотя во всех храмах Франции провозгласили его отлучение. Он даже пошутил, что лучше покориться Магомету, чем Его Святейшеству. Филипп сказал, что султан Саладин – счастливейший человек, потому что им не правит такой дурак, как Папа Римский! И у Саладина все хорошо в его царстве, в отличие от Европы. Он прогнал всех епископов и аббатов с насиженных мест в приходах за то, что те поддержали папское отлучение.

– И король победил! – Мальчик был в восторге от рассказа о подвигах Филиппа Августа.

– Подождите, сир. Скажу вам правду – страна погрузилась в траур. Если что-то случалось – наводнение, засуха или эпидемия, – все говорили, что Бог отвернулся от нашего короля. И Филипп терпел поражения на полях войны, потому что его рыцари не верили в победу… И наконец… Агнесса, которая истинно любила короля, пришла к нему и попросила отпустить ее в монастырь и вернуть Ингеборг в королевскую спальню.

– Значит, эту битву король проиграл? – Мальчик был по-детски категоричен.

– Сам Господь выступил против него. Твой отец также испытал на себе, что означает церковное отлучение, и четыре года наша страна истекала кровью…

– Бедная Агнесс… Наверное, она была красива?

– В монастыре ее красота быстро увяла. Папа Иннокентий сжалился над нею и согласился признать двойняшек, рожденных ею от Филиппа Августа законными детьми, что противоречит всем церковным канонам.

– А где сейчас Ингеборг?

– Король пылает ненавистью к ней по-прежнему и пренебрегает ею уже одиннадцать лет. Только позволяет ей изредка появляться при дворе. Папа выражает недовольство поведением короля…

– Но Филипп не любит ее!

– Какая разница! Он постарел и, вероятно, одумался. Мир с Римом выгоднее для него, чем ссора из-за постельных утех. Он может не спать с Ингеборг, презирать, гнать ее от себя, но пару раз в году появляться с ней рядом на троне ему придется. Я все это рассказываю вам, государь, чтобы вы знали, как обстоят дела в окружающем нас мире. Прежде всего, вы должны быть в добрых отношениях с Римом. Конфликт между монархом и главою церкви вечен и неизбежен.

Вам известно про ссору деда вашего с епископом Томасом Беккетом, которая закончилась убийством Томаса, после чего Беккет был объявлен святым мучеником. Ваш дед понес церковное наказание за это убийство, хотя оно было совершено не его собственными руками, а пьяными рыцарями, которые неверно поняли королевские слова. Не забывайте, что с церковью следует жить в согласии. Нам повезло со Стивеном Ленгтоном. Он понимает, сколько власти надо отдать церкви, а сколько – королю…

И еще вам следует всегда быть настороже и знать о том, что замышляют при французском дворе. Когда великий Вильгельм Завоеватель сошел на берег Англии, он уже, желая того или нет, соединил два народа неразрывной нитью, а когда ваша бабка Элеонор Аквитанская добавила к владениям английской короны еще и Аквитанию, Франция стала все равно что вашими землями. Мы будем вести беседы с вами, сир, о том, что происходит во Франции каждый день до начала ваших обычных уроков.

Больше всего Генриху понравился рассказ о женитьбах и отлучениях от церкви Филиппа Августа. Как интересно быть королем!


Но все это – и воспоминания о недавней коронации, и беседы о политике в скором времени перестали занимать королевский ум.

Самая горячая новость пришла из Франции. Это была весть о замужестве его матери. Тут все советники молодого Генри внезапно словно взбесились. Ведь свадьба Хьюго Лузиньяна с Джоанной была давно решенным делом, выгодным и сулящим мир и покой в английском королевстве, а тут теперь явилась новая проблема в лице французского графа, получившего права на престол.

Что касается самой Изабеллы, то она их мало беспокоила. Они были рады сбыть ее с рук.

– Известной скандалистке туда и дорога – в постель к красивому графу! – сказал де Бург в беседе с архиепископом. – Чем дольше она пробудет на чужой земле, тем нам будет легче здесь дышать. Но выдача ей приданого нас разорит, а от графа Лузиньяна, разгоряченного битвами за Гроб Господень, неизвестно чего ожидать.

Молодой Генрих отнесся к известию о замужестве матери истинно по-философски.

– Я желаю ей счастья… Мало радости она получила, будучи в браке с моим отцом… Пусть возрадуется бытию на старости лет!

– Но это неприлично! – заявил архиепископ. – Ваша мать забрала жениха у собственной дочери! Церковь одобрила обручение принцессы с Лузиньяном…

– И моя мать, и отец совершали необдуманные поступки, – загадочно произнес Генрих. – Неудивительно, что она вновь… встала на этот путь.

– Но раз поведение вдовствующей королевы вредит стране, то нам следует накинуть на нее узду, а не высказывать сожаление по поводу ее опрометчивости, – твердил архиепископ.

Он постоянно заставлял Генриха ощущать себя несмышленым ребенком. Королю, уже дважды коронованному, это не нравилось. Де Бург был ему гораздо больше по душе.

– Мы потребуем немедленного возвращения принцессы Джоанны в Англию, – продолжал неугомонный Стивен Ленгтон. – И пожалуйста, потрудитесь, сир, сообщить своей матери, что никакого приданого она не получит.

Генри расстроился. Он желал своей матери всяческих благ и отправил бы ей это чертово приданое, будь на то его воля.

Он вздохнул. Как жаль, что он еще слишком молод и не смеет возразить мудрым советникам! Но когда время придет, он им покажет, какой он король.

Архиепископ затем пространно втолковывал Генриху, что страна утихомирилась лишь благодаря Святой церкви и доброй воле Папы Гонория – преемника Селеста и Иннокентия, сыгравших немалую роль в драме о Филиппе Августе и Агнессе Моравской. Теперь все высшие должности в государстве будут отняты у чужестранцев, которыми, как прожорливым вороньем, заполнил Англию неразумный король Джон.

И замки, некогда принадлежавшие королю и захваченные мятежными баронами, тоже станут вновь собственностью короны.

– Вам необходимо, – настаивал архиепископ, – посетить эти замки, убедиться в их сохранности и получить от них ключи. Кстати, это будет повод повидать ваших подданных и принять присягу от тех, кто не смог присутствовать на коронации. Губерт де Бург составит расписание вашей поездки и тексты ваших речей на встречах с подданными. Вы должны быть суровым, твердым, быстрым в решениях и не забывать о вашем королевском достоинстве. Вы стесняетесь своего юного возраста, но не вина это ваша, а беда.

Архиепископ сказал это без всякого сочувствия к мальчику. Он явно не мог смириться с тем, что Генри посмел завладеть короной, будучи несмышленым юнцом.

– Молодость не смертельная болезнь. От нее излечиваются, – продолжал прелат. – Но помните, сир, что нельзя обнаруживать свою слабость. Баронам надо внушить, что вы хоть и молоды, но намереваетесь править железной рукой.

– Я сделаю все, как надо! – сказал Генри.

– Тогда обговорите с де Бургом детали путешествия и, прошу вас, не медлите.


Итак, Генри через несколько дней после торжественной коронации отправился на свидание со своим народом.

Везде происходило одно и то же. Одинаковая церемония, одинаковые речи и скучные, затягивающиеся далеко за полночь пиршества.

Молодой король, сопровождаемый неутомимым де Бургом, скакал от замка к замку, принимал ключи и присягу на верность.

– В Йорке нам предстоит самая важная встреча, – предупредил Губерт.

Генри уже знал, что подразумевается свидание с шотландским королем Александром.

– Было бы хорошо прекратить постоянные войны с Шотландией и установить прочный мир, – высказал свою давнюю надежду Губерт.

Несмотря на утомительное однообразие церемоний, Генри все же наслаждался поездкой. Впервые он ощущал себя истинным владыкой страны. Скоро ему уже не понадобятся советники, нашептывающие мудрые мысли на ухо.

Он жаждал встретиться с таким же молодым королем, как и он, Александром Вторым Шотландским, и кое-что у него разузнать. Ведь Александр был уже зрелым мужчиной – по меркам того времени – двадцати двух лет от роду и правил государством уже несколько лет.

Встреча состоялась в Йорке, городе, которым любой король справедливо мог бы гордиться.

Генриха приветствовал прелат Йорка и провел его через романскую арку, воздвигнутую, как было высечено на камне, самим Вильгельмом Завоевателем. Переговоры двух королей происходили в парадном холле замка, который своими размерами и пустотой заставил Генри вновь ощутить свой еще ребяческий возраст и неопытность.

Александр уже седьмой год носил на голове корону. Плечи его были широки, на лице росли бородка и усы, в хитрых глазах его светился ум. Рыжий, как и лисицы, за которыми гоняются благородные английские охотники, он был похож на это лукавое животное.

Генриху заблаговременно поведали, что когда его отец, несчастный Джон, вверг Англию в пучину бедствий и призвал на остров чужеземцев, Александр воспользовался этим и подверг северные графства опустошению.

– Такой случай не упустит ни один умный правитель, – говорил Губерт. – Ему выпал на долю счастливый шанс, и он был тут как тут.

Теперь французы изгнаны с острова. Настал черед изгнать и шотландцев.

Губерт и шотландские вельможи, а также оба короля расселись вокруг круглого стола. В этом кругу Генрих Английский якобы занимал главенствующее место. Он этого не заметил, разве что его стул был чуть повыше, но, может быть, это было обговорено заранее, чтобы скрыть его еще малый рост.

– Вам, государь, важно знать, как проводятся подобные конференции, – без устали наставлял его Губерт. – Вы молча должны выслушивать наши споры и склонять благосклонно голову и улыбаться тем ораторам, от кого исходят, по вашему мнению, разумные доводы и предложения.

– А как я узнаю, что они разумны?

– Вы уже достаточно опытны, государь…

Итак Генри молча слушал, раздумывая о том, как долго ему ждать дня, когда ему исполнится двадцать два года и он превратится в такого же зрелого мужчину, как король Александр.

Речи, произносимые Губертом де Бургом, неизменно вызывали в нем восхищение.

«Незачем, – говорил де Бург, – тратить силы на войну с Англией, когда она окрепла после распрей, порожденных неразумным правлением короля Джона. Не выгоднее ли Его Величеству Александру заняться внутренними делами в Шотландии и усмирить непокорных главарей родовых кланов?»

Александр отвечал, что его армия не уйдет с английской земли, не будучи удовлетворенной соответствующим вознаграждением.

Губерт мрачно кивнул и заявил, что Англия разделяет желание короля Александра обрести наконец супругу и, следовательно, мир в доме и на границе.

– Это должна быть английская принцесса! – твердо настаивал Александр.

– Принцесса Элеонор уже обещана Уильяму Маршалу, первенцу почившего в бозе нашего регента. Остаются Джоанна и Изабелла. Изабелле всего семь лет.

– Я знаю, что Джоанна была обручена с Хьюго де Лузиньяном, но мать ее перехватила у дочери жениха. Значит, Джоанна свободна.

– Моему королю доставит удовольствие, если вы женитесь на его сестре Джоанне, – сказал де Бург.

Губерт посмотрел на Генри, и тот, как ему было велено, быстро закивал и изобразил на лице улыбку.

– Тогда пришлите ее мне скорее! – потребовал Александр. – Незачем ей коротать свои дни у Лузиньяна. Или есть к тому какие-то препятствия?

До чего же проницателен был этот шотландец!

– Все предпринято для ее скорейшего возвращения в Англию, Ваше Величество, – сказал Губерт, переглянувшись опять с Генрихом. – Король приказал сестре возвратиться, а Папа Римский пригрозил Хьюго де Лузиньяну отлучением, если он не отпустит свою падчерицу. Вашему Величеству не придется долго ждать невесту.

Король Шотландии, однако, состроил скептическую гримасу.

– Мне нужна принцесса – все равно, которая из них. Пусть Изабелла еще дитя, но я предпочту и ее, если Джоанну мне придется ждать долго.

– В любом случае мы согласны, – поспешно заявил де Бург. – Если Джоанна не прибудет вовремя, вы получите Изабеллу.

– У меня есть две сестры, – произнес в ответ Александр. – Маргарет и Изабелла. Я хочу их выдать замуж.

Генрих понял, какую сложную задачу приходится решать Губерту де Бургу. Когда-то король Джон обещал их отцу, шотландскому королю Ричарду Льву, что его девочки получат в мужья его сыновей – Генриха и Ричарда. Конечно, с таким браком могущественные английские бароны не согласятся, раз в Англии наступил мир и шотландское нашествие уже не представляет такой опасности. Жена только что коронованного Генриха должна принести Англии нечто большее, чем спокойствие на шотландской границе.

Губерт торжественно произнес:

– Мы найдем для ваших сестер женихов из самых знатных семейств!

Александр на момент задумался, потом, видимо понимая, что его требования слишком велики, согласно кивнул.

Получить то, что ему хотелось, не так легко. Лучше не упустить хотя бы одну из английских принцесс.

На этом заседание завершилось, и обе стороны, как показалось Генриху, были удовлетворены.

Потом был пир. Генрих сидел рядом с Александром, и они беседовали весьма по-дружески, делясь самыми вкусными кусочками с подаваемых им блюд.

Юноша, однако, заметил, что его советник де Бург глаз не сводит с шотландских принцесс, с Маргарет в особенности. Он подумал, что пожилой вдовец вожделеет девочку и надо бы угодить ему, сделав нежданный подарок.


Джоанна очень долго ехала по Франции и очень устала. В Проливе ее укачало, и она уже совсем забыла о тоске, охватившей ее в Ангулеме. Лучше ей было бы оставаться там, чем спешить куда-то в неизвестность.

Мать целиком и полностью оправдалась перед ней, рассказав о своей влюбленности в Лузиньяна еще почти с детства, и Джоанна избавилась от ревности. Она поняла, что истинная любовь требует жертв.

Прошлое похоронено, ей придется начинать новую жизнь.

Но почему ее не оставили в покое? Если не Лузиньян, то кто-то другой мог завевать ее сердце. Однако ей уже назначили другого жениха.

Ее мать все-таки добилась того, что желала. Хватит ли у Джоанны воли, чтобы обрести блаженство любви при жизни, или она будет исполнять до конца дней своих долг… девочки, зачатой и рожденной в королевском дворце.

В Вестминстере ее приветливо встретил брат. Он подрос, возмужал и выглядел настоящим королем.

Он соизволил поговорить с сестрой и высказал ей сочувствие по поводу того, что ее брак не состоялся, а она ответила ему, что их мать счастлива в новом браке.

Разумеется, Джоанна не поведала ему о сплетнях, распространяемых прислугой, о том, что вдовствующая английская королева наслала на их господина порчу.

Мальчик и девочка, брат и сестра, не знали, о чем говорить, и часто умолкали. Они чувствовали себя отчужденно.

– Беда наша в том, что нам всем еще мало лет, – со взрослой мудростью и печалью сказала девочка. – И мы не готовы к самостоятельной жизни…

Генри неожиданно, и тоже с грустью, с ней согласился:

– Жаль, что наш папа умер так рано…

– А может быть, мы поздно родились?

Джоанна удивилась тому, как подросли ее сестрички.

Впрочем, чему удивляться? Четыре года – большой срок.

Генри вдруг почувствовал, как дрожат плечики его сестры.

– Не грусти, Джоанна. Александр будет тебе лучшим мужем, чем Лузиньян. Мне он понравился. Ему двадцать два, и… он хорош собой. Он тебе подходит.

Она отодвинулась от брата, скрыв слезы.

Как она могла ему объяснить, что ей нужен только один мужчина – Хьюго Лузиньян.


Кавалькада приблизилась к Йорку. Рядом с королем гарцевала на лошади его сестра. На протяжении всего путешествия, к радости придворных, она не плакала и не капризничала. Именно такого поведения и осознания своего долга ждали от нее все.

Утеряв навеки Хьюго, Джоанна успокоилась. Ей теперь было безразлично, какой мужчина уложит ее в брачную постель.

Генри был доволен сестрой.

– Я думал, что ты будешь рыдать и проситься домой. Но ведь ты выходишь замуж за более близкого соседа, чем тот французский прохвост. Мы с Александром живем на одном острове, у нас общие заботы. Обещаю тебе, что мы будем часто видеться, если ты захочешь пересечь границу по Твиду. И еще скажу тебе, сестра, – нет красивее принцессы, чем ты. Ты даже превзошла красотой нашу мать. Мне донесли, что при французском дворе только и говорят, что о тебе.

– Я об этом наслышана, братец.

– Значит, ты будешь вдвойне знаменита. И как красавица, и как женщина, утвердившая мир между Англией и Шотландией.

Население Йорка в восторге кидалось под копыта их лошадей.

– Видишь, как приветствует тебя простой народ! А Изабеллу за ее поведение презирают все слуги и даже не принимают при дворе в Париже. И в Англии ее не примут!

– Я про это знаю, – сказала Джоанна. – Но трудно поверить, что это правда.

– Клянусь тебе, это правда! Но подумай, какое счастье, что мы можем принести мир стольким простолюдинам.

– Вероятно, вас это удивит, мой брат и государь, но вы – король и сможете когда-нибудь выбрать себе принцессу по вкусу.

– Надеюсь, я так и сделаю, – таинственно улыбнулся юный Генри.

Джоанна слышала, как толпа восклицала ей вслед, крича по прошествии кортежа:

– Бедная девочка! Такую юную красавицу выдают замуж за шотландского людоеда!


Она заняла положенное ей место под сводами собора, красивейшего во всей Англии, как ее уведомили, и где роскошь скульптурных украшений померкла перед роскошью одежд присутствующих на свадьбе вельмож, произнесла слова брачной клятвы, остановив этим убийства и разбои на границе по Твиду.

Она выполнила свой долг перед страной и вышла замуж за рыжего лиса – шотландца, про которого не знала ничего – добр ли он или свиреп?

Внешность его не вызывала отвращения, но глубокое, безнадежное равнодушие к мужу поселилось в душе у девочки.

Церемония завершилась. Она стала королевой Шотландии, а Александр, взяв ее за руку, вывел из храма. По всему городу Йорку громко звонили колокола. Весь день, до ночи, ей бил в уши этот непрерывный звон.

На пиру они сидели рядом, он брал самые вкусные кусочки, мял их в пальцах и отправлял ей в рот.

– Не бойся меня, маленькая женушка, – приговаривал он.

Александр заглядывал ей в лицо, подбадривал доброжелательной улыбкой, и страх постепенно улетучивался из души Джоанны.


Когда мир между Шотландией и Англией позволил северным графствам вздохнуть с облегчением, и второе бракосочетание было торжественно совершено в Йорке: Губерт де Бург обвенчался с сестрой Александра – Маргарет.

Александр был доволен, что его сестра вышла замуж за первого советника молодого короля, фактически правящего Англией и поддерживаемого архиепископом Кентерберийским, что означало и одобрение этого брака Святейшим Престолом.

Де Бург был уже в годах, но обладал характером столь живым и веселым, что пользовался любовью и молодежи из знатных семейств.

И принц Артур-мученик когда-то его любил, и юный Генрих был к нему более чем расположен.

Александр Шотландский вообще мог почивать на лаврах, так как его самая младшая сестрица, Изабелла, в скором времени должна будет обвенчаться с Роджером Биго, эрлом Норфолком, и поэтому получится так, что обе шотландские девицы заимеют в мужья двух самых влиятельных из вельмож английского королевства.

Было время, когда король Джон обещал женить их на своих сыновьях – Генри и Ричарде, но то время уже прошло и быльем поросло.

Так что Александр был доволен. Ему досталась принцесса Джоанна – полногрудая девочка, не болевшая оспой, а двух своих сестер он пристроил с выгодой для Шотландии.

Теперь он мог со спокойной совестью и с чувством удовлетворения отступить от границы и заняться сварами меж своими собственными феодалами, вождями диких кланов. Эта работа была потруднее всех прочих.

Джоанна и Александр отправились на Север, а Губерт де Бург с королем и с женушкой в «багаже» обратно к себе на Юг.

Губерт втайне скрежетал зубами. Он не мог простить себе такого поражения на переговорах. Уильям Маршал – его покойный наставник за такую проявленную им слабость отхлестал бы его по щекам. Неужели Губерт не выдержал испытательного срока, двух-трех лет, до полного взросления короля, и предал его интересы в угоду наглому и настойчивому шотландцу?

Теперь, обремененный молодой супругой, которая ему была совсем не нужна, он беспрестанно подсчитывал в уме приход и расход – что он выиграл для Англии, а что проиграл. Его честь должна быть не запятнана, он не имеет права обокрасть Англию хоть на пенни.

Он был, вероятно, самым богатым человеком в стране… Да и Маргарет принесла ему солидное приданое, а к тому же влияние в Шотландии, что немаловажно. Но Уильям Маршал твердил ему постоянно – чем выше ты поднимаешься, тем должен быть осмотрительнее.

Генрих, однако, казалось, был счастлив.

– Джоанне повезло с Александром, не правда ли?

– Уверен, что вы правы, Ваше Величество.

– Мой братец не тот человек, которого надо бояться, – вставила свое слово юная Маргарет.

– Да, он человек долга, – с сомнением произнес де Бург.

– Нет-нет, он еще и любящий, и нежный… – защищала брата сестра. – Он готов умереть ради своей любимой новобрачной.

– Как ты прекрасно высказалась, моя милая! – воскликнул Губерт. – Неужто вы не согласитесь, государь, со словами моей супруги.

– Я согласен, – подтвердил Генрих.

– Моему брату недоступен страх, – продолжала между тем хвастаться Маргарет. – Он защитник слабых и невинных. А если кто… – тут она запнулась, – пойдет на него с мечом, то горе тому безумцу.

– Слава Богу, что мы помирились с таким несравненным воителем, – разумно высказался Генри. – Я собираюсь править так своей страной, чтобы не поссориться с твоим братом.

«Прекрасно, – отметил про себя Губерт. – Мальчик взрослеет день ото дня. Даже в разговоре с дерзкой девчонкой он проявляет мудрую осторожность».

Это как-то утешило Губерта, и в хорошем настроении они все добрались до Вестминстера, но даже такой искушенный политик, как де Бург, не мог предугадать, что за напасть обрушится на него в благодарность за его труды на благо государства и какую зависть и злобу пытают к нему ближние.

(обратно)

МЯТЕЖНИКИ

Королевский двор гудел как растревоженный улей. Слухи о неблаговидных поступках Верховного судьи распространялись с быстротой лесного пожара. Враги его спрашивали: «Разве де Бург король? Почему он решает, кому и на ком жениться, и набивает себе карманы, дергая за ниточки марионетку, которого мы называем королем?»

Верховный судья с опозданием понял, что он не всевластен и что он действительно не король Англии, а лишь советник на службе у короля.

Злосчастный Джон наделал много бед, а главное – отдал многие поместья и замки в собственность чужеземцам, и, как ни старались Уильям Маршал и де Бург искоренить их влияние, оно все равно было велико.

Недовольных возглавлял эрл Честер, тот самый, что женился на Констанции, вдове Джеффри – старшего брата короля Джона, – и, таким образом, стал отчимом погубленного впоследствии своим дядюшкой Джоном принца Артура.

Честер одно время рассчитывал посадить Артура на престол и править Англией за спиной у мальчика. Констанция, однако, невзлюбила супруга и сбежала от него, прихватив с собой Артура и объявив свой брак недействительным. Она тут же обвенчалась с неким Ги де Туаром.

После этого Констанция прожила недолго, но когда король Джон избавился так же от Артура, положив конец надеждам Честера стать регентом при малолетнем короле, неугомонный эрл принялся строить новые амбициозные планы.

Теперь с возвышением Губерта де Бурга у Честера появилась цель – свалить своего врага с заоблачных высот, на которые он посмел подняться и занять его насиженное место.

Честер собрал вокруг себя честолюбцев во главе с Фолксом де Бреати, отчаянным искателем приключений, способным на любой дикий и зверский поступок. Этот рыцарь удачи, нормандец по происхождению, незаконнорожденный и поэтому тщеславный и злобный, был примечен еще королем Джоном и использован им для самых темных дел. Они были близки по натуре – король и авантюрист.

Оба упивались собственной жестокостью и хитроумностью в совершении преступлений и испытывали удовольствие, общаясь друг с другом, хотя один из них был коронованным монархом, а второй лишь грубым нормандским крестьянином.

Такой слуга-палач всегда надобен сильным мира сего.

Когда бароны поднялись на мятеж против короля, Фолкс поддержал Джона и, командуя его войском, одержал даже несколько побед. В награду Джон пообещал ему подыскать богатую невесту и вздумал женить его на Маргарет, вдове Балдуина, эрла Арбеймейла, чье громадное состояние таким образом должно было попасть в руки отпетого негодяя.

Маргарет пришла в ужас от подобного жениха, но вынуждена была дать согласие, зная, с каким королем имеет дело. На сопротивление у нее не хватало ни сил, ни воли. Вдобавок к тому, что она была богатой вдовой, она еще являлась и единственной наследницей не менее богатых родителей.

Фолкс был воистину щедро вознагражден. Джон подарил ему не только Маргарет, но и опеку, и сбор доходов с Виндзора, Кембриджа, Оксфорда, Нортгемптона и Бедфорда.

Совместно с Честером он вернул мятежный Уорчестер во власть Джона. Но обращение его с пленниками из знатных семейств, пытки и издевательства, свели на нет результаты «блистательной» победы. Джон приобрел больше врагов, чем истребил, хотя, конечно, испытал неизъяснимое удовольствие, посещая казематы, где проводились пытки. Там люди, прежде чем расстаться с жизнью, «по собственному желанию» отдавали все свое богатство, лишая своих детей даже куска хлеба.

Все же Джон рассердился на своего доверенного палача. Этому бешеному нормандцу плевать было на церковные запреты. Он презирал все «Божеское» и грабил церкви и монастыри, удовлетворяя свою ненасытную жадность.

Король Джон сам любил забавляться с аббатами и монахами, давшими обет безбрачия, но уж слишком много разговоров разнеслось по Европе об «играх» с церковниками его любимого полководца!

Джон пожурил нормандца и… простил. Его не встревожило даже, что осквернение святынь лишит корону последних приверженцев – темных крестьян, искренне убежденных, что власть короля от Бога.

Впрочем, и он в конце концов впал в панику от содеянного его слугой и закадычным дружком, когда поползли слухи о злодействе, учиненном этим извергом в аббатстве святого Альбина. Бесчеловечный выродок Фолкс разграбил город, поубивал после пыток большинство его обитателей и настиг тех, кто укрылся в аббатстве. Он взломал ворота неприкосновенного убежища, забрал все драгоценности из храма и потребовал, чтобы ему привели самого аббата.

Аббат явился, громко протестуя и спрашивая Фолкса, понимает ли он, что находится в храме Господнем. На это Фолкс де Бреати ответил с хохотом, поддержанным его соратниками, что от сотни фунтов серебра выкупа Господь не обеднеет. А иначе Господь будет лицезреть воочию, как его служители испытают при жизни муки адовы, а аббатство сгорит дотла.

Зная, что Господь далеко, а Фолкс де Бреати близко и пытки ждут его на земле, а не в загробном мире, аббат согласился отдать серебро.

После этого Фолкс отбыл, едва взглянув на полученные сокровища, собираясь в ближайшем будущем вернуться сюда же и погрузить их в свои сундуки, которые и так уже ломились от добычи.

Но той же ночью он пробудился от внезапного кошмара. Он спрыгнул с кровати и принялся вопить, что он «подыхает». Именно «подыхает», а не умирает, как суждено человеку.

Маргарет, которая должна была радоваться освобождению от этого чудовища, спокойно произнесла:

– У тебя был плохой сон, супруг, но сны что-то всегда означают. Поведай мне о своем ночном кошмаре.

Не бывало такого случая, чтоб де Бреати исповедовался кому-нибудь или вообще, затевал искреннюю беседу. Но сейчас его пробирала дрожь. Он сидел на постели, безоружный, в одном нижнем белье, потел и дрожал от озноба одновременно.

Он уже не был тем человеком, кто брал города и внушал ужас всем, кто приближался к нему.

– Мне приснилось, что я стою на колокольне аббатства святого Альбина и она рушится подо мною, и я… погребен под обломками, но еще почему-то жив.

– В твоем сне есть смысл, – осторожно сказала Маргарет. – Ты обидел аббата, и за это будешь наказан. Бог недоволен, что ты оскверняешь святые обители.

Де Бреати тогда расхохотался, как всегда бывало, если жена раскрывала рот в его присутствии. Но дрожь по-прежнему сотрясала его.

– Вернись в аббатство, – посоветовала она. – И покайся перед монахами.

– Ты хочешь моего покаяния?

– Отец короля Джона это выполнил после убийства Томаса Беккета.

– И ты просишь, чтобы я поступил так же?

– Я ни о чем тебя не прошу. На горьком опыте я убедилась, что просить тебя о чем-либо бесполезно. Но я осмелилась дать совет. Ты истоптал сапогами и копытами коней множество святых мест… но аббатство святого Альбина находится под особым присмотром Господа. Небеса тебя предупредили. А дальше – выбирай, как тебе угодно! Сон в руку! Он сбудется.

Маргарет удивило, что ее безбожный муж суеверен и думает о смерти. Ей казалось, что чудовище, порожденное дьяволом, бессмертно и никакие предупреждения, ниспосланные с небес, на него не действуют.

Но супруг ее вдруг на рассвете приказал седлать коней, потребовал, чтобы она сопровождала его, и направился в аббатство святого Альбина.

Скачка была такой стремительной, что бедная женщина чуть не задохнулась от встречного ветра, а черные тучи летели по небу, словно гончие собаки, преследующие добычу.

Рыцари доставили Фолксу истерзанного аббата. В нем еще теплилась жизнь, и священник надеялся, что новые муки осветят его чело нимбом.

Но палач рухнул перед ним на колени, обнажил спину для бичевания, покаялся. Что оставалось делать бедному священнику, как только отпустить грехи тому, кому нельзя было вообще рождаться на свет.

Вот так выкручиваются пройдохи и наглецы! Получив отпущение грехов и якобы очистившись, нормандец вновь облачился в кольчугу и громко, так что уцелевшие монастырские стены отразили многократно его мерзкий голос, заявил, что супруга его ведьма, она якобы ввела победоносного полководца в заблуждение, наслала на него порчу и заставила унизиться перед ничтожными монахами. И если он, Фолкс де Бреати, простит им дьявольское наваждение, то они глубоко ошибаются.

В подтверждение его слов воины обнажили мечи и затрясли копьями. И тогда уж обманутый аббат воистину содрогнулся, потому что увидел перед собой дьявола во плоти.

Но после окончательной расправы с аббатством, нормандец уже не разыгрывал подобных кощунственных спектаклей. Он обратил все свое внимание на Францию, ибо там вершились, по его мнению, большие дела после постыдной кончины короля Джона.

К разочарованию таких «рыцарей удачи», как де Бреати, удача нигде им не сопутствовала.

В Англии же юный король Генрих утвердился на троне, а советник его де Бург потребовал вернуть все замки и поместья, раздаренные чужеземцам «добрым» Джоном. Англия уже не хотела терпеть, чтобы по ней ползали такие паразиты-кровопийцы, как Фолкс де Бреати.

Ну а мерзавцы, конечно, всполошились. И Честер, и епископ Винчестерский… вся свора боялась усиления власти Губерта де Бурга, разбившего недавно французский разбойничий флот и поэтому ставшего народным кумиром.

Любым способом надо было его унизить, а потом свергнуть.

Зловещая троица собралась в Винчестере. – Питер де Роше, епископ Винчестерский, Рандульф де Блунервил, эрл Честер и Фолкс де Бреати. Предметом их беседы стал ненавистный им всем Губерт де Бург, вернее не он сам, а тот пост, который он занял в государстве.

– Он думает, что уже ничто его не остановит! С каждым днем он все больше наливается самодовольством и все больше власти получает в руки! – Такой итог подвел Питер де Роше.

– Король – ребенок, – проворчал Честер. – В чьи руки он попадет, тот и будет его нянчить. Вам, мой милый епископ, и следует менять ему пеленки, и шептать на ухо советы.

– Де Бург этим занимается и никого к королю не подпускает.

– Пора с этим кончать, – сказал Честер.

– А если мы похитим короля? – сделал наиболее разумное предложение бандит Фолкс. – Мы можем схватить его во время верховой прогулки или охоты. Я подставлю ему вместо охраны своих людей.

Епископ с сомнением покачал головой.

– Лучшего выхода не могло бы быть, но это называется государственной изменой. Если что-то вскроется, нам отрубят головы и выставят их на мосту через Темзу. И кем мы войдем в историю? – Архиепископ хотел войти в историю праведником.

Фолкс де Бреати нервничал. Он был сторонник решительных и прямых действий. Он был воин, а не хитрый лис в рясе или в придворном кафтане. Он уже представлял себе, как прорубит мечом дорогу к королю, ступая по трупам, подойдет к нему и скажет, приставив острие к дрожащему горлу юнца. Он уже вообразил, как скажет: «Я буду теперь править твоим именем!»

Знатные господа между тем продолжали поносить Верховного судью.

– Де Бург слишком обогатился за счет женщин, на которых женился.

– Одного у него не отнимешь! – вставил свое слово де Бреати с гадкой ухмылочкой. – Женщинам в нем кое-что нравится…

Епископ нехотя согласился:

– В нем есть обаяние. Этим он завоевал сердце короля.

– И сердца предыдущих своих жен, – добавил Честер. – Шотландская принцесса у него… четвертая… и первая девственница в его жизни. Остальные все были вдовушками.

– Вдовы – лакомый кусочек. Я его понимаю. – Де Бреати облизнулся.

– У каждого свои вкусы, – пожал плечами Честер. – Но жениться на вдовах выгодно – за иными наследство мужа, да еще в придачу прошлое приданое, выделенное их семейством.

– Истинно так! – подытожил епископ. – Дочь графа Девона и вдова Уильяма Брейвера принесла ему неслыханное богатство. А дальше последовала Беатрис, вдова лорда Бардульфа… Ну а потом не побрезговал обвенчаться со списанной женушкой Джона, Хадвизой, которая к тому времени стала уже вдовой графа Эссекса.

– Джон откусил порядочный кусок от состояния Хадвизы, но у нее осталось достаточно, чтобы наполнить сундуки Губерта. – Честер, говоря это, вздохнул.

– Интересно, пришелся ли ей по нраву Губерт после Джона, – полюбопытствовал нормандец, у кого на уме было только одно похабство.

– Смена постелей, кажется, прошла благополучно, – сказал епископ, – но она почему-то быстро кончила дни свои, и, на мой взгляд, ни одно бракосочетание де Бурга с очередной вдовой не принесло ему удовлетворения. Теперь же он, вероятно, наверху блаженства. Он породнился с королем Шотландии через его сестру, да вдобавок заполучил в постель девственницу.

– По тому, на ком и с какой целью мужчина женится, – произнес мудрое слово Честер, – можно судить о человеке. Де Бург хитер и гребет под себя, богатея с каждым новым браком.

– Важно, чтобы народ об этом узнал, – сказал епископ. – Люди радуются тому, как якобы справедливо управляет ими молодой король под руководством Верховного судьи. Он и разбойников поймал и казнил, и иноземцев выгнал, но надо донести до народа истинную правду, что движет де Бургом лишь корысть, страсть набить свои карманы. Если люди начнут завидовать ему, то заслуги его вмиг забудутся. Можно простить правителю суровость в исполнении законов, даже поражения на поле брани и в дипломатии, но не то, что он обогащается, когда большинство населения беднеет.

Сказав об этом, мы свергнем де Бурга, сметем его, как мусор, из Вестминстера. Лишь бы только народ нам поверил. Женитьба его на принцессе шотландской дает нам в руки доказательства. Да не упустим мы этот шанс!

Епископ закончил свою речь. И Честер, и де Бреати молча кивнули.


В тавернах жители Лондона перешептывались… на берегах Темзы, прогуливаясь, они уже кричали во весь голос, и все о том, что Верховный судья правит молодым королем и поэтому стал самым богатым человеком в Англии.

Он дергает одну ниточку, другую – король взмахивает ручками и перекладывает денежки англичан из их карманов в бездонные сундуки Верховного судьи.

В толпе бродили нанятые Честером и де Бреати распространители слухов и охотно посвящали всех желающих в подробности обогащения Губерта де Бурга. И нельзя было привлечь их за клевету, ибо то была правда.

И все соглашались, потому что дьявол может ввести в искушение любого, и ни мужчина, ни женщина не устоят против корысти, но государственному деятелю надо быть в чистоте, а раз он ее нарушил, то позор и смерть ему.

Де Бург, проезжая по улицам вместе с королем, впервые в жизни ощутил леденящий ужас, когда собравшаяся у стен своих домов толпа встречала их зловещим молчанием.

Кто-то швырнул камень в Верховного судью и промахнулся. Он был единственным таким отчаянным – остальные лишь провожали процессию презрительными взглядами, но это был уже знак Судьбы. Скоро не только камни пойдут в дело.

Охранник Губерта оказался расторопным и поймал злоумышленника. С ним расправились жестоко – отрубили правую руку, которой он бросил камень.

Но ведь таких рук множество, а камней еще больше… найдется для Верховного судьи. Преступнику сочувствовали, потому что он пострадал за общее дело.

Один из самых уважаемых граждан столицы, Константен де Фиц-Атульф устроил собрание у себя в доме, и там было решено направить послание дофину французскому Людовику с просьбой вернуться в Англию, где жители Лондона готовы приветствовать его.

А потом было шествие по улицам столицы, и купец Константен шел во главе толпы и выкрикивал:

– Господь с нами! Бог и Людовик Французский спасут нас от нищеты!

Конечно, большая часть англичан не желала возвращения французов. И еще больше было тех, кто страшился прихода к власти Фолкса де Бреати с его головорезами. Им хотелось, чтобы молодой король сидел на троне по-прежнему, но только сменил советников – корыстных на честных, не таких явных жуликов, как де Бург, о котором даже стыдно поминать в приличном обществе.

Поэтому возмущение в Лондоне скоро было раздавлено железными панцирями королевских солдат, а Константен де Фиц-Атульф и прочие вожди оказались за решеткой.

Губерт де Бург был и расстроен и растерян. Он должен был поскорее избавиться от Константена и других бунтовщиков.

Но он все медлил, зная, что казнь подольет еще масла в огонь, уже разгоревшийся в Лондоне и по всей стране.

Он держал пленников в тюрьме, а сам все мучился сомнениями.

И тут к нему явился – кто бы мог подумать? – Фолкс, тот, кто разжег весь этот пожар – и предложил собственноручно повесить Константена, так как купец посмел оскорбить короля, а у короля нет более преданного слуги, чем Фолкс.

Де Бург, впервые в жизни проявив слабость и недальновидность, в спешке согласился.

Фолкс увез Константена и его друзей на другой берег Темзы и там, в уединенном месте, повесил на выбранных заранее могучих ивах.

Это, однако, не означало, что заговорщики прекратили свои атаки на Верховного судью. Они желали «смести пыль с трона».

Епископ составил, на их взгляд, великолепный план. Сначала Фолкс предложил свой – силой захватить Тауэр, но это было отвергнуто с разумным доводом, что у заговорщиков слишком мало сил.

Принят был план епископа – добиться аудиенции у короля в отсутствие де Бурга и убедить мальчика, что спасение королевства зависит только от его согласия убрать с глаз долой ненавистного народу, корыстолюбивого советника.

– Правда колет глаза! – настаивал епископ, уверенный в успехе своего плана.

Они явятся в Вестминстер неожиданно и застигнут Генриха врасплох. Он не будет готов к беседе, не получит заранее наставлений от де Бурга, и так как он еще дитя, то поверит всему сказанному о Верховном судье людьми мудрыми, знатными и сведущими.

Епископ обещал, что обеспечит доступ им во дворец в нужное для них время.


Впервые Генрих принимал делегацию без стоящих рядом Уильяма Маршала, Стивена Ленгтона и де Бурга, шепчущих ему, что надо отвечать.

Епископ Винчестерский был ему малознаком, и уж тем более Честер и этот де Бреати с грубым крестьянским лицом.

Епископ представил ему этих просителей и первым обратился к королю с речью:

– Мы ваши верные слуги, государь наш!

Генри благосклонно кивнул и дал знак, чтобы они поднялись с колен.

Ему было всегда неудобно, что взрослые мужчины становятся перед ним на колени.

Он разрешил им усесться на креслах. Они были такие высокие, даже он, восседающий на троне, все равно был ниже их.

– Вы упустили случай встретиться с Верховным судьей. Он только что отбыл из Лондона, – сказал Генрих.

– А нам как раз и надобно было поговорить с Вашим Величеством с глазу на глаз, – сказал епископ.

– Так говорите. – Генрих ощутил приятное тепло оттого, что может в первый раз принимать подданных и решать что-либо без чужих подсказок.

– Нам известно, что вы, наш король, превзошли умом своих сверстников и готовы принимать на себя обязанности управления государством. Если я не ошибся, то вы не нуждаетесь в няньке и кормилице.

– О какой кормилице вы говорите? – возмутился король. – Вы подразумеваете Губерта?

– Мы все уверены, что Верховный судья по-прежнему думает, что вы младенец. Он даже сажает вас на горшок, не так ли?

Последнее заявление епископа бросило короля в краску.

– Вы ошибаетесь, сударь!

– Чтобы удостовериться, что это не ошибка, мы и пришли сюда, государь…

– Надеюсь, у вас дело государственной важности? – напыщенно высказался мальчик.

– Разумеется, Ваше Величество знает о волнениях в столице?

– Я все знаю. Предатели собирались вновь отдать нас под власть французов.

– Вас ввели в заблуждение. Предателей в стране нет, а есть только верноподданные Вашего Величества, желающие избавить страну от наглого хапуги, – подал свой голос Честер.

– Я так не думаю, – пробормотал Генрих. – Они призывали Людовика Французского себе на помощь.

– Они возмутились поступками Верховного судьи, – уточнил епископ. – Уберите его, и страна успокоится.

– Убрать Губерта? Моего лучшего друга?

– Он лучший друг самому себе, сир. Вам известно, как он обогатился за время вашей дружбы?

– Я сам вознаградил его многими владениями!

– А прежние его жены добавили еще дюжину замков и поместий, заплатив за постельные утехи, – вмешался в разговор жуткий простолюдин, наводящий страх на юного короля.

Епископ – по возможности незаметно – сделал знак нормандцу, чтоб тот лучше помалкивал.

– Ваше Величество, мы желаем только одного – спокойствия в королевстве и чтоб вы без помех распоряжались короной, возложенной на вашу голову при одобрении всего народа. Вы уже достаточно мудры, чтобы самому принимать решения.

– Я не подчиняюсь Верховному судье, если вы это хотите знать! – вспылил король. – И мнение народа о нем я сам узнаю. Вы посмели явиться сюда ко мне с требованиями. С какими? Говорите!

– Все в вашей воле, государь…

– Заключить его в Тауэр? Выколоть ему глаза? Четвертовать? – Мальчик внезапно впал в истерику и накинулся на нормандца: – Я слышал о тебе, де Бреати! Ты людоед! Ты и меня разрежешь и съешь на жаркое, если представится случай. Ты мне не угоден… поэтому убирайся вон!

Депутация мятежных вельмож потерпела неудачу. Четырнадцатилетний подросток проявил воистину королевскую проницательность и распознал оборотней, укрывшихся под видом заботливых друзей короны.

Такая реакция короля побудила заговорщиков к немедленным действиям.

Де Бреати начал собирать свои разбросанные по стране шайки для похода на Лондон.

Генрих, в свою очередь, срочно вызвал в столицу де Бурга.

Королевская армия превосходила повстанцев и по численности, и по вооружению. Чтобы избежать позорного разгрома, заговорщики согласились на переговоры. В Вестминстере епископ Винчестерский и архиепископ Кентерберийский, по желанию обеих противоборствующих сторон, наконец свиделись.

Огромен и пуст был зал, где установили кресла для встречи двух церковных прелатов.

Король, по совету де Бурга, отказался от присутствия на переговорах, дабы сохранить отстраненную позицию.

Несколько часов продолжалась встреча двух церковников, потом зал заполнили придворные. Появился и король, и воссел на специальное, приготовленное ему кресло, повыше других, покрытое мягкой леопардовой шкурой. Он должен был огласить свой вердикт – то ли считать де Бурга грабителем королевской казны, то ли благодетелем народа и «отцом нации».

Губерт де Бург был доволен тем, как повел себя его воспитанник на предыдущей встрече с тремя мятежниками. Теперь он советовал королю держаться так же непоколебимо, даже если у Его Величества и возникнут некоторые сомнения.

Губерт занял место по правую руку от монарха, слева уселся Стивен Ленгтон. Епископу Винчестерскому предложили изложить в присутствии всех причины, из-за которых затеялась смута в королевстве.

Питер де Роше, обращаясь к высокому собранию, заявил, что ни он, ни те, кто поддерживает его, не изменники. Они осуждают восстание лондонских горожан, которые готовы были вновь привести французских захватчиков на английскую землю.

Фолкс де Бреати уже распорядился повесить Константена де Фиц-Атульфа, и казнь, по их словам, свершилась. А удручает их то, что король действует не сам, а по чужой подсказке. Не Генрих Третий правит страной, а Губерт де Бург. Епископ и его сторонники хотят, чтобы его убрали и чтобы сам король выбрал себе нового советника вместо де Бурга.

Генрих сказал:

– Мы уже говорили с вами на эту тему, епископ. Мне и тогда не понравился ваш тон, и сейчас тоже. В настоящее время мне служат хорошо, и так же хорошо служили с первого дня, как я был коронован.

– О государь! Губерт де Бург обогатился на вашей службе. Вся его политика заключается в том, чтобы наполнить свои сундуки золотом, а то, что от этого страдает государство, его не тревожит.

Губерт поднялся и попросил короля дать ему слово.

– Пожалуйста, говорите, – сказал Генрих. – Добавьте свой голос к моему. Пусть изменники узнают, что мы думаем про них одинаково.

– Благодарю вас, Ваше Величество. – Губерт поклонился и обратил свой взор на Питера де Роше. – Вы, епископ, – корень всех зол! Не кто иной, как вы, подтолкнули этих людей на выступление. Вы хотите сами занять мое место. Я хорошо это понимаю, но наш король не марионетка, которую можно дергать за ниточки. Он выбирает себе советников по собственной воле, и Господь не допустит – все равно король не предложит вам мой пост.

Питер де Роше побледнел от злобы. Он прокричал:

– Слушай меня, де Бург! Я истрачу все, что имею, до последнего пенни, чтобы доказать, что ты недостоин служить короне и должен быть выгнан из страны с позором!

Затем он, словно подхваченный ветром, устремился прочь из зала.

Воцарилось молчание. Первым его нарушил Генрих:

– Мы видим, какого злобного и вредного человека имеем на должности епископа Винчестерского. Знайте же все, что впредь я не допущу подобных бунтарских речей.

Губерт сказал:

– Если Ваше Величество выскажет свои пожелания насчет того, как поступить с мятежниками, я их тут же исполню.

– Мое решение скоро последует, – с важностью произнес молодой король.

– Не медлите, государь. Нельзя позволить им спастись бегством, – настаивал Губерт.

Стивен Ленгтон согласился с ним, заявив, что подобные раздоры вредят государству и злоумышленники должны быть помещены туда, где не смогут затевать новые смуты.

Собрание, казалось, поддержало это предложение. Во всяком случае, никто вслух не возразил, и все, кроме мятежников, конечно, радовались, что король проявил твердость и показал врагам, как он силен.

В результате последовало вскоре в Данстебле судебное разбирательство, и владения обвиненных в государственной измене вельмож были конфискованы.

Де Бреати не собирался сдаваться так просто. Он укрепился в замке Бедфорд, и когда к стенам подъехали представители властей, чтобы арестовать его, то им сообщили, что он ждет их с нетерпением и уж обратно из замка не выпустит. Зная о его склонности пытать свои жертвы с особой изобретательностью, служители закона предпочли убраться восвояси.

Но один из них не преуспел в этом – Генрих де Брайбоу, заместитель шерифа Бэкингемшира, Нортгемптоншира и Татлендшира. Он когда-то поддерживал Джона в схватке с баронами, но затем прозрел и перешел на их сторону. После поражения Людовика он присягнул на верность Генриху, как и многие, и соответственно вернул себе прежние должности и поместья.

Брайбоу был захвачен головорезами де Бреати и доставлен в замок, где с ним обращались сурово. Он пребывал в страхе, но, к счастью для пленника, его слуга смог доставить известие о захвате хозяина его супруге, а та, не теряя времени, послала гонца к королю, который как раз находился вместе с парламентом в Нортгемптоне. Она не преминула отметить в послании, что ее муж был арестован мятежником при исполнении своих обязанностей, как служитель закона, выполняющий волю короля.

Генрих окончательно уразумел, что править надо сильной рукой и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то мог сказать, что он боится своих подданных. Он заявил, что сам возглавит поход на Бедфорд и лично расправится с де Бреати.

Фолкс де Бреати был не из тех людей, кто впадает в отчаяние в сложных обстоятельствах. Наоборот, дополнительные трудности вызывали в нем душевный подъем. Сообщники покинули его, предоставив ему возможность сражаться в одиночку.

«Что ж, прекрасно! – объявил он. – Замок способен противостоять королевскому войску. Если король хочет войну, он ее получит!»

Итак, осада началась.

Она продолжалась весь июнь, июль и не кончилась и в августе.

Фолкса отлучили от церкви, и когда его жена обратилась к королю за разрешением на развод, говоря, что ее силой выдали замуж за это чудовище, то получила немедленное согласие.

Но Фолкс все еще держался против всей армии короля.

Рандульф де Блунервил, граф Честер, принялся открыто осуждать поведение Фолкса. Фолкс, по его мнению, слишком уж упрям. Ему следует понять, что со временем он будет неизбежно разбит. Лучше бы ему отступить, как это сделал Честер, и готовиться к будущим битвам.

А хвастливые заявления и упорное сопротивление ничего хорошего Фолксу не принесут, кроме сомнительной славы тупоголового упрямца. Честер присоединился к королю, и до Фолкса наконец дошло, что он один будет нести наказание за всех мятежников, так как епископ Винчестерский затих и притаился, готовый ждать другой возможности свергнуть Губерта де Бурга.

Замок не выдержал столь долгой осады, и жарким августовским днем Фолкс вынужден был сдаться. Восемьдесят солдат гарнизона повесили тут же в замковом дворе, но Фолкса приберегли для суда.

Он попросил аудиенции у короля, и Генрих согласился.

Фолкс бросился в ноги королю.

– Я был кругом не прав, – плакался он, – но раз вы – король, то должны вспомнить, что когда-то я сражался бок о бок с вашим отцом. Я служил ему верой и правдой, и раз вы мудрый король, то вспомните и о том, что хорошие дела человека должны приниматься во внимание, когда его судят за плохие поступки.

Такая речь чем-то пришлась по душе Генриху, и он отправил Фолкса к епископу Лондона, у которого преступник должен был содержаться под стражей, пока не будет решено, что с ним делать.

Некоторое время Фолкс провел в заключении, а потом его приговорили к изгнанию и выслали во Францию.

– Будем надеяться, – произнес Губерт де Бург, – что с этим мерзавцем и смутьяном покончено!

Затем он поведал королю, что тот уже доказал свою способность править без регента, и, если на то будет согласие Его Величества, к Папе в Рим будут посланы за благословением Генриха на самостоятельное правление.


Король смаковал свой триумф, ведь все единодушно согласились, что он проявил силу воли и государственную мудрость, отразив нападки мятежников. Однако покой его вновь нарушил де Бург, явившись с новостью наиважнейшей для судеб Англии и достойной внимания короля.

– Гонец только что прибыл из Франции! – объявил де Бург с порога. – Филипп Французский скончался.

– Значит, Людовик теперь король Франции! – Генрих помрачнел.

Он никогда не забывал о том кратком периоде, когда Людовик практически правил Англией. Если б Джон не умер так кстати и вовремя, неизвестно, как повернулось бы дело.

Генрих размышлял вслух:

– Вероятно, у него хватает забот во Франции, и он уже не смотрит в нашу сторону.

– Не питайте на это надежд, Ваше Величество. Он никогда не отводил жадного взгляда от Англии с той поры, как мы его поняли, и теперь тоже не махнет на нас рукой. Спор между Францией и Англией вечен и не закончится со смертью Филиппа Августа.

– Я знаю, что наши предки всегда враждовали. Моим предшественникам редко выпадала возможность мирно править здесь, в Англии, потому что тут же возникали какие-нибудь проблемы в Нормандии. Из-за этого главным образом и пострадал мой родитель.

– Ваш родитель пострадал из-за своего характера, он сам накликал на себя беду, – заметил Губерт трезво. – Вам, государь, следует всегда помнить об этом. Вы, не сомневаюсь, пойдете иным путем и не только вернете то, что им было утрачено из владений за морем, но и возвратите былое уважение к английской короне мудрым, справедливым своим правлением.

– Я молю Господа, чтобы так и случилось.

– Это хорошо, государь, Господь вам поможет. А теперь задумаемся о заморских делах и о том, как перемены во Франции скажутся на Англии.

Молодой король высказал предположение:

– Может быть, и неплохо… Я слышал, что о Людовике его подданные невысокого мнения.

– Он человек порядочный – любящий муж, отец… Из таких людей далеко не всегда получаются хорошие короли.

– Он легко отказался от своей власти над Англией и поспешил к себе домой.

– Он понял, что народ против него, и посчитал, что умнее будет отступить, чем расшибить себе лоб о каменную стену.

– А если он и сейчас не захочет испытывать судьбу? – с надеждой в голосе задал вопрос Генрих. – С него достаточно и своего королевства.

Губерт ответил не сразу.

– Я не столько беспокоюсь о новом французском короле, сколько о королеве. Вот кого надо опасаться – Бланш, королевы Франции!

– Женщины?!

– Вы достаточно умны, государь, чтобы понимать, что женщин нельзя сбрасывать со счетов. Среди них есть – и слава Богу их немало, – кто заботится о мужьях, о семье, кто ласков, добр и самим своим присутствием вносит в дом мир и покой. Но некоторых подобная роль не удовлетворяет. Я уверен, что королева Франции именно такова.

– Она моя близкая родственница. Благодаря ей Людовик получил право претендовать на престол.

– Она ваша кузина, дочь вашей тетки Элинор, вышедшей замуж за Альфонса Кастильского. У вас общие дед и бабка. Трудно представить, что внучка Генриха Второго и Элеонор Аквитанской не обладала бы честолюбием и сильной волей.

– Значит, вы думаете, что нам следует остерегаться Бланш, хотя супруг ее – человек слабый?

– Не принимайте бездеятельность за слабость! Людовик не драчлив. Он не затевает войну без надобности и без уверенности в победе. Я считаю это проявлением мудрости. Впрочем, не мне вас учить, когда вам все это и так известно.

Генрих улыбнулся про себя. Он давно обратил внимание, что все советы и наставления Губерт теперь обрамляет фразой: «Вы сами это знаете, государь». До того, как Генрих встал на его защиту против мятежных баронов и епископа Винчестерского, Губерт де Бург общался с королем без подобных оговорок.

– Итак, вы думаете, что опасность исходит от Бланш? – повторно задал вопрос король.

– Согласитесь, государь, что англичанам всегда следует не упускать из вида французов и держаться настороже. То, что случается во Франции, немедленно находит свой отклик здесь у нас. Об этом нельзя забывать. Итак, Филипп Август мертв, а Людовик вместе с Бланш на троне. Давайте поразмыслим, как нам теперь вести себя.

– И как же, Губерт?

– Мы должны выжидать, как дальше будут развиваться события.

– И в то же время, – подхватил Генрих, – помнить, что они наши враги. И следить за ними в оба. За Людовиком и Бланш… в особенности за Бланш!

(обратно) (обратно)

Франция, 1200–1223 годы

ОБМЕН НЕВЕСТАМИ

Тогда только что наступил первый год нового века, король Джон воссел на престол Англии несколько месяцев назад, а Филипп Август стал королем Франции почти что в один день с ним.

Заботы двух государей, разумеется, не касались трех девочек, беспечно болтающих в уединенном покое дворца короля Кастилии. Солнце уже опускалось к зениту и слепило их, даже сквозь затемненные стекла, когда объявили, что прибыл к двору трубадур, который споет им и научит девочек новым песням.

Их отец, король Альфонсо Восьмой, и их мать, дочь Генриха Второго, Элинор, были образцовой супружеской парой. Они любили и солнечный свет, и музыку на открытом воздухе, а их немногочисленный двор заслужил репутацию самого галантного в Европе. Они к тому же обожали своих дочерей и занимались образованием Беренгарии, Урраки и Бланки.

Все три девочки были красивы, а также умны, грациозны и обучены иностранным языкам, грамоте и домашнему хозяйству благодаря урокам приглашенных отцом учителей.

Для государства Кастилии это было очень важно, потому что это испанское королевство торговало невестами.

Против обычаев и нравов того сурового века Альфонсо и Элинор уделяли много внимания дочерям. Девочки пели и танцевали перед родителями, а те, в свою очередь, рассказывали им разные интересные истории. Элинор было что рассказать, но она не хотела, чтобы им довелось пережить то, что она испытала в детстве. Она росла в детском приюте при Винчестерском монастыре. Жизнь там, как и в Виндзоре, была полна тревог.

И впоследствии, куда бы ни забросила ее судьба – в Нормандию или в Пуатье, – везде жизнь маленькой Элинор омрачалась постоянной враждой между ее родителями.

Волевая натура ее матери побуждала их к ссорам, а когда отец поместил в тот же приют и своего незаконного отпрыска, ни о каком примирении и речи быть не могло. Они кричали друг на друга, и скандалы их были похожи на перебранки воришек и рыбных торговок на лондонском базаре.

И к чему это привело?

Мать как-то в запальчивости пообещала отцу, что поднимет сыновей против него. И так и поступила. А потом на много лет затворилась в монастырских стенах.

Элинор, вырвавшись благодаря замужеству из застенок, не желала дочерям подобной участи, и ее кастильский супруг был с ней согласен.

Он предпочитал развлечения политическим интригам. Любимым его занятием было щелкать кастаньетами перед личиками своих дочурок.

Далекое расстояние – мили, лиги и лье – отделяли Элинор от мрачной, туманной и погруженной в кровавые распри родины.

Девочки были любопытны, они хотели все знать. Она твердила им, что растут они при счастливом кастильском дворе, что родители их очень любят, а подданные обожают.

Альфонсо обожал дочерей и предпочитал общение с ними даже охоте. И жену свою он тоже крепко любил. Он с вожделением разглядывал ее фигуру, провожал ее взглядом, когда она, колыхая бедрами, удалялась из комнаты. Казалось, сам Господь благословил их брак.

Но не могло быть так, чтобы в подобном раю не завелся свой змий.

Чуть ли не в младенчестве Бланка уверовала, что все зло воплощают сарацины, неверные арабы, живущие к югу от ее королевства. Какими бы добрыми ни представлялись мусульманские торговцы и мастера, приходящие во дворец, чтобы заработать себе на пропитание, – они все равно коварные враги. Эта ненависть воспитала в ней железную волю.

Разговоров о нападении сарацин было много. «Вот-вот они захватят дворец и отправят девочек к султану в гарем!» Этот гарем представлялся сестричкам местом наподобие ада.

Однако ничего даже похожего на вторжение сарацин не случилось, и на девятом году жизни Бланка поняла, что девочкам грозит нечто иное, чем мусульманский плен.

Они все трое сидели на уроке, когда вызвали Беренгарию, старшую из сестер, для беседы с родителями. Уррака и Бланка встревожились, предчувствуя, что случилось нечто важное.

Девочки знали, что гости часто наведываются в замок, папа с мамой их тепло принимают, но зачем и почему – об этом им не говорили. Впрочем, младшие сестрички, проницательные, как все дети, догадывались, что какие-то разговоры ведутся о судьбе Беренгарии.

Но они представить себе не могли, что все произойдет так неожиданно.

Беренгария вернулась в классную комнату. Ее лицо было бело как мел, как будто что-то на нее обрушилось, но она не понимала, что именно.

Сестры немедленно осыпали ее вопросами – с кем она встречалась, о чем там говорилось и почему их не пригласили на прием, а предпочли лишь одну Беренгарию?

Та в изнеможении опустилась на стул.

– Меня осматривали послы.

– Чьи послы?

– Короля Леона Альфонсо.

– А почему тебя, а не всех нас?

– Потому что я старшая.

– Но почему? И зачем? – требовала ответа Бланка, младшая из сестер, а Уррака, как всегда, вторила ей.

– Вскоре… я выйду замуж за Альфонсо, короля Леона.

– Выйдешь замуж?! Ты? – вскричала Бланка. – Это невозможно. Ты еще не достигла брачной зрелости.

– Они решили, что я уже готова. – Беренгария обняла сестер и разрыдалась. – О, теперь я буду далеко и никогда вас больше не увижу!

– Леон находится совсем неподалеку, – возразила Бланка.

– Мы будем приезжать к тебе в гости, а ты – к нам, – обрадовалась Уррака.

– А вас здесь уже не будет. Вы тоже выйдете замуж.

Уррака и Бланка потрясенно взглянули друг на друга. Неужели их радужное детство окончилось?

– По крайней мере, раз твой супруг носит такое же имя, как наш папа, то он не может быть плохим человеком, – ободрила сестру Бланка.

– Разве имена делают человека плохим или хорошим! – всхлипывала Беренгария, а потом вдруг издала отчаянный вопль: – Мне еще так мало лет! Я ничего не знаю… и не понимаю! Зачем меня увозят далеко от дома? Я не хочу видеть никакого Альфонсо! Я хочу жить здесь!

Но понимание сущности всего живого и порядка вещей в мире все-таки пришло к ним.

Подобно Адаму и Еве, откусившим по куску яблока с Древа Познания, они вдруг прозрели и смирились с тем, что ждут их в жизни большие перемены.

Беренгария снарядилась в дорогу, чтобы обвенчаться с королем Леона. Родители успокаивали дочь и говорили, что все будет хорошо. Ведь она сможет управлять страной вместе с Альфонсо, став королевой.

А иногда король и королева Леона будут навещать короля и королеву Кастилии.

Но Беренгарии не так легко обошлось ее расставание с детством. Последние ее слова при прощании с сестрами прозвучали зловещим пророчеством:

– И ваша очередь придет!


Сестры тосковали по Беренгарии, но постепенно привыкли к ее отсутствию, и на протяжении трех лет никто в замке не заговаривал о каком-либо замужестве двух других принцесс.

Эти годы еще больше сблизили дочерей с их родителями.

Элинор с печалью на лице обнимала их. Она горько переживала будущее расставание с дочерьми.

Каждая из двух девочек страшилась будущего по разным причинам. Бланка боялась того, что она последняя и на ее долю не хватит приличных женихов, а Уррака – скоропалительного и опрометчивого родительского решения.

А больше всего они боялись одиночества – с мужем ли или без него – все равно.

– Есть хорошая новость, дорогая, – объявила вдруг Элинор. – Тебе выпала удача.

Мать поглядела на Урраку, и та затрепетала.

– Не бойся, дитя! – сказала Элинор. – И я, и твой отец больше всего печемся о будущем твоем счастье. И с нашей стороны было бы неразумно отвергнуть предложение, которого с замиранием сердца ждут все принцессы в Европе. Вероятно, сам Господь надоумил короля Франции прислать гонцов к твоему отцу с просьбой стать невестой его последнего дофина Людовика… Мы польщены оказанной нам честью, и, когда все необходимые договоры будут подписаны, тебе надо будет отправиться во Францию.

Уррака насупилась. Потом слезы из ее глаз полились ручьем и смочили воротник платья матери, прижавшей дочь к себе.

– Ты что, безумна, дочь? – спрашивала мать, борясь с раздражением. – Судьба благоволит к нам! Беренгария уже стала королевой Леона, а ты станешь королевой Франции. Разве можно пожелать лучшей доли?

Элинор еще крепче обняла дочь.

– Как мне внушить тебе, что Господь пролил свою милость на наш дом? Представь только – ты… королева Франции, и я… преклоню колени перед твоим троном.

– Я не хочу уезжать и оставлять вас… – рыдала Уррака.

– И я не отпущу ее! – присоединилась к общему хору Бланка. – Я не хочу оставаться одна!

– Ты недолго останешься одна в этой уютной комнатке. Очень скоро тебе отыщется подходящий супруг, и ты будешь гордиться тем, что он тебя выбрал. И я буду счастлива, глядя на твою счастливую мордашку. А теперь выслушайте меня, дорогие девочки! Великая женщина займется твоим воспитанием и представит тебя, Уррака, к французскому двору.

– Неужели моя бабушка? – Уррака чуть не упала в обморок.

Тяжелым испытанием было замужество, но попасть в руки зловещей леди, чье имя было овеяно мрачными легендами, было еще страшнее.


Знаменитая Элеонор Аквитанская, восьмидесяти лет от роду, не побоялась совершить путешествие через Пиренеи, покинув монастырь, где собиралась вскоре отдать Богу душу, на что надеялись многие европейские монархи и вельможи.

Она желала окончить свой земной путь в уютном пристанище, рассчитывая после бурной жизни обрести тихую кончину, и жизнь обещала ей такой мирный конец.

И вот она куда-то снова отправилась! Вершить какие-то таинственные дела. Удивленный шепот переносился от монастыря к монастырю, от замка к замку.

А в кастильском дворце все было перевернуто вверх дном – готовились к ее приему.

Уррака и Бланка жадно ловили малейшие слухи – кто такая их бабушка, почему она так знаменита и как она влияла когда-то на судьбы коронованных особ.

Девочки уже выведали, что старая Элеонор побывала когда-то в Святой земле вместе со своим первым супругом – другим Людовиком, который тогда был королем Франции, – и там едва не погибла, участвуя в сражении между крестоносцами и сарацинами. Потом она развелась с Людовиком и вышла замуж за Генри Анжу, ставшего очень скоро английским королем, и совместная жизнь их была настолько насыщена приключениями и переворотами, что она даже на какое-то время стала узницей собственного супруга.

Мать предупредила дочерей:

– Вы должны быть с ней очень осторожны. У вашей бабушки такой характер, что можно ждать любой каверзы, а к тому же она сейчас очень расстроена. Ваш дядя Ричард, ее сын, недавно скончался, и она скорбит по нему!

Глаза их матери затуманились, словно мысли ее улетели в далекое прошлое.

– Он был ее любимцем. Как она его пестовала, какие надежды на него возлагала! Он был так прекрасен… но она внушила ему ненависть к нашему отцу, и он затвердил эти уроки назубок.

– Но ведь так не должно быть! – вскинулась Бланка. – Нельзя учить сына ненавидеть отца!

– Моя мать делала то, что считала нужным для своего благополучия. Никаких правил и моральных устоев для нее не существовало. Да, моя милая дочь, ей надо было бы для общей пользы всех нас, ее детей, действовать лаской, а не дергать за узду. Но прошлое не исправишь. Она гордая женщина – самая гордая из всех, кто остался еще на свете. Она очень стара. И все же она решила приехать сюда. Я боюсь, что она не выдержит путешествия, но ей все нипочем. Она отправилась в путь ради блага своей семьи.

– А зачем она нам нужна? – наивно осведомилась Уррака. – И без нее свадьба состоится.

– Это очень важная свадьба. – Мать понизила голос, доверяя дочерям самую главную тайну. – Более важная, чем свадьба вашей старшей сестрицы. Бабушка ваша устроила так, что внучка ее сможет когда-нибудь надеть на голову корону Франции.

– А если б она не настаивала, то сын французского короля не получил бы разрешения от отца жениться на мне?

– Трудно сказать! Этому решению предшествовало множество переговоров. Но ваша бабушка ничего не предпринимает впустую, за каждым ее действием кроется глубокий смысл. Если она захотела самолично сопроводить тебя к французскому двору, значит, и ей, и Богу это угодно. Она захотела увидеть дело свое свершенным… – Тут мать слегка запнулась. – Если Господь дарует ей силы дожить до этого…

– И, значит, я поеду с ней в одной карете! – с ужасом спросила Уррака, представив себе свою будущую спутницу – костлявую, как сама смерть, старуху.

– Бодрись, дитя мое! Будущая жизнь твоя сияет как радуга. Ты попадешь в страну, где все прекрасно. И великая судьба ждет тебя.

– А что ждет меня? – осведомилась Бланка. – Я тоже, мама, хочу стать королевой.

– Не сомневаюсь, что ты ею станешь, любимая моя доченька, – сказала Элинор. – Но Урраке очень повезло. Нет королевства прекраснее, чем французское.


Каждое утро она с дочерьми с трепетом ожидала прибытия знаменитой старухи.

Она выглядела именно такой, как ее представляли, когда въехала верхом во главе кортежа во двор замка, и тотчас возвысила голос:

– Где моя дочь?

Элинор уже была тут как тут. Старая королева спешилась и обняла дочь. Объятие было крепким и долгим. Затем старуха отстранилась и придирчиво осмотрела лицо и фигуру дочери.

Предупреждая излишние, по ее мнению, и утомительные вопросы, она заявила, что находится в добром здравии, и обратилась громогласно к Альфонсо:

– А с вас, сударь, я спрошу, если вы не заботитесь о моей дочери надлежащим образом!

– Моя госпожа матушка все такая же! – улыбнулась Элинор и, взяв за руку старую королеву, повела ее в замок.

Какое же великолепное празднество затем последовало! Каждый день охотники приволакивали на кухню гроздья жирных уток, и там их жарили на оливковом масле с луком и пряностями, и запах кушаний разносился далеко вокруг.

Дочь хотела, чтоб ее мать отдохнула после долгого путешествия, но старуха и слышать об этом не хотела. Все вечера старая королева проводила за пиршественным столом, внимая песням трубадуров, брала в руки лютню и заставляла юношей подпевать ей. Она исполняла песни своей молодости, они были так же прекрасны, как современные песни, а может быть, еще трогательнее и красивее. Дочь помолодела в присутствии матери, а мать, казалось, забыла о своем почтенном возрасте.

Девочки удивлялись тому, насколько бабушка была с ними ласкова. Ощущение радости бытия переполняло их детские души. Они мечтали стать такими же, как их бабушка, в старости, которая когда-нибудь в далеком будущем неминуемо грядет.

На какое-то время бабушка заслонила собой и их мать, и отца, завоевала любовь девочек.

А старуха между тем внимательно наблюдала за сестрами – и за столом, и на уроках. Ее острый взгляд был подобен взгляду проницательного врача.

Когда они целовали ее сухую, сморщенную руку перед отходом ко сну, то чувствовали, что даже этот поцелуй бабушка взвешивает на каких-то неведомых им весах.

Девочкам удалось подслушать разговор бабушки с их матерью:

– Ты хорошо их воспитала. Манеры их безукоризненны. Только у Урраки с французским языком дело обстоит плохо. Ты сама еле говоришь по-французски.

– Мне не пригодился этот язык.

– Дура! – резко сказала гостья. – Знание языков дороже золота. Но тебе уже поздно учиться. Уже не ты, а моя внучка сможет править христианским миром. Я готова забрать от тебя твою дочь и вознести ее на вершину власти.

Девочки – обе – обмерли от страха и восторга. Ночь они провели в одной общей постели и шептались до рассвета.

Им представлялась ужасной жизнь друг без друга – тем более что Беренгария уже покинула их. Впрочем, тоска по ней уже притупилась.

– Я бы хотела никогда не становиться взрослой, – сказала Бланка.

– Если б нам все время оставаться такими же маленькими, – вторила ей Уррака.

А потом их разговор перекинулся на тему, как выглядит французский королевский двор и как волнительно будет для Урраки появиться там.

– Скоро наступит и твоя очередь, Бланка. Уверена, что женихи и здесь отыщут тебя.

– Конечно, но это уже не будет такой блистательной свадьбой, как твоя, – вздохнула Бланка.

А на следующее утро произошло неожиданное. А что можно было ожидать от такой непредсказуемой бабушки, как Элеонор Аквитанская?

Прогуливаясь в саду, она завидела Бланку и подхватила ее за острый детский локоть.

– Пройдись со мной несколько шагов, дитя. Я хочу опереться на твою руку.

Прогулка затянулась. Бабушка расспрашивала, как у девочки идут уроки и насколько преуспевает в них Бланка.

Некоторые ее вопросы ставили испуганную девочку в тупик, а иногда ответы внучки погружали старуху в долгое молчание.

После затянувшегося очередного ужина, когда свечи уже оплыли в вату, укутывающую подсвечники, чтобы можно было использовать вторично несгоревший воск, старая королева попросила Бланку спеть присутствующим.

Она сразу же стала подпевать ей тоненьким голоском, но ее голос, хоть и был высок и женственен, поражал своей твердостью.

Дуэт, сопровождаемый эхом под сводами пиршественного зала, очаровал всех слушателей.

– Твоя мать без ума от своей внучки, – сказал Альфонсо, укладываясь в постель рядом с супругой. – Бланка – ее любимица.

Элинор не удивилась внезапному порыву любви к Бланке, охватившему ее одряхлевшую мать.

– Она ищет подобие себе и, кажется, нашла.


С течением времени старая королева все больше предавалась раздумьям. Наблюдая за девочками, она прищуривалась, сдвигала брови, морщила лоб. И странное выражение появлялось на ее лице.

Поздно ночью, когда вся прислуга удалилась на покой, она пришла без охраны к супружеской спальне кастильских королей и постучалась в дверь.

Дочь, убедившись, что это ее мать, открыла дверь и впустила старую королеву. Альфонсо был поражен, супруга попыталась успокоить его:

– Если она так поступила, значит, это дело высочайшей важности!

Альфонсо на всякий случай надвинул плотно на голову ночной колпак.

– Я люблю тебя, Альфонсо, и никогда не предам тебя, – заверила его жена и вступила в переговоры с ночной визитершей.

– Может быть, ты пригласишь меня присесть? – спросила Элеонор Аквитанская, облаченная в ночную сорочку.

Дочь указала матери на мягкий стул, а сама, ежась от предутреннего холода, осталась стоять.

– Я приняла решение… – сказала мать.

– Какое же? – спросила дочь.

– С первого дня, как я прибыла сюда, меня раздражала твоя глупость. Как ты могла, моя дочь, так ошибиться? Будущее Франции за Бланкой, а не за Урракой!

– Но Уррака…

– Королю Франции безразлично, которая из моих внучек обвенчается с его наследником. Имя девчонки не имеет значения… Если хочешь, я сама исправлю его в пергаментах, и ни одна крючкотворная тварь не подкопается. Ты сотворила глупость, назвав свою дочку Урракой. С таким именем она будет чужестранкой в любом королевстве. Другое дело Бланка – Бланш. Ее легко примут французы. И она достойна ими править. Пусть она отправится к парижскому двору. А для Урраки мы быстро подыщем другого соискателя.

Альфонсо пробормотал из-под колпака:

– Государыня! Вы рассуждаете умно, но на все нужно время.

– Времени для королей как раз и не хватает. Им нужно действовать быстро. Так Александр Македонский завоевал Вселенную. А королевам надо еще более спешить. Готовьте наряды для Бланки. Я не намерена ждать долго.


Несколько недель потребовалось Бланке, чтобы осознать, что она теперь не Бланка, а Бланш.

В присутствии родителей и бабушки ей торжественно объявили, что семейные планы изменились. Не Уррака, а она отправится к французскому двору и выйдет замуж за дофина Франции.

Бедная Уррака упала в обморок, а очнувшись, долго рыдала. Хотя ей и не хотелось оставлять родной дом, но она завидовала сестре.

Бланка, как могла, утешала ее.

– Не подходи ко мне! – кричала Уррака. – Это ты подольстилась к нашей бабушке… Ты стала ее любимицей….

– Кто знает, кто кому взлюбится! Я не виновата перед тобой. Зачем мне французская корона? Может быть, все дело в наших именах?

– Ты сменишь имя! Почему я тоже не могу сменить свое? Дурацкое, варварское имя!

– Твое имя в переводе на латынь – самое благозвучное.

– Не утешай меня, сестра… Как плохо, что бабушка приехала сюда. Она страшная женщина. Понятно теперь, почему ее муж упрятал ее в тюрьму…

Бланка могла теперь позволить себе быть и милосердной, и справедливой.

– Бедная Уррака! Я сделаю все для того, чтобы ты была счастливой.

Сестры поверили в это и обнялись… в последний раз.


Старая королева, словно взбесившись, требовала гнать лошадей, понимая, что ее хрупкие кости могут рассыпаться в любой момент, не достигнув привала. Но она торопилась.

Бланш, измотанная до предела, мечтала хотя бы о кратковременном отдыхе, но железная старуха настаивала, чтобы горы и реки мелькали незамеченными, чтобы города и замки таяли в тумане, будто призрачные.

Только на постоялых дворах, где подавалась им лучшая еда и согретые, опаленные от вредных насекомых шелковые одеяла, вкушала Бланка вожделенный отдых.

И все дни путешествия Бланш училась. Каждую минуту ей преподавались новые знания. То, чему ее учили в кастильском замке, было лучшими азами науки. Как жить на свете, как управлять людьми и государствами – теперь этому учила ее бабушка, – между делом, с ироническим смешком, но так, что каждая произнесенная ею фраза врезалась в память навсегда.

Старая королева Элеонор пробудила в девочке жажду знания о сокровенных тайнах, которые тщательно скрывались от нее отцом с матерью в мирной Кастилии.

Старуха охотно вроде бы, но всегда с хитрым и не очень понятным намеком вспоминала о своем детстве в Аквитании, о своей сестрице Петронелле, а также о том, каким роскошным был тот прежний французский двор.

И там, и при дворе аквитанском – везде они царили, две девочки – Элеонор и Петронелла. Мужчины воевали, а отдыхая после битв, любовались их невинными личиками. А какие поэмы слагались в их честь! И музыка! Она звучала везде – ею были наполнены сады, где музыка сливалась с пением птиц.

Старуха припоминала в подробностях одну осень, когда в Аквитании собрались лучшие трубадуры со всего мира. Они были все прекрасны – эти юноши, но истинным бриллиантом, вдохновляющим поэтов, была Элеонор – стройная, как стебель цветка, и пышная там, где надо, как набухшее зерно.

Трубадуры славили Даму, и Дамой этой всегда была и осталась Элеонор Аквитанская – впоследствии королева Англии.

Иссохли ее женские прелести, но осанка и походка остались прежними, и она показывала внучке пример, как остаться Прекрасной Дамой до конца лет своих.

– Иногда на свет рождаются женщины, чье предназначение – править, – говорила она, – и ты из таких, Бланш. Мне хватило одного взгляда на тебя, чтобы это понять… Уррака! Она просто девочка – хорошенькая… изящная… умненькая… Но Бог не одарил ее способностью покорять и властвовать.

Элеонор сделала паузу, потом снова вернулась к своим воспоминаниям:

– Как я сердилась на Господа, что он сотворил меня женщиной! Когда я была малышкой, то боялась, что мой отец решит заново жениться. Если б у него родился сын, то все права на наследство были бы у него! У него, а не у меня! У той, кому поклонялся весь аквитанский двор. А я правила двором! Поверь мне, Бланш, я царила в нем, потому что я была Женщиной. И если б у папочки родился сынишка… не знаю, как бы я поступила! Но этого не случилось, хвала Господу! Однако я много думала, почему даже самый негодный мальчишка переступает дорогу к власти девочке, которой самой судьбой предназначено царствовать?

Бланш согласилась, что это несправедливо.

– Я посчитала нужным кое-что наперед разузнать о твоем будущем супруге. У меня такое чувство, что он не похож на своего дедушку. О мальчике, который станет твоим мужем, я могу многое сказать, потому что его дед был какое-то время моим супругом. Да, милая! Я была королевой Франции, и моим супругом был Людовик Седьмой. Твой мальчик станет Людовиком Восьмым. Мой Людовик… О, вначале я была от него без ума! Он был хороший человек, но хорошие люди утомительны – запомни это, внучка.

Он был слишком привержен к церкви. Ему бы надо было сразу пойти в монахи, сидеть в келье и изучать старые, пыльные пергаменты. Так и случилось бы, если б его братца не убила свинья. Не смейся, Бланш! Да, да, обыкновенная хрюшка, бросившаяся под ноги коню дофина. Тот грохнулся оземь затылком, а мой Луи стал королем! Так часто бывает – ничтожная причина переворачивает судьбы народов. Не забывай об этом, дитя! Вот глупая свинка перевернула судьбу Франции. Бедный Луи! Господь был несправедлив к нему. Он обрушил на его хлипкие плечи и Францию… и меня… а две эти тяжести не всякий выдержит.

– Но вы все-таки вначале любили его?

– О да! Я любила его, потому что он делал то, что я ему приказывала. И выполнял все мои желания. Так, мы вдруг оба надели рубахи с вышитым крестом и отправились в Святую землю. Ведь я тебе уже говорила, Луи был очень религиозным человеком. Его объявили святым.

– Ну ведь вы тоже, наверное, святая, мадам, если отправились вместе с ним? Вы – его супруга – разделили с мужем все опасности.

– Я неустанно твержу тебе, дитя, что женщина в силах сделать больше, чем любой мужчина. А отправилась я в крестовый поход не из-за религиозных чувств, а просто ради приключений. О, я о многом могу тебе рассказать, но… не сейчас. Есть более важные вещи, которые нам надо обсудить. Но теперь я капельку подремлю, а то утомилась…

Бланш расстроилась. Ей нравились бабушкины рассказы о фантастических приключениях в Святой земле.


В следующий раз Элеонор завела разговор о своем замужестве с королем Англии.

– Он был моложе, чем я… и часто ставил мне это в укор, когда мы начинали ссориться. Сначала у нас все шло хорошо. Он был так юн… и так не похож на своего папашу. Кстати, Джеффри Анжу был красивейшим мужчиной из всех, кого я в жизни встречала. Генри Анжу не унаследовал от отца ничего… я имею в виду внешность, разумеется. Все, что он получил в наследство, – это имя – Плантагенет. И, конечно, ореол великого предка – Вильгельма Завоевателя. Что-то было в крови Генри от Вильгельма, что-то от матери – Матильды. Она, эта женщина, легко изображала ярость, когда внутри была холодна как лед. И это актерство часто ей помогало.

Если б ты увидела Генри, некрасивого и прыщавого, то сразу бы поняла – он рожден быть королем и станет им непременно. Ну и я была догадлива! Мы распознали друг друга сразу – кто чего хочет. Если б он не был таким мерзким развратником… Но я не ревновала, а мстила ему, как могла…

Теперь, дитя мое, ты начнешь быстро взрослеть. Все в мире думают, что мужчина – хозяин в доме, что жене уготована лишь скучная брачная постель, куда он захочет заявиться после свидания с очередной любовницей. Но жена – не бездомная кошка, которую можно или приласкать, или прогнать за дверь. Если она будет так думать про себя, то и заслуживает подобного обращения с собой или кое-что похуже. Покоряясь во всем мужу, ты совершишь преступление против всего рода женского, берущего начало от прародительницы Евы. Молю Бога, чтобы муж был тебе верен. Наверное, так иногда бывает! Мой первый венчанный супруг Людовик был верным мужем. Второй – Генри – худшего пакостника я в жизни не встречала. Странно, но я больше тоскую по Генри.

Ты станешь женой мальчишки… ведь Людовик старше тебя, может, всего на пару месяцев, а это значения не имеет. Если ты привяжешь его веревками, прикуешь цепями к супружеской кровати, то достигнешь успеха. Именно в королевской постели даются обещания, и чаще всего они выполняются. Но не обольщайся. Проверяй, выполнил ли муж то, что обещал, обнимая тебя, а если нет, то безжалостно отлучай его от постели. Может быть, я слишком рано преподаю тебе эту науку, ты сама вскоре все познаешь…

– Нет-нет, мадам! Вы столько знаний передали мне, что у меня голова вот-вот расколется…

– Твоя головка крепкая, Бланш, а жизненный опыт дороже всей учености, почерпнутой из книг. Но он и жесток! Надо иметь смелость встретиться с действительностью лицом к лицу. Даже мужчины-рыцари опускают забрало шлема, когда мчатся навстречу острию вражеского копья.

Сказав это, старуха внезапно заснула, и никакие колдобины на дороге не могли вывести ее из оцепенения.

Кортеж преодолевал Пиренейскую горную преграду, защищавшую солнечную Кастилию с севера. В узких ущельях дул ледяной ветер. Бланш тревожилась за бабушку – ведь нелегким было для старой женщины это путешествие.

Она уже успела полюбить ее и каждое утро ждала продолжения задушевных бесед. И нескольких дней не прошло, а она уже повзрослела и перестала быть наивным ребенком, куколкой с шелковистыми волосами и невинным взглядом глупеньких глазенок. Бабушка передала ей знание, может быть, то самое, что отвратило Еву от рая и погрузило первую женщину в пучину настоящей жизни.

Бланш понимала, что бабушка исподволь готовит ее к боли, бедам и печалям, уготованным Господом женщине.

Так случилось, что они надолго застряли в крохотной горной деревне, застигнутые внезапным снегопадом. Тут только Бланш заметила, как старуху терзает холод и как трудно ей дышится.

От старой Элеонор не укрылась тревога девочки.

– Не бойся за меня, дитя. Мой конец неминуем и уже близок. Но Господь одарил меня под занавес, который вот-вот опустится, великой радостью – общением с тобой, Бланш. И я не умру раньше, чем мы вместе прибудем к цели. В Париже мы расстанемся, и я вернусь в монастырь Фонтерволт. Там я помолюсь за тебя, за прощение своих многих грехов…

Ничто не заставило бы меня покинуть стены монастыря, если б не заботы о нашей семье. О, как я тревожусь за моих отпрысков, Бланш! И как мне страшно… Но с тех пор, как я потеряла моего любимого сына… мне уже незачем жить… Ты ведь не заменишь мне его!

Язык старухи стал заплетаться. Она задыхалась и начала молиться.

– Молитесь в уме, а не вслух, бабушка! Вам трудно говорить, – настаивала плачущая Бланш.

– Его прозвали Львиное Сердце… а сердце у него было нежное, и в детстве он был таким милым мальчиком… Мы с тобой подружились, внучка, не так ли? Как жаль, что ты такая молодая, а я совсем дряхлая. Мы, Бланш, составили бы хорошую парочку. В тебе играет моя кровь… Мне хотелось бы, чтобы ты познакомилась с Ричардом… Он никого не боялся, даже отца. Генри знал это… и ненавидел его. Вот поэтому я любила Ричарда больше, чем других сыновей. Может быть, в отместку Генри… Но Генри не простил ни меня, ни Ричарда… Никто не должен был затмить его… пользоваться большей любовью, чем он сам. Он отомстил нам обоим – и мне, и нашему сыну Ричарду.

Как он обошелся с принцессой Алис, дочерью моего первого супруга Людовика! Ее прислали к нашему двору, когда она была еще совсем крошкой, и предназначили в жены Ричарду. Так вот этот сластолюбец, мой муж, король Генрих Плантагенет, уложил девочку в свою постель, соблазнил и держал при себе для постыдных утех. Он жил с нею все время, пока длилось ее обручение с Ричардом.

Он издевался над Ричардом как мог и не отпускал дитя от себя не потому, что ему Алис нужна была как любовница, а чтобы излить свою ненависть к сыну. Вижу, что ты уже трепещешь от моих россказней, но со временем ты бы и сама обо всем этом узнала. Таким был мой второй супруг. Мужчина, которого я ненавидела… и любила… И он… он… Господи, как я ненавидела его, когда мы занимались любовью… Мужчина… который захватил меня в плен, когда я повела наших сыновей на войну с ним, и держал потом в заключении… много… много лет… я ведь любила его.

– Бедная-бедная бабушка!

– Бедная? Не употребляй такое слово по отношению ко мне, дитя, иначе я подумаю, что ты ничего полезного не вынесла из моих рассказов. Можешь говорить – бедный Генрих! Или бедный Людовик! Но только не «бедная Элеонор»!

Я всегда одерживала верх над ними в конце концов, потому что я женщина. И сейчас я жива… и повествую о давних временах… а они все мертвы… лежат в холодных склепах. Генри покоится в Фонтерволте, и Ричард с ним вместе… у него в ногах. И когда-нибудь я тоже там лягу. И когда я вернусь в аббатство, а я это сделаю, как только прощусь с тобой, то подойду к их могилам, взгляну на их эпитафии и тихонько заговорю с ними… и послушаю, что они мне ответят.

Бланш схватила руку бабушки и горячо поцеловала ее.

– Но надеюсь, – продолжала Элеонор, – Господь мне отпустит достаточно времени, чтобы увидеть тебя увенчанной короной Франции. Мне бы этого очень хотелось. Хотя Филипп Август не старый человек – и бодр, и здоров, и, дай Бог, проживет еще долго, но и твое время придет, обещаю тебе. А так как в тебе есть моя кровь, ты станешь великой королевой!


Погода улучшилась. Они смогли выбраться из горных ущелий и продолжить путь к берегам Луары.

Много бесед было еще между бабушкой и внучкой. Элеонора говорила, Бланш внимала ей, зная, что бабушка ставит себе цель подготовить ее к важной роли, какую ей придется сыграть на жизненных подмостках. И то, что ее избрали для этой миссии вместо Урраки, подогревало в Бланш решимость оправдать надежды старой королевы.

Иногда Элеонор охватывала печаль:

– Я боюсь… я очень тревожусь за мою семью. Слишком много раздоров! Мой внук Артур… мой сын Джон… оба заявляют права на корону Англии.

– А кто ее получит, миледи? – осведомилась Бланш.

– Джон уже водрузил корону на себя и никому не отдаст. Как может маленький Артур быть королем? Он еще мальчишка… Он даже не говорит по-английски и англичанам совсем не известен. Они не примут его. И все же… некоторым кажется, что у него больше прав.

– А вы на стороне Джона?

– Джон – мой сын. Он воспитывался в Англии. Мне страшно вообразить, какие потрясения начнутся, если Артур сядет на престол. Половина народа откажется ему присягать – мальчишке и иностранцу. Я терпеть не могла его мать, и что ж, теперь мы признаем ее королевой? Нет! Нет! Пусть уж лучше королем будет Джон.

– Вы сказали, что он и есть король, мадам.

– Да, я так сказала… но… Бретань этого не признает… И я боюсь, что король французский начнет помогать Артуру, и тогда ты и я… мы станем врагами.

– Я никогда не выступлю против вас, бабушка!

– Ничего не поделаешь, дитя! Ты обязана быть на стороне своего супруга, а он еще несамостоятельный юнец и должен поддерживать отца, а отец его зарится на Нормандию, как и все короли Франции еще с той поры, как один из них вынужден был отдать ее Ролло, вождю норманнов – пришельцев с Севера.

Будь уверена, дорогая, что пока Нормандия принадлежит английской короне, ни один король французский не ведает покоя. Это непреложная истина, и мы должны ее знать. Будем надеяться, что Джон удержит свои заморские владения, как удавалось это его предшественникам. Если бы Ричард был жив, он бы все собрал воедино!

– Вы говорили, мадам, что он почти не бывал в своем государстве.

– Да, это так. У него всегда на уме было лишь завоевание Иерусалима. Он не свершил то, о чем мечтал, но был близок… еще пара шагов, и он был бы там… Впрочем, несмотря на неудачи, он заслужил славу первого рыцаря христианского мира и лучшего полководца, когда-либо рожденного женщиной. Как бы Вильгельм Завоеватель гордился таким потомком!

Но он же, не сомневаюсь, отругал бы Ричарда за то, что тот бросил свое королевство на произвол судьбы. Ведь было время, когда его держали в плену в Австрии, и мы вообще не знали, где он, пока Блондель де ла Несль не обнаружил его места пребывания по песенке, которую они вместе когда-то распевали и услышанной им из окошка башни… и мы выкупили его, и он вернулся домой.

О, те дни! Они далеко в прошлом. А сейчас из сыновей моих в живых только Джон, и я очень тревожусь за Англию… и того, что там будет, я не хотела бы увидеть. И поэтому я возвращусь в монастырь… и воссоединюсь там с мужем, который и мертвый мне отвратителен, и с сыном, который тоже мертв, и кого я любила больше всех остальных детей своих, и буду ждать или конца… или…

– Или?.. – вырвалось у Бланш.

И тут Элеонор рассмеялась.

– Или случится нечто такое, что вновь заставит меня покинуть убежище. Например, если я опять буду нужна своей семье.

– И тогда, бабушка, дорогая, любимая, – воскликнула Бланш, – вы снова явитесь на помощь!

– И так будет всегда, пока еще эти старые кости способны шевелиться, – заключила королева Элеонор.


Весна уже давала о себе знать. Почки набухали и распускались, на елях зеленела свежая хвоя, луга покрывались первыми цветами, свирепые зимние метели остались лишь в воспоминаниях. Но в ярком солнечном свете стали еще заметнее морщины на лице старой королевы и нездоровая желтизна ее кожи. Если смена времен года бодрила юную Бланш, то, наоборот, она угнетала старуху, отбирая у нее остаток сил.

Путешественницы достигли берега Луары.

Здесь была развилка дорог – одна вела в Бретонь, в монастырь Фонтерволт, другая – в Париж.


Они остановились в замке, управляющий которого был несказанно рад принять у себя столь почетных гостей. Ведь одна из путешествующих дам – будущая королева Франции, а вторая – незабываемая Элеонор, вдовствующая английская королева.

После ночи, проведенной в гостеприимном замке, старуха Элеонор приняла неожиданное решение. Она, услышав о том, что архиепископ Бордоский находится где-то неподалеку, отправила к нему гонца, а затем позвала к себе Бланш.

Девочка вошла, преклонила колени, а когда старуха протянула к ней свои костлявые пальцы, она принялась ласкать их, гладить своими нежными детскими ручками.

Каждый проведенный вместе день сближал этих столь разных по возрасту и по жизненному опыту женщин.

Для Бланш бабушка стала больше чем наставницей и больше чем подругой. Ей казалось, что их души слились воедино и ничто их уже не разлучит.

Из уст старухи она узнала всю подноготную сущность бытия, тайные мотивы тех или иных поступков королей, скрытых тщательно и умело за ложными покровами. Мир открылся девочке, мрачный, жестокий, но и многокрасочный одновременно.

При кастильском дворе жизнь принцесс была безоблачна. Если б какой-то глупый сарацин посмел напасть, его тут же изрубили бы на куски одетые в стальные латы охранники. Нашествие мавров было лишь страшной сказкой, которой, по обычаю, пугали родители непослушных детей.

Картины реальной жизни были нарисованы бабушкой в жутко-багровых тонах, но Бланш ощущала, что именно это и есть истинная правда, и пусть это страшно, пусть неприятно, пусть она смердит отвратительно, но морщить носик и отворачиваться она не собиралась.

Она готова была после бесед с бабушкой встретиться лицом к лицу со всеми мерзостями жизни.

– Дорогое дитя! – вздохнула Элеонор. – Сколько мне надо было бы рассказать тебе, но мы расстаемся.

– Но не здесь и не сейчас… – с трепетной надеждой в голосе произнесла Бланш.

– Здесь… и очень скоро… – развеяла ее надежды старуха.

Явное огорчение и растерянность девочки опечалили старую королеву, но и польстили ей. Все-таки ее уроки запали в душу Бланш, и она смогла завоевать уважение и любовь хорошенькой и смышленой внучки, которой уготовано блестящее будущее.

Общение с этим юным созданием осветило и ее сумрачную старость.

– Я жалею, что не в лучшем виде предстала перед тобой. В мои годы долгие путешествия изнурительны. Восемьдесят зим промелькнуло у меня перед глазами. Если ты займешься подсчетом, сколько я видела коронаций, свадеб и похорон, то вконец запутаешься. Мне уже кажется, что я стара как наш мир. Натруженные кости молят о покое. Я хотела бы, но не могу сопровождать тебя в Париж. Моя смерть по дороге в столицу будет дурным предзнаменованием. Лучше я поспешу укрыться в своем убежище в Фонтерволте, улягусь на свое привычное ложе, а тогда уж буду раздумывать – уйти ли мне из мира живых или по-прежнему вмешиваться в их дела?

– Пожалуйста, не говорите так, мадам!

– Мы должны смотреть правде в лицо. Я пересекла половину Франции и одолела Пиренейские хребты, чтобы увидеть ту, кто будет скоро править французским королевством. И я рада, что так поступила. Иначе твоя сестричка уже въезжала бы в Париж… Но как только я тебя увидела, то сразу поняла, что мое путешествие и вмешательство не напрасны. Ты займешь предназначенное тебе судьбой положение.

Я вызвала архиепископа Бордоского, достойного человека, чтобы он сопровождал тебя далее. А мне остается сказать тебе последнее «прости», моя дорогая внученька!

Бланш зарыдала. Из старческих глаз королевы тоже потекли слезы, но она сразу же одернула и себя, и девочку:

– Не горюй! То, что было между нами – общие беседы, увиденные вместе восходы и закаты, ледяные ветры и цветение вишневых деревьев, – разве это не подарок Господа!

Я не уверена, что ты будешь счастлива, – я тоже никогда не была счастливой, но я побеждала многократно, а вкус побед сладок. И ты будешь побеждать. Есть такие люди, которые записывают деяния всех смертных, облеченных властью, и о нас обеих они обязательно упомянут…

Не плачь! Я еще не умерла. Если понадобится моя помощь, я всегда буду на месте, даже оказавшись на том свете, я попрошу у Господа разрешения оттуда давать тебе советы… во сне… или как-нибудь иначе… Утри слезы, стань красивой, Бланш, и подготовься встретить архиепископа Бордоского. С ним ты будешь в безопасности, как у Христа за пазухой.

Бланш и Элеонор расстались навсегда, и девочка впервые ощутила щемящую боль одиночества.

(обратно)

БЛАНШ И ЛЮДОВИК

Прощание с бабушкой обернулось для Бланш тяжким испытанием. Она чуть ли не заболела душевно, а архиепископ Бордоский оказался неважным лекарем. Его суровые наставления лишь усугубляли ее тоску. Он видел мир окрашенным только в два цвета – белое и черное, а картины, нарисованные Элеонор, были хотя и сумрачными, но дышали живыми красками.

Оставшись в одиночестве, Бланш начала размышлять о своем великом предназначении – управлять народом, а может быть, и не одним. Скоро ей предстоит встреча с женихом. Он был всего на шесть месяцев старше ее. Она родилась в марте 1188 года, а он в сентябре 1187-го. Значит, им обоим всего лишь по двенадцать лет.

Никаких чувств при мысли о свидании с будущим супругом она не испытывала, и, наверное, малолетний Людовик также был равнодушен к своей невесте.

Бланш накрепко заучила уроки бабушки. Женщина не менее важна в мировой политике, чем мужчина, и если он выбрал ее в жены, то и она выбрала его из всех прочих претендентов, и он должен быть доволен оказанной ему честью.

Ей нечего бояться. Оба они – и мальчик и девочка – будут под опекой короля Франции, такого же доброго и справедливого, как и отец Бланш.

После свершения брачной церемонии ее счастливое детство продолжится.


На третий день пути, после расставания со старой королевой Элеонор, архиепископ Бордоский вдруг объявил, что они, минуя Париж направятся в Нормандию, где Бланш должна встретиться со своим женихом.

– Но ведь тогда наше путешествие затянется до бесконечности! – возмутилась девочка.

– Таково распоряжение короля Франции.

– Странно… Мне сказали, что я буду венчаться в Париже. Все будущие королевы Франции сочетались браком в этом городе.

– Король приказал свершить церемонию бракосочетания в Нормандии.

Бланш была удивлена и обеспокоена. Ей сразу же захотелось, чтобы бабушка была рядом. Что-то непонятное творилось вокруг ее замужества с французским дофином. Может быть, всемогущий Филипп Август вообще не желает этого брака?

Архиепископ смотрел ей в глаза и, казалось, читал ее мысли.

– Вам нечего бояться. Ваша бабушка, великая королева Элеонор, отдала вашу судьбу в мои руки, и я оправдаю доверие, оказанное мне.

Священник был спокоен, но тревога не оставляла Бланш.

– Вам следует знать, что церемония происходит не во Франции потому, что эта страна в данное время отлучена Римом от церкви, и все браки, заключенные на ее пространстве, считаются недействительными.

– Из ваших слов я поняла, что Римский Папа рассердился на короля Франции. Были ли тому причины? – спросила умная девочка.

Архиепископ кивнул.

– Король прогнал от себя законную жену и лег в постель с другой женщиной, которую святейший отец не признал его супругой. Король пренебрег его вердиктом и обидел святейшество, заявив, что брак с Ингеборг Датской, благословленный церковью, не действителен.

Бланш уже была осведомлена о том, что значит отлучение от церкви. Такое несчастье было самым худшим из всех испытаний, которое могло выпасть на долю любого мужчины или женщины, рожденных в христианском мире. Но чтобы отлучили от церкви целое королевство – этого еще в истории не бывало.

– А почему король прогнал свою жену?

– Церковь утверждает, что это его каприз, она ему не понравилась. А он говорит, что обнаружил, будто она ему слишком близкая родственница, а такие кровосмесительные браки противозаконны. Они были связаны кровными узами с его первой, почившей в бозе супругой, а он якобы об этом раньше не знал. Его обманули, и теперь Филипп Август желает исправить ошибку и следовать неукоснительно установленному самой церковью закону.

– А где сейчас Ингеборг?

– Она путешествует по замкам и по монастырям, пока король спит в одной постели с Агнесс – женщиной, названной им своей женой, а страна пребывает под папским отлучением.

Бланш больше не стала задавать вопросов. Бабушка сказала ей правду – женщины сильно влияют на судьбы государств. Если такое великое королевство, как Франция, страдает от церковного отлучения из-за смены королем своей соседки по постели, то каково, значит, могущество женской юбки… корсажа… прически… и, конечно, ума женщины.

Но пока Бланш целиком находилась во власти мужчин – короля Филиппа Августа и его наследника. Ей надо до поры до времени помалкивать и покоряться им. Может быть, откроется и ее родственная связь с дофином и невесту выгонят с позором.

Кавалькада всадников и карета с принцессой свернула с прямой дороги в Париж. Их конечной целью была теперь Нормандия.


Наконец они увидели друг друга. Людовик выехал верхом навстречу невесте, и ничего не произошло при их свидании – как будто встретились не два юных, живых существа, а две деревяшки.

Он был не высок, но и не мал ростом. Он был в меру приятен и добр лицом и, наверное, смог бы оградить ее от нападок злых людей. Но он был никакой.

Так показалось ей.

А Людовик подумал, что его невеста слишком рослая, гибкая и сильная, что она сможет победить его в потасовке и ее надо остерегаться.

Но эта исходящая от нее сила ему пришлась по нраву. Людовик сразу ощутил, что она заполнит собой некое пустующее пространство в его душе, и, сложенные вместе, они превратятся в единое и могущественное, всепобеждающее существо.

Бок о бок они прогарцевали на лошадях до городских ворот Пер-Морт, а по дороге он признался ей, как с нетерпением ждал он прибытия невесты, и сообщил якобы по секрету, что они скоро вместе отправятся в Париж.

Его мальчишеская болтовня была забавна. Пока они сидели рядышком на пиру, Людовик говорил без устали, часто смешил ее и, кстати, поведал немало полезных сведений о придворной жизни.

– Нам обоим всего лишь по двенадцать лет, и мы должны многому научиться, прежде чем ты станешь… чем мы станем, – тут он поправился, – … способными к настоящему супружеству.

Его улыбка была очаровательной, и мальчик ей все больше и больше нравился.

Он рассказал ей, как ему живется в отцовских замках и дворцах, как много часов приходится уделять наукам. Учителя говорили ему, что, когда он женится, его супруга будет заниматься вместе с ним, и тогда ему не будет так скучна арифметика. Людовик поинтересовался, чему ее обучали в Кастилии, и обрадовался, узнав, что они проходили одни и те же предметы. Значит, во Франции их совместные уроки будут им не в тягость.

Ну и конечно, они будут часто прогуливаться верхом. Людовик обожал лошадей.

– А ты их любишь?

– Да, мой принц.

Он мог говорить о лошадях самозабвенно и до бесконечности. Эта тема ее мало волновала, но Бланш притворялась, следуя советам бабушки, ревностной лошадницей.

– Тебе не будет скучно при французском дворе, и ты не будешь одинока, – убеждал ее принц.

И он был прав, называя имена множества ее родственников, французских вельмож, и дядь, и теть, кузенов и кузин – и все они готовились к встрече с супругой дофина.

– И не страшись моего папаши, он не такое пугало, как его представляют некоторые… – Тут лоб мальчишки вдруг прорезала морщина печали. – Его многие не понимают, но он по-настоящему заботится о молодом поколении, о тех, кто будет править после него. Он полюбит тебя… Ему так хотелось, чтобы я скорее женился.

В эти мгновения Людовик выглядел несколько смущенно, а Бланш, вспомнив наставления бабушки, насторожилась. Впрочем, никаких оснований для тревоги не было. Король-отец, естественно, желал еще при жизни укрепить на троне свою династию, заимев на всякий случай внука. Но бабушка говорила, что не так все просто с правами наследования, и Бланш с похолодевшим сердцем начала расспрашивать Людовика о его сводном братце и сестричке, младенцах, рожденных от незаконной королевы Агнесс, из-за которой Францию отлучили от церкви.

Людовик при упоминании о мачехе лишь пренебрежительно пожал плечами. Бланш, в свою очередь, рассказала принцу о кастильском дворе и о забавной истории с подменой невест.

– Я рад, что не Уррака, а ты, Бланш, приехала сюда.


…Через три дня, в воскресенье, на паперти церкви Пер-Морт состоялось бракосочетание.

Оно было достаточно торжественно, если не принимать во внимание, что король Франции Филипп Август на нем не присутствовал. Однако прихожане столпились возле символически опечатанного папской властью храма и одобрительно встретили и проводили пару молодоженов. Какие они прелестные оба – девочка и мальчик, – разве воспрещено пожелать им счастья в будущей супружеской жизни?

Они начали свой совместный жизненный путь на смирных лошадках, двигаясь бок о бок по дороге, занятые детской беседой, радостно улыбаясь друг другу, а рядом с ними меж зеленых весенних берегов спокойно текла голубая Сена.

И каждое селение встречало их праздничным звоном колоколов, несмотря на папский запрет. Но колокола замолкали, как только кортеж приближался к храму на четверть мили.

– Отлучение действует. Мы с тобой, Бланш, как проклятые… Тишина должна сопутствовать нам, – объяснил жених удивленной невесте. – Эта глупость прекратится, как только отец послушается Римского Папу и прогонит Агнесс, но он этого никогда не сделает.

– И Франция останется без церквей?

– Никто не знает, чем все это кончится. Святейший Папа упрям, а мой отец еще упрямее. Люди опасаются, что Господь разгневается на них обоих. Они уже обвиняют отца в том, что чума пришла в нашу страну.

– А он ее любит?

– Кого?

– Агнесс.

– Он от нее без ума. Скоро ты сама в этом убедишься.

– Как страшно… – У Бланш озноб пробежал по телу. – Остаться без покровительства Божьего.

– Никто не знает, почему отец прогнал Ингеборг и взял в жены Агнесс. Все говорят – это дьявольское наваждение.

Общая боязнь неких таинственных чар, свойственная детям, еще больше сблизила их. Бланш трепетала, представив себя брошенной ненавидящим ее мужем в затхлый, сырой монастырь, но юный Людовик был так добр, ласков… И еще много лет пройдет, прежде чем они встретятся в королевской спальне под балдахином супружеской кровати. И кто тогда будет главенствовать – женщина или мужчина? Бабушка утверждала, что женщина, и Бланш хотелось бы ей верить. К тому времени и Франция освободится от папского отлучения и вздохнет с облегчением.

Вот, наконец, они переправились через Сену и оказались на острове, названном великим Цезарем Лютенцией, то есть «грязным островком», потому что он нигде так не испачкался в топкой грязи, как здесь, на месте будущего города Парижа.

Людовик приосанился, въезжая в столицу. Он любил Париж и знал, что когда-нибудь эта старая Лютенция станет его собственностью, как и все французское королевство.

Прославленный Юлий, поразившийся двенадцать веков тому назад обилию грязи на острове посреди Сены, давно канул в Лету, а грязь еще осталась. Но Людовик все же гордился своей столицей.

– Мой отец многое сделал для украшения Парижа. За время его правления город преобразился. Веками Париж утопал в грязи, а отец очистил его. Он однажды, выглянув из окна дворца, вдруг возмутился жалким обликом столицы. И тут же принялся за благое дело.

Прежде всего он запретил крестьянам въезжать в город на телегах с живностью и овощами, если колеса у них были облеплены грязью. Крестьяне отмывали колеса и только после этого получали разрешение на въезд и торговлю. И дурные запахи неприятно действовали на отца, заставляли его кашлять и сморкаться. Он приказал смыть весь навоз и всю гниль, и рассказывают, что Сена потом на целый год почернела и провоняла вплоть до Руана.

Денег на это потребовалось очень много, но он созвал богатых горожан и сказал им, что «город на грязи», то есть Лютенция, по выражению Цезаря, плохое название для столицы французского королевства и, если они не раскошелятся, придется им перебраться в провинцию и лишиться покровительства короля. Они поняли, что отец прав, потому что в Париже уже свирепствовали холера и прочие болезни. И мух развелось множество, и тараканов, и крыс. Один купец – отец часто упоминал его фамилию, но я не запомнил, кажется Жерар де Пуасси, – сразу пожертвовал одиннадцать серебряных марок, чтобы соорудить в Париже каменные мостовые, и ты теперь можешь ими полюбоваться.

– Народ должен быть благодарен твоему отцу.

Людовик улыбнулся:

– Ты знаешь, как это бывает. Сначала горожане злились, что все на улицах перевернуто вверх дном, а потом, когда появились каменные мостовые и тротуары, тут же забыли, что недавно еще утопали в грязи, и занялись подсчетом расходов. Не жди благодарности от подданных – таков наш королевский печальный удел. Мой отец печется о своем государстве. Его единственная мечта – вернуть ему былую славу и величие, как было при Карле Великом. Но он – человек и способен любить. Поэтому он никогда не откажется от Агнесс, пусть это будет стоить ему потери многих владений и даже короны.

– Я начала уважать твоего отца, даже еще не увидев его.

– Когда ты с ним встретишься, то поймешь, какой он замечательный человек. Ко мне он всегда был добр. Он вспыльчив, но быстро отходит. Он великий король, поверь мне! И он сражался в крестовом походе.

– Я знаю, он был там, в Святой земле, с моим дядюшкой Ричардом. Бабушка рассказывала мне, что они даже на какое-то время крепко подружились.

– Это правда. Ему нравился Ричард Львиное Сердце, хотя они считались врагами. Все короли Франции и Англии исконно враждовали… так уж на роду им было написано… из-за английских владений во Франции.

– Неужели им не суждено никогда помириться?

– Только если Англия вернет эти земли французской короне. Нам с тобой надо принять эту извечную вражду как неизбежное зло и жить с тяжелым камнем в душе. Посмотри на эти громадные стены, окружающие Париж. Мой отец воздвиг их, опасаясь английского нашествия. И многие города в стране имеют такие же укрепления.

Бланш с трепетом разглядывала эти каменные свидетельства непрестанной тревоги народа и короля за свою судьбу.

Они достигли Ситэ, и здесь, на ступенях дворца, она впервые увидела своего знаменитого свекра.

Он был высок и выступал с истинно королевским достоинством. Густая рыжая борода украшала его, скрывая резкую костистость лица. Взгляд серых глаз пронзал, словно острый меч.

Этим наводящим жуть взглядом Филипп Август окинул ее фигурку и, похоже, остался доволен.

Затем он обнял невесту сына, назвал своей дочерью и представил придворным.

Король громко провозгласил, что верит в ее счастливое замужество и обязуется охранять ее, по мере сил своих, от всяческих напастей.

Позади него стояла молодая, красивая, изящного сложения женщина, – вероятно, это была та самая пресловутая королева Агнесс, из-за которой всю страну отлучили от церкви. Когда настал ее черед, она доброжелательно приветствовала Бланш.

Девочке показалось, что король и его супруга живут в полном согласии, и это согрело ее сердце.

Так как церковная церемония была отменена вердиктом Папы Римского, то обошлись без нее.

Невесту сразу препроводили в пиршественный зал и усадили на жесткий с прямой спинкой стул между женихом и его отцом. Агнесс заняла место слева от короля. Встречаясь взглядом с Бланш, она ободряла девочку лучезарной улыбкой.

Стол ломился от блюд с яствами, о которых Бланш раньше не имела представления. Слуги и служанки, одетые в великолепные наряды, накладывали кушанья на тарелки и быстро уносили недоеденное, едва гость успевал что-то распробовать. Музыканты играли, а менестрели распевали песни, но делали это негромко и ненавязчиво, лишь бы заглушить чавканье приглашенных.

Бланш ела, запивала еду вином, откликалась улыбкой на тосты, произносимые в ее честь, и пыталась уже сейчас, за первым пиршеством, приноровиться к нравам чужого ей двора.

И вкус блюд, и запахи приправ – все было ей внове и отличалось от того, что подавалось к столу в Кастилии. Но бабушка предупреждала Бланш, что таков удел принцесс – стать своей среди чужих.

Жених потянулся к ней с наполненным до краев бокалом и заявил:

– Нет лучшего вина, чем вино Франции! У нас его умеют делать.

Король Филипп Август благосклонно взглянул на юную парочку, и девочка под его взглядом осушила половину бокала.


Она быстро освоилась с придворными порядками. Людовик помогал ей во всем и был отличным товарищем. Они вместе посещали уроки доверенных учителей, которых Филипп Август собрал по всей Европе. История, география были основными предметами – их в первую очередь должны изучить и будущий король, и будущая королева. Их ум был свеж и восприимчив к наукам. И оба они понимали, что все, что происходит в разных частях христианского мира и даже далеко за его пределами, касается их непосредственно, как наследников престола самого могущественного из европейских государств. Литература и музыка тоже входили в список предметов, изучаемых принцем и принцессой. Короли обязаны были выражать свои мысли не только четко, но и с остроумием и в приятной для слуха подданных форме.

От того, что они обучались вместе, уроки были легки и знания быстро усваивались. Людовик заменил для Бланш ее дорогих сестричек. Впрочем, она постоянно получала добрые вести из дома. Родители сообщали ей только о радостном – Беренгария благополучно родила, а Уррака обручилась и скоро станет королевой Португалии.

«Я горжусь всеми тремя моими девочками, – писала королева-мать, – а тобой, Бланш, больше всех, ибо Франция – истинный бриллиант!»

Дворец, как ни странно, был заполонен детьми. Филипп Август любил детей, и сыновья и дочери благородных вельмож воспитывались при дворе и жили под гостеприимной крышей королевского дворца в уюте, безопасности, в тепле и в сытости. Не было ни одного знатного дворянина во Франции, кто бы не счел величайшей честью для себя отправить своего отпрыска на воспитание ко двору. Кроме двух детей Филиппа от Агнесс, там еще подрастали два его побочных сына, и ко всем детям он относился ровно и благожелательно.

Но, конечно, Людовик был его любимцем. Однажды, оставшись наедине с Бланш, он обратился к ней:

– Ты должна заботиться о нашем Луи. Он никогда не отличался крепким здоровьем. Когда ему было два годика от роду, мы чуть не потеряли его. Мне пришлось прервать крестовый поход и вернуться, так как я опасался, что он не выживет. С тех пор я внимательно слежу за его самочувствием.

Бланш заверила короля, что будет делать то же самое.

Жених и невеста часто выезжали на совместные прогулки верхом, и король убедил Агнесс, что такое общение гораздо полезнее детям, чем если бы наскоро уложить их в брачную постель.

Его метод воспитания имел успех, ибо Бланш и Людовик сблизились и души не чаяли друг в друге.

Принцу нравилось показывать ей самые потаенные уголки Парижа и рассказывать легенды об этом городе.

Он мог бесконечно хвастаться мостовыми, устроенными его отцом на улицах, мостами через Сену и первыми каменными плитами, опущенными в ее топкие берега для сооружения будущих набережных. Тишина и безлюдье вокруг многочисленных храмов не смущали его. Все скоро образуется. Церкви не могут существовать без денег прихожан, и к тому же дети за грехи отцов не отвечают.

Он был радостен и сиял довольством, этот маленький принц, и любовался своей хорошенькой девочкой-женой.

Они посетили кладбище возле храма Всех Святых, окруженное высокой стеной.

– Это мой отец приказал так сделать, узнав, что покой мертвых часто нарушается. Раньше пьяницы устраивали веселые попойки среди могил, а потом засыпали в склепах или даже в заготовленных для погребения гробах. Отец воздвиг стены и приказал держать ворота на крепком запоре и установил охрану. Мертвые нуждаются в покое, и надобно уважать их сон. Так сказал мой отец.

Бланш кивнула, полностью соглашаясь с принцем.

– Твой отец – хороший король.

– Мне бы хотелось стать таким же… – Мальчик вдруг погрустнел. – Но ты должна помочь мне… Боюсь, что ты не сможешь.

– Но почему? Ведь ты так же умен и даже добрее, чем твой отец.

– У меня нет королевских качеств, – вздохнул Людовик, но тут же просветлел. – Но если мы будем вместе…

– То мы победим все и всех! – воскликнула Бланш в порыве любви к своему юному супругу.

Не осознавая, что она делает, девочка вскочила на холмик чей-то безымянной могилы и, став на голову выше мальчика, возложила свою детскую ручку на его темя.

– Клянусь, что я буду тебе вечной помощницей, вечной спутницей в твоих странствиях, союзницей в войнах. И когда настанет время тебе править Францией, я буду стоять за твоей спиной и помогать тебе во всем.

Людовик смотрел на нее с обожанием, которое нельзя было выразить никакими словами.

– Думы о том, что мне придется управлять королевством, так угнетали меня, пока не появилась ты.

– Нам нечего бояться, раз мы вместе!

Они не поцеловались, даже не обнялись – ведь они были еще детьми, но любовный союз был между ними заключен.

А затем они вскочили в седла и погнали своих лошадей, обмениваясь счастливыми улыбками, к отцовскому дворцу.

Людовик постоянно хвастался перед Бланш своим достойным уважения родителем. Посещение городского рынка вдохновило его на новые дифирамбы.

– Еще древние галлы устроили здесь рынок. Но веками он был похож на выгребную яму. А посмотри теперь, каким надежными стенами обнес его мой отец, какие ворота он воздвиг для вывоза мусора и какие запоры из прочного железа распорядился навесить, чтобы купцы не опасались за сохранность товаров, оставленных здесь на ночь. Мой отец заботится о любой мелочи, о каждом простолюдине. А ведь он еще и величайший полководец. Огромные армии подчиняются его малейшему приказу. Ни одна овца во французском королевстве не заблеет и не родит ягненка без его ведома.

– Да, твой отец великий король, – согласилась Бланш, немного уставшая от бесконечных славословий. – Но люди никогда не оценят своего властителя, пока он не умрет. Это грустно, но такова истина, – Бланш дословно повторила изречение старой Элеонор. – Дай Бог, чтобы ты продолжил добрые дела своего отца, Людовик, и тогда все это зачтется нам на том свете, когда мы предстанем пред грозным Судьей.

Людовик хотел было перекреститься, но поспешно опустил руку.

– Мы все еще отлучены от церкви, – объяснил он, но в утешение тут же добавил: – Но у нас много лет впереди, и, надеюсь, Божья благодать еще к нам вернется. Мой отец не так уж стар. Еще лет тридцать он просидит на троне, и нам пока нечего тревожиться за себя.

– Тридцать лет! – вскричала Бланш. – Это же почти целая жизнь. А что мы с тобой будем делать все это время?

– А тебя испугал столь долгий срок?

– Нет, конечно. Мне с тобой хорошо.

Беседа вроде бы забылась, но в памяти Бланш остался неприятный осадок. Неужто власть и корона от нее так далеки?

По возвращении во дворец они умылись, покушали и явились на очередной урок.

Наутро состоялась новая их прогулка. На этот раз к строящемуся храму Парижской Богоматери.

– Мой отец сказал, что это будет девятое чудо света.

– Он собирается прожить еще тридцать лет и увидеть воочию, как свершится его замысел. – Особого восторга в голосе Бланш не ощущалось.

– Мой отец любит Париж и все отдаст за то, чтобы он стал прекраснейшим городом на свете.

Бабушка советовала ей никогда не перечить мужчинам. Пусть они тешутся иллюзиями.

Ричард Львиное Сердце, красавец из красавцев, доблестный из доблестнейших, кончил жизнь нелепо – пал от случайной стрелы, выпущенной неумелой рукой. Женщина должна знать, что мужчины, даже носящие корону, чаще всего погибают преждевременно, раньше отпущенного им Богом срока.

Бланш знала, что когда-нибудь ей придется оплакивать мертвых и видеть, как коронуют новых властителей страны, но пусть это будут ее дети. Хотя дети тоже не подарок. В памяти ее запечатлелись рассказы бабушки о том, как сыновья – Ричард Львиное Сердце и Джон Безземельный – восстали против своего отца – Генриха Второго, правителя сильного и мудрого, и в конце концов свели его в могилу.

В этом хаосе вражды и несправедливости, воцарившемся в мире, разобраться, кто прав, а кто виноват, девочка, конечно, не могла, но размышления на подобную тему не давали ей заснуть, и часто только к рассвету приходил к ней желанный сон.

Однажды Бланш познакомилась при дворе с красивым мальчиком по имени Артур. Он был ровесником ее супруга. Оказалось, что Бланш и Артур в близком родстве. Он, герцог Бретонский, был сыном Джеффри, старшего брата правящего теперь Англией Джона Безземельного. Джеффри отдал Богу душу после первой же битвы, когда все три сына Генриха Второго вдруг пошли на родителя войной. Счастья это им не принесло. Джеффри пал в сражении, Ричард Львиное Сердце, хоть и стал героем рыцарских баллад, процарствовал недолго и сгинул как-то нелепо, а Джон… Джону не устают перемывать косточки все кому не лень. Бланш все лучше теперь понимала затаенную тоску своей бабки Элеонор – матери этих трех непутевых сыновей. Она с интересом разглядывала бледного подростка, внука, о котором бабушка так редко упоминала за время их совместного долгого путешествия через Пиренеи и половину Франции.

Он был похож на растение, хранимое в темном подвале.

Филипп Август тщательно оберегал его, а Людовик поведал Бланш, что убийцы, посылаемые Джоном, охотятся за ним и в любой момент могут задушить или отравить мальчика. Ведь он воистину законный наследник короны Англии, а Джон лишь узурпатор.

– Мой отец еще не решил, поддержать ли права Артура и объявить войну Англии, или ждать более удобного момента.

Бланш жадно впитывала в себя, что говорилось окружающими. Она уподоблялась шкатулке, где хранятся под замком многие секреты. Делилась она своими мыслями лишь со служанкой Аминтой, вывезенной ею из кастильского замка.

Но не из-за простого любопытства она так поступала. Ей казалось, что, чем больше она будет знать о дворцовых тайнах и династических хитросплетениях, тем полезнее она станет возлюбленному своему супругу, когда он начнет править самостоятельно.

Да и вообще многое может случиться. Вдруг чума откроет ей дорогу к трону!

Она наблюдала пристально за принцем Артуром и мысленно сравнивала его с Людовиком. По всем статьям Людовик превосходил сверстника. Артур пленял нежностью внешнего облика, но был нагл в манерах, что для Людовика было несвойственно. И мозгов у Артура в голове явно не доставало. Артур считал, что Англия упадет в его руки, как перезревшее яблоко, только подует ветер, а Бланш уже поняла, что короны таким чудесным способом не оказываются на головах принцев.

Разглагольствования Артура о его скором торжественном въезде в Лондон и о том, как дядюшка Джон добровольно уступит ему корону, наскучили юной парочке. Бланш попросила своего смышленого не по годам супруга проверить, насколько основательны притязания хвастунишки. Людовик незамедлительно провел расследование и поделился его результатами с женой.

– Если б Джеффри Плантагенет был коронован, то сын его Артур считался бы первым наследником престола. Но Джеффри имел несчастье или глупость пасть в сражении еще при жизни своего папаши Генриха Второго, а Генрих, умирая, не назначил себе преемника, потому что обиделся на всех своих мятежных сыновей. Второй его сын – Ричард Львиное Сердце, сел на трон, минуя Артура, а так как он не успел завести потомства, сражаясь все время в чужих странах, то после его гибели корону захватил Джон. Дело настолько запутанное, что даже ты имеешь какие-то права на престол, как внучка Генриха Второго.

– Но у Джона могут родиться наследники.

– Если Джон такой плохой правитель, как о нем говорят, то англичане могут и не принять его наследника. Но, впрочем, это не наша с тобой забота, дорогая Бланш. Моему отцу не нужна Англия, а только английские владения во Франции. Если он вернет Нормандию и Пуату французскому королевству, то великая тяжесть спадет с наших плеч и будет восстановлена справедливость. Отец печется о благе всех своих подданных и о нас с тобой, Бланш.

– Я готова во всем следовать его наставлениям, – горячо поддержала принца его юная супруга.

– И правильно поступишь, потому что они мудры.

Людовик смотрел на жену с обожанием, она отвечала ему таким же взглядом. Плотской любовной пылкости они еще не испытывали, хотя иногда уже ласкали друг друга, касаясь испуганно и осторожно не совсем сформировавшихся тел. Взаимная страсть вот-вот должна была вспыхнуть…

Но еще раньше разгорелся пожар войны.

Филипп Август объявил, что выступит на стороне принца Артура и разместит гарнизоны во всех крепостях Бретани, а также направит войска в Пуату, Анжу, Мэн и Турень. Замысел французского короля был грандиозен, и от такой угрозы – правда, пока высказанной лишь на словах – король Джон должен был запаниковать.

Ожидалось, что Хьюго де Лузиньян, лишившийся по вине Джона красавицы невесты, присоединится к походу.

– Вот и война началась, – грустно поведал Людовик своей жене-подружке.

– И ты отправишься на войну?

– Мне стыдно признаться тебе, Бланш, но отец запрещает мне участвовать в сражениях. Он дорожит мною… но это слишком тягостно. Скажи честно, ты презираешь меня?

Она притянула его голову к себе, поцеловала сначала макушку, скрытую под шелковистыми, еще по-детски нежными волосами, потом прижалась губами к его губам.

Этот поцелуй ознаменовал начало их будущей близости.

– Я не отпущу тебя, Людовик! Ты нужен мне!

Да, он был ей нужен – и как спутник на тернистом жизненном пути, и как орудие для осуществления ее пока еще неясных, но, несомненно, грандиозных замыслов. Столкновение Бланш и молодой английской королевы Изабеллы было предначертано самой судьбой.


Они встретились в Париже, куда Филипп Август пригласил Джона с супругой и представил им дофина и его юную жену.

Бланш навсегда запомнила первое появление во дворце великолепной Изабеллы. Когда они вошли в огромный зал для приемов рука об руку – ничтожный Джон и красавица королева, – взоры всех присутствующих обратились только на нее. На ней искрилось столько бриллиантов, что можно было ослепнуть. Но ей ни к чему были драгоценности! Ее глаза, слегка удлиненные, чуть прикрытые пушистыми темными ресницами, таили в своей глубине такой вулканический огонь страсти, что любой мужчина, встретившись с нею взглядом, тут же цепенел.

Всем стало понятно теперь, почему король Джон, повстречав такое волшебное создание в лесной чаще, немедленно пал к ногам Изабеллы, предложил ей делить с ним корону и постель и прогнал прежнюю свою супругу – хорошенькую, но неприметную Хадвизу Глочестер.

Изабелла принимала всеобщее восхищение как должное, со снисходительным равнодушием. А иного и быть не могло. Если Бог вознамерился создать совершенную женщину, то Он своей цели добился. И Бланш, и все прочие должны возблагодарить судьбу, что им позволено лицезреть воочию подобное чудо.

В дни визита коронованной четы Филипп Август был благодушно настроен, проявлял отменную вежливость и воздавал высоким гостям все необходимые почести.

Однако дружеское общение двух королей могло в любое мгновение обернуться ссорой. В королевском дворце ощущалась тревога. Словно воздушную шелковую ткань набросили на лезвие остро отточенного меча и вот-вот она распадется, разрезанная напополам.

Пока шли пиры, осушались кубки и поедалась в неимоверном количестве жареная дичь, Бланш наблюдала за Изабеллой, а та, в свою очередь, хоть сама и была предметом всеобщего внимания, обращала взгляд на жену дофина. Ведь когда-нибудь эта девочка станет королевой соседнего с Англией могущественного государства.

Изабелла не скрывала, что относится с некоторым презрением к несведущей в любовных делах девственнице. Бланш была достаточно хороша собой, но опытная Изабелла сразу догадалась, что Людовик еще не испытал желания насладиться ее прелестями.

А у Бланш эта яркая, соблазнительная женщина вызывала острое любопытство. Она слышала рассказы о том, что Джона невозможно вырвать из объятий супруги для государственных дел и он пребывает постоянно не в духе, если рядом с ним нет его пленительной женушки.

Странно! Ведь Изабелла всего лишь на год с небольшим старше Бланш, а сколько она уже успела познать в жизни.

Королева явно издевалась над принцессой, когда между ними произошел вроде бы любезный разговор.

– Вы так молоды, а уже замужем, – обратилась Изабелла к французской дофине.

«Что означает это скромное опускание пушистых ресниц и едва заметная заговорщическая улыбка? К чему она клонит?» – терялась в догадках Бланш.

– Как обстоит дело с принцем? – поинтересовалась Изабелла.

– Спасибо, он не хворает… чувствует себя хорошо.

Услышав такой ответ, Изабелла рассмеялась.

– Я не имела в виду его здоровье, а нечто другое. Конечно, он еще мальчик. Джон гораздо опытнее… и искуснее… Более, чем мог оказаться, я уверена, мой прежний жених Хьюго Лузиньян.

– Искуснее… в управлении государством? Так и должно быть. Ведь он король.

– Вы не поняли меня, Бланш. Какое вы еще дитя!

– Людовик так не считает. Мы обсуждаем с ним дела королевства, и даже сам король-отец иногда спрашивает у меня совета.

Изабелла насмешливо кивнула.

– О, значит, я ошиблась. Вы уже не дитя… во всех смыслах, вероятно. Внешнему впечатлению никак нельзя доверять.

Тут она обратила взор на подошедшего Людовика и сразу же смутила юношу, возложив свою белоснежную прекрасную руку на его худенькое запястье.

– До чего же вы хороши собой, Людовик! Не могу не признаться в этом вслух! Убеждена, что когда-нибудь народ назовет вас Людовиком Красивым.

– Не думаю, – заявил Людовик, чуть отстраняясь. – Мне это имя не подходит, да и не нравится. Я предпочел бы зваться Храбрым… или Справедливым.

– Возможно, вы заслуживаете все эти три прозвища. Кто знает?

Она часто взрывалась смехом во время их беседы и позволяла себе намеки на нечто, непонятное Бланш и Людовику. Она заговорила о своем муже, о том, как злится он, повсюду выискивая ее.

– Если б он увидел, что я сейчас делаю, – и она обняла Людовика за плечи, – он немедленно убил бы вас, милорд.

– Тогда он безумец, – откликнулась на слова королевы Бланш. – Ему следует обрушивать свой гнев на врагов, а не растрачивать его попусту.

– Он посчитал бы вашего мужа злейшим врагом, если б узнал, что я проявляю к нему интерес.

Дети понимали, что Изабелла подстрекает их к чему-то, им неизвестному, к каким-то поступкам. Бланш еще подумалось: «Не хочет ли королева влюбить в себя Людовика?»

Когда они остались наедине, она сказала об этом мужу.

– Ей очень хотелось услышать от тебя признание, что она прекраснее всех на свете, что я перед ней – ничто.

– Такого я никогда не скажу!

– Но она добивается, чтобы хотя бы ты так подумал.

– Я так не подумаю, потому что… ты моя жена.

Бланш одарила его нежной улыбкой.

– И так будет всегда?

– Всегда, – пообещал Людовик.

Он внезапно схватил ее руку и покрыл поцелуями. Раньше Людовик не вел себя подобным образом. Она поразилась, но не слишком… Почему-то, в глубине души, Бланш ожидала от него этого взрыва чувств.

Присутствие Изабеллы, ее насмешки, лукавое заигрывание с Людовиком, таинственные намеки произвели некую перемену в их отношениях, разбудили в них обоих то, что раньше тихо дремало.

И еще до того, как Изабелла и Джон покинули дворец, молодые люди уже предавались любви в объятиях друг друга.

Они вмиг распрощались с детством. Новые волшебные ощущения полностью охватили их, они утонули в этом океане чувств. Филипп и Агнесс снисходительно поглядывали на них.

– Они наконец-то влюбились, – сказала Агнесс.

– Вероятно, у нас скоро появится наследник престола, – сказал Филипп.

– Но все же не слишком ли она молода для материнства? – засомневалась Агнесс.

– Моя дорогая Агнесс! – твердо заявил король. – Принцессам положено рожать детей, как только они обретают эту способность. И никого не интересует, готовы ли они к материнству или нет!

Сама Агнесс пребывала в печали. При совместных выездах с королем в город она замечала, с каким молчаливым укором смотрят на нее люди, обвиняя ее в несчастье, которое она навлекла на страну. Быть отлученными от церкви – нет тяжелее испытания для народа. И если бы сейчас разразилась война, неизвестно, как повела бы себя на полях сражения армия Филиппа и каких успехов он мог бы добиться без Божьего покровительства.

А война была неизбежна. Как Агнесс ненавидела короля Англии и его преждевременно созревшую юную женушку-потаскушку! У нее эта парочка вызывала омерзение, а Джон вообще показался ей чудовищем. Он был способен на любую подлость и на любое злодейство.

То, как он обошелся с Хьюго Лузиньяном, нельзя простить ни ему, ни его супруге. Та явно была готова лечь под кого угодно ради удовлетворения собственного тщеславия.

Хьюго собирается поднять своих друзей и сторонников против Джона, а Филипп был не из тех, кто упускает возможность ударить по врагу в выгодный для себя момент. Агнесс чувствовала приближение войны. Филипп как-то сказал ей, что относится к Джону без уважения.

– У него корона слабо держится на голове. На что отец его был великим воином и мудрым правителем, и то ему частенько приходилось нелегко. Сыновья предали его, и он сам был в этом виноват. Грехов он понаделал множество и ошибок еще больше. Нельзя ссориться с родственниками, а он враждовал с ними и даже с супругой. Вот семейные раздоры и подкосили его. Если бы у него хватило здравого смысла поддерживать хорошие отношения с супругой и сыновьями, то он не кончил бы так печально. Впрочем, они все – один к одному – змееныши. Банда развратников и подлецов, кроме, может быть, Ричарда.

При воспоминании об этом рыцаре выражение лица у Филиппа смягчилось. Так бывало всегда, лишь речь заходила о Ричарде Львиное Сердце.

– Ричард ни разу не солгал, не сфальшивил. Человек двух слов – «да» и «нет» – так мы в шутку его окрестили. Если он сказал «да», то это означало именно «да», и ничто другое, а если «нет», так – «нет». И говорил он прямо со всеми и всегда, без лукавства. Дураком он был порядочным, каких мало, но и храбрее воина еще не рождалось на свет. И, Боже, как же он был красив! Я не встречал мужчину красивее и думаю, что и не встречу. Но все это в прошлом, а сейчас нам приходится иметь дело с его братцем, мерзавцем, недостойным даже лизать сапоги старшего брата. Если б Ричард остался жив! Ему следовало бы жить и править долгие годы! Зачем Господь свершил такую несправедливость и подсунул нам проклятого Джона!

– Ты думаешь, он затеет войну? Осмелится ли он?

– Ему надо защищать свой шаткий трон от Артура, который собрал верных людей, ждущих только приказа выступить. Хьюго де Лузиньян непременно будет рядом с Артуром и поддержит его.

– А ты, Филипп?

– Когда наступит момент, я не останусь в стороне. Ты знаешь, что моя давняя мечта – вернуть Нормандию в лоно Франции, где ей место. Я сделаю Францию такой великой, какой она была при императоре Карле!

Агнесс грустно кивнула.

Он взял ее за руку, улыбнулся. Трепетное пламя свечей освещало их лица.

– Разговор о войне тревожит тебя, любимая, а я не хочу, чтобы ты тревожилась. Забудем о ней и вспомним, что мы счастливы и нам хорошо быть вместе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы осчастливить тебя и отблагодарить за радость, которую ты мне доставляешь.

Она тут же подумала: «Тебе, но не Франции. Мы радуемся нашему счастью, когда вся Франция в горе».

Агнесс настолько истерзала себя, что, ничего не говоря королю, послала личное письмо Папе Римскому, в котором умоляла Его Святейшество снять церковное отлучение.


«Я люблю своего супруга, – писала она. – И моя любовь к нему – это чистая любовь. Когда я выходила за него замуж, то не знала ничего о церковных канонах. Я верила, что стала супругой Филиппа по закону. Молю Вас, святой отец, снять отлучение и позволить мне остаться рядом с человеком, кого я называю мужем своим».


Иннокентий ответил, что верит в ее личную невиновность и сочувствует ей, но суть в том, что Филипп женат на Ингеборг, и поэтому, пока он живет с Агнесс, отлучение не может быть снято.

Агнесс была в отчаянии. Она вновь написала Папе, напомнив в послании, что у нее двое детей от Филиппа – маленький Филипп и Мария, и если она покинет мужа, то сама признает их незаконными. Так поступить она не в силах. Пусть лучше она скончается без отпущения грехов, но не ввергнет в беду своих малюток.

Римский Папа ответил ей незамедлительно.

Его Святейшество считает Агнесс доброй и благочестивой женщиной, введенной в заблуждение по незнанию канонов церкви. Римский Папа разделяет ее озабоченность судьбой своих детей, и поэтому, если она покинет короля и уйдет в монастырь, Святой Престол объявит их законными, ибо она считала их таковыми, когда они рождались.

Но в одном Папа был неумолим – церковное отлучение не будет снято, пока Агнесс и Филипп не расстанутся навсегда.

Дворец погрузился в мрачное оцепенение. Король заперся в своих покоях и ни с кем не общался. Агнесс уехала из Парижа.

Она убедила себя, что должна спасти Францию от неминуемой гибели, которая ей грозит, если отлучение не будет снято.

Она решила принести великую жертву.

Филипп, меряя шагами тесную комнату, где он уединился, клял себя и оправдывался перед собою, зная, что Агнесс поступает так и ради него, и ради Франции. Ее любовь не угасла, но она пожертвовала любовью. Но иного выхода не было.

С ужасом он представлял себе, как выйдет сражаться во главе армии, заранее знающей, что ее ждет поражение. Благо Франции дороже чувств короля и королевы, и жертва была необходима. И все же…

Он не мог смириться с мыслью, что потерял Агнесс.

Филипп проклинал свой злосчастный рок. Почему он обречен терять всех тех, кого полюбил?

Любил ли он Изабеллу, мать Людовика? Не очень уж страстно, но она была очаровательным созданием, мягким, добрым… Иногда он улавливал в Людовике схожесть с матерью.

Ей было всего шестнадцать, когда Людовик родился. Почти столько же, сколько сыну сейчас, а скончалась она, когда ребенку исполнилось два года. Она недолго прожила замужем за Филиппом, но овдовевший король сильно горевал по ней.

Затем он потерял Ричарда Львиное Сердце, друга, который был ему даже ближе, чем супруга Изабелла. Он часто думал о Ричарде, особенно в последнее время. Иногда в памяти всплывали счастливые мгновения их истинно рыцарской дружбы, иногда бешеные ссоры…

Любовь и ненависть сплетались воедино в отношениях между собой двух монархов. А с Ричардом и нельзя было иначе. Он то раздражал всех соратников до предела своей необузданной отвагой, а подчас и просто глупостью, то вызывал к себе самое нежное участие.

Филипп скорбел, потеряв Ричарда, но страшнее всего ему было, когда он едва не лишился сына.

Вскоре после кончины Изабеллы мальчик тяжело заболел и уже был почти у порога смерти. Филипп спешно возвратился из Святой земли, оставив там Ричарда одного сражаться против сарацин. Покинул друга ради сына.

Людовик поправился, и отец перенес всю свою нерастраченную любовь на него. И сейчас он продолжал любить его. Он сам не мог объяснить, почему так дорог ему этот мальчик, по какой причине столько радости он доставляет ему, хотя и огорчений тоже из-за своей хрупкости и мягкости характера?

Филипп гадал, какой король из него получится. Мальчик был похож на своего деда, который был слишком чувствителен и добр для правителя. И все же он своим бесспорным обаянием заслуживал любви, и Филипп благодарил Господа, что тот послал Людовику в невесты любящую Бланш, девочку с сильной волей и твердым характером. Королю-отцу следует поговорить с ней на серьезные темы в самое ближайшее время.

Слава Богу, молодые люди увлечены друг другом. Только бы не испортить все каким-нибудь неосторожным словом. Он намеревался откровенно сказать Бланш, что ей придется многое брать на себя в будущем и поддерживать мужа силой своего характера. И еще Филипп собирался признаться ей в том, что очень дорожит ею и их с Людовиком добрыми отношениями, и поэтому до сих пор позволял им жить в невинности, чтобы не дай Бог не нарушить мир и согласие.

Но теперь, по его мнению, они созрели для настоящей любви. Филипп Август рассчитывал, что умная Бланш поймет его правильно. Он теряет сына, отдавая его добровольно в ее руки, но так будет лучше для королевской семьи. Эта потеря не из самых грустных, а вот расставание с Агнесс для него – трагедия.

Отлучение будет снято, и волна радости прокатится по стране, но счастье Франции обошлось ему несказанно дорого.

Он предполагал, что сможет отправиться в Пуасси, где скрывалась Агнесс, уговорить ее вернуться к нему, и она не посмеет противиться его уговорам.

«Но король есть король!» – решительно отмел он крамольные мысли.

Почему он не предусмотрел последствия своего поступка в разгар страсти… Разве не отдавал он себе отчет, что в действительности женат на Ингеборг, и, поскольку она принцесса крови, Римский Папа не позволит так пренебрегать ею.

«Ингеборг! – Он поежился– Нет, никогда, никогда… Только не с нею!»

Вспомнив снова кроткую, любящую Агнесс, он зарыдал. Рыжебородый мужчина на склоне лет плакал, как ребенок. Но слезами делу не поможешь. О, если б не предстоящая война! Думы о войне как-то спасали его от отчаяния. Он собирался покончить с Джоном, тупым, бесчестным мерзавцем, негодяем из негодяев!

И это младший брат благородного Ричарда Львиное Сердце, сын славного Генриха Второго!

Боже правый, как могли породить на свет Элеонор Аквитанская и Генрих Плантагенет подобного нравственного урода? Господи, надо сказать спасибо за то, что он соизволил какое-то время отдать английскую корону этому недоумку Джону. У Филиппа Августа появился шанс вернуть то, что когда-то Франция потеряла.


Пока король Франции раздумывал о предстоящей войне, в монастыре Пуасси Агнесс в отчаянии безуспешно гнала от себя прочь воспоминания о прошлом.

«Так лучше, так лучше для всех!» – твердила она. И для короля, ее возлюбленного, и для их детей.

Жизнь потеряла для нее всякий смысл, дни и ночи проводила она в молитвах.

– О Пресвятая Матерь Божья! Жизнь моя кончена. Будь так милостива, избавь меня от печали. В смерти я найду покой.

Она не принимала никакой пищи и стала почти бестелесной.

Молитвы ее были услышаны. Через четыре месяца после прибытия в монастырь Пуасси Агнесс тихо скончалась.


Отлучение было снято, но Филипп отказался вернуть в свою брачную постель Ингеборг. В этом он был непреклонен. Папа Римский мог разлучить его с возлюбленной, но никто не в силах заставить короля жить с женщиной, к которой он испытывал отвращение.

Чтобы заглушить горечь утраты, он погрузился в военные приготовления, так как Джон приобретал себе все новых врагов с невероятной быстротой, и все они горели желанием расправиться со злосчастным королем, и никогда еще Франция не имела столь блестящей возможности одержать победу над извечным противником.

Филипп был еще не стар – ему не исполнилось и сорока лет. Времени у него впереди было достаточно, чтобы сделать Францию могущественной державой и передать ее в наследство Людовику процветающей и счастливой.

Ему нравилось вести долгие беседы с сыном, «натаскивать» его, как он сам называл это занятие, используя охотничье выражение, – искусство управлять королевством. После кончины Агнесс отец и сын сблизились еще больше.

Филипп Август прогуливался с принцем по саду, где, по его мнению, их не могли подслушивать, ибо разговоры короля и наследника не предназначались для чужих ушей. Прогулки эти были и приятны, и полезны обоим. Сын преисполнялся мудрости, а отец отвлекался от печальных мыслей.

И все же тревога за Людовика не оставляла короля. После той страшной болезни, перенесенной мальчиком в раннем детстве, здоровье сына стало предметом его постоянных забот. Он поручал лекарям скрытно, так, чтобы мальчик не знал, наблюдать за сыном.

– Я не хочу, – объяснял король, – чтобы Луи вообразил, что он болен, когда на самом деле это не так. Но у него слишком утонченная натура, чересчур изящное телосложение. За ним нужен глаз да глаз. Я должен быть уверен, что он получит немедленно помощь врача, если таковая ему потребуется.

«Для Франции важно иметь крепкого телом и душой наследника престола», – в мыслях своих неустанно повторял король. В случае, если не дай Бог с Людовиком что-то произойдет, он предвидел большие потрясения, ибо далеко не все признают сынишку Агнесс как дофина, хотя Римский Папа и объявил его законнорожденным.

Ради маленького Филиппа и крохотной Мари она принесла в жертву все, что имела – сперва свою любовь, а затем и ставшую никчемной жизнь.

Зачем так распорядилась судьба, что брак его с Ингеборг свершился до того, как он встретил Агнесс? Теперь поздно сокрушаться и ругать Папу Римского и церковь.

К счастью, у него есть Людовик, и надо стать его поводырем по жизни и ждать, когда сын подарит ему внуков. Филипп очень надеялся, что это скоро произойдет и тогда он сможет вздохнуть с облегчением, зная, что династия продолжится, не уступит места чужакам.

Теперь же, прохаживаясь по дорожкам дворцового сада, он втолковывал сыну о необходимости возвращения Франции ее исконных земель.

– Мы никогда не будем жить в мире, пока Нормандия не станет вновь нашей. Вильгельм Завоеватель присоединил ее к Англии или Англию к Нормандии… можно и так назвать это историческое событие. Но еще за два века до Вильгельма там шли войны. Франки не должны были отдавать эту часть Франции морским разбойникам – норманнам… Но так уж получилось. Военное счастье было на стороне пришельцев с севера.

Теперь само небо подарило нам выигрышный шанс, дав Англии такого короля, как Джон. Ты его видел. Подумай и скажи, какого ты о нем мнения. Разве станут люди сражаться и умирать за коронованного мерзавца? Может быть, лишь те, кому хочется набить потуже карман, да еще верные слуги короны, кто жизнь свою иначе не мыслит. Но таких в Англии ничтожно мало. Удача сама плывет нам в руки, как глупая рыба в сеть!

Людовик слушал излияния отца почтительно, но ясно было, что по характеру он не воин. Филиппу он напоминал его собственного родителя… другого Людовика, который сам мучился и докучал всем окружающим своей страстью рассматривать каждое явление с разных сторон и тем усложнять любую проблему.

Он был добр и честен – этого у него не отнимешь, но вопли невинных жертв терзали его слух. Он не выносил зрелища, когда людей убивают, даже на войне, где это необходимо. Таких людей Филипп уважал, но хороших королей из них не получалось.

Однако он продолжал наставлять наследника:

– Наш час настал! Лузиньяны – все семейство – готовы восстать против Джона. Он отобрал у Хьюго невесту, так пусть теперь расплачивается за это. – Тут Филипп расхохотался. – Есть женщины, из-за которых мужчины затевают войны. Я благодарю Бога, что Бланш на такую не похожа. Изабелла доведет Джона до краха – не сомневаюсь в этом. Впрочем, он сам вырыл себе могилу, а ей остается лишь слегка подтолкнуть муженька, и он очутится в яме. Лузиньяны – могущественный клан, и сил у них предостаточно, и они – наши союзники. А еще Бретань. Там клевреты Артура, те, что крутятся возле него, хотят посадить мальчишку на трон.

– А что вы хотите, отец?

– Я буду поддерживать Артура, потому что он противник Джона. Но не Артур мне дорог, а Нормандия! У твоей жены Бланш тоже есть права на английскую корону. Учти это, сын мой! Артур лишь один из претендентов.

Людовик с сомнением пожал плечами:

– Но Джон пока еще король, и у него будут дети.

– Как мы все слышали, он очень старается их сотворить. Но жизнь королей полна неожиданностей. Если Джон отдаст Богу душу и Артур тоже, почему бы тогда не обратить взор на другую ветвь? Как поступить с Бланш, дочерью Элинор Кастильской, родной сестры двух королей Англии – Ричарда и Джона?

– Да, конечно, родственная связь тут прямая, но вряд ли Джон умрет до того, как заимеет наследника, а кроме того, есть еще и Артур. – Людовик, поразмыслив, вдруг встрепенулся. – А вы думаете, что народ Англии признает Бланш?

– С Францией, стоящей у них за спиной, – конечно. Подумай только, Луи! Франция окажется в наших руках, а Англия… Англия станет ее провинцией.

– А как мы будем удерживать такую обширную территорию?

– Об этом мы поразмыслим, когда придет время. Знай, сын, что обязанность королей – предугадывать события, быть к ним готовыми и опережать врага на ход, а еще лучше на два, как в шахматах. В этом походе ты будешь рядом со мною все время.

– Значит, я приму участие в битве?!

– Боже сохрани! Ты слишком молод. У меня и в мыслях не было подвергать тебя риску. Это будет схватка стратегий – все большие войны таковы, – и тот, кто проявит больше смекалки, победит, даже если у врага большее по численности войско. Этого как раз Ричард Львиное Сердце никак не мог уразуметь. Он был храбрейший боец, но не стратег. Будь он полководцем и не лез бы сам в драку, то при его мужестве и умении повести за собой воинов, вернул бы христианам Иерусалим, а впоследствии завоевал бы весь мир.

Теперь я не участвую в сражениях и вообще не воюю, а занимаюсь стратегией и дипломатией. И поступаю мудро, потому что от войны страна нищает, народу хуже живется, он ничего от нее не выгадывает и начинает выражать недовольство. Мы должны постараться, чтобы за нас воевали другие.

– И вы предполагаете, что это получится?

Филипп кивнул:

– Врагов у Джона – несчетное множество. Лузиньяны готовы разорвать его на куски. Артур примеривает на себя его корону. Я поддержу их – словесно. Хотя, конечно, если потребуется, помогу им деньгами и припасами. Но пусть они сперва потрудятся для нас. А как приманку я собираюсь предложить в невесты Артуру твою сводную сестру.

– Марию? Малышку?

– Да, Мария еще ребенок, но она законное дитя, Папа Римский это подтвердил. Мария не готова к браку, а что касается Артура – то он тоже еще мальчик, примерно твоих лет, Луи. Он может и подождать Марию, будучи с нею официально помолвленным… в благодарность за корону Англии, полученную с моей помощью. А я буду счастлив увидеть мою дочь королевой.

– Артур об этом знает? – Я шепнул ему, что не возражал бы против их помолвки. Он взвился от радости, ведь это означает, что я поддержу его притязания на трон.

– Он скоро выступит?

– На днях. Главное – вовремя нанести удар и не опоздать. Расскажи обо всем этом Бланш. Хорошо, что она прошла курс наук вместе с тобой и знает, как вершатся государственные дела.

– Я обязательно это сделаю, отец, – пообещал Людовик.


Артур и его сестра Элеонор были в трауре по поводу кончины их матери в отдаленном монастыре в Бретани. Элеонор заперлась у себя в комнате, чтобы предаваться горю в одиночестве, но Артур беспрерывно совещался с Филиппом Августом.

Гонцы сновали туда-сюда, и все время возникали вопросы, требующие срочного обсуждения.

Приготовления к походу велись в спешке, на оплакивание усопшей времени не оставалось.

Бланш, посвященная в то, что происходит, заметила, как волнение, вызванное грядущими событиями, помогает Артуру справиться с горем. Так же было и с Филиппом Августом, когда он, погрузившись в государственные дела, отвлекся от печали по Агнесс.

Это был хороший урок на будущее, его следовало заучить. Для правителей – а она себя уже причисляла к таковым – благо их народа и страны всегда на первом месте, какое бы горе они лично ни переживали.

Бланш представила на минуту, что вдруг лишится Луи и как она будет вести себя тогда. Ведь она все больше проникалась любовью к этому нежному, хрупкому, деликатному юноше, который стал ей мужем и другом, а когда-нибудь сделает ее королевой Франции.

Правда, родители Бланш, казалось, больше пеклись о самих себе и о своих детях, чем о государстве, им подвластном, но оно было, это уютное государство, совсем крохотным, несравнимым с Францией или даже с островной Англией. Любое неосторожное деяние коронованных властителей этих стран могло сотрясти весь христианский мир.

Матушка регулярно присылала Бланш длинные послания, сообщая о домашних делах и выражая беспокойство, как ей живется при французском дворе. Конечно, никогда не оборвется ниточка, связывающая дочь с матерью, но для Бланш сейчас был всего дороже Людовик, а Франция стала ее домом.

Артур отправился во главе собранного им войска в поход, а Бланш ужаснулась, подслушав разговор в коридоре замка, что столь обожаемая ею бабушка Элеонор покинула на старости лет монастырь и выступила против него.

Людовик пытался утихомирить пришедшую в отчаяние супругу. Она заливалась слезами и выкрикивала:

– Ты, твой отец и я заодно с вами, поддерживаем Артура, а бабушка воюет за Джона!

– Так часто бывает! Ни одна семья не обходится без раздоров.

– Ну, тут другое! Мы ехали сюда вместе… Мы подружились… мы понимали друг друга с полуслова.

– Тогда она и сейчас поймет, почему ты на другой стороне.

Бланш затрясла головой, не желая слушать разумных увещеваний.


Она совсем опечалилась, когда свежие новости докатились до дворца.

Артур с союзниками взял штурмом крепость, где отсиживалась старая королева, и осмелился объявить ее своей пленницей!

А потом вдруг Джон отобрал крепость, освободил мать и захватил в плен Артура, а заодно и Хьюго де Лузиньяна.

– У Артура дела плохи, но и у Джона не слишком хороши, – спокойно оценил случившееся король Филипп Август. – Старушка по глупости сделала подарок сынку, но одна победа ничего не решает. Кто мог знать, что она так поступит?


Джон наслаждался своим триумфом, заставив Хьюго де Лузиньяна пройти в цепях по улицам Лондона мимо балкона, где стояла Изабелла. Король был рядом с красавицей и обнимал свою королеву, а обреченный на смерть узник видел, кто овладел его бывшей возлюбленной и как хорошо им вместе.

Скованного рыцаря погрузили на телегу, вывозящую навоз, которая долго кружила по закоулкам столицы, а потом внезапно, по велению короля, освободили.

Джону очень хотелось унизить Лузиньяна в глазах королевы и добиться благодарности от Хьюго за избавление от преждевременной и, разумеется, мучительной смерти, но, как всегда, у Джона Безземельного ничего не вышло.

Хьюго Лузиньян не только не возблагодарил короля за милость, но и вскипел к нему ненавистью, горячее, чем вулканическая лава, и ядовитее, чем кислота алхимиков.

Такой дурацкий поступок, как освобождение плененного, заведомо вечного врага, означал лишь то, что Джон одурманен чарами Изабеллы. Он желал покрасоваться перед супругой и показать, насколько он презирает своего соперника.

Но все же он был не настолько глуп, чтобы отпустить на волю Артура, а заточение в крепости означало конец для молодого принца. Неизвестно, что с ним случилось, но через несколько месяцев юноша переселился в мир иной, вернее, просто исчез без следа, оставив после себя тайну, которая еще больше подпортила и без того жуткую репутацию его коронованного дядюшки.


Бланш часто вспоминала о своей спутнице по путешествию через Пиренеи, о бабушке-королеве. Как ей должно быть тяжко проводить остаток жизни в затворничестве и в грустных размышлениях о злодее-сыне, единственном оставшемся в живых из ее сыновей.

Бланш охотно бы отправилась навестить ее, чтобы сказать, что хотя они и находятся сейчас во враждебных лагерях, она по-прежнему хранит любовь и уважение, и узы, связавшие их во время той памятной поездки, ничто не сможет разорвать.

Элеонор так много говорила тогда Бланш о том, как она гордится славной фамилией Плантагенет, как сильна ее любовь к Ричарду и какую тревогу внушает ей Джон. Она была права – ни один король в истории не сделал столько для своего позорного падения, как злополучный Джон Безземельный. День ото дня он терял сторонников и приобретал все новых врагов. Замок за замком, владение за владением, исконно подвластные Плантагенетам, переходили в руки его противников.

Повсюду слышался нарастающий, как грозная волна, ропот: «Где Артур?»

И страшные рассказы передавались из уст в уста о кончине принца. Враги Джона, а первый среди них король Филипп Август, не давали утихнуть этим толкам, а, наоборот, раздували пламя.

Когда сдался замок Галлард, то, казалось, все надежды удержать Нормандию потеряны, потому что эта крепость открывала путь на богатейший город Руан и считалась самой неприступной по тем временам твердыней.

Если Джон отдал Галлард, то близок миг, когда он отдаст и все остальное. При французском дворе все праздновали это событие, а Бланш, притворно улыбаясь, думала о старой женщине, коротающей дни и ночи в стенах монастыря Фонтерволт.

Она могла бы, конечно, послать гонцов и справиться о здоровье бабушки, но страшилась получить ответ, что старая королева угасает.

Кто-то заявил во всеуслышание на пиру, что видел мать Джона, что она уже стала похожей на скелет и что ей перестали доносить о все новых и новых поражениях ее младшего сына, но она, сама обладая острым умом, догадывается, что дела его плохи.

Предчувствуя и близкую катастрофу Джона, и не менее близкую свою кончину, она потребовала, чтобы от нее не скрывали правду.

Ей сообщили, что пал Галлард. Она закрыла лицо руками, чтоб никто не видел, как горе исказило его черты.

– Это конец, – произнесла старая королева.

Как можно было понять сказанное? Относилось ли это к Джону, к владычеству Англии над Нормандией или к ней самой, к ее бренному существованию на грешной земле?

Она самостоятельно, не опираясь на чью-либо руку, добралась до кровати, легла и отказалась принимать лекарей, способных определить, какой хворью она страдает.

Элеонор Аквитанская лежала в постели, глядя в потолок, иногда шептала что-то невнятное. Окружающие смогли только разобрать имя Ричарда, которое она часто повторяла.

Эта великая женщина испустила дух без предсмертной агонии и, согласно ее завещанию, была погребена там же, в Фонтерволте, рядом с супругом, которого ненавидела и чьих сыновей так обожала.

Горе Бланш было безмерно, но оно выглядело нелепо среди всеобщей радости, царящей во дворце по поводу побед, одерживаемых над армией Джона, и падения очередных английских замков.

Она все понимала, она всей душой желала блага для своей новой родины Франции… но ей было очень грустно.

Может быть, потому, что она, как сказали ей врачи, уже была беременна.

Король просиял при этом известии. Бланш нет еще семнадцати, она способна рожать еще много лет, а первый наследник уже на подходе. Филипп Август сам себя мысленно поздравил с тем, что мудро не настаивал на скорейшей телесной близости дофина и принцессы. Дети сами разобрались, что к чему. Они влюблены, значит, плод будет здоровым, ибо он плод любви, а не насильственной династической связи.

Бланш преобразилась. Девочка подросла, стала красивой, да к тому же здравомыслящей женщиной, а будущее материнство добавит ей еще и здравомыслия, и красоты.

Беременную Бланш окружили заботой и почтением. Ей чуть ли не каждый день доставлялись письма от ее матушки из-за Пиренеев с советами, как вести себя, чтобы выносить здорового ребенка.

Все, что можно, делалось для ее блага. Гонцы с письмами были настолько быстры, что Бланш казалось, что мать совсем рядом.

Между тем во дворце готовились к рождению ребенка. Он еще не появился на свет, а уже заранее стал собственностью Филиппа Августа и его министров.

Ведь он был наследником французской короны.

Бланш краем уха улавливала разговоры о том, какое разочарование постигнет страну, если это окажется девочка или, что совсем ужасно, ребенок родится мертвым.

На этот случай добрый Луи успокаивал свою супругу:

– Мы еще так молоды. У нас родится множество детей.

– Да, милый мой, – воскликнула Бланш, – но я боюсь гнева Филиппа Августа! Мне представляется его гнев, когда он увидит, что я родила не наследника короны, а девочку.

Бланш была проницательна. Она понимала, сколько надежд связывается с появлением на свет мальчика. Принц пытался утешить ее, разумеется кривя душой:

– Подобное часто случается в королевских семьях. Дай Бог, чтобы такого не было у нас. Но даже если у нас родится дочь, у нас будет другой шанс, чтобы произвести на свет сына.

Могла ли невинная девочка, выросшая в чистом воздухе Кастилии, внимать таким откровенным разговорам о зачатии и рождении детей без краски стыда на щеках, как будто она и ее супруг всего лишь племенной скот? Могла – потому что Бланш уже поняла свое предназначение, и от нее самой зависело, будет ли упомянута она в летописях или сгинет в неизвестности где-нибудь в отдаленном монастыре как бесплодная, бесполезная для королевской семьи женщина.

Свекор, король Филипп Август, навестил Бланш и излучал добродушие.

– Мы все настолько же ждем рождения наследника, сколько и печемся о твоем здравии, моя девочка! Будь спокойнее, не получится в первый раз, выйдет во второй… Ты хороша собой, и принц в тебя влюблен. У нас в роду здоровая наследственность.

Разреши тебе представить двух моих мальчиков… Вот Пьер Шарль, чья мать была первой красавицей Арроса, и Филипп, которого я прозвал Лохматым, потому что волосы у него торчат дыбом, и никакой гребень с ними не справляется. Посмотри, какие это замечательные мальчишки, и оба мои отпрыски, рожденные вне брака. Уверен, что и у тебя родятся здоровые сыновья, крепкие ребята. Ты станешь матерью короля.

Бланш поблагодарила свекра за участие и сказала, что не беременность является причиной ее меланхолии, а лишь печаль по усопшей бабушке, умершей в одиночестве и пережившей своих сыновей, за исключением одного Джона.

Она сказала, что готова рожать столько сыновей, сколько надобно французскому королевству, и будет неусыпно заботиться о своем здоровье.

Король и дофин вновь уединились в дворцовых садах для задушевной беседы.

Людовик слегка удивился, когда отец потребовал с него клятву.

– Я готов поклясться, сир, но в чем? Скажите мне!

– Поклянись, что ты не будешь участвовать в рыцарских турнирах, не надев кольчугу и стальные латы под прочей одеждой.

– Но такая тяжесть мне не по силам, отец! Я буду неповоротлив, как боров, и стану посмешищем!

– Если ты явишься на турнир в легком облачении, я своей королевской волей вычеркну тебя из списка участников.

– Это будет замечено, и все скажут, что я трус, – возразил отцу Людовик.

– Пусть они скажут это мне. И никто не повторит эти слова дважды, если дорожит своей головой. Все знают, что ни ты, ни я не трусы. Большее мужество требуется для того, чтобы отказаться от дурацких схваток со случайным сбродом, чем участвовать в них.

– Вы запрещаете мне…

– Не запрещаю, а взываю к твоему разуму… Пока ты единственный, кто может продолжить династию.

– Я не единственный… Мой ребенок…

– Молчи! Не сглазь!


Дурные предчувствия короля-отца оправдались. У Людовика и Бланш родилась дочь, не прожившая и дня. Людовик остался единственным наследником короны, чьи права не могли быть оспорены. Пока он не произведет на свет сына, то останется Единственным – так уже его успели окрестить в народе.

Шутка, пущенная подчас с чьей-то легкой руки, опаснее удара меча. Смерти каждого из королей предшествовала острота, ходящая из уст в уста в простонародье и среди дворянства.

«Ричард ищет свою стрелу, а стрела ищет его», – говорили про Ричарда Львиное Сердце.

«Джон разбазарил всю свою землю. Ему и землицы не хватит, чтобы гроб забросать».

Он и стал поэтому Джоном Безземельным.

Людовик жутко страдал от отцовского запрета, но понимал, что Филипп прав. Они с Бланш произвели на свет мертвого ребенка. Пока жена не родит от него наследника, Людовик и останется Единственным.

Рыцарские поединки были опасны, хотя турниры задумывались как шутливый спектакль, пародия на настоящую битву. Очень часто забава оборачивалась большой кровью и с ристалища уносили мертвые тела.

Несчастный брат Джона, Ричард Львиное Сердце, выехал на свое последнее сражение, считая, что это лишь шутовской поединок, но был окружен свирепыми врагами, выбит из седла, и его, уже поверженного, поразила чья-то стрела. Так и погиб великий воин, словно балаганный шут, развлекающий посетителей ярмарки.

Людовик с детства уразумел, какую ответственность несут короли, управляя государственным кораблем среди коварных течений, бурь и подводных скал. Он вынужден был согласиться с отцом.


Четыре года прошло, прежде чем Бланш вновь дала Франции надежду, что у страны будет дофин, внук ныне правящего короля.

За это время Джон упустил из своих рук все, что можно потерять, и даже Англию.

Его собственные подданные – бароны и простолюдины – восстали, и только их извечное соперничество и спор о привилегиях и правах удерживали Джона на троне.

Джон по-прежнему пребывал во власти колдовских чар Изабеллы, несмотря на ее порочное поведение. Сам он своей жестокостью нажил себе легионы врагов – и живых, и тех, кто грозился отомстить ему с того света.

Мечта Филиппа почти сбылась. Франция, за исключением двух крепостей и клочка земли возле Булони, была уже в его руках. Его взгляд уже жадно шарил по Англии, где он выискивал себе союзников.

А почему бы ему и не посматривать в ту сторону, через Пролив? Его невестка имеет права на престол по материнской линии. В Англии нет салического закона, значит, женщина вполне может быть провозглашена английской королевой, а супруг ее Людовик объединит в одно государство Францию и Англию.

Даже Карл Великий не мечтал об английской короне.

К тому же Бланш вновь забеременела. Если мальчик родится здоровым, это будет знак, посланный свыше. Так сказал Филипп.

– Боже, даруй мне внука, и я отойду к тебе с покорным и счастливым сердцем, когда ты призовешь меня к себе!

Радость охватила всех в тот момент, когда родился мальчик… и… не задохнулся… не умер… и стал наследником французской короны.

Глаза Филиппа сияли, когда он целовал ручку обессиленной после родовых мук Бланш.

– Это самый счастливый день в моей жизни, – заявил он.

Бланш произнесла чуть слышно, только для них двоих:

– Если вас это обрадует, я назову его Филиппом.


Эти годы были триумфом Франции.

Филипп держал повсюду своих шпионов, и они доносили, что никто в Европе не поддерживает Джона, а Джон неумолимо скатывается в пропасть.

Когда «безземельный» король поссорился с церковью, то отлучение, наложенное Папой, было пострашнее, чем такая же кара, постигшая не так давно Францию.

Призвав сына и невестку на совет, Филипп поведал им, что время для долгожданного вторжения, повторяющего деяние Вильгельма Завоевателя, настало. Пора Бланш заявить свои права на наследство.

Филипп был тверд и спокоен, говоря об этом. Маленький принц Филипп рос здоровым, опекаемый многочисленными няньками, а Бланш вновь была беременна, и внушительная округлость ее живота наводила на мысль, что вновь родится неплохой мальчишка.


Как быстро летят годы. – их полет неразличим. Кажется, время стоит на месте, а Бланш уже исполнилось двадцать пять. Супруга дофина уже не молода, но сколько радостей она доставляет деверю. И главное, что взаимная приязнь Людовика и его женушки не ослабевает с годами. Луи не заглядывается на других женщин, что большая редкость. У самого Филиппа Августа было множество любовниц – как и положено королю, но, видимо, времена меняются.

Луи – серьезный молодой человек. Ему не нужны пустые развлечения и бессмысленные постельные утехи. Его заботят судьбы подданных, и ради спокойствия в стране он не станет изменять своей красавице жене, ждущей его по ночам в супружеской постели.


У Бланш родилась мертвая двойня, и эйфория во дворце сразу же улетучилась. Шепотом, из уст в уста передавались мрачные предсказания. Первый ребенок Бланш умер, теперь еще двое мертвецов!

Может быть, маленький Филипп тоже обречен умереть в раннем возрасте, или он уже мертвец, притворяющийся живым, то есть выходец с того света, дьявольское порождение, способное погубить Францию? Нет ничего нелепее, но и опаснее суеверных россказней.

Филиппу, конечно, донесли, какие сплетни распространяются по дворцу, и крошку-принца сразу же отгородили от всех подозрительных личностей надежной охраной, двойными решетками на окнах и стальными засовами.

Филипп Август заперся в своих покоях и остался наедине с Господом, к которому обращал ежечасно молитвы. Он много грешил и не мог разобраться, кто истинная его супруга, но в душе своей он искал чистоты… и не ради себя и загробного прощения, а о своей главной возлюбленной – Франции, самой очаровательной из своих любимых женщин, заботился он. Страна, прекрасная, мужественная, была когда-то отдана под его опеку Господом. Он обвенчан с Францией и обязан прославить их брачный союз! Так и должен чувствовать себя истинный монарх, которому любая слеза, пролитая подданным, все равно что удар кинжала в сердце.

Господь избрал его среди многих для великой миссии – сделать Францию первой среди множества карликовых европейских государств. Но он боялся смерти – и своей, и сына. Слишком преждевременно – в расцвете сил – она настигает королей. Поэтому он так пекся о маленьком Филиппе и о других будущих внуках.

Король строго следил, чтобы слуги ненароком не посадили ребенка на маленького пони и не начали обучать верховой езде, хотя это было необходимое умение.

Забота о внуке стала его манией. Если б перед его глазами резвились два, три, четыре мальчика, он был бы спокоен, но не один-единственный. Потеря единственного сына, а затем внука представлялась Филиппу Августу в страшных видениях, лишала сна и аппетита.

Бланш родила мертвых близнецов. Бедняжка! Как ей грустно! Но нельзя отчаиваться. Надо пытаться снова родить.

Если Господь решил наказать его и избрал такую кару, то не следует ли Филиппу вернуть к себе Ингеборг, тем самым задобрив небесного владыку?


Она, прервав странствования по европейским столицам, явилась по первому же приглашению. Свита пришпорила коней, и громоздкая карета опальной королевы, едва не разваливаясь на ухабистых дорогах, понеслась в столицу Франции.

Филипп Август смотрел на Ингеборг из-под полуопущенных век. Никто не мог сказать, мрачен он или весел. Он был похож на собственную статую, сделанную из мрамора или бронзы…

Какой-то дьявольский умысел внушил ему отвращение к этой женщине после всего лишь одной ночи, проведенной с ней в постели.

Ни она, ни он не выдали впоследствии тайну, и летописцам остается только лишь гадать – узрел ли французский король дьявольские копыта на ножках датской принцессы.

Ингеборг, казалось, простила Филиппу оскорбительное пренебрежение ее персоной. Она была лучезарна и ласкала его взглядом.

Но он…

Он был не в силах совладать с собой.

Его тело напрягалось, едва лишь она приближалась к нему на расстояние вытянутой руки. Воистину колдовство, не иначе. Как прозорливый Папа Римский не разглядел дьявольские козни?

Каждое мгновение – будь то в церкви, на площади, среди народа или на пиру в окружении придворных, – проведенное в соседстве с Ингеборг, напоминало ему о той, другой женщине, горячо любимой и угасшей в сырости монастырской кельи.

При посторонних Филипп Август обращался с Ингеборг как с королевой, а наедине… Никто не знает, что происходило между ними наедине, но наверняка ничего радостного.

В бороде короля появлялось все больше серебряных нитей. Его дети от Агнесс взрослели, и он призвал их ко двору. Он следил, чтобы с ними ничего не случилось, но пуще глаза он оберегал маленького Филиппа. И молился, чтобы Бланш снова забеременела.


Этот год оказался для Бланш и самым радостным, и самым тревожным.

В апреле у нее родился мальчик и… выжил. Его нарекли, как и отца, Людовиком.

– Я знал, что так и будет! – вскричал седовласый король. – У меня теперь двое внучат, и надеюсь, Господь дарует им долгую жизнь. Вся Франция будет плясать, и колокола будут звонить так громко, что их услышат и на небесах. Господь вознаградил меня за мою покорность.

Он уже не так пекся о безопасности своих внуков, потому что их было двое.

– Филипп… Луи… – Он произносил их имена и ощущал сладкий вкус во рту. – Два маленьких принца, а в будущем… Может быть, два короля его династии.

Бланш постоянно получала новости из Кастилии, и они были невеселы. Папаша захворал, подхватив простуду на охоте, а сквозняки во дворце свершили свое черное дело, и мамочка тоже кашляет.

Лаская новорожденного младенца, Бланш вдруг в мыслях сравнила горести своих родителей со своими собственными заботами. Как высоко вознесла ее судьба! Если сейчас зайдется в приступе кашля ее ребенок, вся Европа содрогнется, шпионы навострят уши, а гонцы пришпорят коней, разнося весть о болезни французского принца во все уголки континента.


Ее одиночество скрашивала Аминция. Они поочередно раскачивали колыбель и шили крохотные очаровательные распашонки для новорожденного. Аминция, привезенная Бланш вместе с собою с Пиренеев, была искусной мастерицей, и вышитые ею узоры на детском белье напоминали принцессе о родной Кастилии. Вместе они предавались воспоминаниям о долгих летних днях в дворцовом саду, где странствующие трубадуры, сменяя друг друга, постоянно распевали любовные песни, и звуки лютни, не утихая, ласкали слух девушек.

У самой Аминции был прелестный голос, и она часто пела для Бланш эти томные баллады. И госпожа и служанка уносились тогда в прошлое, в позлащенные солнечными лучами дни детства. Иногда Аминция, забываясь, называла Бланш Бланкой, и это было еще одним напоминанием о родительском доме.

Пение трубадуров – вот чего так не доставало Бланш во Франции, хотя при дворе постоянно звучала музыка, но иная, чем на юге. К тому же в парижском дворце все чаще заглушали музыку громкие и настойчивые разговоры о предстоящей новой войне. Любое событие, случившееся в Англии и вообще где-то за пределами французского королевства, становилось здесь известным, незамедлительно и горячо обсуждалось и министрами, и придворными.

Франция вмешивалась во все происходившее в христианском мире, и такова была ноша, которую обязана нести великая страна.

Бланш однажды попался на глаза мальчик лет на десять моложе ее самой. Он был красив, сочинял и пел под лютню собственные стихи и обладал чарующим голосом. Он очень гордился тем, что в жилах его течет королевская кровь. Он был внуком Марии, дочери Элеонор Аквитанской и Людовика Седьмого, от которого неукротимая бабушка Бланш ушла, чтобы выйти замуж за Генриха Анжу, пуститься с ним в водоворот опасных авантюр и стать наконец королевой Англии.

Мальчик был одним из многих детей королевской крови, предающихся забавам во дворцовых садах и опекаемых Филиппом Августом… на всякий случай. Если где-то что-то произойдет, у Филиппа под рукой найдется подходящий претендент на корону.

Этот принц считал себя причисленным к королевской семье и требовал, чтобы с ним обращались соответственно его высокому происхождению.

Он увлекся Бланш и не отставал от нее на прогулках и за трапезой, чем многих удивил и даже обеспокоил. Он начал сочинять стихи в ее честь и распевать их. Конечно, это было приятно, потому что мальчик был действительно красив и сладкоголос.

Он повадился усаживаться у ног Бланш, когда она с Аминцией и другими служанками занималась рукоделием, украшая вышивками белье маленького принца Луи. Другой малыш, Филипп, уже пяти лет от роду, забавлял женщин. Они хохотали до упаду, наблюдая шалости на редкость здорового, краснощекого и веселого мальчишки, а могущественный король Филипп Август, наблюдая за этими сценками из-за кустов, ощущал, что сердце его готово от радости выпрыгнуть из груди.

Дети росли здоровыми, Бланш и Людовик не ссорились, а, наоборот, все крепче была их взаимная симпатия, и великая гармония установилась в семействе, которую не могло даже нарушить присутствие отвратительной Ингеборг.

Но счастье долгим не бывает. Грустную весть принес посланец из Кастилии.

Отец Бланш подхватил на охоте простуду и скончался как раз в тот день, когда маленькому Луи исполнилось от роду четыре месяца.

Бланш заперлась в своих покоях, не желая никого видеть. Она целиком погрузилась в воспоминания о своем детстве, о том, как любили друг друга ее родители и как их всех – взрослых и детей – пугали нашествием свирепых магометан-сарацин.

Перед ее мысленным взором возникали картины, нарисованные на потолке пламенем свечи и лунными лучами, проникшими через занавески. Вот отец возвращается с войны, громыхая доспехами, запыленный, усталый, счастливый, входит в сумрачную прихожую замка, ищет взглядом, где его хорошенькие девочки и жена. Разве они не встречают его?

Господи, Господи! Как была Бланка, ставшая теперь Бланш, счастлива тогда!

– Я должна быть рядом со своей матерью. Отец умер, и матушка осталась одна. Прости меня, крошка Луи, но я отправлюсь в далекий путь…

Младенец бессмысленно таращил глазенки, а все при дворе согласились с решением Бланш. Начались приготовления к дальнему путешествию.

Но прискакал новый гонец с новой плохой вестью.

Двух месяцев не прошло, как матушка Бланш, похоронив мужа, тоскуя по усопшему супругу, переселилась в мир иной. Сердце ее не выдержало разлуки с любимым.

Их общее завещание было вскрыто, и, согласно желанию супругов, тела короля и королевы захоронили рядом, в склепе монастыря Лас-Хуэгас, на высокой скале, откуда открывался вид на всю их благодатную страну.

Камень и известь скрепили и без того их прочный брак навечно.

– Тот, кто был в жизни неразлучен, не расстанется и за смертным порогом, – сказала Бланш своим служанкам и подругам.

Она печалилась, потому что дочь должна горевать, потеряв родителей, но будущее сулило ей одни только радости.

Муж обожает ее, свекор уважает, а двое цветущих сыновей растут на радость всем.

(обратно)

КОРОЛЬ ФРАНЦИИ И ФРАНЦУЗСКАЯ КОРОЛЕВА

Хотя над Англией все больше сгущались мрачные тучи, но во Франции дела обстояли совсем не так, как хотелось бы Филиппу Августу.

Мечты его о вторжении в Англию развеялись как дым, когда по глупой случайности, от неожиданной смены ветров, французский флот был рассеян, а затем частью потоплен англичанами.

Неудача постигла Филиппа Августа также в Пуатье и во Фландрии. Он рассчитывал, что все отвернутся от Джона, но нашлись люди, преданные не лично королю, а английской короне – Уильям Маршал и Губерт де Бург. И они удерживали Джона до поры до времени на плаву.

Конечно, Джон был обречен.

Английские бароны потребовали от него подписания Великой хартии вольностей, которая закрепила право человека – не только дворянина, а любого подданного – оспаривать решения властей. В хартии было шестьдесят четыре пункта, и нарушение хоть одного из них грозило монарху свержением с престола.

Что свершил, подписывая такую хартию, неразумный Джон? Он подверг сомнению само понятие об абсолютной монархии. Он предал всех властителей Европы. Однако за его трон продолжали сражаться верные вассалы – верные не ему, а своему государству.

Неусыпно озабоченный мировыми проблемами, стареющий Филипп Август послал за Людовиком и Бланш.

Они явились, и он тут же удалил всех министров, полководцев и слуг.

Беседа должна быть тайной.

– Корона вот-вот слетит с головы Джона! – заявил он.

– Но он подписал хартию, и бароны смирились, – возразил Людовик.

– С таким негодяем на троне никто никогда не смирится. Настало время…

Тут свекор посмотрел на Бланш, и глаза его вспыхнули как раскаленные в очаге угли.

– Пришло время вам, невестка, заявить свои права на корону Англии! Клянусь, вы ее получите!

– Это немыслимо, отец! Опомнитесь! – вскричал Людовик.

Это был уже не прежний хрупкий мальчик. Он повзрослел и обрел способность спорить с отцом.

– Опомнись ты, сын! Иначе упустишь свой шанс! Английские бароны встретят тебя с распростертыми объятиями, как мужа своей доброй королевы. Им нужен сильный и справедливый правитель, который избавит их от Джона.

– Вы хотите отправить Луи в Англию? – ужаснулась Бланш.

– Да, хочу. Так предписано судьбой, – твердо заявил Филипп. – Он возьмет бразды правления этой несчастной страной в свои руки от вашего имени. А потом прибудете вы, и вас коронуют в Лондоне. Перечень знатных вельмож с их подписями, готовых признать вас королевой, уже полгода хранится у меня. Вот здесь!

Филипп Август показал на запертый на множество хитроумных замков секретер.

– А если это ловушка? – не без основания поинтересовалась Бланш.

– Умная девочка, – похвалил ее свекор. – Но на этот случай у меня есть много заложников – отпрысков этих самых баронов. Они резвятся в моих дворцовых садах, как карпы в пруду.

– У Джона есть сын…

– Кому нужен младенец на престоле? Это лишь подольет масла в огонь. Замки и земли начнут переходить из рук в руки, и всеобщая резня вконец обезлюдит страну. Бароны уже навоевались досыта, им требуется покой, а Бланш олицетворяет этот покой и желанный мир с Францией, которого не было вот уже три века. Пройдет не так уж много времени – ведь я не вечен, – и у Франции с Англией будет один общий государь. Разве это не угодно Господу? Ждите, дети мои, когда вас пригласят править Англией! – с этими словами стареющий король отпустил Бланш и Людовика, растерянных и озадаченных.

Они шли рука об руку по коридорам, где каждый их шаг отдавался многоголосым эхом.

– Тебе нельзя отправляться в Англию, – сказала Бланш. – Пусть отец сам возглавит войско и сажает меня на этот нежеланный трон.

Людовик горестно покачал головой.

– А что скажут тогда обо мне? Ведь я, как твой муж, стану обладателем английской короны, не пошевельнув для этого и пальцем. Стыд и позор! Отец прав! Короны завоевываются мечом!


В начале 1216 года Людовик переправился через Ла-Манш и беспрепятственно вступил в Лондон, приветствуемый теми, кто надеялся извлечь выгоду из мятежей и потрясений.

Разумеется, Джон не собирался так просто отдавать власть пришельцу с континента. У него еще оставалось некоторое число сторонников, хранивших верность скорее не ему, а английскому престолу как символу независимости страны.

Людовик ожидал сопротивления, и оно было, но, чем больше городов он занимал, тем охотнее их жители принимали его как нового суверена, а когда Джон объявил вдруг Людовика своим преемником, в обход своих сыновей, то возбудил к себе всеобщую ненависть, подогреваемую к тому же свирепым и бесцеремонным поведением его солдат, отбирающих у горожан все без разбора, что имело хоть какую-то ценность, и оскверняющих по пути следования войска храмы и монастыри.

Несчастья преследовали грешного владыку.

В походе через Уэльс он лишился при таинственных обстоятельствах части своей казны, включая драгоценности, утопив их в реке, а по прибытии в Слифорд также по никому не ведомой причине внезапно испустил дух.

Говорили, что его отравил монах из Суинстедского аббатства, где король устроил на несколько дней привал и где возжелал соблазнить одну из послушниц. Каким-то чудом девица избежала печальной участи, но Джон, угостившись, видимо от огорчения, фруктами в горячем вине, вдруг скончался.

Подозревалось, что во фруктах был яд, и, таким образом, король умер так же мерзко и неправедно, как и жил, а с его смертью развеялся кошмар, которым он накрыл при своем правлении английскую землю.

Филипп принес это известие Бланш, и они оба возрадовались.

– Теперь дело пойдет на лад! Ждать осталось недолго. Людовика коронуют, и мы заключим мир.

– А как быть с сыновьями Джона? Их, кажется, двое.

– Мальчишки… неразумные дети… Кому они нужны? Их нет смысла принимать в расчет.

Бланш подумала, что, если вдруг по какой-то трагической случайности Филипп и Людовик оба скончаются и ее собственный семилетний Филипп станет королем, позволит ли она какому-то чужеземцу перехватить у него корону? Конечно, нет! Она, безусловно, поторопится короновать сына по всем правилам.

Она вспомнила, какой была Изабелла в те далекие уже дни ее совместного с Джоном посещения Парижа. Чувственной, самоуверенной и безумно красивой – такой она тогда предстала перед Бланш. Сохранила ли она свою красоту? Выйдя замуж за Джона, она, казалось, совсем не жалела о покинутом ею графе Лузиньяне. Изабелла упивалась своим недавно приобретенным положением английской королевы и всеобщим поклонением. Неужели она легко расстанется с короной?

Хоть Джон и умер, освободив место на престоле, но остается еще Изабелла.

Бланш заикнулась об этом Филиппу, но тот только отмахнулся.

– Изабелла! – воскликнул он и расхохотался. – Если те байки, что о ней рассказывают, хоть наполовину соответствуют истине, то любовные шашни – ее главное занятие. Что для нее наследство, оставленное сыну умершим Джоном? Она с мужем не ладила, а последние годы провела в заключении. Он, кстати сказать, завел обычай вешать ее любовников прямо над ее кроватью, что, конечно, делает честь его изобретательности. Не думаю, что нам следует тревожиться по поводу Изабеллы.

– У меня такое странное чувство, – призналась Бланш, – что Изабелла как раз может навредить нам больше всего. Как будто какая-то ниточка связывает нас, и я ощущаю исходящее от Изабеллы зло.

– Вздор! – отрезал Филипп. – Господь за нас!

Тут он помрачнел.

Какую цену он заплатил за милость Господню, расставшись с Агнесс и вернув ко двору ненавистную Ингеборг. Что ж, он имеет право потребовать Божьей помощи в уплату долга.

Филипп был уверен, что сам Господь подослал Джону соблазнительную монашку, а затем заронил в голову мстительного монаха мысль отравить короля и тем расчистил Людовику и Бланш дорогу к трону.

Но предчувствия Бланш оправдались.

Изабелла очень даже была озабочена наследственными правами сына. Честолюбия и энергии ей хватало, чтобы не позволить чужаку оттеснить ее вместе с сыном в сторону и завладеть короной.

Тем более что рядом с ней плечом к плечу встали такие многоопытные мужи, как Уильям Маршал и Губерт де Бург.

Незамедлительно после кончины Джона малолетний Генри был коронован, и стало ясно, что приглашавшие Людовика бароны лишь хотели таким образом избавиться от неугодного им короля.

Теперь же, посадив на трон законного наследника, к тому же несмышленого ребенка, которым легко управлять, они уже не нуждались в чужестранце.

Людовику не нашлось места в Англии. У него был выбор – или удерживать несколько крепостей и вести кровопролитную войну вдали от дома и во враждебной ему стране, наверняка будучи обреченным на поражение, или отступить с честью и возвратиться домой.

Он выбрал последнее и поступил мудро.

Итак, английская авантюра закончилась. Порядок в Англии был восстановлен. Конечно, «по милости» короля Джона государство лишилось большей части владений на континенте, но с этой потерей англичанам надо было пока смириться.

В отсутствие Людовика Бланш родила ему третьего сына, к великой радости деда.

Его назвали Робертом.

Три мальчика, три внука подрастали во дворце!

– Число три – счастливое число! – неустанно повторял стареющий Филипп Август.


Но счастье недолго согревало его душу. Трагедия случилась в детских покоях.

Старший мальчик, тезка короля, в добром здравии и в погожий день принимал участие в охоте, а вернувшись, слег.

Сначала казалось, что это легкое и не поддающееся объяснению детское недомогание, но через два дня ребенок уже метался в жару. И тут во дворце начался переполох. Созвали врачей со всего королевства.

Король сидел у постели мальчика вместе с Бланш и Людовиком. Они обменивались тревожными взглядами, а ребенок, такой здоровый и жизнерадостный еще совсем недавно, угасал на глазах.

– Что я мог сделать для тебя еще, Господи? – обращался Филипп Август к небесам. – Я покинул Агнесс и тем погубил ее. Я вернул Ингеборг… Зачем же все эти жертвы?

Холодная дрожь пробрала его. Неужели Господь желает, чтобы он жил с Ингеборг как с женою? О, нет! Нельзя требовать от него столь многого. Не может Бог быть так жесток.

И пока Филипп терзал себя, его любимый маленький тезка скончался.

Двор погрузился в глубокий траур.

Крошка Луи стал теперь важной персоной. Он был симпатичным и смышленым ребенком, которым король мог гордиться, но раньше его затмевал старший братец Филипп, еще неделю назад живой и здоровый, но чью опустевшую кроватку уже убрали из детской.

Смерть мальчика была настолько внезапной и нелепой, что в ней ощущалась мстительная Божья рука. Никто не подумал и не высказал предположения, что ребенок был отравлен.

Как бы в утешение королевской семьи Бланш почти тотчас забеременела и в положенный срок родила еще одного мальчика. Она хотела назвать его Альфонсо, в честь своего отца, хотя это было и не французское имя.

Филипп так обрадовался появлению в детской комнате нового младенца мужского пола, что согласился переделать имя на французский лад, и малыша нарекли Альфонсом. Он сказал Бланш, что его глубоко тронуло такое проявление дочерней любви к покойному родителю и подобное чувство может вызывать только уважение.

Филипп мысленно поздравил себя с тем, что в истории, пожалуй, не было другого короля, которому, как ему, столько радости доставляли наследники.

У друга его, Ричарда Львиное Сердце, вообще не было детей, а Генрих Второй, отец Ричарда, имел несчастье наблюдать, как сыновья один за другим восстают против него с оружием в руках.

Людовик никогда не поступит так. Филипп Август мог утверждать, без опасений ошибиться, что в лице Людовика он имеет самого преданного сына.

Он помнил, как однажды, давным-давно, запретил Людовику участвовать в рыцарских турнирах, и ни разу сын не нарушил отцовского запрета, хотя королевская воля подчас ставила его в неловкое положение и при дворе тайком шептались, что дофин просто-напросто трусит.

Луи, Роберт, Альфонс, а вскоре прибавившийся еще к братьям Жан – разве это не богатство? Четверо внуков в детских покоях. Зря Филипп роптал. Господь оплатил ему за жертвы и за послушание сторицей.


Новости, доставляемые ко двору, повергали всех, кто их слышал, в изумление.

Вдовствующая королева Изабелла нарушила помолвку своей дочери Джоанны с Лузиньяном и сама с ним обвенчалась.

Филипп от души смеялся: – Хорошо помню эту бестию! Когда Джон повалил ее на королевское ложе, все кричали, что Елена Троянская возродилась в нашем тринадцатом веке от Рождества Христова. Взглянув на нее, сразу поймешь, откуда такие толки. Не берусь подсчитать, скольких мужчин она приворожила. Джон был одним из многих. А бедный Хьюго Лузиньян ждал ее Бог знает сколько лет. Что ж, он получил наконец вожделенный «подарочек»! Нет сомнения, что он ему дорого обойдется.

– Я тоже не сомневаюсь, – вставила Бланш. У нее со свекром получался отличный дуэт.

Филипп улыбнулся, взглянув на невестку.

Бланш, разумеется, не забыла встречу в Париже со знойной красавицей, когда она сама была еще угловатой девчонкой.

Филипп подозревал, откуда у Бланш эта вечная неприязнь к Изабелле. Ни одна женщина не простит другой хотя бы одного мгновения превосходства, когда сияние одной красавицы вынуждает другую прятаться в тени.

Интересно, сохранила ли Изабелла прежнее обаяние и так же охоча до скачек по поверженным телам любовников? Впрочем, к чему задаваться вопросами. Подобные ей дамы никогда не прекратят «скачку», пока румяна не начнут осыпаться с их морщин.

Раз Хьюго предпочел иметь в постели зрелую Изабеллу вместо юной ее дочери, да к тому же еще и обрученной с ним, значит, чары прекрасной королевы еще действуют.

Беседа свекра с невесткой была полна скрытых намеков, но ни одного нескромного слова не было произнесено.

– Надеюсь, Хьюго обретет свое счастье в браке с Изабеллой, – сказала Бланш, опустив застенчиво взор.

– Он бы никогда не женился на ней, если б не верил в ее любовь, – вторил ей Филипп.

– Мне кажется, что вся история с обручением Джоанны и ее поездкой во владения Лузиньяна была задумана Изабеллой заранее. Она сама хотела заполучить Хьюго в мужья.

Филипп не мог не нарадоваться проницательности невестки. Наследник его, Людовик, не был настолько циничен. Он – невинная душа. Он верил в рыцарскую любовь до гроба.

Когда до французского двора дошли слухи о споре за приданое Изабеллы, Филипп, с усмешкой потирая руки, заявил:

– Посмотрим, сможет ли Изабелла вытащить своего муженька на битву. Хьюго Лузиньян хотя и красив, как Бог, но миролюбив, словно деревенский увалень. Мне донесли, что сарацины в Святой земле не понесли от его меча никаких потерь.

– Я думаю, она схватит красавца за нос и заставит воевать. Она не смирится с титулом какой-то графини, когда была еще недавно королевой Англии! – прошептала Бланш.

Но у Филиппа был чуткий слух. Он подхватил замечание любимой невестки:.

– Она не успокоится, я уверен!

Какое удивительное согласие царило в семье стареющего короля.

– И тогда она… что-то предпримет, – загадочно произнесла Бланш.

– А что? – спросил Филипп, целиком полагаясь на здравый ум невестки.

Бланш пожала плечами и промолчала.

– У нее мало возможностей, – рассуждал Филипп. – Она вышла замуж за Лузиньяна по доброй воле. Упасть в лесу в обмороке, как она сделала когда-то перед Джоном, – такого фокуса повторить ей не удастся. Всем будет только смешно. Пусть довольствуется малым. По крайней мере, Хьюго не станет развешивать ее любовников на столбиках балдахина, как это делал Джон.

– Я надеюсь, что ей не понадобятся любовники, если муж у нее такой красавец, как Хьюго, – предположила Бланш.

Филипп неопределенно хмыкнул, пожал плечами и удалился для свершения государственных дел, предоставив невестке самой размышлять о будущем красавицы Изабеллы.


Одно время Филиппу Августу очень досаждали альбигойцы, вернее, не ему, а Папе Римскому, но, раз они обосновались на юге его королевства, Папа потребовал от него возглавить крестовый поход против опасных еретиков. Сражаться с ними означало воевать за веру на стороне Святой церкви и получить в награду отпущение всех прошлых грехов.

Когда-то Филипп Август принимал участие в схватке за Иерусалим против магометан, возглавляемых Саладином.

Казалось бы, сколько провинностей и нарушений церковных законов должна была ему простить церковь за этот тяжкий труд, но благодарности от Папы он не дождался.

Альбигойцы, их так прозвали потому, что они проживали большей частью в епархии Альби, поблизости от Тулузы, были людьми жизнерадостными. Они любили слушать менестрелей и читать книги. В Бога они верили, но провозглашали свободу мышления. Для них самым большим удовольствием было ввязаться в спор с заядлым тупоголовым церковником, опровергнуть его доводы, а потом, напоив гостя отличным вином, пустить новообретенного собрата по свету с напутствием: «Сей повсюду учение наше, что нет незыблемой истины, что на любое утверждение можно ответить вопросом».

Но уж тогда недалеко и до вопроса: почему этот человек владеет землей, а не я? И почему кому-то надевают корону на голову, а с кого-то сдирают три шкуры и еще заставляют кланяться власти. Альбигойцы еще не успели распространить эти крамольные идеи по миру, а может быть, и не собирались этого делать, как уже Папа Римский всполошился.

Он послал умнейших и напичканных книжной премудростью прелатов в Альби, чтобы те в дискуссиях разбили в пух и прах дерзких еретиков.

В результате получилось совсем не то, что ожидал Папа Римский. Посланцы его были выслушаны вначале с должным вниманием, а когда обнаружилось, что в мозгах у прелатов нет свежих идей, а лишь закостенелые церковные догмы, над ними вежливо посмеялись.

Церковь встрепенулась, подняла уши торчком, как зверек, почуявший угрозу. Ввязываться в любой спор, в котором логика противостояла слепой вере, было опасно. Семьдесят или восемьдесят лет назад Пьер Абеляр вдруг стал злейшим врагом церкви. Его рациональное объяснение доктрин христианства испугало Папу. Невежественный, но громогласный Бернардин, впоследствии причисленный к лику святых, по поручению Святейшего Престола обрушился на еретика, как грозовая туча.

Элоиза, аббатиса женского монастыря в Паракле, в любви к которой признавался в своих знаменитых посланиях каноник Пьер Абеляр, понесла жестокую кару, была отстранена от исполнения своих обязанностей и провела остаток жизни в темной, сырой келье.

«Святой» Бернардин въехал в славный город Тулузу, центр возмущения, как завоеватель, устраивая на площадях показательные казни, а втихомолку и грабежи, якобы для сбора средств на нужды Святой церкви.

Жителям графства Альби это не понравилось. Они уже вкусили сладость вольных дискуссий, ощутили себя истинно Божьими созданиями, наделенными разумом и свободой воли, и не хотели стать вновь стадом овец, понукаемых пастырями из Рима.

Были попытки расправиться с жестоким священнослужителем, но Робер, граф Тулузский, окружил Бернардина латниками и… сдался на милость церкви. Он очень боялся прогневать Рим.

Предательство собственного народа обошлось ему дорого. Больная совесть не дала графу прожить долго. Он скончался внезапно в страшных муках.

Его наследник Раймонд, шестой граф Тулузский, ценитель музыки и поэзии, позволил сперва вести споры на религиозные темы при своем дворе, а вскоре ему это надоело, и он прогнал священников.

Во дворце и в садах вновь зазвучали лютни, запели любовные арии трубадуры, а в церквах вместо покаяний и исповедей возобновились разговоры о том, мог ли Христос полюбить земную женщину после воскрешения и как бы он относился к расточительству одних и к нищете других, одинаково созданных по образу Всевышнего.

Иннокентий Третий после избрания на Ватиканский Престол решил покончить с альбигойской ересью. Для этого он учредил Святую инквизицию и призвал христианских королей в крестовый поход уже теперь не в далекую магометанскую Палестину, а в христианскую уютную провинцию у себя под боком.

Изничтожить своих собственных виноградарей, рыбаков, мельников и торговцев требовал от короля Франции Римский Папа.

Посредником между французским королем и Папой стал очень полезный для тайных политических сделок человек – некий Симон, граф Монфор.

Его предки, начав с самых низов, из поколения в поколение, постепенно обогащались самыми темными способами. Первый граф Монфор купил себе титул, захватив, неизвестно по какому праву, замок на большой дороге меж Парижем и Шартром. Не без оснований распространился слух, что новоиспеченный граф промышлял разбоем и замуровывал тела проезжих купцов в подвалах замка.

Симон – пятый граф в роду – выгодно женился, обогатив себя еще больше, добавив к своему имени титул эрла Лестера. Но сметливый вельможа быстро понял, что от короля Джона не дождешься ничего хорошего, и, изъявив желание отдать себя под покровительство Филиппа Августа, поселился в своих нормандских владениях и уже оттуда начал плести интриги.

Он усмотрел шанс сделать себе имя на войне с альбигойцами, а так как в способностях руководить ему не было в то время равных, его назначили главнокомандующим крестовым походом.

Тем более что он притворился самым неистовым католиком, какого еще не рождала раньше христианская Европа.

В скором времени он проявил себя в переговорах как непоколебимый болван, а в битвах как жестокий мясник.

Филипп быстро разочаровался в Симоне. Такой горе-дипломат ему был не нужен, а как полководец Симон мог лишить его половины подданных, уложив их мертвыми на поле битвы.

Он понял, что церковь блюдет собственные интересы и ей нет дела ни до простых смертных, ни до королей, правящих народами. И раз церковь подставляет королям советников и полководцев, подобных Симону Монфору, то у нее и разума тоже не хватает.

Но не мог же король Франции, католической страны, объявить об этом открыто.

Религиозным фанатиком Филипп никогда не был, но Бога опасался, а с Папой Римским предпочитал не ссориться.

Иннокентий направил ему жесткое послание с требованием присоединиться к крестовому походу, раз граф Тулузский является его вассалом. В конце письма Иннокентий еще добавил фразу, начертанную на пергаменте собственной рукой: «Истинный христианин не может остаться равнодушным, когда христианское воинство, собранное Папой, проливает кровь за правое дело».

– Правое дело! Христианское воинство! – восклицал Филипп. – Я бы расхохотался, если бы не горе о погибших моих подданных. О каком правом деле и христианстве идет речь, когда кровь льется рекой? Кому нанесли вред альбигойцы? Только лишь Папе Римскому – упрямому болвану. Господь сам бы наказал их, если бы они нарушили его заповеди. Но ведь не вдолбишь в башку Папе Римскому, что он ошибся.

Король Франции ответил Папе посланием:


«У меня по соседству два свирепых льва – император германский Оттон и король английский Джон. Они кусают меня за бока, рвут на части мою плоть, чтобы мешать сделать вверенную мне предками Францию счастливой и процветающей».


Далее он заявлял, что не намерен отправляться в поход против альбигойцев и не пошлет на эту войну дофина, однако позволит своим вассалам в ближайшей к Альби провинции Нарбонне собрать войска для участия в войне с еретиками, если те нарушают мир на подвластной ему французской земле.

Это был ловкий ход, потому что никто не мог утверждать с чистой совестью, что мир был нарушен по вине веселых еретиков.

Разумеется, альбигойцам не нужна была война. У них было вдоволь еды, вина и им хотелось жить мирно и рассуждать о справедливости.

Но стремление к свободе мышления наказуемо, как самое страшное из преступлений.

В 1213 году Симон де Монфор выиграл битву против ополчения альбигойцев, и Филипп послал Людовика посмотреть, как будут вести себя крестоносцы, осаждающие Тулузу.

Людовик вернулся больным от увиденных им ужасов.

Прекрасная Тулуза превратилась в пепелище и подверглась разграблению «христианским воинством». На кладбищах не хватало места для погибших горожан.

Филипп и Людовик уединились в комнате и провели там несколько часов. Никто даже из самых доверенных придворных не слышал, о чем говорили отец с сыном.

Но то, что при расставании Филипп положил свою крепкую руку на плечо Людовика, кто-то углядел сквозь замочную скважину. Людовику тогда уже исполнилось двадцать шесть лет. Он стал вполне зрелым мужчиной, кому можно было доверить управление государством.

И еще придворные услышали, как Филипп Август сказал:

– Буду молиться о том, чтобы Симон де Монфор и его солдаты поплатились жизнью за свои злодейства, ибо все-таки верую в справедливость Господню!

Однако Господь или был глух и слеп, или не захотел услышать молитвы короля, так как Симон де Монфор одерживал одну победу за другой.

Кровавые ручьи орошали благодатную землю южной Франции. Войне не видно было конца.

Папа Иннокентий благополучно отдал Богу душу, на его место на престол избрали нового Папу – Раймонда. Графа Тулузского вместе с малолетним сынишкой заключили в темницу, когда большая часть его владений уже была занята крестоносцами.

Господь напомнил о себе, о своей всевышней воле лишь через пять лет жестокой бойни, когда каменная лавина обрушилась и погребла под собой Симона де Монфора у крепостных стен Тулузы, которую он неоднократно брал штурмом, отдавал противнику и снова отвоевывал.

Как бы Филипп Август ни плакался и ни терзал свою совесть, он был католическим монархом, вынужденным подчиняться Папе, тем более что еще не так давно навлек на себя и на свою страну бедствие церковного отлучения.

Безумие, которое творилось по воле церкви на протяжении уже многих лет, противоречило его разуму и врожденному чувству справедливости.

В пятнадцать лет он принял корону от умершего отца, и ни дня не прошло с тех пор, чтобы он не думал о судьбе каждого из своих подданных. Уже сорок лет он возглавлял государство, ставшее самым мирным и самым богатым в Европе.

Варварская резня творилась где угодно, но только не в пределах Франции, за исключением несчастных земель вдоль Гаронны. И он, мудрый и справедливый властитель, убоявшись нового церковного отлучения, послал рыцарей добивать последних оставшихся в живых еретиков.

Больная совесть мучила короля. Глупые врачи прописали ему постельный режим и лекарственные снадобья, не ведая, что причиной лихорадки является раздвоение личности. Он был независимый король, но одновременно послушный глупец, выполняющий приказы из Рима, где сменяли друг друга преступные Папы, жестокие, мстительные и, главное, безмозглые.

Болезнь его длилась долго.

Он вызывал к себе придворных и возносил хвалу дофину.

– Каков у меня старший сын Людовик! Он так добр и справедлив, но есть опасения… Такие люди часто попадают в ловушку. Им уже накидывают удавку на шею, а они все еще верят, что это дружеские объятия.

Он увидел стоящую поблизости Бланш и обратился к ней с напутствием:

– Будь всегда за его спиной… оберегай его… и права нашей земли.

Бланш не сдержала слезы.

– Не плачь, милая невестка. Не отягчай слезами мою кончину. Ты сильная… Я на тебя надеюсь.


Филипп Август скончался пятидесяти восьми лет от роду, но он прожил за этот короткий срок множество жизней.

Предсмертный бред его продолжался несколько дней. Сколько государственных тайн он выдал в бреду, способных погубить репутацию и его самого, и Пап Римских, и владетельных князей Европы.

Наверное, множество, но эти тайны так и остались тайнами.

Бланш все выслушала, но мысленно поклялась хранить молчание до своей кончины, и клятву выполнила. А Людовик в отчаянии заткнул уши и не слышал ничего из того, что говорил отец.

А напрасно! В бессвязном бормотании умирающего короля можно было отыскать и мудрые мысли. Он просил наследника не допустить на земле, подвластной французской короне, действия Святой инквизиции, учрежденной Папой Иннокентием. Любой гражданин, чье материальное благополучие привлекало к себе взоры жадных церковников, мог быть обвинен в ереси или колдовстве, подвергнут пыткам и в конце концов согласен будет отдать свое богатство церкви.

Этот дьявольский замысел папского Рима был противен Филиппу Августу, и он стал против него стеной.

Сможет ли Людовик оградить Францию от инквизиции?

Разум Людовика и Бланш и без отцовских советов подсказал им правильное решение. Инквизицию не пустили в те провинции, что были подвластны короне, и ни один якобы еретик или ведьма не сгорели на кострах во Франции во время их правления.

Король умер, да здравствует новый король!

Ингеборг не скорбела, узнав о смерти супруга. Кончина Филиппа ей была выгодна. Она стала вдовствующей королевой Франции и охотно принимала соболезнования и почести, соответствующие этому приобретенному ею рангу.

Ингеборг не хотела вспоминать о той единственной ночи, проведенной на супружеском ложе с Филиппом, а он на смертном одре, наверное, вспомнил.

Она любила женщин. Любой мужчина казался ей выходцем из ада. При датском дворе ее тайные прихоти удовлетворяли упитанные служанки, во Франции худенькие горничные подсмеивались над ней, но за подарки соглашались, чтобы их «потрогали», а потом со смехом и прибаутками рассказывали своим женихам, какая у них чудна́я королева.

Филипп на смертном одре вспомнил и об Ингеборг, и судорога свела его тело. Как была нежна и желанна Агнесс, но Ингеборг все-таки победила.

Сколько неправедных дел он содеял, сколько осталось дел незавершенных! Людовик – король, Бланш – королева. Им по тридцать пять лет, и детская комната полна наследников.

Можно ли уйти ему, всемогущему, но усталому Филиппу Августу, уйти на покой?

Он смежил веки.

Последнее, что он видел перед кончиной, – как горестно опустились на колени у его постели сын и невестка.

Он умер улыбаясь. И на лике его бронзовой статуи в склепе королей Франции была запечатлена эта же улыбка.


Бланш, похоронив свекра, как будто похоронила себя. Она обожала супруга, он был ей дорог и близок, но Филипп Август воплощал все, что есть самого хорошего на свете.

Их доверительные беседы, его добрые, ненавязчивые уроки государственной мудрости, его улыбка, с которой он встречал ее, теребя свою рыжеватую бороду, – неужели это все останется лишь воспоминанием?

Людовик был хорошим мужем и добрым товарищем, когда был дофином. Когда он станет королем Франции и на него упадет тяжесть управления государством, кто он будет для Бланш?

Она вплотную занялась воспитанием сыновей, ведь они наследники и неизвестно, кому из них придется вдруг надеть на голову корону. Филипп Август постоянно твердил, что у Людовика слабое здоровье. Если она лишится мужа, кто из сыновей станет ее заступником?

На великолепной церемонии коронации Людовика в Реймсе ей почему-то было беспокойно. Странно, ведь для тревоги не было причин.

Никаких династических разногласий не возникло. Людовик был признан законным наследником недавно усопшего короля. Народ вздохнул с облегчением – власть передалась мирно от одного короля к другому, и все совершено по закону.

И кровоточащая язва на юге страны уже почти зарубцевалась, альбигойцы были уничтожены.

«Господь даровал прощение Франции!» – восклицали французы, когда пили вино, разламывали свежеиспеченный хлеб и поедали дымящееся жаркое с острым соусом.

Ингеборг восприняла свое новое положение как милость Господню. Ее почему-то заинтересовали королевские внуки. Со смертью Филиппа она получила доступ во дворец и начала заниматься с мальчиками играми в мяч и шарады. Людовик отказался воспретить ей доступ во дворец, на чем настаивала Бланш.

– Детям понравилось ее общество. Пусть они повеселятся и поскорее забудут о кончине дедушки.

Что-то изменилось в дворцовых комнатах и коридорах, может быть, сам воздух, которым дышала Бланш.

Ингеборг по какой-то странной причине завоевала любовь к себе всех малышей, и они резвились с нею в играх. Бланш как-то случайно услышала, что они называли ее матушкой.

Гроза разразилась в солнечный день, когда ее никто не ожидал.

Гонец доставил письмо от Хьюго Лузиньяна.

У Бланш тут же всплыли в памяти опущенные с притворной скромностью пушистые ресницы красавицы Изабеллы, ее пронзающая, как остро отточенный кинжал, ирония и беспощадность в речах и поступках. Страшная женщина, она обладала оружием, способным сокрушить любые крепости – красотой, дарованной ей наверняка самим дьяволом.

В письме Лузиньяна, вскрытом и прочитанном совместно королевской четой, содержались известия, которые, как и предчувствовала Бланш, добавляли им еще забот.

Хьюго писал его, разумеется, под диктовку жены. Там утверждалось, что покойный Джон завещал ей множество поместий и она намерена заявить права на владение этими землями.

– Я уверена, что женушка дергает бедного Лузиньяна за нос и не дает ему дремать, – сказала Бланш. – Если ты хочешь по-прежнему иметь этого графа в союзниках, тебе придется удовлетворить аппетит его супруги.

Людовик возразил:

– И сам Хьюго не лишен амбиций. Земли его супруги, если они ему достанутся, сделают его богатейшим вельможей в Европе. Он жаждет их заполучить. Я слышал, что у него родился наследник. Тоже Хьюго, названный в честь папаши.

– Будем надеяться, что она окажется лучшей матерью этому отпрыску, чем она была для детей, рожденных от Джона, – съязвила Бланш.

– И все-таки ей хватило ума быстренько короновать своего Генриха.

– Тем более, Луи, опасайся этой стервы и не ввязывайся в ее интриги. Она блюдет только свои интересы. Собственную дочь она вытолкнула из постели уже обрученного с Джоанной Лузиньяна и заняла ее место. Вот такова Изабелла Ангулемская. В большой игре она не придерживается никаких правил, будь настороже и следи за ней.

Людовик печально улыбнулся.

– За сколькими людьми нам приходится следить, дорогая Бланш! Скольких шпионов нам надо содержать и сколько предательских ударов можно ожидать из-за каждого угла!

– Я с тобой согласна, но эта интриганка требует особого, пристального внимания.

Людовик кивнул, но Бланш показалось, что он не разделяет ее беспокойства.

Им предстояло длительное путешествие по городам и провинциям страны во главе королевского войска. Бланш одобрила эту идею – показать народу, что могущество Франции не померкло после кончины предшествующего короля.

Первым их должен был принять как раз Хьюго Лузиньян. Его владения были обширны, и сохранить графа в союзниках было в их интересах.

Людовик и Бланш знали, что любая допущенная ими ошибка может позволить англичанам вновь завладеть Нормандией.

Среди вассалов, сопровождающих коронованную чету, был Тибальд, четвертый граф Шампанский, красавец, какие редко рождаются среди смертных, скорее похожий на ангела. Какие-то слишком дерзкие трубадуры, воспевавшие его красоту, позволяли себе намеки на то, что он принц королевской крови, ибо его бабушка – дочь Людовика Седьмого, отца Филиппа Августа, и что он достоин престола Франции.

Сам граф Шампанский обожал любовные баллады и не упускал случая признаться в песнопениях в любви к несравненной даме его сердца – Бланш, за что получил в народе прозвище Тибальд-песенник. Голос у него был неплохой и достаточно сладкий.

Эти слухи и участие в поездке по стране сиятельного менестреля, который возбуждал в простолюдинах неуважительное отношение к королевской чете, раздражали Бланш.

Наглый, самоуверенный взгляд Тибальда преследовал королеву. Она не могла позволить подобной вольности – ясному для всех, кто не слеп, желанию графа Шампанского сделать ее своей любовницей.

«Тщетны его надежды», – говорили мудрые люди, но большинство из простонародья делали даже ставки, как скоро королева упадет в объятия красавца графа.

А для Бланш, женщины сильной, волевой и целеустремленной, попытка когда-то ничтожного графа вынудить ее изменить королю казалась смехотворно-нелепым и докучливым спектаклем.

Трудно сказать, успешным ли был для короля и королевы визит во владения Лузиньяна.

Хьюго признал себя вассалом Людовика, но в его нарочито почтительном коленопреклонении и в том, каким тоном он произносил текст традиционной присяги, ощущалась некая фальшь.

Изабелла моргала пушистыми ресницами и изображала из себя гостеприимную хозяйку, но зажаренные молочные поросята, поданные на ужин, не показались вкусными королевской чете.

Изабелла уже не была козырной дамой в политической игре. Времена изменились. Теперь Бланш управляла государством, а Изабелла – лишь своим супругом.

– Я так рада принимать вас у себя во дворце, – пропела, а вернее, прошипела Изабелла.

Фиалковые ее очи излучали сияние, она улыбалась королю и тут же прятала от него лицо, склоняя голову в знак покорности новому сюзерену.

Бланш пристально наблюдала за этой церемонией, но чары Изабеллы явно не действовали на Людовика.

Бланш могла торжествовать, но Изабелла всеми силами старалась испортить ей это торжество.

– Вы, конечно, горюете по вашему свекру. Я знаю, что вы были его любимицей. Он был великим королем, и непросто после него нести бремя власти. Огромная тяжесть легла на ваши плечи.

Взгляд Изабеллы обшаривал с неприкрытой бесцеремонностью фигуру Бланш, облаченную в роскошный, поистине королевский наряд.

Он был сшит из голубого бархата, с узкими, доходящими до кистей, длинными рукавами. На платье надевалась шелковая туника, а сверху – еще накидка из прозрачной, почти невесомой ткани, которая изготовлялась в отдаленном Китае.

Прелестную головку Бланш окутывал голубой шелк, гармонирующий с цветом ее глаз.

Французская королева была прекрасна, но, несмотря на это, Изабелла излучала самодовольство. Без малейшего усилия она была способна затмить любую женщину, оказавшуюся рядом с нею.

Ее собственное одеяние, с такими же модными обтягивающими рукавами, было алого цвета, ослепительно яркого и сразу приковывающего к себе внимание, волосы, ничем не стянутые, свободно ниспадали на плечи, на лбу, над бровями, сверкал массивный золотой обруч, украшенный единственным крупным рубином, подобным раскаленному докрасна углю в очаге.

Бланш подумала: «Она совсем мало изменилась, разве только с возрастом стала еще коварнее».

В каждой фразе, произнесенной Изабеллой, в каждом взгляде сквозил издевательский намек: «Да, сейчас я бывшая королева, а ты сидишь на троне рядом с супругом. Но все преходяще. Сможешь ли ты держаться с таким же достоинством и сохранить власть над душами и сердцами, как я, став такой же бывшей?»

За малым приемом после краткой паузы последовал большой пир.

В главном зале замка накрыли столы: под балдахином на помосте установили стол на четверых – для королевской четы и для Хьюго с Изабеллой. Посреди зала, так же на возвышении, стол-великан, за которым разместили наиболее знатных дворян из свиты короля и членов семьи Лузиньянов, а те, кто рангом пониже, расселись у подножия.

Бланш догадывалась, почему так расположили гостей. Таким образом Изабелла давала понять королю и королеве, что хотя Лузиньяны и вассалы французской короны, но все же она тоже королева, мать нынешнего короля Англии.

Еда на столы подавалась отменная – молодая оленина, отбивные из баранины, нежнейшие поросята и бесчисленные пироги с разнообразной начинкой. Все это орошалось великолепным вином из лучших сортов местного винограда. Когда гости отяжелели от выпитого и съеденного, в зал впустили жонглеров и музыкантов. Их было множество, от их мелькания пестрило в глазах. Подобные толпы бродячих артистов кочевали от замку к замку, где затевали празднества и давали свои представления за кров и пищу.

Ото всех столов послышались радостные возгласы – сытым гостям как раз не хватало музыки и поэзии, чтобы обильная еда лучше улеглась в желудках. Менестрели исполняли баллады собственного сочинения и сами себе аккомпанировали на музыкальных инструментах.

Это были в основном весьма бедные люди, и судьба их была незавидна. Часто хозяин или хозяйка благородного и богатого дома, куда они были приглашены, выражали недовольство их импровизацией, изображая из себя знатоков, разбирали по косточкам и критиковали исполнителей и из мелочной экономии даже лишали их обещанного ужина и гнали со двора.

Не очень-то многочисленное сословие артистов считалось презираемым. Про них с усмешкой говорили, что они, подобно птицам небесным, не сеют, не жнут, а Господь их кормит.

Но этот случай, когда они предстали перед королем, вселял в них надежду на щедрое вознаграждение.

Тем, кто добрался первым до этого величественного замка, освещенного множеством огней и оглашаемого выкриками толпы, жаждущей веселья, повезло.

Менестрели выступили хором. Они запели балладу, грустную, чувственную, – о своих странствиях. Затем один из них запел соло, а его товарищ с комическими ужимками аккомпанировал ему на дудке.

Вступление было такое:

Когда-то был я рыцарем Прекрасной Дамы,
И, отслужив ей, я накопил историй полные карманы.
Оставшись без гроша, без лат и без друзей,
Теперь я веселю господ историей своей.

Общество привыкло к романсам о безнадежной любви и было несколько озадачено таким ироническим началом. Но в наступившей тишине вдруг, стянув с рук перчатки, громко захлопала в ладоши Изабелла, и все поддержали ее аплодисментами. В глазах вдовствующей королевы вспыхнул огонек, от него протянулся невидимый луч, обжегший сердце бродячего певца.

Он продолжил:

Я стал бродягой и поэтом
И преуспел в искусстве этом…
И скинет платье предо мной
Любая дочерь Евы,
Будь хоть она великой королевой…

Изабелла так отчаянно аплодировала певцу, что Хьюго посмотрел на нее с недоумением.

Она же воскликнула:

– Поведай нам, добрый менестрель, каким оружием ты побеждаешь женщин?

– Своими песнями, госпожа, – последовал ответ. – Но я способен петь, лишь когда на меня взирают очи, подобные вашим.

И, не отрывая глаз от прекрасных очей Изабеллы, менестрель, оставив шутливый тон, исполнил песню, в которой восхвалялись прелести сидящей перед ним дамы.

Их подробное перечисление заставило бы смутиться любую женщину, но только не Изабеллу.

Бланш не без оснований решила, что этот менестрель уж наверняка не останется без вознаграждения. «Но каково оно будет?» – цинично усмехнулась она про себя.

Затем Изабелла объявила, что с них достаточно менестрелей. Пусть артистов отведут на кухню и накормят, как положено за хорошую работу. Тоном, не терпящим возражений, она предложила гостям сыграть в «вопросы и ответы» и тут же добавила, что, как хозяйка дома, желает воспользоваться привилегией первой задать вопрос.

Она вышла из-за стола на середину холла и потребовала, чтобы одна из дам завязала ей глаза шелковым платком.

Так она и стояла на виду у всех, широко раскинув руки, словно для объятия, выпрямив спину и гордо откинув голову. И выглядела она столь чарующе-прекрасной, что никто из мужчин – это Бланш заметила – не в силах был оторвать от нее вожделенного взгляда.

Изабелла поднесла белоснежную свою руку ко лбу, изображая глубокую задумчивость, а потом произнесла:

– К сожалению, дорогие леди, наши мужья часто вынуждены покидать нас. Но, находясь вдалеке, хранят ли они нам верность? Мы хорошо знаем их натуру и поэтому наверняка скажем «нет». В таком случае, следует ли осуждать нас, тоскующих в одиночестве, если мы поддадимся искушению, которое окажется непреодолимым?

Все ошеломленно молчали, когда Изабелла вслепую начала свое движение меж столов, вновь расставив руки и шевеля пальцами, будто нащупывая что-то в пустоте.

Женщины, все как одна, замирали и старались не дышать, когда Изабелла проплывала в грозном безмолвии мимо них.

Бланш сразу догадалась, что именно к ней направляется Изабелла и опустит ей руки на плечи, и придется Бланш, согласно правилам, отвечать на вопрос.

Это была не игра. Здесь таился какой-то умысел.

Как бы ни клялись в вечном мире и согласии их супруги, меж двумя женщинами шла война.

Все ближе и ближе подходила Изабелла, и наконец ее руки коснулись Бланш.

– Вот кто мне ответит! – громко заявила бывшая королева, притворяясь, что не узнала королеву Франции. – Если это женщина, то, надеюсь, ответ ее будет искренним и мудрым и послужит нам путеводной звездой в нелегкой и сложной жизни нашей. – Тут Изабелла нарочито вздохнула.

«Конечно, она все видит сквозь платок. Так было заранее подстроено, – подумала Бланш. – И она нарочно выбрала меня своей жертвой. Но с какой целью?»

– Если леди или рыцарь, не знаю, кого я коснулась, отказывается отвечать, то должен платить штрафной фант! – провозгласила Изабелла.

Бланш встала и холодно произнесла:

– На столь прямой вопрос есть только один столь же очевидный ответ.

Изабелла сдернула платок с глаз и отшатнулась в притворном смущении, как будто пораженная тем, что видит перед собой французскую королеву.

– О Боже, Ваше Величество! Я умоляю покорнейше простить меня.

– Нет нужды умолять меня «покорнейше» или как-то еще, – ясным и твердым голосом произнесла Бланш. – Ответ же мой будет таков. Если супруг настолько неразумен, что нарушает брачную клятву, ничего хорошего не получится, если жена последует его дурному примеру.

Гром рукоплесканий последовал за ее словами. Казалось, что потолок холла вот-вот обрушится.

Бланш почувствовала, что обычное хладнокровие изменяет ей. Она не могла понять, почему Изабелла так действует на нее, какие странные флюиды исходят от этой злобной красавицы. Но здравый смысл настойчиво предупреждал Бланш об опасности, настраивал ее против Изабеллы.

В вопросе, заданном именно ей, явно содержался намек на то, что Людовик вынужден часто и надолго покидать супругу для вершения государственных дел и вряд ли хранит ей верность, будучи в отлучке, и не отвечает ли ему тем же королева?

Отсюда уже недалеко до дерзкого и оскорбительного предположения, пусть и не высказанного вслух, что дети ее не от Людовика, а от случайных любовников.

В приступе внезапно нахлынувшей злобы Бланш, вспомнив, какова репутация у самой бывшей королевы английской, потянулась за платком и громко заявила:

– По правилам игры, насколько я знаю, теперь мой черед спрашивать. Прошу завязать мне глаза.

Она проследовала в центр зала и, когда ее лоб услужливая леди стянула повязкой, проверила, может ли она, подобно Изабелле, видеть что-либо из-под нижнего края платка. Оказалось, что может.

Она постояла немного на месте, как бы собираясь с мыслями, а на самом деле выглядывая, где мелькнул богато расшитый золотыми нитями алый бархатный подол.

Бланш представила, как она твердо ступит ногой на край платья Изабеллы, как опустит руки ей на плечи. Уверенная, что цель не ускользнет от нее, она задала свой вопрос.

Голос ее звенел в пространстве холла. Она чеканила каждое слово:

– Должен ли отец или мать ребенка ставить заботу о его благополучии выше собственных интересов, выше плотского вожделения и стремления к удовольствиям?

Наступила такая зловещая, мертвая тишина, что Бланш даже вздрогнула. Ей вдруг показалось, будто неведомое колдовство лишило ее слуха.

Каждому было ясно, что стрела, выпущенная королевой, метит в Изабеллу, отнявшую у дочери жениха.

Все присутствующие словно приросли к своим сиденьям и затаили дыхание, опасаясь, что кому-то из них может выпасть жребий отвечать на столь коварный вопрос. Сказать «да» означало вызвать на себя мстительный гнев Изабеллы, которая, конечно, пренебрегала своим родительским долгом.

Но Бланш осторожно, хотя и решительно прокладывала себе дорогу к намеченной цели, пока не уперлась ладонями в плечи Изабеллы. И тогда всеобщий вздох облегчения, словно ветерок, прошелестел по залу.

Изабелла разразилась хохотом.

– Взгляните, миледи, на кого пал ваш выбор! Как странно, что я нашла вас в толпе, а вы нашли меня! Не виден ли тут перст судьбы? Я не буду платить штрафной фант. Я отвечу на вопрос. И ответ может быть только один. Мы должны все делать для блага наших детей, как бы дорого это нам ни обходилось.

Ей дружно аплодировали, и никто не посмел даже тайком ухмыльнуться, ибо Изабелла обладала острым зрением и за насмешки над ней карала беспощадно.

– Мы с вами, Ваше Величество, уже отыграли свою игру. Надо дать поиграть и другим, – продолжала Изабелла. – Хьюго, супруг мой, позволь мне завязать тебе глаза.

Игра тянулась долго – на вопросы следовали ответы.

Изабелла с улыбкой обратилась к Бланш:

– Детская забава, не правда ли? Но кое-кому она нравится. Мне больше по душе пение и трюки, которые проделывают жонглеры. Не позвать ли нам вновь артистов, чтобы они нас развлекли? Если таково будет ваше желание миледи…

Бланш согласилась, что игра действительно кажется ей глуповатой, и интересными в ней были лишь два первых вопроса. После чего занятие это стало ей приедаться.

Тогда Изабелла, хлопнув в ладоши, прекратила игру и объявила, что сейчас назовет имена рыцарей, как ей известно, обладающих и умением развлечь дам. Она много слышала о замечательном голосе и поэтическом даре графа Шампанского. Не соизволит ли он порадовать их своим пением?

Граф тут же поднялся из-за стола, отвесил глубокий поклон и подтвердил, что сделает это с удовольствием. Он взял в руки лютню и запел балладу о красавице, которую уже давно обожает издалека, он не может к ней подступиться, но никакая иная женщина не заменит ее и не доставит ему наслаждения. Она высоко и далеко, а он – несчастен.

При дворе шептались, что песню эту он сочинил про королеву Бланш, а она делает вид, будто и не знает о любви к ней графа.

Ему аплодировали, но громче всех хлопала Изабелла.

– Красивая песня, милорд, – вскричала она, – и хорошо исполнена! Я уверена, что ваша дама, услышав, как вы поете, снизойдет до вас…

– О нет, миледи, мои стихи не достигают той заоблачной вершины, где она обитает.

– Так сочините новые, еще прекраснее, чем эти! – настаивала Изабелла. – Она их услышит и не сможет отказать вам в ответной любви. Быстрее принимайтесь за дело, милорд!

Тут она вызвала в холл жонглеров, и все замелькало, заискрилось, запестрело в зале. Отчаянные прыжки, сопровождаемые безумным ритмом барабанов и почти рвущихся от яростных ударов струн гитар, заворожили гостей.

Так прошел остаток ночи.


В супружеской спальне, расчесывая свои пышные волосы, Изабелла хохотала. Хьюго вторил ей.

– Милый, любимый мой Хьюго! Тебе нелегко пришлось в этот вечер. Ты не ожидал, что я на такое способна?

– Любовь моя! – произнес Хьюго укоризненно. – Зачем надо было бедную королеву выбивать из седла?

– Подумаешь, королева! Я ее ненавижу! Высокомерная, холодная, тщеславная. Я напомнила, что она прежде всего женщина, а потом уже королева.

– И все-таки она королева Франции. Помни об этом, дорогая.

– Она королева без году неделя. Я носила корону много лет. И со мной должны обращаться соответственно. Выйдя за тебя замуж, я стала всего лишь графиней, но тем не менее я по-прежнему королева.

– Бланш короновали…

– Ну и что? Бедный Людовик! Он поступает так, как ему велят. А несчастный малыш Луи, дофин и другие дети?.. Она их нарожала неизвестно от кого… Эту женщину надо прибрать к рукам, и можно это сделать.

– Каким способом?

Она вновь расхохоталась и обвила его шею округлыми, сильными руками.

Опрокинув его на кровать, Изабелла сорвала с мужа остатки одежды, обнажилась сама и улеглась на него всеми округлостями своего великолепного тела, дразня и возбуждая его мужское естество.

– У них это происходит по-другому. Ты можешь вообразить, как Бланш и Людовик занимаются любовью? – Она хихикнула.

– Нет, не могу.

– Я тоже. О мой красавчик Хьюго! Ты не знаешь, что я отдавалась тебе много-много раз еще до того, как ты познал меня, а я – тебя. Мерзкий Джон зачал моих детей. Я покорялась ему, а воображала, что это ты трудишься надо мной. Скажи, любишь ли ты меня?

– Зачем ты спрашиваешь, Изабелла?

– Я сделаю для тебя все, что ты захочешь, но и ты послужи мне как великий рыцарь. Проникни в королевскую спальню, возьми подушку, отыщи в потемках эту высокомерную мордашку, заткни ей рот и нос и держи так. Пока… эта сука не похолодеет…

– О чем ты говоришь?

Хьюго был готов взвиться до потолка, если б на нем не лежала обнаженная Изабелла.

– Так, болтаю разную ерунду. Ты же этого не сможешь сделать? Правда? И зачем? Но нам надо заставить их поступать, как нам хочется.

– Мы их вассалы.

– Они нас боятся, Хьюго.

– Я так не думаю, дорогая. Людовик – король, Бланш – королева. Ты видела, какое большое войско они привели с собой?

– А почему? Потому, что им страшно. По какой причине они явились сюда по первому твоему зову?

– Я присягнул Людовику.

– Чепуха! Вассал… сеньор… не говори этих мерзких слов при мне. Я не вышла бы замуж за покорного вассала, за овцу, которую стригут. Послушай меня, Хьюго! Мы можем платить за наш покой непомерную цену, унижаясь перед ними. Но я с этим не смирюсь! Мой сын – король Англии. Неужели ты не понял, что все нити тянутся к нам, и мы их дернем, когда захотим. Генри помнит о своей матери. Он хороший, послушный мальчик… и такой еще несмышленый. Людовик нас боится, Бланш я беру на себя. Давай соединим наши мозги и придумаем, как нам поджечь пожар. Ты меня понял?

– Да, милая. Это значит, что начнется война.

– Пусть начнется война, а войны Людовик страшится больше, чем семейство Лузиньянов. Генри выступит на нашей стороне. Представь себе, какую выгоду ты извлечешь, когда под скипетр Англии вернутся все утерянные дураком Джоном земли, а тебя провозгласят принцем-супругом королевы Англии?

Он молчал.

– Молчание – знак согласия, – пошутила она. – Если ты не можешь сказать «да», предоставь мне право действовать.

Ее губы тянулись к его губам. Разве мог он противостоять искушению? А ее распущенные по плечам волосы? Их прикосновение было не щекотным, а сладостным.

– Сегодня ты еще более соблазнительна, Изабелла…

– Ну, говори! Что же ты замолчал? – усмехнулась она. – Продолжай!

– …чем когда-либо. Я не знаю почему… но ты так чаруешь меня в эту ночь.

– А как было прежде? – шутила она.

– Прежде было хорошо, но не так. Как будто в тебя вдохнули новую страсть. Кто из мужчин может устоят перед тобой? Никто.

– Я знаю, кто, – посмеивалась Изабелла. – Людовик Французский и Тибальд Шампанский.

– Людовику не нужна другая женщина, кроме своей жены.

– Господи, какой же он примерный муж! А ты так же верен мне?

– Конечно, но не по той причине, по которой блюдет Людовик верность Бланш.

– А по какой? – Ты даруешь мне блаженство в постели, какого не получишь и в раю. Бедняге Людовику подобное и не снилось.

Смех Изабеллы сотряс стены супружеской спальни, волна похоти, исходящая от нее, и мертвеца подняла бы из гроба.

– Ну а графу Шампанскому? – мурлыкала всепобеждающая страстная кошечка.

– Ему не повезло, Бланш от него слишком далека – за семью морями, за высоким стенами… – прерывисто шептал Лузиньян, изнемогая от страсти.

– Так сблизим их дорожки… как мы с тобой сблизились.

И Изабелла принялась страстно и с охотой ублажать своего красивого супруга.


Королева Франции нервно расхаживала по покоям, отведенным хозяевами замка для ночлега ее с Людовиком.

– Я не доверяю этой шлюхе! И Хьюго де Лузиньяну, хоть он и присягнул тебе, как сюзерену. Раз он обвенчался с ней, то уже отравился ее гадючьим ядом.

– Ты сама себя настраиваешь против нее. В чем дело? Откуда такая неприязнь? – миролюбиво спрашивал Людовик.

– Оттого, что она вышвырнула свою дочку вон! – грубо ответила Бланш. – И шлепнулась в постель с женихом дочери.

Людовик удивился, что его королева говорит словно торговка на Парижском рынке.

Он не догадывался, что Бланш благодаря своему свекру смогла изучить, чем живет и дышит громадная Франция.

– Ты что, совсем невинный барашек? – вдруг устремила на супруга свои огненные очи Бланш.

Людовик с трудом выдержал этот взгляд.

– Разумеется, мы должны быть бдительны.

– Я изучила их родословную и все документы на право их владений. Они богаче, чем мы с тобой, Людовик. Они нависли над нами как грозовая туча.

– Но Хьюго – человек чести…

– А его жена – выродок! Она сплавила дочь к шотландским людоедам, чтобы завалиться в постель с ее женихом!

Людовик вздрогнул, когда из уст возлюбленной его королевы опять вырвалось грубое выражение, неизвестно где и от кого услышанное. Неужели от покойного Филиппа Августа?

– Как же нам поступить? – спросил он у жены, притворившись, что не расслышал грубости.

– Никак! – решительно ответила Бланш. – Не Лузиньяны, а лишь время – наш союзник. Подождем немного, а потом посмотрим, как встретит сыночек Генрих Третий свою матушку. С распростертыми ли объятиями или стрелами и кипящей смолой.

– А пока что нам делать?

– А ты не знаешь?

Он неуверенно пожал плечами.

Бланш подставила ему полураскрытый рот.

– Поцелуй меня!

Людовик впился губами в ее губы.

О Боже! Какой это было раз и всегда все внове! Наваждение? Доброе или злое волшебство?

– Погладь меня!

Он погладил чудесную, нежную кожу, прохладную снаружи, но изнутри пылающую жаром.

– Как я люблю тебя, Бланш!

– И я тебя, мой Луи!

– Что с нами будет?

– Все будет хорошо.

– А можно ли доверять Хьюго де Лузиньяну? Он вроде бы человек чести…

Бланш тайком от Людовика тихонько вздохнула. Бесполезно учить его суровой мудрости. Он во всем видит только внешнюю оболочку, мишуру, которую надевают на себя люди, подобные ярмарочным паяцам.

Изабелла для него – просто красивая женщина, Хьюго де Лузиньян – верный вассал.

Муж королевы Франции был не способен ощутить скрытые потоки, что пробивают себе путь под землей, под виноградниками и пашнями, под стенами крепостей и фундаментами дворцов. А породила эти темные ручьи воля дьявола, заронившая им, черным властелином, в душу сотворенного Богом человека маленькие страстишки – зависть, похоть и тщеславие.

Кто поведал эту истину Бланш? Может быть, бабушка в какое-то холодное утро на перевале в Пиренейских горах?

Следующий день был посвящен переговорам. Людовик обещал Хьюго земли вокруг Сантеза и Олерона и обсуждал с ним план овладения всей Гасконью и Пуатье. Бланш и Изабелла не показывались друг другу на глаза.


Супруги Лузиньян следили с балкона, как королевская кавалькада удаляется от замка. Хьюго был оживлен. Он, согласно только что заключенному договору, уже готовился к походу и гордился доверием короля.

Людовик был тоже доволен. Он скрепил союз, о котором так пекся его мудрый отец.

Мужчины совершили свое мужское дело и на некоторое время успокоились.

Неспокойно было их женам.

(обратно) (обратно)

Англия, 1223–1226 годы

БРАТЬЯ И СЕСТРЫ КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ

Генрих, его брат и сестры редко собирались вместе, но тут был особый случай.

Ричард прибыл ко двору из замка Корф, где воспитывался под неусыпным наблюдением Питера де Мале.

И вот настал день, когда Губерт де Бург сказал королю:

– Пора как-то обустроить вашего брата. Ему уже четырнадцать лет. Если о принцах не позаботиться, они обычно сами предпринимают попытки чего-то добиться для себя, а это к добру не приводит.

Генрих, который во всем следовал советам Губерта, тотчас согласился и вызвал Ричарда ко двору.

Встреча двух братьев была сердечной, по крайней мере внешне, но некоторая настороженность в их отношениях все же ощущалась.

Генрих получил в наследство привилегии, связанные с королевским саном, а Ричарду досталось, как он сам считал, лишь славное имя. Его назвали в честь дядюшки Ричарда Львиное Сердце, и мальчик рос с постоянной мыслью, что обязан повторить подвиги героя крестовых походов.

Конечно, он чувствовал себя обделенным и сетовал на судьбу за то, что родился на свет позже старшего брата. Однако положение второго королевского сына было весьма важным, и он мечтал скорее повзрослеть, избавиться от надоевших ему наставников и начать завоевывать себе славу, подтверждая, что достоин имени, данного ему при крещении. «Мир еще услышит обо мне!» – с убежденностью повторял он неоднократно.

Губерт поучал Генриха:

– Через пару лет, когда Ричарду исполнится шестнадцать, его надо будет посвятить в рыцари и одарить поместьями и титулами. Важно, чтобы между вами было полное согласие. Хороший брат – бесценное сокровище, а плохой – вечная угроза для любого монарха.

Генрих держал это в уме, когда принимал Ричарда, но все прошло гораздо благополучнее, чем он предполагал. Ричард искренне обрадовался приглашению ко двору. Братья виделись только однажды после похорон их отца в день вторичной коронации Генриха три года тому назад. Мальчик сильно подрос и возмужал за это время, то же самое произошло и с Генрихом.

Они выезжали вместе на верховые прогулки и говорили о былом. Ричард мало что помнил о тех днях по причине своего юного возраста, и Генрих показал ему, как мать заставила его короноваться своим золотым обручем, снятым с шеи, потому что не было под рукой короны. Из-за этого всю церемонию повторили еще раз четыре года спустя в торжественной обстановке и с настоящей короной.

– Как странно, – заметил Ричард, – что наша мать сначала согласилась на обручение Джоанны с Лузиньяном и отвезла ее к нему, а потом сама вышла за него замуж.

– Нам это не по душе! – с важностью заявил Генрих. – Да будет тебе известно, что Губерт и все мои советники считают, что если король Франции убедит Хьюго де Лузиньяна стать его союзником, наша матушка примет сторону своего мужа, а не нашу.

– Разве Лузиньян так много значит? Он всего лишь граф. Мы легко его одолеем.

– У него огромные владения и множество вассалов. Еще отец наш – ты про это, конечно, не можешь помнить – намеревался отдать ему в жены Джоанну, чтобы привлечь его в союзники.

– Ну а разве через матушку мы не обеспечили этот союз? Какая разница, если мы все равно породнились? Хотя жалко, конечно, бедняжку Джоанну.

– Я нашел ей другого мужа, так что о ней можешь не беспокоиться.

Ричард взглянул на брата удивленно и с некоторой обидой. Он был уязвлен: как-никак его должны были хотя бы известить, за кого вышла замуж сестренка.

– Довольна ли Джоанна замужеством?

– Можешь спросить у нее.

– Она здесь?

– Она с мужем на пути сюда из Шотландии. Джоанна должна чувствовать удовлетворение от того, что ее брак скрепил нашу дружбу с шотландцами. А так как Губерт женился на сестре Александра Маргарет, у нас с этой страной теперь тесные родственные связи.

– Поговаривают, что Губерт де Бург тащит все перышки в свое гнездо.

– Кто это говорит? – взвился от ярости Генрих.

– Многие. И ты должен признать, что брак с сестрой короля Шотландии слишком большая честь… для простого дворянина. Ему бы не следовало взбираться так высоко.

– Остерегайся говорить подобное про Губерта! Он великий человек. Во всем королевстве нет для меня более верного и нужного слуги.

– Да-да, – невозмутимо продолжал Ричард, – и об этом я наслышан. Король шевелит ручками-ножками, когда Верховный судья дергает за ниточки.

Генрих побагровел.

– Прекрати! – выкрикнул он. – Я не намерен слушать эти лживые бредни.

Ричард тут же подумал: «Вот каков наш король! Мне надо было родиться первым».

– Я не позволю вести такие разговоры при мне, – не унимался старший брат.

– Будь я король, – сказал Ричард, – я предпочел бы, чтобы говорили при мне, а не за моей спиной.

Генрих осекся. Очевидность того, что было сказано Ричардом, поразила его. Но как унизительно выслушивать подобные советы от младшего брата!

Он поспешил сменить тему:

– Я решил, что тебе пойдет на пользу путешествие к Святым местам. У тебя слабое здоровье, и не помешает, вероятно, ради его улучшения смиренно покаяться и получить отпущение грехов.

– Все мои хвори от мерзкого холода и сырости в замке Корф, а не из-за моих грехов.

– Пусть ты и добродетелен, братец, но все же не упрямься. Я на этом настаиваю, Ричард. Александр, твой шурин, намерен посетить Кентербери и помолиться мощам святого Фомы. Будет замечательно, если ты составишь ему компанию. Я так думаю!

«Ты так думаешь? Нет, это Губерт де Бург так думает», – тут же мысленно откликнулся на заявление брата Ричард.

Но сама идея ему не претила. Он столько времени провел не у дел, вдали от всех, почти в одиночном заключении, что ему было интересно повстречаться с шурином.


Странное чувство овладело Джоанной, когда она вновь попала в комнату для занятий в Вестминстерском дворце. Два года назад она вышла замуж за Александра. Ей было тогда всего одиннадцать лет – детский возраст, но пребывание в замке Лузиньян разом оборвало ее детство и приучило переживать и мыслить по-взрослому.

Она ощущала себя многоопытной женщиной рядом с сестрами – десятилетней Изабеллой и девятилетней Элеонор.

Сестры встретили ее настороженно.

Умудренная, кажущаяся самой себе старой, как мир, Джоанна подумала: «Бедные девочки! Что они знают о жизни!»

Два года она провела в супружестве. Александр был не злой, к тому же он сделал ее королевой. Будучи на двенадцать лет старше, он успел выиграть немало сражений, заслужить славу неустрашимого воина и удачливого полководца.

Он сильно напугал ее вначале своей внешностью – резкими чертами худощавого лица, казалось созданного из одних острых углов и изломанных линий, зловещим блеском в глазах и черными космами волос. Но Джоанна знала, что она красива и красота ее будет еще расцветать, потому что нет рядом затмевающей ее матери. Все вокруг были очарованы Джоанной, это льстило Александру, и он радовался обретенному союзу с Англией – страной, которую представляла его супруга.

Когда он обнаружил, что она ко всему прочему еще и умна, то попробовал заговорить с ней о делах государства и не разочаровался. Хоть он и провел много времени на поле брани, но предпочитал мирную жизнь и сказал ей, что хочет видеть Шотландию преуспевающей, а ни одна страна еще не преуспела, воюя. Разумеется, он вынужден проливать кровь, защищая свои границы, но гораздо лучше обезопасить их путем заключения династических браков, как сделали это они – он, король Шотландии, и она, английская принцесса.

Джоанна соглашалась с ним во всем, потому что он был, конечно, во всем прав, и со смирением, уроки которого преподали ей в замке Лузиньяна, внимала его речам.

Но он не был Хьюго, а образ Хьюго, как ей казалось, не потускнеет в ее памяти никогда. Он навсегда останется для нее идеалом мужества, красоты и благородства. Всей душой она стремилась к нему, но путь туда был ей заказан. А ведь как близка она была к вершине, где ждало ее блаженство, и как безжалостно сбросили ее вниз.

Она отгоняла от себя прочь мысль о том, чем занимается Хьюго с ее матерью. О потаенной стороне отношений между мужчиной и женщиной Джоанна уже многое знала. Ее усиленно просвещали, ибо ожидалось, что в скором времени она подарит Шотландии престолонаследника.

Для исполнения своего почетного долга она уже вполне созрела. Ее очень расстроило известие о том, что мать уже успела родить от Хьюго двух ребятишек. Может быть, со временем боль притупится, но пока она страдала от мучительной ревности.

Ее невольно посещали навязчивые видения – Хьюго и ее мать вместе в спальне. Конечно, она, сама того не желая, вынуждена была согласиться, что ее мать чем-то отличается от всех прочих женщин. Она не могла забыть, как Хьюго смотрел на Изабеллу, и понимала, что означает этот взгляд, какие чувства возникают у мужчины при виде Изабеллы.


Пока Александр в компании с Ричардом совершал паломничество в Кентербери, она оставалась в Вестминстере. Ричарда она помнила смутно. В раннем детстве он отличался большей энергией и подвижностью, чем Генри, и всегда вылезал вперед, несмотря на то, что был младшим сыном.

Сестрички – Изабелла и Элеонор – просили ее рассказать им о Шотландии. Они относились к ней с благоговением, ведь их старшая сестра повидала столько земель и разных стран. Сначала она жила где-то далеко в графстве Лузиньян, потом вообще на краю света – в Шотландии, да к тому же уже была замужем.

Все это в глазах сестер поднимало ее на недосягаемую высоту.

Но самую младшую сестрицу, Элеонор, интересовала не только география.

– Скажи, а приятно ли быть замужем?

Джоанна смутилась:

– Милая сестричка, скоро ты сама все узнаешь.

– Да, скоро, – кивнула Элеонор. – Ведь я тоже вышла замуж!

– Не может быть! – воскликнула Джоанна в изумлении. – Ты еще малышка.

– Я не вру. Подтверди, Изабелла.

Изабелла мрачно склонила голову.

– Маргарет Биссет говорила об этом.

– Маргарет не следовало бы при вас распускать язык!

Изабелла поспешила защитить свою гувернантку:

– Она не виновата. Я так хорошо спряталась, что она не знала, где я.

– Значит, ты подслушивала? Какой стыд, Изабелла!

– Нас можно простить, – возразила Элеонор, – потому что это касается нас, а нам ничего не говорят.

– И что же ты слышала? – проявила внезапный интерес к судьбе сестренки Джоанна.

– Что кто-то по имени Уильям Маршал попросил моей руки, – с гордостью сообщила Элеонор, опередив сестру.

– Это означает, что он собирается жениться на ней, – пояснила Изабелла.

– Но тебе ведь нет еще и девяти!

– У него уже была прежде жена, и тоже маленькая девочка. Так сказала Маргарет, – продолжала Изабелла. – Должно быть, он помешан, говорит она, на девочках.

Сестры захихикали, но Джоанна прикрикнула на них:

– Прекратите! Нечего болтать ерунду!

– Это не ерунда. Уильяму Маршалу давно дали обещание отдать Элеонор, и вот он… теперь захотел получить обещанное. Как тебя раньше отдали Лузиньяну… но он вернул почему-то тебя обратно.

– Потому что женился вместо Джоанны на нашей матушке, – поделилась своей осведомленностью Элеонор. – Но так бы не случилось, если б наш отец был жив.

– Конечно, он бы не позволил… – поддержала сестру Изабелла. – Ведь он был король, а Лузиньян его подданный.

– А кто-то из вас помнит отца? – увела разговор в сторону Джоанна.

Элеонор кивнула:

– Я помню. Он всегда был злой и громко кричал. Маргарет рассказывала, что он иногда бросался на пол и грыз соломенные подстилки. Это помогало ему умерить свой гнев. Я пробовала так сделать несколько раз, когда была вне себя, но у меня ничего не вышло. Злость не проходила, а солома… она такая ужасная на вкус.

– Какой вздор ты несешь! – одернула ее Джоанна. – И вообще вы слишком разболтались! И перестаньте подслушивать разговоры взрослых!

– Это же так интересно! – резонно заметила Изабелла.

– Это неприлично. Особенно вам, сестрам короля. Вдруг вы услышите то, что для ваших ушей не предназначено?

Элеонор испугалась.

– А я не должна знать, что меня отдают Уильяму Маршалу?

– Вероятно. – Джоанна пожала плечами.

Она смотрела на Элеонор и видела в ней себя – какой была, казалось, целую вечность тому назад. Она была такой же юной и беззащитной, как сейчас Элеонор. Но затем проснувшаяся в ней любовь и трагедия отнятой любви сделали ее преждевременно взрослой. Взрослой, но не счастливой.

Как она ненавидела суровые шотландские зимы, когда снег покрывает все вокруг и долго не тает! Как были прекрасны французские дубравы, где она скакала верхом и рядом был ее Хьюго!

И этой радости лишила ее собственная мать. Кто она, как не ведьма? Колдунья, отнимающая женихов у невест и красотой своей заставляющая мужчин забыть о чести, о долге, о прежней любви.

Джоанна резко вскинула голову, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Как бы напугались ее маленькие сестры, если б узнали, о чем старшая сестра размышляет постоянно.


Видеться с Генри, даже наедине, было нелегко. Он стал таким важным, таким упоенным собой. Трудно было представить, что это тот самый братик, с которым она когда-то играла, затевала шумную детскую возню.

Те далекие дни канули в Лету.

У матери он числился в фаворитах – если такое было вообще возможно, ибо никого из детей она не любила по-настоящему. Теперь Джоанна убедилась в этом. Странную жизнь вели они в Глостере. Картины той жизни сейчас представлялись смутными, как сновидения.

Отец был воплощением зла. Он был из тех мужчин, кто любую девочку мог заставить с трепетом думать о будущем замужестве.

Только мать почему-то не боялась его, словно обладала каким-то оружием, способным противостоять темной силе, исходящей от него. Теперь Джоанна знала, что это за оружие.

И все равно об их взаимоотношениях с отцом рассказывали ужасные истории, от которых волосы вставали дыбом.

Генри, став королем, не внушал такого страха, как отец. Может быть, потому, что он был еще очень молод.

Она решила поговорить с ним об Элеонор, выяснить насколько определена ее судьба, чтобы потом как-то ободрить младшую сестренку. Разговор должен был обязательно состояться до возвращения Александра и Ричарда из Кентербери, так как затем она с супругом почти тотчас отправится в Шотландию.

Джоанна выбрала момент, когда король вернулся во дворец с верховой прогулки. Она встала на его пути в холле и попросила уделить ей время для беседы без посторонних.

Король взмахом руки отослал слуг и охрану прочь, затем провел сестру в одну из боковых комнатушек, усадил на низкую скамеечку, а сам занял место на высоком стуле. Этим он как бы лишний раз напоминал ей, что он король. Она уже заметила, насколько он озабочен даже в мелочах поддержанием своего престижа.

– У меня мало времени, сестра, – начал он напыщенно. – Я обещал Губерту де Бургу срочно принять его. Питер Роше доставляет мне немало хлопот. Он не оставляет попыток поссорить меня с Губертом.

– Это все от зависти, я не сомневаюсь, – откликнулась Джоанна.

– Конечно. Питер сам метит в Верховные судьи. – Генри рассмеялся. – Чтобы править Англией… что сейчас делает Губерт.

– У Англии есть только один правитель – король.

– Я это знаю, но мне также известно, что король во всем слушается Губерта де Бурга и Стивена Ленгтона.

– Король не может быть сразу в нескольких местах и заниматься всем. Он нуждается в помощниках.

– Которые преклоняются перед своим королем и обожают его, как я слышала.

Слова сестры польстили ему и смягчили его дурное настроение. Этим поспешила воспользоваться Джоанна:

– Я хочу поговорить о нашей сестре Элеонор.

– А что с нашей сестрой?

– До нее дошли слухи, что она обещана в жены Уильяму Маршалу, и это ее беспокоит.

– Как она об этом узнала? – Обычным способом. Люди болтливы, а дети любопытны… особенно если слухи касаются их самих.

– Преступная болтливость!

– Но здесь речь идет о замужестве нашей сестры! Разве девочка не вправе знать, какая судьба ей уготована?

– Девочка! Ты говоришь так, как будто замышляется некое злодейство. Наша сестра уже достигла брачного возраста.

– Ей нет еще девяти лет.

– Ну и что? В супружескую постель ее уложат еще не скоро.

– Могу поклясться, что право решать, когда это случится, предоставлено жениху.

– Как и должно быть… – беспечно подтвердил король.

– Нет, не должно!

Джоанна резко мотнула головой.

– Ты ничего не смыслишь в подобных делах, сестра. – Прошу прощения, Ваше Королевское Величество, но вы заблуждаетесь насчет моих познаний. Вы забыли, что со мной поступили сходным образом.

– Но наша матушка вовремя выручила тебя, не так ли? Она заняла твое место. – Король непристойно хихикнул.

– Вы находите это забавным, Генрих?

– К несчастью, забавного тут мало. Она с твоим бывшим женихом причиняют нам головную боль, вымогая приданое. Правда, Губерт утверждает, что не все уж так плохо, потому что матушке легче убедить Лузиньяна выступить на моей стороне против Франции, чем бы это сделала ты.

– Значит, что бы ни делалось, все к лучшему, – произнесла Джоанна с мрачной иронией. – А почему вы с Губертом так торопитесь сбыть с рук Элеонор?

– Потому что, сестрица, она давно обещана Уильяму Маршалу. Тебе известно, как влиятельна эта семья. Его отец помог мне стать королем. Он и Губерт всегда были рядом и поддерживали меня, и если бы старик Маршал не умер, то и сейчас он был бы первым среди моих советников.

– Но сын не всегда проявлял подобную верность. Я не права?

– Права. Но именно поэтому ему отдают Элеонор.

– В награду за измену?

– Выбирай выражения, сестра. Ты же сама королева, тебе ли не знать, как вершатся государственные дела. Если брак в интересах страны, то пусть он будет заключен.

– Несомненно, и вы скоро женитесь в интересах страны.

– Несомненно, – сказал Генрих.

– Но все-таки за вами будет последнее слово. Вы сможете выбирать, а Элеонор нет!

– Элеонор еще дитя.

– Об этом я и толкую. Обязателен ли ее брак? Нельзя ли отложить его?

– Ни в коем случае. Уильям Маршал заявил, что настало время нам выполнить свои обещания.

– Был ли он женат прежде?

– Да, на Алис, дочери Балдуина де Бетьюи. Она была совсем крошкой.

– Кажется, он отдает предпочтение малолетним невестам.

– Пойми, Джоанна, такие браки заключаются неспроста, а ради общей выгоды. На то существуют веские причины.

– Веские причины на то, чтобы забыть о чувствах, о взаимном расположении новобрачных, не так ли?

– Неужели ты набралась таких мыслей в Шотландии? Меня удивляет Александр.

– Я живу своим умом. И делаю собственные выводы из того, что вижу.

– Тогда будь благоразумна. Элеонор попадет в хорошие руки. О ней будут заботиться. И она обеспечит нам лояльность Уильяма Маршала.

– А почему именно Элеонор отдают этому человеку?

– По необходимости. Маршал сделал предложение дочери Роберта Брюса, а это было бы несчастьем для Англии. Тот, кто проявил себя как сторонник французов, еще приобрел бы влияние в Шотландии, и тогда…

– Понимаю. Итак, Элеонор спасает Англию.

– Да. Не дуйся на меня, сестрица, и приободрись. Вскоре ты опять нас покинешь. Так давай повеселимся напоследок. У нас есть чему радоваться. Матушка обрела счастье с Лузиньяном, ты – в Шотландии, а Элеонор пристроена под крыло могучего Маршала.

– Вам, Ваше Величество, предстоит еще продать Ричарда и Изабеллу. Вы уже выставили их на торги?

– Скоро наступит и их черед, – улыбнулся Генрих.

– А твой, мой коронованный брат?

– И мой, – сухо ответил Генрих, уловив нотку непочтительности в тоне сестры. – Теперь я вынужден тебя покинуть и заняться более важными делами.

Джоанна посмотрела вслед удаляющемуся королю.

Кто он, ее брат? Действительно ли король или марионетка в ярмарочном балагане, где за ниточки дергает Губерт де Бург, который чем-то испугал ее, когда она впервые увидела его при дворе?

(обратно)

ПРИКЛЮЧЕНИЯ УИЛЬЯМА ЛОНГСВОРДА

Губерт де Бург уже давно ждал аудиенции у короля. Все, казалось бы, складывалось в его пользу, но то, что ему неизменно выпадали счастливые карты почему-то тревожило его.

Государственный муж, достигший таких, как он, высот, должен бы спокойно относиться к затеваемым против него интригам. А он, мужчина в зрелом возрасте, горячился, как мальчишка.

Он знал, что все кому не лень злобно шепчутся за его спиной. Его давний враг Питер де Роше, епископ Винчестерский, хоть и набрал воды в рот после мятежа, все же молча подбрасывает хворост в разгорающийся костер. Битва между ними продолжается и закончится лишь с уходом на тот свет одного из них.

У Губерта была только одна возможность выиграть сражение – сохранить благосклонное расположение к себе короля. У него не было знатных родственников, чье древнее и прославленное имя, как у Уильяма Маршала, могло оградить его от королевской немилости. Старый Уильям Маршал, первый граф Пембрук, заслужил своей преданностью короне вечную благодарность английского народа и короля. Второй граф Уильям-младший был личностью таинственной. Его намерения никто не мог разгадать, даже самые ловкие подосланные к нему шпионы.

Молодой Маршал утверждал, что поддерживал высадившихся на берега Англии французов исключительно из любви к родине, чтобы избавить страну от безумного тирана, которым вдруг стал «оборотень». Это говорил Уильям Маршал сейчас, когда французы были изгнаны и на престол сел, причем без его помощи, новый король.

А если ветер подует опять не в ту сторону? Чего ждать от молодого Маршала?

Надо было бы сомнительного верноподданного обезглавить, повесить или удушить потихоньку, но как это сделать, когда за ним стоит могущественный древний род и репутация его прославленного папаши? Только приковать его к себе тоненькой серебряной цепочкой, женив на крошке Элеонор, приблизить к королевской семье и удовлетворить его тайные похотливые желания.

Как должно ему польстить после женитьбы, что он станет шурином короля. Он будет зачислен в список возможных, пусть это и невероятно, но законных претендентов на престол – и войдет в «ближний круг» монарха.

Губерт де Бург хотя и был против, но не посмел противиться. Он сам, сочетавшись браком с сестрой шотландского короля Александра, вошел в число «Божьих избранников», и ему по ночам стала сниться корона – неважно какая, но главное, что перед ним, мелким дворянином, герцоги обнажали головы и опускались на колени…

Он уже был больше не покорным слугой, как когда-то… когда Джон послал его приглядывать за Артуром, а потом кастрировать принца. Боже, даже по прошествии стольких лет Верховный судья просыпался в холодном поту, когда ему снилось подобное.

Снова заснуть ему уже не удавалось, и он слонялся по комнатам до рассвета и спозаранку вызывал писцов и секретарей для занятий делами государства.

О государстве ли пекся он или о себе? И с какого времени он посчитал, что у королевства и у него самого общая казна?

Губерт знал, о чем шепчутся у него за спиной и что волна враждебных слухов нарастает день ото дня.

А в народе говорилось, что он устилает свое гнездышко пухом, а для этого обдирает всех уток и лебедей и скоро несчастные птицы возопят…

А почему бы и нет? Каждая птица вьет себе гнездо и тащит туда то, что ей попадется. Таков закон природы, и об этом он скажет королю. Не вправе стыдить его жадные вельможи и завистливые, корыстные простолюдины. И у них рыльце в пушку. Каждый одеяло тянет на себя, а король должен быть выше всех этих мелких дрязг. Веками такое происходило и веками будет продолжаться, пока человеческий род не вымрет. И кто упрекнет создание Божье, что оно заботится о своем потомстве?

Два недавних события подлили масла в огонь, и это было известно Губерту. Эрл Арундел скончался, и Губерт де Бург взял на себя опеку над его малолетним наследником и, естественно, над его наследством. Тут же отдал Богу душу и граф Норфолк, и опять же опекуном его сына стал Губерт. Так как оба мальчика были весьма богатыми наследниками, а их почившие в бозе отцы занимали высокое положение в феодальной иерархии, Губерту в руки досталось многое – и большие деньги, и широкие связи.

Неудивительно, что все стали поговаривать: наконец-то мы знаем, кто нами правит – не кукла, а кукловод!

Затаившийся Питер де Роше ничем не обнаруживал себя, но это не значило, что он смирился с поражением.

Враги… везде враги. Одна надежда на доброе расположение короля. Но, к сожалению, Губерт обязан был сообщить Его Величеству неприятную новость. Король Франции не только отказался признать права английской короны на Нормандию, но и заключил союз с Лузиньяном, а значит, и с матушкой Генриха против него.

Генрих был поражен:

– Не может быть! Чтоб моя собственная мать…

– Нет никаких сомнений, что вы обидели ее, отказав в выдаче приданого, а король Людовик этим воспользовался. Поздно сожалеть о содеянном…

– Мы можем наскрести кое-что в казне и выслать ей…

– Это будет проявлением слабости, милорд. Лучше дать королю Франции и Лузиньяну заодно по зубам. Для этого надо готовиться к войне…

Генрих нахмурился:

– Не хочу воевать с матушкой. Я не буду разрешать семейные споры, проливая кровь своих подданных. Я выше этих мелких дрязг.

– Великие и справедливые слова вы произносите, государь!

Губерт де Бург оценил старания наставников Генриха. Они обучили короля говорить красиво.

– Но, кажется, я прервал вас, Ваше Величество… – извинился Губерт де Бург.

– Я все сказал.

– Нет, вы что-то собирались еще сказать о величии Англии.

– Да-да, спасибо, что ты напомнил мне, Губерт. Французам мы ничего не отдадим…

– Тогда надо готовиться к войне…

– Война? Пусть будет война…

Генрих чувствовал себя таким уверенным в стенах своего дворца, имея такого верного советника, как Губерт.


Решить, что надо начать войну, легко, а осуществить это на деле ох как трудно. Прежде всего надо было собрать налоги – и не только недоимки за прошлые годы, но и за два года вперед. А кроме того, придумать и возложить на подданных еще пару-тройку новых налогов.

Все эти деньги сжирало вместе с жутким количеством свинины, говядины и птицы собираемое для войны с французами войско. Оно успело опустошить южное побережье точно так же, как это сделали бы высадившиеся там иностранные варвары.

Губерт настоял, чтобы одна пятнадцатая часть расходов на войну пала на церковь, и это вызвало волну недовольства у простолюдинов и мелких дворян, а шпионы, посланные Губертом для опроса населения, все в один голос говорили, что короля стали меньше уважать.


В это тревожное время Элеонор была спешно обвенчана с Уильямом Маршалом, который сразу же был назначен Верховным судьей, а следовательно, и правителем Ирландии, вскипающей от непрерывных мятежей провинции.

Это была почетная ссылка. В такой же ссылке должна была пребывать Элеонор до той ночи, когда супруг вернется и в брачной постели, познав супругу, заронит в ее лоно свое семя и зачнет наследника.

Как все это напоминало Джоанне конюшню – жеребцов и кобыл! Элеонор оставалась вдали от мужа, в Англии, а ее супруг месяц за месяцем и, видимо, с большим удовольствием по поручению короля отрубал головы непокорным ирландцам.

Генрих-король, Губерт-правитель, Маршал-палач – все были довольны.

Довольна была и Элеонор, вернувшаяся после свадебной церемонии в прежнюю детскую комнату.

Зря она волновалась и напрасно беспокоилась за нее старшая сестра – никто не сделал ей ничего плохого, разве что жесткие губы незнакомого ей мужчины слегка коснулись ее губ.

Все это она описала в письме к старшей сестре, посланном в далекую ледяную Шотландию, а там, среди зимы, весточка от Элеонор согрела сердце Джоанны.

Она ощущала себя изгнанницей – впрочем, а кто нет? Пока еще не запроданная никому Изабелла была как бельмо на глазу у Генриха. Ричард – тем более. Король Генрих Третий только и думал, чтобы избавиться от сестер и младшего братца, хотя они ему никак не досаждали.

Советники внушили королю, что множество неприятностей он претерпит от них в будущем. Самым опасным был, конечно, его младший брат.

В день шестнадцатилетия Ричарда посвятили в рыцари, объявили эрлом Корнуолл и назначили главнокомандующим войском, отправляющимся через Пролив, чтобы воевать с Францией.

Все знали, что руководить солдатами будет опытный полководец граф Солсбери, а Ричард для него – это лишнее перо на шляпе для придания большей значимости выполняемой им миссии.

Знал это и сам Ричард и обиделся смертельно, но смолчал, стиснув зубы, и выполнил волю старшего брата.

Ричард жаждал доказать, на что он способен, и оказался настолько умен и ловок, что быстро собрал вокруг себя единомышленников. Неподдельный энтузиазм, исходящая от молодого принца энергия привлекли на его сторону даже прославленного воина по имени Лонгсворд Длинный Меч, назначенного вроде бы на вторую закулисную роль.

Уильям Лонгсворд приходился юному Ричарду побочным родственником, так как был сыном его деда, Генриха Второго, от Розамунды Клиффорд. С детства его одаривали землями и титулами, потому что Генрих Второй искренне любил Розамунду Клиффорд и заботился о ее сыновьях. Он женил Уильяма на графине Солсбери, и таким образом супруг сделался обладателем этого почетнейшего титула.

В карьере Уильяма Солсбери были взлеты и падения, и его обвиняли во многих преступлениях, так как он в правление своего сводного братца Джона с удовольствием и с присущей тем временам жестокостью выполнял «деликатные» поручения короля и был одним из ближайших его советников.

Самым нашумевшим делом была расправа над Джеффри из Норвича – священником, который отказался служить мессу, когда Джона отлучили от церкви. Доказано было, что граф Солсбери лишь выполнял приказ короля, но ведь есть предел, который нельзя преступать, совершая самое жестокое наказание.

На бедного каноника накинули его капюшон из тяжелой, намоченной в соленой морской воде ткани. Это происходило в тюремном замке в Бристоле, и душили его медленно, постепенно, так что он скончался в адских муках. Однако народная молва, осуждающая преступление, – это одно, а монаршее расположение – совсем другое.

Граф Солсбери набирал силу при дворе, поддерживая Джона против восставших баронов, потом сменил покровителя, когда Людовик Французский вроде бы утвердился на английской земле.

После кончины Джона Людовик послал своего недавно обретенного союзника вести переговоры с Губертом де Бургом о сдаче Дувра.

Губерт де Бург встретил посланца французов с презрением и громогласно в присутствии всего гарнизона назвал его предателем и перевертышем. Такое оскорбление не забывается, и Лонгсворд запомнил, как с ним обошлись тогда во дворе крепости.

Но все течет… и все изменяется. Теперь Лонгсворд после позорного отступления французов, по прошествии многих лет возглавил войско, сражающееся против них. И молодой король простил ему прошлые грехи, папский легат еще раньше благословил его и собранный им отряд добровольцев на крестовый поход против альбигойцев.

Везде, где бы ни появлялся Длинный Меч, ему сопутствовала победа. Он доказал, что он хороший, крепкий, безжалостный воин, и поэтому король, ныне правящий, отправил его во Францию вторым командующим армией – на ступеньку ниже, чем принц Ричард.

Им обоим повезло – они не поссорились, не стали соперничать и ставить палки друг другу в колеса. Благодаря их общим усилиям Гасконь не пала под напором войска Людовика, славный город Бордо отказался подчиниться французской короне и первый этап войны был выигран англичанами.

Людовику предстояло крепко задуматься, прежде чем возобновлять атаки на эти твердыни английского владычества на материке.

Оставив Ричарда при армии, Лонгсворд вознамерился вернуться домой морем. Наступила осень, а вместе с ней пришли и осенние штормы. Несколько раз казалось, что судно непременно захлестнут свирепые волны Бискайского залива. Когда последний груз был выброшен за борт, чтобы облегчить тонущий корабль, набравший сквозь течи полный трюм воды, моряки впали в отчаяние, а Лонгсворд обратился с молитвой к Пресвятой Деве, которая покровительствовала ему, как он убеждал себя в этом с раннего детства, когда он впервые зажег свечку перед ее алтарем, и далее, со дня его посвящения в рыцари, и милостиво прощала ему все содеянные им злодейства.

В ответ на молитву Длинного Меча Господь позволил чуду свершиться.

И Лонгсворд, и моряки увидели над клотиком мачты фигуру. Это была женщина божественной красоты, в которой все сразу же признали Святую Девственницу. Она пришла к ним на помощь, когда они как раз в ней нуждались.

Мачта, почти лежащая на волнах, взметнулась вверх, выпрямилась, корабль обрел устойчивость… а фигура исчезла среди штормовых туч.

Корабль долго еще дрейфовал, но в конце концов благополучно добрался до гавани. Точнее сказать, его выбросило на мель возле какого-то острова.

Лонгсворд спрыгнул за борт и, шествуя по колено в воде по зыбучему песку, выкрикивал:

– Пресвятая Дева спасла нас!


Губерт принес королю хорошие новости. Англичане доказали французскому королю, что способны отстоять свои права. Злосчастные времена короля Джона миновали. У Англии был теперь молодой и твердый правитель, а при нем мудрые советники.

Людовик убрался в свое логово и зализывал там полученные раны.

– А что дальше? – поинтересовался Генрих. – Надо ли нам продолжать? Стоит ли возвращать все владения, утерянные моим отцом?

– Военные действия надо тщательно спланировать, – таков был ответ де Бурга. – Мы дождемся возвращения Уильяма Лонгсворда и выслушаем его доклад. Он знает, сколько у Людовика собрано сил.

– Армия Людовика – это мусор, раз мы разгромили ее в первых же сражениях.

– Одна или две победы не означают исхода всей войны, – предупредил короля Губерт. – Давайте подождем, не обольщая себя, пока не явится к нам граф Солсбери с подробным докладом.

Несколькими днями позже Генрих вдруг захворал, и Губерт стал беспокоиться за жизнь короля.

– Что нам делать? – в панике вопрошал он у единственного собеседника архиепископа Кентерберийского, которому мог доверять. – Может возникнуть смута. Враги могут срочно вызвать Ричарда из Гаскони. Мерзавец де Роше только и ждет удобного момента, чтобы перегрызть нам горло.

Стивен Ленгтон, как обычно, призвал его набраться терпения. Король молод и обязательно выздоровеет. Они должны сделать все, что в их силах, чтобы он скорее поправился, и не допустить распространения зловредных панических слухов. Свежеиспеченный граф Ричард Корнуолл имеет задатки вождя, но его трудно прибрать к рукам и вообще невозможно водить на поводу. Прекрасно, что его вызвали в Лондон, он в пределах досягаемости и сможет наследовать трон в случае кончины Генриха, но нельзя терять надежды на милость Божью и надо молиться о скорейшем выздоровлении Его Величества.

Такова была речь мудрого церковника, и так и случилось. Король встал на ноги и выглядел столь же бодрым, как и до начала военной кампании во Франции. Если Англия возвратит все ею утерянное, король хотел бы пожинать победные лавры сам и не отдавать их Ричарду, одержавшему победу.

Людовик повел себя странно. То ли он испугался собранных против него армий, то ли получил от кого-то некое предостережение – все это было окутано тайной.

Внезапно он решил примкнуть к церковному воинству, творящему расправу над остатками альбигойцев. Это означало, что он подпадет под покровительство Рима, которым пользовались все участники крестовых походов.

Вероятно, Людовик того и добивался. Папа Римский приказал английскому королю приостановить военные действия против короля Франции, занятого в настоящее время в Священной войне.

Генрих был в ярости, но Губерт справедливо указал, что ему нельзя ослушаться Рима, так как в результате он будет неминуемо отлучен от церкви, а пагубные последствия отлучения Его Величества хорошо известны. Генрих присмирел и согласился выжидать. Время его торжества еще наступит, но никаких известий от графа Солсбери не поступало с тех пор, как он отплыл из Франции.

Когда Губерт обследовал владения Солсбери, подсчитал, сколько они стоят, и принял во внимание, что осталась вдовой графиня тридцати восьми лет, ему сразу же запала в голову блистательная идея присоединить богатства Солсбери к своему семейному достоянию.

У Губерта был племянник Реймонд, подыскивающий себе подходящую супругу. Губерт подумал, что было бы неплохо женить Реймонда на Эле, графине Солсбери. Она принесла первому мужу солидное приданое. Почему бы этому приданому не перейти в руки племянника Губерта? Семья де Бург знает, как распорядиться приумноженным богатством.

Он осторожно подвел короля к беседе на эту тему:

– Грустно, что наш Длинный Меч исчез и занесен в списки мертвых. Бедный малый! Он был жесток, и грехи его велики, но солдат он был хороший и храбрец, каких мало.

– Это правда, – согласился Генрих, – но, как и все негодяи, он был лжив и клялся в верности кому угодно и легко нарушал свои клятвы.

– Он умер. После него осталась вдова.

– Обогатившая его своим приданым, – подхватил Генрих.

– Она еще далеко не пожилая женщина, – продолжал свое хорошо подготовленное наступление де Бург. – Ей всего тридцать восемь лет. Она еще способна рожать детей. Ей необходим муж.

Генрих согласно кивнул.

– Позволю себе вам напомнить, что мой племянник Реймонд намерен в скором времени жениться. Он достойный молодой человек и до глубины души предан Вашему Величеству. Он бы хорошо распорядился оставшимся после покойного графа состоянием и взял бы на себя опеку над бедной графиней. Как вы отнесетесь, если, конечно, он завоюет ее сердце, к их браку?

– Если она будет благосклонна к Реймонду, почему я должен быть против? – удивился Генрих.

Этого Губерт и добивался.

Не теряя времени, он снарядил племянника в дорогу и отправил его ухаживать за безутешной, но богатой вдовой.


Если сама Пресвятая Дева своим чудесным вмешательством вызволила эрла Солсбери из морской пучины, то на этом и закончилась ее помощь, так как он и немногие уцелевшие после кораблекрушения очутились на острове Ре, принадлежавшем Людовику Французскому.

Им удалось, однако, найти кров в островном аббатстве и там из-за жалкого их вида не распознали, что приютили врагов. Все они были близки к смерти и нуждались в тщательном уходе, который им и предоставили. Но эрл не надеялся, что ему удастся долго пребывать неузнанным. Монахи скоро догадаются, кто он такой.

Будучи человеком глубоко религиозным, настоятель не выдал эрла, и больной постепенно поправлялся, готовясь к новому морскому путешествию. Конечно, из аббатства его бы не выпустили, и граф обдумывал побег.

Более трех месяцев прошло с тех пор, как он отплыл от берегов Франции, и логично было бы уже предположить, что он давно на том свете. Когда же эрл Солсбери на украденной лодчонке вернулся в Англию, Губерт был в шоке.

Эрл сразу же узнал, что произошло в его отсутствие. Его жену старательно обхаживали и добивались ее руки, внушая ей, что она овдовела. И главным ухажером был племянник Губерта де Бурга, Верховного судьи государства!

Уязвленный до глубины души, Солсбери предстал перед Генрихом Третьим. Король выразил свою радость по поводу того, что его побочный родственник вернулся из царства мертвых.

– Мы боялись, что этого никогда не случится. Вы так долго отсутствовали, а на море так опасно…

– Плохо то, милорд, что, возвратившись, я обнаружил, что моя супруга уже почти обвенчана с другим мужчиной.

– Дорогой Солсбери, ваша супруга еще не старая женщина, и я из уважения к вашей памяти поспешил отдать ее в заботливые руки.

– Вместе с моими владениями! – вскричал Длинный Меч. – Не сомневаюсь, что эти заботливые руки оказались и загребущими…

– Ну зачем же так грубо! – поморщился Генрих. – Мы все были уверены, что вас нет в живых. Вам не на что обижаться. Я вызову сюда в Вестминстер Губерта с племянником, и они извинятся перед вами, если вам требуется извинение, произнесенное вслух. Но уверяю вас, что мы соблюдали прежде всего интересы вашей графини.

– Тогда, милорд, я должен благодарить Бога… и Пресвятую Деву за то, что вернулся домой вовремя. Иначе…

– Иначе… произошло бы досадное недоразумение, – мудро заключил молодой король.

Король сдержал свое обещание и устроил встречу Губерта и его племянника с разгневанным Солсбери, где они покорнейше принесли свои извинения. При этом присутствовал и король.

Лонгсворд пронзил Губерта пылающим ненавистью взглядом и заявил:

– Я насквозь вижу тебя, гнусный стяжатель… Хоть вы и Верховный судья государства, – добавил он с издевательским поклоном.

– Уважаемый эрл, я думал только о том, как помочь бедной графине.

– И прибрать к рукам ее состояние! – закончил за него Лонгсворд.

– Уверяю вас, милорд, что мой племянник искренне влюблен в эту достойную леди. Скажи, разве это не так, Реймонд?

– Да-да, конечно, милорд.

Лонгсворд стал пурпурным от злобы, настолько он раскалился.

– Вы осмеливаетесь здесь утверждать заведомую ложь, когда уши короля слышат, а глаза видят. Впрочем, может быть, вы знаете, что наш король и глух, и слеп.

– Милорд… – Реймонд схватился за то место, где должен был висеть меч, который стража отобрала у него, допуская к королю.

Губерт положил тяжелую руку на плечо племянника и заставил его замолкнуть.

Он произнес успокаивающе:

– Милорд Солсбери, нет греха в том, что мужчина ухаживает за женщиной, потерявшей мужа. Теперь он раскаивается и постарается найти другой предмет любви.

– Твой племянничек подобен шлюхе из непотребного притона. Кто больше даст, с тем она и ляжет!

Король посчитал нужным вмешаться:

– Прошу тебя, дражайший мой родственник, помирись с Губертом! Я верю, что мотивы его поступков, как и племянника его, были далеки от всякой корысти. И эта ссора унижает нас всех. Чудесное спасение твое от гибели на море – это повод, чтобы отслужить благодарственные молебны во всех церквах, а не устраивать склоки. Все обошлось благополучно, не так ли? Жена осталась при муже.

Солсбери склонил голову.

– Что свершилось, то свершилось, но не надейтесь, что я забывчив…

– А вы, Губерт де Бург, – прервал непокорного вассала Генрих, – пригласили бы эрла Солсбери на праздничный пир по случаю его чудесного воскрешения из мертвых и простили бы ему его гневные упреки.

– Я это сделаю с радостью, искренне, от всего сердца, – таков был ответ Губерта.

Далеко не с радостью и не от всего сердца эрл Солсбери принял приглашение.

Пиршество было устроено грандиозное. Присутствовал сам король, а эрл Солсбери сидел по левую руку от Верховного судьи, то есть занимал почетное место, и они беседовали за столом весьма дружелюбно. Все присутствующие с облегчением отметили, что два столь разных человека как-то поняли друг друга, хотя надежд на их примирение было мало.

Солсбери уже доказал, что он удачливый военачальник. Вместе с Ричардом, недавно получившим титул эрла Корнуолл, он одержал блестящие победы на юге Франции и внушил англичанам уверенность в своей способности одерживать верх, что соответствовало английскому духу.

Народ его боялся, помня, что он был самым безжалостным палачом в царствование Джона Безземельного. Но когда хоть относительный порядок установился в стране, кому, как не баловню удачи, следует собирать войско?

Его приветствовали везде по пути следования в замок, где готовилась встретить его супруга. Все ждали от него новых побед и, конечно, любовной победы над едва не нарушившей супружескую верность красивой женщиной.

Но когда он уже достиг своего родового замка, внезапная хворь свалила его с ног. Шатаясь в седле, Солсбери пересек опущенный подъемный мост, спешился, прошел два-три шага и свалился, не дойдя до нижней ступени парадного крыльца.

Слуги подхватили его на руки и внесли в дом.

Несколько дней он мучился в жестокой горячке и предчувствовал, что конец его близок. Он потребовал:

– Пошлите за епископом Пуаром. Я хочу исповедоваться и получить отпущение грехов.

Лежа на смертном одре и ожидая прибытия епископа, он перебирал в памяти свои греховные деяния. Его ужаснуло вдруг, сколько же убито было людей за время правления Джона. И не только ради короля, но и просто так.

Солсбери вспомнил, как он уничтожил всех жителей взятого им города – позволил солдатам рубить и колоть любого вставшего на их пути, остальных сжег в огне, а уж самую малую толику приказал повесить на базарной площади.

И какую пользу принесло это зверство? Повернуло ли оно ход войны? Нет. Он лишь удовлетворил свою жажду крови, наслаждался зрелищем, и не более того.

Страшные видения обступали его. Из каждого темного угла выглядывали лица тех, кого он убивал или приказывал убить. Мертвецы кривились, скалили зубы. Он слышал истошные вопли, видел, как падают в окровавленные бадьи отрубленные руки, ноги, уши… Ему мерещились ведра, полные выколотых глаз.

Никакое количество свечей, зажженных в честь Пресвятой Девы, не спасет его душу. Он должен признать мужественно, не прибегая к уловкам, что всю жизнь служил сатане. Его надо было бы повесить – кончины в своей постели, как обычный смертный, он не заслужил.

Предупреждение с неба Солсбери получил, когда попал в кораблекрушение. Дева дала ему последний шанс, а он им не воспользовался. Последние недели он посвятил приготовлениям к новому военному походу, а значит, к новому кровопролитию.

И он, храбрейший воин, струсил, побоялся вступить в бой и наказать мерзких корыстолюбцев – Губерта де Бурга и его племянника. Он и честь своей жены не отстоял.

Солсбери встал с постели, скинул с себя одежды, оставшись лишь в нижнем холщовом белье, потребовал, чтобы ему принесли веревку, и накинул петлю себе на шею.

Тут его и застал прибывший по вызову Ричард ле Пуар, епископ Солсбери.

– Милорд! Что с вами? – вскричал священнослужитель.

– Я худший из грешников. Меня ждет ад.

– Все не так уж плохо, – утешил эрла епископ. – Еще есть время покаяться.

– Тогда выслушайте мою исповедь, и дай Господь вам силы и терпение, ибо она будет длинна и ужасна. Я совершил столько грешных поступков, что не могу даже всех упомнить. Бога я продал и предал сына его Христа, нашего Искупителя. Мне прямая дорога в адское пекло.

Священник не успел выслушать всю долгую исповедь Солсбери и отпустить ему грехи. Граф испустил дух.

Медленно действующий яд – таков был вердикт после вскрытия тела нераскаявшегося грешника. Конечно, Губерт де Бург отравил его. Никто в этом не сомневался.

Пир, устроенный по случаю примирения, обернулся плачевно для однажды уже похороненного милорда. Губерт де Бург был не из тех, кто позволяет гулять по свету своим врагам.

Подобные истории долго не изглаживаются из людской памяти. А уж Питеру де Роше в умении подбрасывать хворост в костер нельзя было отказать. Губерт благоразумно запретил Реймонду в дальнейшем мозолить всем глаза и домогаться благосклонности богатой и аппетитной вдовы.

Графиню Солсбери оставили в покое.

Но семья де Бурга неукротимо стремилась к наживе, и в скором времени обольстительный холостяк Реймонд пристроился возле вдовы Уильяма Малдевилля графа Эссекского, которая была не менее богата, чем графиня Солсбери. Другой племянник стал епископом Норвича, а братец Губерта Джеффри – епископом Айл-оф-Или, очень выгодного островного прихода.

Губерт мог поздравить себя с очередной победой.

Враги же следили за его успехами и копили злобу.

(обратно) (обратно)

Франция, 1223–1227 годы

Бланш было не по себе. Она расхаживала по комнате в тягостном раздумье, ощущая, что ноша, взятая ею на себя после кончины любимого свекра, не по силам слабой женщине.

В душе она хранила опасную тайну, которую не могла поведать никому из своего окружения. Она одна несла это бремя.

Ее супруг Людовик не был воином, он даже не был настоящим королем, хотя с достоинством носил корону, как украшение, на голове.

Ей достались по Божьей милости, вероятно, все качества, необходимые правителю государства, а Людовик был ими обделен.

Он был добрым и хорошим отцом своим детям, сыновья и дочери обожали его, и он отвечал им тем же. Если бы он был простым дворянином, его замок и поместья превратились бы в земной рай, где он стал бы Богом-отцом, но этого было мало, чтобы успешно вершить судьбу монархии.

Таким же был и его дедушка. Драма в королевской семье неуклонно повторялась. Ради славы Франции многие благородные люди приносили себя в жертву, а восседающие на престоле монархи только и мечтали об идиллии, о простой пище и мирном шелесте листвы у них над головой.

Но у прежних злополучных ленивых королей не было тщеславных жен. А у Людовика была Бланш.

– О Господи! – взмолилась Бланш. – Помоги нам обоим!

Она была примерной матерью и пеклась о детях, особенно о втором своем сыне – маленьком Луи. В нем она видела будущего великого короля. Твердый характер передается через поколение.

Такое убеждение она внушила себе и мечтала дожить до того времени, когда следующий за отцом Людовик оправдает ее надежды.

Она тщательно готовила мальчика к будущему царствованию. По внешности, по манерам он уже был королем, хотя пока еще совсем маленьким. Словно умелой рукой художника было очерчено его личико, изящное и одновременно волевое. На здоровье он не жаловался, а румянец на щечках и пышную светлую шевелюру он унаследовал от прабабки Изабель, первой красавицы в королевском роду.

Если и был на свете мальчик, кому предписано свыше стать королем, то это, конечно, крошка Людовик.

На отца он тоже походил – грацией и тонкостью кости, но, в отличие от родителя, проявлял силу в играх на свежем воздухе, любил охоту, борзых собак, прирученных остроклювых соколов и резвых лошадок. И тщателен был в выборе одежды, несмотря на свой возраст.

А его мать постоянно пребывала в страхе. Потеряв по воле Божьей или из-за козней дьявола своего обожаемого первенца Филиппа, Бланш все время была настороже. Она не лелеяла Луи, не отгораживала его от мира, как это делал Филипп Август по отношению к дофину Людовику. Если бы она и вздумала так поступить, вряд ли девятилетний принц покорно согласился бы с навязываемой ему материнской опекой.

Потеря Филиппа не изгладилась из ее памяти, и все же она благодарила Господа за то, что потомство ее многочисленно, и за чудесного второго по старшинству сына, которого так приятно и легко было вести по праведному пути к будущему трону.

Ее супруг, вопреки опасениям Бланш, одержал ряд блестящих военных побед. Имея под боком такого союзника, как Хьюго де Лузиньян, Людовик вернул славу французскому оружию. Города сдавались без боя доблестным рыцарям, а их магистраты клялись в вечной преданности королю Франции.

Лишь только город Бордо, взятый год назад графом Солсбери, теперь упрямо настаивал на подданстве английской короне. Туда прибывали постоянные подкрепления из Англии, а заменивший сгинувшего в море графа Солсбери милорд Корнуолл уверенно заявлял, что королю Франции при его жизни не вступить внутрь крепостного пояса Бордо.

Бланш тревожилась о здоровье Людовика – ведь в осадном лагере могла быть дурная пища.

Ее нервы были на пределе, а тут вдруг явилась во дворец графиня Иоанна, графиня Фландрская. Ей, как она заявила по прибытии, нужна срочная помощь королевы французской.

Бланш этот визит был неприятен. Еще ее свекр поссорился с супругом Иоанны графом Фердинандом и держал его в заточении в луврском замке уже больше десяти лет.

Ссора эта имела глубокие корни. Еще в 1213 году, когда Джон был отлучен от церкви, Филипп Август возымел намерение усадить на английский престол свою невестку Бланш и, чтобы прощупать почву, созвал вассалов в Суассон. Фердинанд Фландрский туда не явился, проявив тем самым неуважение к королю. Предприятие Филиппа Августа, еще не начавшись, потерпело неудачу.

Собранные им войска не получили благословения церковников на поход, так как Франция и ее король находились также под отлучением, причем Филипп Август был наказан за свое неподчинение Папе Римскому вместе со всей страной, а Джон лишь лично. Народу Англии не надобно было отвечать за прегрешения монарха.

Весьма несправедливое решение Рима привело Филиппа Августа в ярость. Злость свою он обратил уже не против Англии, а обрушился с дерзкими посланиями на папский престол.

В этой очередной вспышке вражды козлом отпущения стал граф Фландрский. Он, по слухам, не приехал в Суассон, потому что спешил в это время в Рим, чтобы просить Папу уберечь Англию от вторжения, а Джона оставить правителем острова. На обратном пути его арестовали и посадили в луврскую темницу, весьма уютную и без крыс.

Неразумность такого поступка мудрого свекра озадачила Бланш. Надо было или казнить подлого графа, или простить его. Зачем же держать его в тюрьме столько лет?

Сперва теща Фердинанда, королева Португалии, досаждала Филиппу Августу просьбами отпустить зятя, но она скончалась, умер и Филипп, а несчастный граф Фландрский все пользовался «гостеприимством» Лувра.

И вот теперь его жена попросила аудиенции у французской королевы. Бланш думала, что графиня будет просить ее выпустить бедного графа из тюремного застенка. Она не чувствовала за собой никакой вины, ведь ни ее супруг Людовик, ни она сама не распоряжались тогда во Франции. Филипп Август наказал своего вассала за предательство и, вероятно, был прав.

Государственная измена могла стоить Фердинанду головы, заточение же было актом милосердия.

Бланш была готова отпустить графа на свободу, но очень удивилась, что не о его участи заговорила с ней взволнованная просительница.

Иоанна обладала громким голосом и настойчивостью, которую Бланш оценила с первой минуты их встречи. Она прониклась уважением к этой энергичной женщине, тем более что, как ей доложили, именно Иоанна принесла в приданое Фердинанду богатейшее графство – Фландрию.

Она почувствовала, что нашла родственную душу, и заговорила с посетительницей весьма любезно.

После обмена ритуальными приветствиями Бланш сказала:

– Как только король вернется в Париж, я попрошу его немедленно решить судьбу вашего супруга.

– Я не об этом беспокоюсь, Ваше Величество. Меня волнует участь Фландрии. Там появился самозванец, пытающийся отнять у меня это владение, и я нуждаюсь в совете и помощи.

– Расскажите мне все подробно. Я постараюсь помочь вам, чем смогу.

– Благодарю вас, Ваше Величество! – Графиня тотчас начала свою печальную повесть: – Как должно быть вам известно, миледи, мой отец Болдуин Фландрский возглавил первый крестовый поход двадцать лет тому назад.

– Я еще не была тогда королевой, – напомнила Бланш.

– Но короли и королевы знают историю, – мило улыбнулась графиня.

– Да, я изучала историю и знаю о славных деяниях вашего родителя, – благосклонно подтвердила Бланш.

– Долгие годы он воевал с неверными, руководил и четвертым крестовым походом, был провозглашен императором константинопольским, а потом бесследно исчез.

– Как такое могло случиться?

– Его захватили в плен сарацины, вероятно, не без содействия коварных византийцев, и бросили в глубокую яму, вырытую в песке.

– О Боже! Я много слышала страшных рассказов об этих подземных узилищах. Там христиане мучились по многу лет, если отказывались стать язычниками.

– Мой отец, я уверена, не изменил вере Христовой и не принял магометанства. Но теперь во Фландрии появился самозванец, объявивший себя чудом спасшимся из сарацинского плена графом Болдуином. И он выглядел точь-в-точь, как мой отец, но только постаревший.

– О Боже! – снова воскликнула Бланш, проникшись сочувствием к графине, и тут поинтересовалась: – А у него имеются какие-либо документы, свитки, пергаменты, подтверждающие его личность?

Графиня в отчаянии всплеснула руками:

– Зачем ему документы, когда бойкий язык ему помощник! Он столько разболтал историй, причем достоверных, о подвигах крестоносцев!

– Но вы же его дочь! Вы не узнаете в нем своего отца?

– Он не мой отец! – твердо заявила графиня.

– Так разоблачите обманщика!

– Это не так просто. Моим вассалам легче принять безродного самозванца как правителя графства, чем подчиняться женщине, лишенной супруга. Вы женщина, вы меня поймете. Грубых, корыстных мужчин хитрый негодяй подкупил обещанием дать денег из фландрской казны, которую он собирается захватить. А мужчинам вечно не хватает денег на выпивку и оплату услуг продажных шлюх. Вот они и признали его истинным Болдуином.

– Не могу поверить, что подобное творится в нашем королевстве!

– Придется вам в это поверить, миледи. Фландрия – богатейшее ваше владение. По поступающим оттуда налогам эта земля для вас, простите за простонародное выражение, как дойная корова. А зараза мятежей и сомнений дойдет словно чумное поветрие и до вашего королевского двора.

– Благодарю за предупреждение. Вы мрачная пророчица. Но я не знала ни вашего отца, ни этого претендента. Как я могу рассудить вас?

– По справедливости. Он ловкий проходимец и многих обвел вокруг пальца. Но король и королева обладают особым, божественным чутьем.

Бланш предпочла ничего не отвечать на это высказывание. Она ласково распрощалась с понравившейся ей графиней. При расставании женщины печально взглянули друг на друга. Нелегко им было жить в суровом мире, в котором почему-то все права имели только мужчины.

Вмешиваться во фландрские распри надо было с величайшей осторожностью. Вечером Бланш написала подробное послание и самому доверенному и быстрому гонцу поручила доставить его в военный лагерь Людовика.

Бланш знала, что Людовик не отнесется равнодушно к возникшей во Фландрии странной неурядице. Луврский узник Фердинанд приходился ему дядюшкой. Он был братом Изабель, его матери, первой жены Филиппа Августа, и, если судить по портретам, унаследовал от нее утонченную внешность. Он всегда отзывался о своей покойной родительнице с величайшим почтением, хотя и не пришлось ему в разумном возрасте видеть ее. Она была, по рассказам придворных и словоохотливых нянюшек, воплощением красоты, добра и нежности.

Своего дядюшку Фердинанда он, конечно, немедленно освободил, раз ему о нем напомнили, и избавил тем самым королевскую казну от бремени содержать знатного узника, но решить вопрос, истинный ли Болдуин объявился во Фландрии или самозванец, – такое испытание было ему внове.

Бланш постаралась облегчить ему задачу. Она вновь встретилась с Иоанной. Обе женщины склонили головы над рабочим столом, углубились в изучение старинных документов и пришли к выводу, что надо послать за Сибиллой Буажье, родной сестрой истинного графа Фландрского. И таким образом подвергнуть наглого самозванца суровой проверке. Сестра, хоть и не видевшая брата двадцать лет, должна почувствовать родственную симпатию или, наоборот, отчуждение.

Уже успевшим подружиться женщинам идея показалась превосходной.

– Желательно, чтобы испытание прошло в присутствии вашего супруга, – настаивала Иоанна.

– Не знаю, сможет ли король покинуть армию, – дипломатично отозвалась Бланш.

Однако Людовику пришлась по душе перспектива отвлечься от ратных дел по столь важному поводу.

Участие в войне не доставляло ему удовольствия, а уж когда извечные враги англичане, возглавляемые младшим братом короля Генриха и графом Солсбери, стали отнимать у французов одну крепость за другой, Людовик совсем пал духом. Он выбрал для свидания с Бланш и знатной просительницей город Перрону, подальше от театра военных действий.

Бланш скучала по супругу и была рада поездке. К тому же она обнаружила, что вновь беременна, и ей хотелось самой сообщить Людовику столь приятную новость.

Но при встрече Людовик сразу же затеял разговор о своих досадных неудачах:

– Альбигойцы оказались твердым орешком и более упорными, чем мы предполагали. А тут еще Генрих вцепился нам в глотку. Он вознамерился вернуть Англии все утерянное когда-то Джоном. Нам предстоит долгая изнурительная война с двумя противниками одновременно, – со вздохом поведал Людовик.

– Вам следовало бы оставить альбигойцев в покое, – посоветовала Бланш.

– Но ведь они еретики!

– Английский король гораздо опаснее.

– Конечно, но я взял на себя обязательство покончить с еретиками. Это крестовый поход, мадам, и мой долг как христианского короля Франции…

– Пусть они хуже вооружены, чем англичане, пусть это лишь простые дворяне и неграмотные земледельцы, но они сражаются за то, во что верят. Дайте им право на свою веру.

– Невозможно. Я поклялся Его Святейшеству уничтожить альбигойское гнездо. А взамен получил обещание Папы оградить меня от нашествия англичан.

– Значит, вам больше по вкусу воевать со своими подданными, чем с чужеземными хищниками?

– Я против всякой войны, – с грустью произнес Людовик, – но, уж если война неизбежна, пусть это будет поход во имя истинной веры.

Бланш отказалась от попыток переубедить его. Он и так выглядел угнетенным, полным сомнений и жутко исхудавшим. Даже весть о скором рождении еще одного ребенка в их семье не озарила его лицо светом, как это бывало раньше.

Бланш надеялась, что разрешение спора по поводу Фландрии отвлечет короля от немилых его сердцу военных проблем, вдохнет в него живительные силы.

Она добилась от Людовика лично подписанных им посланий с вызовом на судилище в Перрону и самозванца, и свидетельницы, Сибиллы де Буажье, сестры Болдуина Фландрского.

По прибытии знатной пожилой дамы после стремительного путешествия чуть ли не через пол-Европы три женщины удалились в покои французской королевы для секретного совещания.

– Предоставьте это мне! – решительно заявила Сибилла. – Я задам ему несколько вопросов, на которые ответ знает только мой истинный брат.

Когда прибыл в Перрону самозванец, Сибилла немного растерялась – уж очень он походил на ее брата. Но она отметила, что благородному Болдуину не свойственна была наглость и напыщенность в поведении, какой отличался самозванец. Его преувеличенное высокомерие и дурные манеры выдавали в нем человека низкого происхождения, играющего роль знатного вельможи.

Понадобилось очень мало времени, чтобы выяснить правду.

Узнав, что ему придется встретиться с сестрой истинного графа Фландрского лицом к лицу, самозванец растерялся. Он, разумеется, объявил вопросы, заданные ему благородной дамой, унизительной проверкой и сказал, что он сейчас не в настроении, но на следующий день, поутру, даст достойный ответ, если ему будут предоставлены сытный ужин и удобная постель.

А наутро подтвердилось то, что ночные призраки тают с восходом солнца. Мнимый граф словно испарился. Он уже заранее подготовил несколько сменных лошадей и сбежал из отведенных ему покоев.

Многое, конечно, было ему известно, он даже перечислил все шрамы, оставленные сарацинскими мечами на теле Болдуина, и все же понял, что не выдержит испытания, а то, что он чрезмерно нагло вел себя в присутствии королевских особ, выдавало в нем плохого актера. Вероятно, он был приближенным слугой или даже другом героя крестовых походов, но подробностей его детства он, конечно, знать не мог.

Иоанна пребывала в радости. Самозванец скрылся с глаз долой, во всяком случае, появиться во Фландрии вновь он не осмелится. Скоро его изловят, где бы он ни прятался, доставят на базарную площадь в Брюгге и накинут ему петлю на шею.

Все дело решилось быстро и к удовлетворению графини Иоанны, а также и Людовика Французского, которому надобно было это отвлечение от военных забот.

На губах Иоанны появилась саркастическая улыбка, вызванная тем, что женщина наконец-то победила в споре с мужчиной.

Людовик был очарован ею, так же как и Бланш.

Супруги пришли к полному согласию. Единственная размолвка возникла между ними, когда речь зашла о ее беременности – вернее, о том, кого она ожидает.

– Не слишком ли много мальчиков ты рожаешь? И все они претенденты на корону.

– После смерти нашего первенца у нас осталось четыре сына.

– Мне бы хотелось девочку, – высказал робкое пожелание король.


Так и случилось. В положенный срок родилась дочь. Людовик настаивал, чтобы ее назвали Изабеллой. По его мнению, это было подходящее имя для принцессы.

Бланш вначале воспротивилась, а потом, огорченная, замкнулась в себе.

Ей показалось, что супруг издевается над ней.

Людовик, улыбаясь, осторожно погладил все еще прекрасные волосы своей обожаемой Бланш.

– Я не желал вас обидеть, мадам.

– Разве вдовствующая королева Англии не осквернила это имя, занимаясь бесстыдным развратом с кем попало и даже соблазнив жениха своей дочери?

Людовику вздумалось слегка поддразнить жену:

– Вы ее ненавидите, не так ли? Но почему? Она весьма привлекательная женщина.

Как Бланш могла объяснить мужу, что именно за эту привлекательность она и ненавидит Изабеллу! Да, ненавидит! Причем ненависть – слишком слабое определение тех чувств, которые Бланш испытывала к нынешней графине Лузиньян.

Как она могла признаться, что предчувствует беду, которую неминуемо навлечет на них эта колдунья, что боится ее, что ей становится страшно при одном упоминании имени Изабелла.

Разумная женщина, такая, как Бланш Кастильская, королева Франции, не имела права поддаваться странным суевериям.

– Какая ерунда! – произнесла она вдруг легко. – Само по себе это имя совсем неплохое. Изабелла! Звучит красиво и вполне достойно. Давайте назовем дочь Изабеллой, если таково ваше желание.

– Так звали мою мать, – осторожно напомнил Людовик.

– Тем более. Значит, на этом и порешим.

Так маленькая девочка в конце концов стала Изабеллой.

Прежде чем Людовик покинул Бланш, она снова забеременела.


Тибо Шампанский вздыхал над сочиняемой им очередной поэмой. Он был готов провести всю жизнь в горестных воздыханиях, ибо знатная леди, обожаемая им, была для него недосягаема.

Его поэтическая душа преисполнилась печали, но разум подсказывал, что именно по причине своей недосягаемости прекрасная дама становилась для поэта все более желанной.

Таков уж он был – пленник неразделенной страсти, весьма приятной наружности, несмотря на излишнюю полноту. Из-за этого недостатка он с детства подвергался насмешкам.

Вероятно, это и подтолкнуло его обратиться к перу и бумаге. Он изливал в звучных стихах свою тоску и жажду любовных утех, что заменяло ему истинные победы на любовных ристалищах. Пребывание в воображаемом мире поэзии доставляло ему удовлетворение, тем более что постепенно он приобретал известность. Его называли самым сладкоголосым трубадуром того времени.

Конечно, это не могло не произвести впечатления на королеву, воспитанную при просвещенном кастильском дворе. Ее родители любили трубадуров и привечали их у себя. А Тибо Шампанский был трубадуром королевских кровей. Его прадедушка Людовик Седьмой приходился дедом нынешнему королю. Стоило лишь судьбе сложиться немного иначе, и Тибо Шампанский мог быть королем. Если бы его бабка Элеонор Аквитанская родила сына, а не дочь, не Людовик восседал бы сейчас на троне, а Тибо, а Бланш Кастильская была бы его супругой, а не Людовика.

Какое это было бы райское блаженство! Но судьба немилостиво обошлась с Тибо, и по вине судьбы Людовик обвенчался с Бланш, и она родила от него детей – принцев и принцесс, а несчастный Тибо стал лишь графом Шампанским и в придачу трубадуром.

Итак, он обречен слагать и петь песни и превозносить в них свой недостижимый идеал, ибо Бланш ясно дала ему понять, что никогда не станет его любовницей и надеяться ему не на что. Однако песни его ей нравились. Да и какая женщина откажет себе в удовольствии послушать, как ее славят.

Обожая Бланш, он одновременно проникся презрением к Людовику, сочтя его недостойным идеальной супруги. Людовик был слаб физически. Конечно, он был честен и справедлив и не так жестокосерден, как большинство его современников. Несомненно, он обладал рядом положительных качеств и был приемлем как король. Но все равно он не годился в мужья Бланш.

И вот, когда Тибо корпел за своим столом, бормоча вслух заносимые им на бумагу строки, явился посланец короля.

Людовик напоминал поэту о долге мужчины и вассала. Это означало, что Тибо должен послужить королю на поле брани в течение сорока дней и сорока ночей. Поэтому графу надлежало присоединиться немедля к королевскому войску со своими людьми, вооруженными и полностью экипированными, и участвовать в осаде города Авиньона, где засели враги истинной веры – еретики-альбигойцы.

Тибо бросило в жар. Он не имел ни малейшего желания отправляться на войну. В чем-то он симпатизировал альбигойцам. Может быть, они поступали глупо, пойдя наперекор Риму, но ему были по душе их свободный и легкомысленный образ жизни, их умение наслаждаться каждым прожитым днем.

Раймонд Тулузский принадлежал когда-то к числу его друзей и был человеком в высшей степени культурным. Раймонд интересовался музыкой, литературой, любил порассуждать на философские темы, а к войне относился с отвращением.

И вот теперь Тибо-трубадура просят… нет, не просят, а приказывают заняться этим мерзким кровопролитным делом, расставшись со своим уютным замком. И он должен подчиниться, ибо он вассал презираемого им короля.


В весьма дурном настроении Тибо отправился на войну. По дороге он распевал одно из своих последних сочинений, посвященное все той же прекрасной и недоступной даме, чей образ он никак не мог выбросить из своего сердца. И все знали, что эта дама королева Франции.

Ему нравилось петь о редкой страсти, пылающей в душах их обоих, но, по обоюдному согласию, спрятанной за семью замками. Это было, конечно, неправдой и могло быть сочтено государственной изменой.

Тибо представлял, какой холод повеет на него от взгляда голубых глаз королевы, если он осмелится заикнуться, что между ним и ею существуют какие-то особые отношения. Она запретит ему появляться при дворе, и он навсегда лишится возможности лицезреть ее. Он должен быть очень осторожен.

Впереди его ждал осажденный Авиньон – город богатый и красивый, чье процветание зиждилось на расчетливой и успешной торговле. Местные жители были не только умны, но и большие жизнелюбы, как и их соседи в графстве Тулузском. Они так же желали жить в мире и комфорте, слушать музыку и гостеприимно встречали трубадуров, которые несли в Авиньон свои песни и новые идеи.

Авиньон не намерен был легко сдаться крестоносцам.

Настроение Тибо еще больше омрачилось при взгляде на высокие мощные стены, окружающие город. Они казались неприступными.

В королевском лагере царило всеобщее уныние, так как солдаты чувствовали себя обманутыми. Им обещали легкую прогулку, а тут их ждали изнурительная осада и потоки пролитой крови.

Когда Тибо явился к королю с докладом о прибытии, чтобы выразить Его Величеству свое почтение, он поразился тому, как плохо выглядит Людовик. Кожа его пожелтела, белки глаз покрывали кровяные прожилки.

Тибо пришел к выводу, что перед ним тяжелобольной человек.

Он спросил короля о его самочувствии, на что получил краткий и нелюбезный ответ. Людовик заявил, что с ним все в порядке.

«Сир, я не могу согласиться с подобным утверждением», – мысленно возразил королю граф Шампанский, но вслух произнес с почтительным поклоном:

– Город, как я заметил, неплохо укреплен.

– Да, это так, – согласился Людовик. – Но я должен его взять… независимо от того, сколько простою под его стенами.

Тибо подумал: «Вассалы обязаны отслужить сюзерену всего лишь сорок дней и сорок ночей. Лично я не собираюсь оставаться здесь дольше положенного срока».

Они изучающе разглядывали друг друга – муж королевы и поэт, открыто признавшийся ей в любви в своих виршах.

«Мои стихи проживут дольше вас, сир», – подумал Тибо.

– Я рад вашему появлению здесь, – сказал Людовик. – До меня доходили слухи, что вы не хотели этого. Если бы вы не подчинились, я был бы вынужден принять некоторые меры против вас.

– Милорд, я прибыл по вашему приказу. Я принял присягу на верность вам, и, когда вы меня позвали сражаться за вас, я, как положено, предоставил себя в ваше распоряжение на сорок дней и ночей.

– Иначе мне пришлось бы наказать вас в пример остальным непослушным и лишить вас земель в Шампани, – предупредил король.

Тибо сразу же пораскинул умом.

«Должно быть, вы, сир, столкнулись с упорным сопротивлением и вам непросто вести войну с теми, кто ничем не провинился перед вами и кто не причинил бы вам никаких неприятностей, если бы вы оставили их в покое. У вас могущественные враги. Англичане скоро вонзят клыки вам в горло. Вам нужно плодить себе друзей, а не врагов. Бедное ты существо, король, хоть и супруг моей дамы сердца. Я знаю, что я чересчур толст, слишком привержен к обильной пище и хорошему вину. И все равно я больше мужчина, чем ты!»

Вслух же он произнес:

– Плохо, что вы, Ваше Величество, сталкиваетесь с неповиновением и с разбродом в собственных рядах. Я не одобряю непослушания воле короля. Вот поэтому я готов сражаться рядом с вами, хотя, признаюсь, повод и цели этой войны мне не по душе.

Король отпустил поэта, и Тибо, покинув ставку, принялся бродить по лагерю, заводя беседы с такими же, как он, бедолагами, насильно призванными на королевскую службу.

Он не удивился, что очень многие подобно ему выражали свое недовольство. Они были согласны защищать собственные земли, пошли бы с большей охотой сражаться с англичанами, но, хотя эта война велась с благословения Рима и всем участникам было обещано отпущение грехов, ни у кого не лежало к ней сердце.

– Сорок дней! Сорок ночей! Готов поклясться, что эта заварушка так скоро не кончится! – восклицал Тибо.

С ним соглашались все. Осадой овладеть Авиньоном было вообще невозможно, сколько ни сиди под его стенами. У защитников вдоволь еды, и крепость с такими стенами способна держаться годами.

На что Тибо отвечал, пожимая плечами:

– Но я, друзья мои, клялся служить королю лишь сорок дней и ночей. А дальше пусть он обходится без меня.


Наступили самые жаркие летние дни. Жители Авиньона отпускали в адрес осаждавших язвительные замечания, уверенные, что их единомышленники из Тулузы придут к ним на помощь.

Жара стояла страшная. Люди умирали от эпидемии, и Луи приказал для того, чтобы скорее избавляться от мертвых тел, топить их в реке. Это был не лучший способ захоронения, но все же было предпочтительнее поступать именно так, а не оставлять разлагающиеся трупы на виду у всего лагеря.

Его собственный болезненный вид был замечен всеми.

– Боже мой! – сказал Филипп Юперель. – Король выглядит как сама смерть.

Филипп Юперель не на шутку разволновался. Он обожал Людовика и всегда был ему верен. У них был общий отец, так как Филипп Юперель был сыном Филиппа Августа от Агнесс. Папа Римский признал Филиппа Юпереля законнорожденным в уплату за самопожертвование Агнесс и ее уход из королевской спальни в монастырь.

Но далеко не все считали его таковым, и это было оскорбительно для сводного брата короля. Филипп, однако, не стремился путем интриг возвеличить себя. Он имел титул французского принца, пользовался любовью Людовика, которому служил верой и правдой и всячески выказывал свою преданность.

Он делился впечатлениями о состоянии здоровья короля в компании друзей. Среди них был и Тибо.

– У короля случаются приступы лихорадки, и они внушают мне опасение, – сообщил Филипп. – Я боюсь, что это симптомы чего-то худшего. Он никак не может согреться, его сотрясает дрожь. Я посоветовал ему укрываться в постели мехами, но ничего не помогает. Ему холодно даже под грудой мехов.

Тибо сказал:

– Что ему надо, так это женщину в постель, чтобы она хорошенько согрела его.

Филипп Юперель с пренебрежительной гримасой взглянул на трубадура.

– У нашего поэта все мысли крутятся вокруг одного и того же, – отпустил он колкость. – На уме одно лишь похабство. Не в правилах Его Величества развлекаться подобным образом.

– Это древнее испытанное средство, – проигнорировал его выпад Тибо. – Я только позволил себе его напомнить. Когда старик мерзнет по ночам, ему кладут под бок молоденькую девицу… в качестве лекарства. Я неоднократно слышал, что сие снадобье действует безотказно.

– Подобные разговоры неприличны, когда речь заходит о короле. Здесь пахнет изменой, – сурово произнес Филипп.

– Тибо прав, – вмешался граф де Блуа. – Голенькая девочка… лет шестнадцати – вот что ему нужно…

Филипп в раздумье взъерошил свою пышную шевелюру, за которую получил прозвище Лохматый, данную ему еще в детстве отцом.

– Людовик будет в ярости… – сказал он.

– Ему придется смириться, когда лекарство докажет свою действенность.

– Я много лет провел рядом с королем и знаю достоверно, что он никогда не ложился в постель с посторонней женщиной.

Тибо молитвенно сложил руки и воздел глаза к небу – вернее, к потолку шатра.

– Наш король – святой! – произнес он так, что едва ли кто-то смог бы уловить насмешку в его словах.

Час торжества для Тибо настал. Озорство, причем коварное, злобное – было его стихией. Король тяжко болеет – его трясет лихорадка. Было бы хорошо, если бы он еще слегка бредил. Как он поступит, когда, проснувшись среди ночи, обнаружит маленькую голышку у себя в кровати? Подумает ли он, что это его несравненная Бланш?

Он всегда был верен своей королеве. Он любил ее, но и Тибо тоже ее любит. Может быть, они по-разному понимают любовь. Тибо – романтик. Ему доставляют наслаждение эта нескончаемая поэтическая сага о неразделенной любви и мечты об обладании предметом страсти.

Людовику незачем предаваться фантазиям, да у него и не хватит на это воображения. Впрочем, оно ему ни к чему. Предмет вожделенных мечтаний и так у него в руках.

Бесполезно вовлекать в это озорство Филиппа Лохматого. Он решительно тряхнет своими космами и заявит, что Людовик ужаснется и откажется наотрез. А зря! Обычай этот старый и хорошо проверенный.

Так почему бы самому Тибо не заняться «излечением» короля?

Он поговорил с Блуа и с графом Арчибальдом де Бурбон. Оба они относились к королю по-дружески и искренне беспокоились о его здоровье.

Тибо указал им на то, что надо использовать любое средство для спасения короля, что вреда оно не принесет, а шанс на выздоровление Его Величества появится.

Удивительно, как легко удалось ему уговорить их. Впрочем, они в своей бурной жизни не чуждались любовных похождений, в отличие от Людовика. Наоборот, его воздержанность производила на них странное впечатление. Люди, подверженные, как они сами выражаются, маленьким слабостям и прощающие их себе, предпочитают, чтобы и другие обладали теми же пороками. Нет ничего тягостнее для веселого греховодника, чем общение с человеком, морально не запятнанным.

Даже самые близкие и преданные друзья короля с удовольствием узнали бы, что король тоже не без греха и способен на вольность. А тут предоставляется возможность пробить панцирь добродетели, который носил, не снимая, их друг, причем под вполне разумным предлогом, что девочку подложили ему лишь для тепла.

Тибо отыскал подходящую девчонку моложе шестнадцати лет, пухленькую, с гладкой кожей и многоопытную.

Все, что ей предстояло сделать, – это проскользнуть в кровать и согреть беднягу, лежавшего там, используя для этого любой способ, который она сочтет наилучшим. Она должна понимать, что от нее требуется лишь это и ничего другого, что ей платят только за избавление больного от лихорадки.

Людовик пребывал где-то между сном и бодрствованием. Жуткая дрожь пробирала его до костей.

– Мне так холодно, – жаловался он.

Отыскивались все новые одеяла и меха. Ими укрывали сотрясающееся в приступах озноба тело короля. Неимоверная тяжесть покровов давила на него, но ему не становилось теплее.

Он мечтал очутиться сейчас в своем дворце рядом с Бланш. Он благодарил Господа за то, что тот даровал ему и Бланш, и маленького Луи, и других детей и родственников – большую дружную семью.

Прошло всего лишь три года, как он стал королем. Он очень боялся, что из него не получится великий король. Он ненавидел войну и молился, чтобы на земле Франции царил мир, но, вероятно, Господь рассуждал иначе. Филипп Август был так уверен, что промахи Джона приведут к полному изгнанию англичан из Франции и цель всей его жизни будет достигнута. Но этого не случилось, и дело свое отец Людовика не закончил.

И Людовик не оправдал надежд отца. Не по своей вине, так распорядилась судьба. Проживи Джон на свете чуть дольше, Людовик сейчас правил бы Англией. Но поздно теперь сожалеть о прошлом, об угасших надеждах, о том, чему не суждено было свершиться.

Ему почудился чей-то шепот, и Людовик прикрыл глаза, не желая вступать с кем-либо в разговор. Пусть все оставят его в покое.

Но они уже близко, возле кровати… шепчутся, суетятся.

Кто-то улегся рядом с ним в постель. Кто осмелился?!

Он с трудом заставил себя приподнять голову.

И увидел обнаженную девушку.

Должно быть, он бредит. Но почему в бреду ему грезятся обнаженные девушки? Ни в снах, ни наяву Людовик никогда не вожделел их. Обнаженные девушки не снились ему ни разу. Он не из тех мужчин, кого одолевают похотливые видения.

Он воскликнул:

– Что это значит?!

Потрясение, вызванное зрелищем обнаженной женской плоти, мгновенно вывело его из апатии, вернуло, казалось, силы, отнятые болезнью, возможно, придало новые, какими он и не обладал раньше.

Выстроившись около кровати, наблюдали за ним онемевшие в ужасе придворные.

Он узнал графа Блуа и поэта Тибо Шампанского. На этот раз обычно болтливый сладкоголосый менестрель молчал, словно проглотил язык.

Первым из придворных решился заговорить Арчибальд де Бурбон.

– Милорд, – попытался он успокоить короля, – мы хотели только немного согреть вашу постель.

– Кто эта женщина?

У бедной девчонки душа упорхнула в пятки. Зато Тибо обрел свойственную ему наглость.

– Та, которая знает, как согреть вас, сир! – заявил он хладнокровно.

Омерзение и ненависть к этому человеку переполнило Людовика до краев.

Он возвысил голос:

– Кто посмел привести ее сюда?

– Сир… – начал было Тибо.

– Значит, это были вы, милорд, – догадался Людовик. – Так заберите ее отсюда немедленно.

Он продолжил уже спокойно и с достоинством:

– Я никогда не осквернял изменой супружеское ложе и не сделаю этого сейчас. Вы очень ошиблись, если сочли меня подобным себе. Я это запомню.

Девица перевела растерянный взгляд с Людовика на мужчин, столпившихся возле кровати.

Арчибальд подал ей знак убираться прочь. Схватив свою одежду, она в чем мать родила выскользнула вон из шатра.

После ее ухода Арчибальд сделал попытку продолжить объяснения:

– Мы беспокоились за вас, сир. Ваше тело показалось нам таким ледяным, и мы не могли придумать иного способа…

– Оставьте меня, – приказал Людовик. – И если кто-то из вас опять вздумает унизить меня подобным образом и покуситься на мою добродетель, запомните: я буду глубоко вами недоволен.

Все потянулись к выходу. Тибо внутренне корчился от смеха, остальные были смущены случившимся конфузом.


Происшествие, казалось, подействовало на Людовика так, что он оправился от болезни и на следующий день встал с постели.

Выглядел он, однако, очень неважно, слабость его одолевала, а то, что он обнаружил в лагере, совсем привело его в уныние.

Жара была изнуряющей. От мух и еще каких-то насекомых, роящихся везде, не было спасения. Армия разлагалась на глазах, словно оставленное под палящим солнцем мертвое тело. Трудно было поверить, что Господь на стороне королевского воинства.

Сделаны были попытки пробить тараном бреши там, где стены казались уязвимее, перебросили через реку временный мост, чтобы подойти к главным крепостным воротам, но хлипкое сооружение рухнуло, и несколько сотен человек посыпались вместе с остатками моста в воду. Многие утонули, еще больше оказались покалеченными. Это было еще одно постыдное поражение.

Во время осмотра лагеря Людовик столкнулся с Тибо Шампанским. Он ощутил неловкость при встрече с этим человеком, напоминавшим ему о ночной сцене в спальне, когда, обнаружив возле себя голую девицу, он решил, что бредит, но вдруг увидел неподалеку мерзкого трубадура с язвительной усмешкой на лице. Того самого наглого поэта, который осмелился сочинять непристойные вирши о Бланш. Всему миру поведал граф Шампанский о своем желании заключить ее в объятия, возлечь с нею на любовное ложе. Мерзавец! Это было чересчур даже для такого снисходительного к подданным и миролюбивого монарха, как Людовик.

Бланш, слава Богу, была добродетельной женщиной. Она хранила ему верность, а он был верен ей. Она с холодным презрением пропускала мимо ушей дерзкие высказывания Тибо, но как она отнесется к тому, что этот зарвавшийся болван попытался уложить голую девку под бок ее мужу? А король должен был ей рассказать об этой истории непременно. Отвращение к трубадуру ясно читалось на лице короля.

Тибо был настроен не менее воинственно. Авиньоном он был сыт по горло. Осаде не предвиделось конца. Он едва удерживался, чтобы не напомнить Людовику о своей принадлежности к королевскому роду, что он потомок его деда и знаменитой Элеонор Аквитанской. Почему он должен подчиняться приказам кузена – а именно так Тибо Шампанский определял степень их родства.

– Они продолжают держаться, сир, – первым заговорил Тибо, хотя полагалось ждать, когда король соизволит обратиться к нему. – Если вы спросите мое мнение, то я скажу, что им хватит силенок еще на много недель.

– Я не спрашивал вашего мнения, – холодно произнес Людовик.

– В таком случае я забираю свое мнение обратно, милорд…

Последовал иронический поклон. В глазах трубадура зажегся озорной огонек – Тибо давал понять королю, что вспоминает сейчас о голой девчонке.

Как могли Блуа и Бурбон ввязаться в подобное дерзкое и заранее обреченное на провал предприятие? Они-то должны были предвидеть, как отнесется к их затее Людовик. Это он их уговорил – этот прощелыга-поэт, который слишком высокого мнения о себе и посмел домогаться благосклонности королевы. Да ему мало за это выколоть глаза!

– Мы не снимем осаду, сколь бы долго ни держались защитники Авиньона, – с нарастающим в сердце гневом сказал Людовик.

– Это их дело, а мы, ваши вассалы, милорд, должны отслужить вам всего сорок дней и сорок ночей в году.

– Мои вассалы должны преданно служить мне.

– В течение сорока дней и сорока ночей, – упрямо повторил Тибо. – С этим условием мы, вассалы, клялись вам в верности. Я провел здесь тридцать шесть дней и ночей, и срок моего служения короне подходит к концу.

– И все же вы не покинете войско, пока мы не возьмем город.

– Я обещал вам сорок дней и ночей своего времени, сир! – твердил Тибо.

– Как бы то ни было, вам придется остаться. Если вы не подчинитесь, я сровняю с землей ваши замки в Шампани.

– Вы встретите достойное сопротивление, сир, если попытаетесь это сделать.

– Изменники будут наказаны!

Тибо ответил на это заявление высокомерной усмешкой, что обозлило Людовика больше, чем дерзкие высказывания вассала.

– Советую обдумывать свои слова и поступки. В противном случае вас ждут великие несчастья.

Сказав это, король проследовал дальше.


Новость быстро распространилась по лагерю. Тибо готовился к отъезду. Филипп Лохматый принялся увещевать его:

– Ты совершаешь величайшую глупость. Еретики долго не продержатся, и, если ты покинешь нас сейчас, король станет твоим злейшим врагом на всю жизнь.

– Я отслужил положенный срок. Почему я должен оставаться?

– Потому что, если все последуют твоему примеру, король проиграет.

– Невелик выигрыш – жалкий Авиньон!

– Будь благоразумен, Тибо!

– Я устал от этой осады. Я обещал королю сорок дней и ночей и присягу свою не нарушил.

– Потом ты пожалеешь, что так поступил.

– Ты только о своем брате и печешься, Филипп.

– А разве ты сам не родственник королю?

– Он редко об этом вспоминает.

Другие тоже приходили его уговаривать, указывая на нелепость и даже на изменнический характер его намерений. Некоторые открыто выражали ему свое презрение. Тибо был удивлен количеством тех, кто поддерживал короля, хотя всем надоела затянувшаяся осада и в умах крепло убеждение, что осаждающие находятся в гораздо более плачевном положении, чем осажденные.

Тибо осознал, что большинство настроено против него. Он понимал, что когда-нибудь король все же овладеет Авиньоном, что его уход ему припомнится и что он наживет себе врага в лице короля, способного доставить Тибо немало неприятностей. Но противиться охватившему его желанию досадить Людовику он не мог.

Людовик недостоин Бланш, и Тибо жаждал занять его место на любовном ложе. Он никогда не будет счастлив с другой женщиной, поэтому посвятил всего себя служению этой безумной идее. Людовик не затратил ни малейших усилий для завоевания Бланш – он получил ее в собственность только потому, что был наследником престола. Какая вопиющая несправедливость! А он, Тибо Шампанский, будет сражаться за Бланш, сражаться с Людовиком!

Такое отчаянное и безрассудное решение противоречило его беспечной натуре и инстинкту самосохранения. И все же он лез на рожон, будучи не в состоянии ничего с собой поделать.

Уже в сумерках он собрал своих рыцарей и приготовился покинуть лагерь.

– Ты еще пожалеешь об этом! – напутствовал его рассерженный Филипп Юперель.

– Я рассчитался с долгами и перед Людовиком чист.

– Ты дурак! – сказал Филипп.

– Зато ты умник и преданный братец, – усмехнулся Тибо. – Кто скажет, как дорого обойдется мне мое дезертирство и как дешево оценят твою верность? Адью, Лохматый! Не сомневаюсь, что мы очень скоро встретимся вновь.

Затем Тибо пришпорил коня и во главе своего отряда направился в Шампань.


– Изменник! – вскричал Людовик. – Как я еще терпел возле себя этого жирного мерзавца? Только ради его песенок. Некоторые мне даже нравились. Трубадур он, безусловно, хороший. Как вы считаете, Блуа, Бурбон, Юперель, другие последуют за ним?

Филипп Юперель заявил с уверенностью, что у короля достаточно сторонников, чтобы общими усилиями овладеть Авиньоном.

– Не сомневаюсь. Но мне не по душе, когда кто-то меня покидает.

– Тибо слишком тучен, чтобы хорошо сражаться, – сказал Бурбон. – Пером он владеет искуснее, чем копьем.

– Перо тоже может стать оружием, – задумчиво произнес Людовик. Ему было совестно признаться себе, что злосчастные стишки, воспевающие Бланш, подогревали его ненависть к их автору.

Как он и опасался, поведение Тибо усилило брожение в лагере, увеличило число недовольных. Защитники Авиньона отлично подготовились к отражению любых атак. Тем, кто стоял возле его стен, город стал казаться вообще неприступной твердыней. Никакая армия не в силах его взять.

Здоровье Людовика вновь ухудшилось, и друзья взирали на него со всевозрастающей тревогой. Все чаще возникали разговоры о том, что лучше было бы снять осаду и махнуть рукой на Авиньон.

Настал август, а с ним началась такая жара, что все вокруг плавилось. Солдаты заявляли, что еще никогда солнце не пекло так нещадно. Дизентерия свирепствовала, о больных и умирающих некому было позаботиться.

– Кажется, нашего Луи скоро постигнет та же участь, если мы не уберемся из этих проклятых мест, – сказал Филипп Лохматый.

Бурбон придерживался мнения, что Людовик ни за что не отступит.

– Может, Тибо оказался умнее нас, – предположил граф Блуа, – во всяком случае, он избежал многих напастей.

– Он заплатит за свой подлый поступок сполна, – заявил верный Филипп.

По прошествии нескольких дней после этого обмена мнениями среди приближенных короля комендант осажденной крепости прислал гонца к Его Величеству.

Город готов сдаться, так как исчерпаны все ресурсы для сопротивления. Это была победа, но купленная дорогой ценой!

Людовик не имел желания впускать солдат в захваченный город, чтобы они там грабили, насиловали и убивали, хотя это и полагалось по обычаям того времени. Он не мог не испытывать уважения к столь стойким и мужественным людям, какими были защитники города. Поэтому король объявил, что готов пощадить население, хотя сознавал, что если город, стоивший ему таких больших потерь в людях, в деньгах и вооружении, не понесет наказания, то это будет расценено как проявление непростительной слабости с его стороны.

Исходя из этих соображений, он приказал снести до основания крепостные стены и наложил на жителей контрибуцию.

Труды его по взятию Авиньона хотя и неожиданно, но благополучно завершились. Он мог наконец-то вернуться в Париж.

Бланш уже заждалась его. В ее умиротворяющих объятиях он найдет успокоение. Как он нуждался в этом!

Итак, он отправился в путь.

Город сдался в конце августа, но ему пришлось еще многое улаживать, и выступил Людовик только в последних числах октября. Он испытывал смертельную усталость, и после дня, проведенного в седле, ему требовался день отдыха.

По прибытии в замок Мотленсьер он без сил упал на постель, а наутро, собираясь встать и продолжить путь, уже не смог этого сделать.

– Увы, друзья, – сказал он. – Боюсь, что нам придется задержаться здесь.


Бланш велела привести к ней всех пятерых сыновей. Изабелла была еще слишком мала и оставалась в детской, где вскоре другая малышка или малыш составит ей компанию.

– Ваш папа возвращается домой, – сообщила королева детям. – И мы должны встретить его и приветствовать. Это доставит ему столько же радости, сколько и одержанная им победа.

Юный Луи поинтересовался:

– А что будет с жителями Авиньона, миледи?

Бланш глянула на него пристально. В голосе его чувствовалось сострадание, и она задавалась вопросом, что побудило сына обеспокоиться прежде всего судьбой побежденных.

– Ваш отец лучше нас знает, как с ними поступить.

– Он отрубит им руки, – сказал Роберт, – … или ноги. Или выколет всем глаза.

– Наш папа так не сделает, – заявил Луи.

– Он накажет их обязательно, – настаивал Роберт.

– Виноваты их вожди, – справедливо заметил Луи. – Вот кого надо наказать. Правда, миледи?

– Когда ваш папа вернется, – сказала Бланш, – вы можете у него спросить, что сталось с жителями Авиньона. И наверняка, услышите что все было сделано по справедливости.

– А наш отец все делает по справедливости? – спросил неугомонный Роберт.

– Ваш отец всегда поступает так, как советует ему Господь, – ответила Бланш.

– А если Господь молчит? Как быть тогда? – заволновался Луи.

– Господу не обязательно говорить вслух. Он своей Божьей волей направляет нас. Ты это поймешь, когда станешь королем, но это будет еще через много лет. Сперва ты научишься у своего отца, как править государством.

Бланш с детьми выехала навстречу Людовику. Как она гордилась ими, когда они гарцевали рядом с нею на своих пони! Как прекрасно, что они все вместе встретят отца и поздравят его с победой при Авиньоне! Она была счастлива, что испытаниям пришел конец. Одно время она боялась, что осаду придется снять и это будет плохо и для Франции, и для Людовика.

На подъезде к замку Мотленсьер она настояла, чтобы юный Луи со своей свитой выехал вперед и, таким образом, первым увидел и приветствовал отца.

Мальчуган рвался сделать это. В двенадцать лет он уже обладал горделивой осанкой и душой, жаждущей подвигов. Точеное личико и сияющее золото длинных шелковистых волос привлекали к нему всеобщее внимание. Серьезность и чувство собственного достоинства сочетались в его характере с мягкостью обращения к тем, кто ниже его по рангу.

Бланш не считала обидным для короля, что из двух Людовиков младший выглядит более по-королевски. Людовик сам на это неоднократно обращал внимание.

Мальчик чуть опередил свиту, сгорая от нетерпения увидеть отца. Он заметил группу всадников, выехавших из замка.

Он натянул поводья и крикнул:

– Где мой отец? Я здесь, чтобы приветствовать его!

– Милорд, – обратился к нему возглавляющий группу всадник, – где королева?

– Она немного отстала. Я поскакал вперед. Она так хотела.

– Не возвратитесь ли вы к ней и не попросите ли как можно скорее прибыть в замок?

– Но мой отец…

– Будет хорошо, если вы с матерью поторопитесь.

Луи повернул лошадку и поскакал обратно.

Когда Бланш увидела возвращающегося сына, ее пронзил ужас. Она пришпорила лошадь и во весь опор помчалась к замку.

Там ее ждал Филипп Юперель. На глазах у него были слезы, и она обо всем догадалась, прежде чем он сказал:

– Миледи! Король умер. Да здравствует Людовик Девятый!

Бланш теперь заправляла всем, ведь новому королю было всего двенадцать лет. И хоть он и обладал недюжинными способностями, но по сути был еще ребенок.

Она должна была скрывать в глубине души свое горе. Для оплакивания умершего не хватало времени. Ночью она мучительно размышляла над разрешением дневных проблем, а поутру перед ней возникали новые…

Ей было даже некогда подумать о юном Луи. Позже она найдет с маленьким королем взаимопонимание. И даже вспоминать о Людовике ей было некогда. А ведь они счастливо прожили столько лет. Как ее родители, они жили душа в душу, но теперь ей надо думать о будущем. Когда умирает король и оставляет незрелого наследника, всегда возникает опасность.

Король умер, да здравствует король!

Это древний ритуальный клич, но новый король еще не существует, он лишь тень скончавшегося отца, пока он не коронован.

Скорбеть об умершем она могла только в тиши и одиночестве, но хлопоты о скорейшей коронации сына целиком захватили ее.

Ей придется руководить маленьким королем, подыскивать ему советников, на которых можно положиться. А где они? Друзья покойного короля? Они были друзьями взрослого человека, а не мальчугана. Захотят ли они склонить перед ним головы и преданно служить ему?

От Филиппа Лохматого и графа Блуа Бланш узнала все о последних днях Людовика. Он изнурил себя, осаждая Авиньон. Он презрел собственную слабость и болезнь, исполняя священный долг крестоносца. Не надо тревожиться о его душе. Она уже пребывает на небесах.

– А я никогда и не боялась того, что он попадет в адское пекло! – не выдержала Бланш и зашлась криком. – Он был слишком хорош для этого грязного мира!

Мужчины разом склонили головы и произнесли хором:

– Аминь!

– За его душу нечего беспокоиться, – продолжала Бланш. – Ему хорошо… там, на небесах. Давайте прислушаемся к тому, о чем он просит нас оттуда. У нас новый король – Людовик Девятый. Он замечательный мальчик, но… еще мальчик. Согласны ли вы, владетельные сеньоры, короновать его немедленно?

Все выразили свое согласие.

– Тогда рассмотрим вместе, как это сделать.

Филипп Лохматый мягко возразил:

– Не стоит ли вам отдохнуть пару дней, прежде чем мы все обсудим? Потеря любимого супруга – такая трагедия для вас…

Бланш одарила его истинно женской улыбкой.

– Вы мужчины – вам и решать. Я пробуду в двухдневном трауре.

Она уединилась в своих покоях, предалась горю, но непрестанно посылала верных служанок разузнать – о чем совещаются мужчины – друзья покойного короля. А в промежутках между докладами пронырливых прислужниц она мысленно восклицала: «О, милый Луи, мой добрый, ласковый супруг!.. Как мне тебя не хватает! Как я хочу услышать твой голос с небес, твой совет… и увидеть тебя».

Вернувшаяся после шпионской миссии служанка застала госпожу сидящей на кровати с глазами, полными слез.

Она отерла ей мокрые щеки платочком.

– Миледи, чем я могу вам помочь?

– Только тем, что дашь мне меч, а я проткну им себя.

– Не говорите такие ужасные вещи, миледи!

– Это не ужасно и не так уж неразумно, – тряхнула головой Бланш. – Мне хочется поскорее лечь в ту же могилу, где нашел успокоение Людовик. Я ему посвятила всю жизнь, мы были всегда вместе – и в горе, и в радости. Ты хоть понимаешь, что это такое, бедное дитя?

Молодая служанка сама залилась слезами.

– Когда мы видели вас вместе с королем, всегда любовались вами. Какая вы прекрасная пара!

– Значит, и ты заметила это? Как я могу жить без него!

– У нас теперь новый король, миледи! Не вы первая, кто лишается мужа-короля и направляет на путь истинный маленького сына.

– О ком ты говоришь?

– Я слышала об Изабелле Английской, – призналась девчонка испуганно.

– Об этой шлюхе?! Что о ней говорят?

– Ничего хорошего. И еще о том, что вы оказались в подобном положении…

Бланш вновь обрела способность повелевать.

– Скажи, чтобы ко мне привели нашего короля.

Служанка, удивленная внезапной переменой в настроении госпожи, метнулась за дверь.

Луи явился тотчас же и припал с рыданиями к ногам матери.

– Мой возлюбленный сын, – сказала Бланш, лаская его светлые локоны, на которые упал луч солнца из узкого замкового окошка. – Ты потерял лучшего из отцов, а я – лучшего из мужей. Мы должны вместе как-то справиться с этой потерей. Но не забыть о нем…

– Нет, миледи. Я всегда буду хранить память о нем.

– Его кончина принесла горе мне, его вдове, но сделала тебя королем. Будь достоин его памяти, сын.

– Я буду таким. Я не совершу ничего, за что отцу было бы стыдно там, на небесах.

– Да благословит тебя Господь!

Они провели несколько минут в молчании.

Это были последние минуты, когда они были неразрывны – мать и сын. Потом наступят худшие времена – так думала Бланш.

Ей было суждено показать свое истинное лицо, выпустить на свет Божий всю вулканическую лаву, что годами копилась в ее душе.

(обратно)

КОЗНИ ИЗАБЕЛЛЫ

Шесть лет супружества не охладили страсть Хьюго Лузиньяна к своей чертовке-жене, наоборот, он распалялся все больше. Он позволил ей руководить собою во всех мелочах. Она управляла хозяйством и принимала судьбоносные решения, весьма опасные и грозившие ему смертью.

Он ничего не предпринимал без ее одобрения. В качестве вознаграждения Хьюго получал сказочное наслаждение в постели. Ему было известно, что подобными ласками она одаривала и многих других мужчин, но он не верил слухам. Он убеждал себя, что Изабелла любит и любила всегда только его одного.

Изабелле нечего было сетовать на свою судьбу. Она теперь жила в родном своем Ангулеме, где каждая тропинка и роща напоминала ей о безоблачном детстве. Рождающиеся от Лузиньяна дети не доставляли ей беспокойств – разве только беременность мешала ей какое-то время заниматься с ним любовью. Она была плодоносна, как умело выращенная и тщательно ухоженная яблоня.

За шесть лет замужества она родила пятерых и надеялась, что на этом дело не остановится. Хьюго – старший сын – был похож на отца и внешностью, и манерами. Счастливым супругам он доставлял много приятных минут, когда резвился в колыбели.

За маленьким Хьюго последовали Изабелла, Уильям, Джеффри и Аймер. Четыре мальчика родились у нее – все здоровые, сильные, красивые и цепкие, как волчата. А девочка тоже пригодится. Если, конечно, она унаследует красоту матери, то цены ей не будет на рынке благородных невест. Изабелла не теряла надежды извлечь из своего потомства какую-либо пользу для себя. Впрочем, вряд ли Господь позволит, чтобы вторая Афродита появилась на свет и совращала христианские души. Лузиньян убеждал себя и жену, что повторения подобного чуда не произойдет.

Но у Изабеллы была одна заноза в мозгу, и эта боль не давала ей покоя. Ведь когда-то она была королевой!

Очень приятно владеть сердцем Хьюго де Лузиньяна де ла Марш и его обширным наследственным уделом, красоваться в обществе его соседей и друзей, но все же титул графини Изабеллу никак не устраивал. Пусть в Англии супруг держал ее в заключении в сыром замке, все равно, на туманном острове, даже после кончины Джона, ее называли бы королевой, вдовствующей королевой, королевой-матерью – ей было все равно.

Для нее титул королевы стал чем-то вроде идола, которому поклоняется некрещеный язычник.

Она требовала, чтобы прислуга, обращаясь к ней, называла ее: Ваше Королевское Величество. Слуги и служанки, тайно посмеиваясь, все-таки подчинялись, опасаясь ее крутого нрава.

На любовном ложе она обходилась без этого, но на людях была непреклонна. Хьюго подобная прихоть жены постоянно ставила в неловкое положение.

Как она ненавидела королеву с рыбьими глазами, чьей подданной по воле судьбы ей пришлось стать! Бланка Кастильская, превратившаяся в Бланш, – смиренная, невинная ханжа. Глупый Людовик в ней души не чает и ни разу ей не изменил. Все говорят об этой божественной паре с благоговением – и дворяне, и простолюдины.

Королевская чета, по их мнению, только и занимается тем, что производит на свет наследных принцев. А вполне возможно, что Людовик даже и не мужчина. За него эту работу делают другие. Хорошо бы узнать, кто именно. Хотя даже ни малейшая тень насчет супружеской измены не коснулась королевской семьи, но о песнях, слагаемых в честь Бланш сытеньким трубадуром Тибо Шампанским, все были наслышаны.

Изабелла презирала всех троих – и короля Людовика, и его королеву, и влюбленного в Бланш трубадура.

В замок прибыли гонцы с посланиями графу де Лузиньяну. Она вместе с мужем спустилась в холл, чтобы принять их. Узнав, что это гонцы от королевы Франции, Изабелла не могла сдержать нетерпения, чтобы скорее ознакомиться с содержанием писем.

Отослав гонцов на кухню, где они могли подкрепиться после трудной дороги, она тотчас обратилась к мужу:

– Пройдем в спальню, чтобы там без свидетелей вскрыть эти послания. Я догадываюсь, что Бланш не станет писать понапрасну.

Цепкими пальцами Изабелла выхватила пакет из рук Хьюго, который позволил жене сделать это. Оставшись наедине с мужем в спальне, она нетерпеливо сломала печать, достала бумагу и углубилась в чтение.

Он заглянул ей через плечо.

– О Боже! – вскричал Лузиньян. – Людовик скончался!

– Давно пора, – цинично откликнулась Изабелла. – Он еле держался на ногах, об этом все говорили. Но ты представляешь, что это значит? Она… она станет правительницей!

– Но есть еще маленький Луи.

– Маленький Луи? Этот мальчишка? Двенадцатилетний мальчик? Мадам Бланш наконец-то дождалась своего звездного часа!

Хьюго на этот раз промолчал.

Он понимал, что королева Франции сейчас вне себя от горя, а такая умная женщина, как она, не может радоваться тому, что ее двенадцатилетний сынишка взойдет на трон. У Бланш Французской, конечно, тревожно на душе. Но Хьюго усвоил также, что возражать супруге не стоит, если только он не хочет с ней поссориться.

– Теперь она в стране хозяйка! – продолжала между тем сыпать колкости Изабелла. – Ты, Хьюго, обречен ползать перед ней на коленях.

Тема эта неоднократно возникала в их разговорах, но сейчас Хьюго предпочел бы ее не затрагивать.

– Посмотри! – Он распечатал второй конверт. – Мы приглашены на коронацию!

Глаза Изабеллы сузились до маленьких щелочек. Ее мысли унеслись в прошлое, на десять лет назад, когда она получила известие о смерти Джона и оказалась в таком же положении, как сейчас Бланш.

Что предпримет французская королева-вдова?

Тогда инстинкт подсказал Изабелле поскорее короновать старшего сына.

Бланш, видимо, решила поступить точно так же.

– Надо срочно готовиться к отъезду, – сказал наивный Хьюго. – У нас мало времени, мы можем опоздать.

– Попридержи лошадей, – грубо одернула мужа Изабелла. – Я не уверена, что нам следует ехать на коронацию.

– Но ведь это приказ королевы!

– Хьюго, дорогой, ведь ты тоже женат на королеве, а одна королева не подчиняется приказам другой… Мы во всем равны, разве не так?

– Но ты графиня, а я граф Лузиньян де ла Марш. Мы с тобой вассалы французской короны.

– О, милый Хьюго! Когда-нибудь ты сведешь меня с ума. Слава Богу, что я люблю тебя, иначе я бы с тобой серьезно поссорилась, бросила к черту твое захудалое поместье и возвратилась бы в Англию!

Хьюго побелел.

– Так что мы будем делать? – осведомилась со скрытой иронией Изабелла, убедившись, что пущенная ею стрела попала в цель.

– Но все-таки давай готовиться к отъезду. Мы должны присутствовать в Реймсе.

– Мы не поедем в Реймс!

– Что это значит, Изабелла?

– А то, что мы пригласим соседей на свое маленькое торжество. И прежде всего вызовем к нам сюда в замок сэра Туара.

– Но он тоже приглашен в Реймс…

– Ты его отговоришь от этой дурацкой поездки!

Хьюго воззрился на жену с изумлением, но она обвила его шею пухлыми руками и прижалась щекой к его щеке.

– Мой дражайший супруг, что бы ты делал без меня? И как я хочу вознести тебя высоко-высоко!.. Ты станешь первым среди всех вельмож Франции!

– Но как же можно, Изабелла, ослушаться королевской воли… – бормотал Хьюго, уже изнемогая.

– А что король? Он малыш с румяными щечками, и только! Выброси его из головы! Мой старший сын Генрих тоже король и не идет с ним ни в какое сравнение. Пойми, любимый, что ты в самом лучшем положении, как косточка в сладком сочном персике. Ты супруг матери английского короля. Нам выгоднее поддерживать Генри, чем эту женщину, провозгласившую себя правительницей королевства!

– Но я присягнул… я поклялся…

– Поклялся? О Боже мой! Что значат эти клятвы и присяги вассалов? Простые слова… Сколько их было дано и сколько раз они нарушались! Нельзя, чтобы эти цепи сковывали нас.

– Присяга многое значит для меня. Моя честь…

Изабелла тихо рассмеялась:

– Так я и думала… Ты не изменился, Хьюго. Хорошо, следуй своей присяге, но, прежде чем мы отправимся с тобой в Реймс, давай навестим наших соседей. Я пошлю гонцов к Туару и Париньи и обрадую их, что мы собираемся пожаловать к ним в гости.

– Но тогда мы опоздаем на коронацию.

– А зачем так волноваться? Время терпит. Людовик еще, наверное, держится за материнскую юбку. Поверь, коронация будет отложена.

Хьюго попытался что-то возразить, но она с веселыми искорками в глазах заставила его покориться, как верного пса.

И наутро они отправились с визитом в Пуату.


Ги де Туар и мессир Париньи были самыми могущественными феодалами в этих краях. После беседы с Лузиньяном они поняли, что, объединившись, представляют немалую силу.

На Хьюго, уже почти полностью убежденного настойчивой Изабеллой, подействовало к тому же радушное гостеприимство Ги де Туара. Все трое вельмож быстро пришли к общему мнению.

Почивший в бозе Людовик не пользовался их любовью, а уж тем более его малолетний сын, руководимый властной матерью. Этот король совсем их не устраивал.

Изабелла все рассчитала точно, но предоставила возможность сказать первое слово своему супругу. Она заранее вложила нужные слова ему в уста.

Хьюго начал с того, что покойный король не очень-то заботился о своих вассалах. Без их согласия он ввязался в длительную войну с альбигойцами вместо того, чтобы защищать Францию от англичан. Как только принц Ричард и граф Солсбери доказали свое полководческое умение, Людовик отказался от борьбы с ними и повернул свои войска на юг, убегая от англичан подобно трусливому зайцу.

– А теперь, – ораторствовал Хьюго, имея позади себя в качестве хорошего суфлера Изабеллу, – нам навяжут малолетнего короля, а уж мы прекрасно знаем, кто будет править от его имени.

– Конечно, знаем! – хором воскликнули феодалы, привыкшие творить расправу в своих владениях по законам, ими самими установленным.

– Ей, этой кастильской твари, понадобятся советники, – вставил умудренный прожитыми годами Париньи.

– Так давайте предложим ей себя на эту роль! – сострил Хьюго и тотчас с опаской оглянулся на жену. Он испугался, что она может вдруг взревновать.

Изабелла вмешалась в мужской разговор:

– Мы сможем настоять, чтобы без вас, господа, не решались никакие государственные дела. Если вы выступите против Бланш, я вас поддержу. Мой сын – король Англии, и я обладаю кой-каким влиянием.

Мужчины несколько обескураженно переглянулись. Впервые на их памяти женщина посмела вмешаться в сугубо мужской разговор о политике.

– Миледи… прошу вас помолчать… – начал было Ги де Туар.

– Я помолчу, если вы так желаете, владетельный сеньор! Но обещаю вам приумножить ваши богатства, если мой сын, король Англии, получит и вторую корону. Не возблагодарит ли он тех, кто возвел его на французский трон? Думаю, он будет вам очень обязан, господа…

– Мы присягали французской короне. Луи – король, пусть он и очень молод.

– Он сопляк, а вам унизительно опускаться на колени перед любовницей трубадура!

Роковое слово было брошено, после чего воцарилось гробовое молчание. Оскорбление в адрес королевы Франции было столь же велико, сколь и нелепо.

Владетельные сеньоры не знали, как ответить Изабелле – вызвать, что ли, ее на поединок?

Спас положение ее верный Хьюго. Он начал по пальцам считать дни:

– Коронация в Реймсе назначена на двадцать девятое число этого месяца. У нас в запасе двадцать один день. Слишком короткий траур по усопшему королю, не правда ли? Мы должны напомнить об этом многоуважаемой леди Бланш. Она чересчур торопится.

– Вероятно, она уже определила, кто станет регентом, – в раздумье произнес Париньи. – Сама она, конечно, не готова править государством.

– Не готова? – вскричала Изабелла, покраснев от нахлынувшей ярости. – Она готовилась к этому долгие годы. Клянусь, что она только и ждала, когда наступит этот день! Она… и ее пухленький амурчик-любовник…

– Изабелла! – прикрикнул на нее Хьюго так, что дрогнули стены, а мужчин пробрала дрожь.

– Давай, давай, затыкай мне рот! – неистовствовала Изабелла. – Зачем скрывать, кто она на самом деле? Все мы знаем про нее все. Она женщина… пусть она показывает миру заледенелое личико, но внизу живота у нее пылает огонь. Разве ты не читал вирши в ее честь, сочиненные жирным графом Шампанским? Друзья мои, – обратилась она к замершим от страха и брезгливости слушателям, – это ли не улика, доказывающая их любовную связь? И вины ее в этом нет. Людовик был не очень-то щедр на любовь. У нее имелись простые человеческие потребности, как и у всех. Если бы она открыто заимела любовника, я бы зауважала ее больше…

– Госпожа! – повелительно остановил ее Ги де Туар. – Вы говорите о королеве…

– Королева имеет право обсуждать поступки другой королевы!

– Наш разговор не должен выйти за стены этого замка, – напомнил Хьюго.

Изабелла рассмеялась – ядовито, оскорбительно.

– Мой дорогой супруг, мои дорогие друзья! То, что я поведала вам, уже давно известно во всех самых отдаленных уголках Франции. Неужели вы настолько глухи и слепы, что не слышали, о чем болтают досужие языки на ярмарочных площадях? Язык народа едок и остер. Его не заставишь замолчать – если только не вырвать с корнем. Наша белая лилия Франции порочна и покрылась пятнами грязи. А ее любовничек стоит у бойницы своего замка и выпускает стрелы под видом стихов и песенок и изрешетил напрочь броню, напяленную на себя французской королевой. Дальше – больше… Он всю Францию оповестил об их любовных делишках. О Боже, какая страсть! Кто может бросить камень в любовников, одолеваемых столь неземной страстью!

– Граф Шампанский написал, что она недосягаема, – попробовал возразить Ги де Туар.

– Вы суровый солдат, милорд, вы не способны проникать в скрытый смысл поэзии. Поэт без ума от нее. И вдруг, очень некстати, умирает ее супруг. Кто ждал подобной скоропостижной кончины? Признайтесь, вы же не ждали?

Изабелла обвела мужчин пылающим взглядом.

– Но накануне граф Шампанский поссорился с Людовиком. Он уехал от стен Авиньона… а в скором времени король скончался. От простуды… как говорят. Или выпив нехорошего вина на ночь… А кто поднес королю бокал с испорченным вином? Любовник королевы уже находился у себя в далеком замке, друзья короля вне подозрения, а король… он все-таки испустил дух.

– Прошли недели между отъездом Тибо Шампанского и смертью короля, – заметил Париньи.

– Есть медленно действующие яды… Мне представляется странным, что Тибо, сочиняющий стишки о своей любви к королеве, был все же допущен близко к особе короля. Не по настоянию ли возлюбленной супруги Его Величества? А эта поспешность с коронацией наследника? Не кроется ли за всем этим давно задуманный план?

С глазами, полными огня, и лицом, пылающим от возбуждения, Изабелла предстала перед мужчинами как воплощение земной, плотской красоты. Не поверить ей они были не в силах, хотя чувствовали, что зло буквально сочится у нее изо рта и надо бежать от нее, осеняя себя крестным знамением.

Хьюго совсем растерялся:

– У тебя нет никаких доказательств, милая…

– Лучше прекратим этот разговор… – вмешался хозяин замка.

– Но надо обдумать, как нам поступить, – настаивал Хьюго. – Не так ли?

Оба его собеседника согласно кивнули.

– Давайте не будем торопиться, – продолжал Хьюго.

– Ты хочешь сказать, что нам не следует присягать новому королю?

– Если мы явимся в Реймс, нам трудно будет отказаться от присяги. А оставшись дома, мы обезопасим себя на случай, если король Англии отвоюет право сюзерена распоряжаться нами.

Решать надо было сейчас, но принять решение оказалось непросто. С одной стороны – молодой король, ребенок, управляемый властной матерью, с другой – король по ту сторону моря, управляемый жадными и не менее честолюбивыми советниками.

Не лучше ли подождать, затаиться, спрятаться в нору?

Владетельные феодалы согласились не ехать в Реймс на коронацию. Хьюго понял, что Изабелла добилась, чего хотела. Но нужно ли это ему, Хьюго де Лузиньяну, вассалу французской короны? Не совершил ли он прыжок в пропасть, а теперь летит на дно ее лишь потому, что его жена так ненавидит королеву Франции?


Покачиваясь в седле, трубадур граф Шампанский распевал только что сочиненные им песни на пути в Реймс.

На душе его было невесело, но печаль служила ему источником вдохновения. Такова уж особенность поэтической натуры. Он не питал никаких радужных надежд, хотя супруг дамы его сердца отдал Богу душу.

И все же… она теперь вдова, и одна из многих преград, их разделяющих, рухнула.

Во время всего путешествия он слагал в ее честь стихи. Она стала теперь Белой Королевой, ибо по обычаю траурный наряд супруги усопшего короля должен был быть белоснежным.

Как это имя подходило к ней, к ее прекрасным волосам, ко всему ее облику! Бланш, Белая Королева…

Он сочинил четверостишие и тихонько напевал, подыскивая подходящую мелодию.

Скоро состоится коронация в Реймсе – великое торжество. Он послал доверенного начальника стражи, чтобы тот заблаговременно нашел ему в заполненном знатными вельможами городе соответствующее его рангу в придворной иерархии помещение. Пора напомнить о своем кровном родстве с королевской семьей.

Реймс! Красивейший из городов Франции, воздвигнутый на берегу спокойной реки, в водах которой отражаются его стены, башни, дома и храмы. Он приобрел свою значимость после того, как Филипп Август короновался здесь, а затем и Людовик. А сейчас еще и следующий Людовик, мальчишка Луи, наденет на голову французскую корону. Наверняка этот город войдет в историю.

Тибо мучился сомнениями, стоит ли ему сразу же попросить аудиенции у королевы после церемонии или немного выждать.

Он намеревался при личной встрече припасть к ее ногам и предложить ей свое сердце и все, что он имеет в собственности на этой бренной земле.

«Распоряжайтесь мною, как пожелаете, королева моего сердца!» – вот что он скажет ей, когда они увидятся.

Тибо воображал, как затуманятся ее глаза от слез благодарности. Она будет рада тому, что обрела верного защитника. У Бланш, разумеется, неисчислимое количество врагов, тем более сейчас, когда она овдовела. Он даст ей понять, что она может полностью положиться на него.

Тибо издали завидел купол кафедрального собора Реймса. Дорога была забита толпами. Все стремились в Реймс – рыцари в сопровождении многочисленной свиты, монахи, простолюдины. Вся Франция, казалось, пришла в движение.

Народ узнавал его и чаще всего приветствовал прибаутками, касающимися его малого роста и полноты. Но он был известен – и это его радовало.

Жирненький трубадур – подумаешь, какое оскорбление! Зато сочиненные им песенки напевали все, кто не совсем лишен голоса и слуха. Это и есть слава.

Пробивая себе путь сквозь толпы народа, заполнившие узкие улицы, Тибо запел, и его пение оценили. Люди хлопали в ладоши и уступали дорогу его кортежу. А он наслаждался собственным пением, сладкозвучностью своего голоса и красотой сочиненных им стихов и мелодий.

Если бы он захотел, думал Тибо, его сняли бы с седла и понесли дальше на руках. Это подняло его настроение, и в таком состоянии он начал репетировать в уме речь, которую он произнесет, припав к ногам Белой Королевы.

Но где же его апартаменты? Что-то долго он кружит по запутанному лабиринту городских улочек. Ведь родственнику покойного короля, прославленному Тибо графу Шампанскому должна быть отведена достойная резиденция.

Стражник, посланный им вперед, встретил его в глухом, вонючем тупике. Он виновато опустил голову, ощутив на себе тяжелый взгляд разъяренного хозяина.

– Милорд! Я все сделал, как вы приказывали. Я арендовал красивейший дом в Реймсе и вывесил на балконах штандарты с вашим гербом, но… явился мэр и его люди… Они потребовали убрать штандарты и прогнали нас из этого жилища…

– Какого черта! – вскричал Тибо. – Я снесу голову негодяю!

– Он действовал по приказу.

– Кто мог отдать такой приказ?

– Королева, милорд.

– Этого не может быть. Разве ей не известно, что… я самый преданный из ее слуг?

– Она распорядилась, чтобы вам не предоставляли жилища в Реймсе, а ваши слуги, если захотят, пусть ночуют на улице.

– Но я прибыл на коронацию…

– Мне было заявлено, что человеку, предавшему своего государя, отказано в праве присутствовать на коронации.

Тибо словно проглотил язык. Он не мог вымолвить ни слова и только в бессилии сжимал кулаки.

Обратились в прах все его мечтания. Она осталась для него такой же недосягаемой, какой была и всегда.

Великая злоба охватила все его существо – и поэтическую душу, и упитанное тело.

– Что ж, отправимся туда, где нас примут с почетом! – процедил он сквозь зубы.


Море людских голов качнулось, когда король-мальчик верхом на белом коне подъехал к величественным ступеням кафедрального собора. Женщины – а их в толпе было множество – сразу же прослезились.

Он был так юн, выглядел таким беззащитным и невинным, как ангел. Длинные светлые волосы, выпущенные на волю после снятия по ритуалу головного обруча, ниспадали на его худенькие плечи. Выточенное искусным резцом самого Господа личико, нежная кожа – все это вызывало умиление, особенно у дам.

Облаченный в черное монах помог дофину в белоснежных одеждах спешиться и повел внутрь собора. То, как мальчик воспринял эту поддержку, с каким достоинством и уверенностью, сразу же было оценено всеми присутствующими. Замечания произносились вслух, и Бланш чутко улавливала, что говорят о ее сыне. Да, он молодец, его не надобно вести за руку.

И все же ей досаждала заноза, которую незаметно вонзил в нее Тибо Шампанский. Может, не стоило так резко отвергать его, унижать его чувства? Он возбудил против нее толпу, а это совсем ни к чему.

Сейчас она во всем чувствовала себя неуверенной. На кого положиться, где искать союзников? Ходили слухи, что граф Шампанский без ума от нее. Может быть, влюбленный в нее вассал станет и помощником в управлении государством? Может, напрасно она поддалась приступу ярости, наслушалась всяких сплетен и отказала ему в аудиенции, запретив даже присутствовать на коронации дофина? А ведь граф так популярен в народе.

Вся ее душа, особенно после потери любимого мужа, восставала против лицезрения этого толстенького человечка. Но окончательно поссориться с ним было опасно. Неизвестно, что на уме у владетельных феодалов, у которых вся власть в руках, и без их присяги французское королевство распадется на части.

Бланш, усталая и далеко не счастливая, попыталась сосредоточить свое внимание на длительной церемонии коронации своего сына, возлагающей на него тягостный долг сохранить Францию. О Боже, кому по силам эта ноша?

Настоятель аббатства Сан-Реми поднялся на помост, где уже восседал маленький Луи, и помазал его священным елеем, чтобы будущий король был защищен от вражеских поползновений.

– О Господи, поддержи его, – провозглашал священнослужитель, – чтобы он правил долго и справедливо.

Вокруг помоста с восседавшим на нем юным Людовиком собрались знатнейшие вельможи, разодетые в пух и прах, наглые, сытые. Обязанные лишь сорок дней и сорок ночей в году служить тому королю, кому они сейчас принесут присягу, а потом… потом вместе со своими прихвостнями начнут раздумывать, под чьим крылышком им будет теплее.

На мальчика накинули длинную, до пят, пурпурную мантию, обшитую шкурками горностая, а сверху плащ, с златоткаными лилиями, символизирующими французскую королевскую династию.

Слава Богу, она поддержала эту династию, рожая с криками боли сыновей своему любимому супругу.

Как прекрасен ее сын! Кто осмелится сказать, что он не король? Пусть она смотрит на него глазами любящей матери. Но другие? Разве они не предчувствуют, что Людовик станет великим королем? Он будет королем получше, чем его дед и отец. Он восстановит империю Карла Великого.

«Дура безмозглая, глупая женщина! Дай Бог удержать то, что оставил тебе в наследство твой супруг, – клочки Франции, на которые претендует английский король», – думала Бланш.

Епископ возложил корону на голову ее сына. Неужели ее миссия на этом завершена?

Ее мальчик прошествовал с короной на голове к креслу, на которое было накинуто покрывало с золотыми лилиями. Он сел на него. И это означало, что теперь он король Франции.

С надеждой на то, что ее безгрешная жизнь достойна вознаграждения, Бланш обратилась к небесам:

– Боже, храни короля!

Не было никого из присутствующих в огромном соборе, кто не был бы тронут этим зрелищем. Юный король принимает на себя тяготы правления великим государством.

Епископ первым приложился губами к его руке, затем вереницей последовали благороднейшие вельможи из самых древних родов. Они преклоняли колени, целовали руку короля и приносили ему присягу.

Не было среди них Тибо Шампанского. Но не только его.

Где же Хьюго и Изабелла де Лузиньян? Где их соседи?

Внезапно мысль о том, что источником мерзких слухов о ее связях с трубадуром могли быть супруги Лузиньян, буквально обожгла Бланш. Ей вспомнился лукавый дьявольский огонек в глазах развратной Изабеллы. Она почувствовала себя облепленной грязью, будто ее обрызгала пронесшаяся мимо телега простолюдина. Как теперь ей отмыться от этой грязи? Ей стало страшно.

Пусть сейчас народ с восторгом приветствует ее сына, проезжающего по улицам Реймса, но у мальчика есть враги, и укрыться от них невозможно.


После коронации Бланш уединилась в своих покоях. Ей предстояло произвести на свет еще одного ребенка. Если это будет мальчик, она назовет его Карлом.

Ей казалось почему-то, что роды будут, в отличие от предыдущих, трудными и могут кончиться трагически. Слишком много ударов судьбы обрушилось на нее во время последней беременности.

И все же, вопреки ожиданиям матери, ребенок родился здоровым и точно в срок, а сама Бланш быстро оправилась после родов. Ей это было так нужно. И в ее интересах, и ради сына. Вскоре пришли и доказательства того, что болеть долго вдовствующей королеве никак нельзя.

Она была еще слаба, когда брат Гуэрин попросил у нее аудиенции. Бланш встревожил его мрачный вид. Она знала о его преданности, незыблемой на протяжении многих лет. Он служил верно не только ее супругу, но и Филиппу Августу, и оба они отзывались о нем с похвалой и высоко ценили его.

Член ордена госпитальеров, этот человек благодаря своему положению при дворе давно мог обогатиться сверх меры и уйти на покой, но у него было только одно желание – служить Франции.

Филипп Август сделал его самым доверенным своим помощником, а Людовик – канцлером, и Бланш беспокоило только, как бы Гуэрина не подвело здоровье, ведь он был уже очень стар.

Когда он вошел в ее покои с лицом, выражающим тревогу, Бланш сразу поняла, что не из-за пустяка позволил он себе обеспокоить ее.

Он немедля перешел к делу, убедившись вначале, что их никто не подслушивает.

– Есть немало честолюбцев, которые хотят воспользоваться нынешним положением. Король очень молод, и править государством будет тот, кто первым возьмет поводья в руки.

– Кажется, мне это удалось, – не без гордости за себя призналась Бланш. – И кто меня в этом упрекнет?

– Никто. За вами, миледи, все права. Вы королева и мать короля. Ваше место рядом с сыном. И большинство законопослушных граждан одобряют ваши действия.

– И вы, брат Гуэрин?

– Разумеется, мадам.

– Мне стало легче на душе, – улыбнулась королева.

– Но вы, мадам, окружены врагами, злобными и завистливыми. Некоторые из них весьма могущественны.

– Я догадываюсь, что Хьюго Лузиньян в их числе.

– К сожалению, да, – подтвердил брат Гуэрин. – А причиной тому ненависть к вам его супруги.

– А, Изабелла! Ничего другого я и не ожидала. От нее всегда исходят несчастья, и скандалы вокруг нее множатся. Вспомните, как она обошлась с собственной дочерью, отняв у нее жениха. Могу поклясться, что она задумала все это заранее. А если бы Изабелла оставалась в Англии, то и там от нее бед было бы немало.

– Сейчас она затеяла опасный заговор, который грозит нам великими потрясениями.

– Не сомневаюсь, это ее стихия. Однако рассказывайте! Чем нас хотят напугать?

– Лузиньян и Туар заполучили в сообщники Пьера Моклерка!

Бланш поднесла руку ко лбу и непроизвольно издала тихий стон. Пьер был давней занозой в теле французского государства. И избавиться от нее было нелегко, ибо Пьер принадлежал к королевской фамилии и имел под началом войско из двух тысяч рыцарей-вассалов.

Появлением своим на свет он был обязан графу де Дрю, одному из сыновей Людовика Шестого. Как самый младший отпрыск в семье, Пьер вынужден был довольствоваться весьма жалким содержанием, выделяемым ему отцом, по сравнению с другими братьями. Сколько хлопот доставляют вот такие обделенные сыновья, чьи родители имеют детей больше, чем средств для поддержания их престижа и амбиций! Пьер Моклерк приобрел прозвище Святоша-истязатель, потому что когда-то участвовал в крестовом походе. С тех пор много воды утекло, но дурные деяния его в Палестине не забылись, и прозвище закрепилось за ним.

Ему устроили выгодную женитьбу на наследной принцессе Бретани, и он поправил свое материальное положение. Супруга его скончалась, родив ему двух мальчиков – Джона и Артура и девочку Иоланду.

Как только Пьер завладел Бретанью, он сразу подтвердил, что давнее прозвище было дано ему не зря. Все поняли, что за таким негодяем нужен глаз да глаз, что ради достижения своей выгоды он пойдет на любое преступление, совершит любую подлость. И когда Бланш услышала имя Пьера, она приготовилась услышать и самые плохие известия.

Так оно и случилось.

– Первым делом он требует, чтобы его короновали, – сказал брат Гуэрин.

– Должно быть, он сошел с ума!

– Его распирает неуемное тщеславие, – согласился Гуэрин. – Он заявил, что отец его, граф де Дрю, был не вторым сыном Людовика Шестого, а первым.

– Что за чепуха! Ведь тогда он бы унаследовал престол!

– Пьер выдвинул версию, будто Роберт де Дрю был обойден из-за того, что Людовик Шестой счел его менее сообразительным и способным, чем второй сын Луи, который хоть и был младше, но был провозглашен старшим сыном и впоследствии короновался, как Людовик Седьмой. На этом основании Пьер, как один из потомков Роберта, претендует на трон Франции.

– Но это же полный абсурд. Даже если так оно и было, то у Пьера есть старшие братья… У них больше прав…

– Он рассчитывает на то, что, завоевав корону, сохранит ее за собой. Он разглагольствует, будто ничего хорошего не принесет стране правление несмышленого юнца и… простите, миледи, и… распутной женщины. Так он посмел назвать вас, моя королева.

Бланш рассмеялась от души.

– Когда юный король восходит на престол, всегда начинается брожение в умах и появляются безумцы, тянущие жадные руки к короне. Мы можем послать войска и захватить его. То, что он говорит, уже измена. Ему место в тюрьме.

– Я тоже так считаю, – сказал Гуэрин. – Но он действует быстро и расчетливо.

– Каким образом?

– Он обратился за помощью к влиятельным вельможам. Туар и Лузиньяны на его стороне, и, по слухам, Тибо Шампанский тоже в их компании.

Бланш усталым жестом прикрыла ладонью глаза. Она надеялась на преданность Тибо если не королю, то хотя бы ей. Как же она обманулась! Он поэт. В том, что он сочиняет, нет правды. Он подбирает слова ради их благозвучности и не вкладывает в них никакого смысла, никаких истинных чувств.

Она заметила, что брат Гуэрин пристально разглядывает ее.

«О Боже, – подумала она, – неужто и он верит нелепым сплетням, распускаемым про меня и пухленького менестреля?»

– Бояться больше всего следует Хьюго де Лузиньяна, – сказала она убежденно.

– Когда-то он славился своей сдержанностью.

– Так было до его женитьбы! – воскликнула Бланш. – С тех пор он не живет своим умом, а делает то, что ему говорят. Прежний Хьюго исчез. Его душой и телом завладел другой человек. Эта женщина! Я знаю, что она доведет его до полного краха… со временем.

– Но в настоящее время до краха еще далеко, – мягко возразил Гуэрин. – Наоборот, заговор против нас набирает силу. Я еще не все поведал вам, мадам. Пьер обручил свою дочь Иоланду с королем Англии.

– Брат Гуэрин! – Бланш зашлась в крике. – Умоляю, выкладывайте все сразу и поскорее, не мучая меня. Мне только хуже становится от того, что вы преподносите мне плохие новости по одной, словно угощаете горьким лекарством.

– Это все, чем я на данный момент располагаю, мадам. Уверен, вы согласитесь со мной, что ситуация не из приятных.

– Да, хуже не бывает. Могущественные бароны объединились и восстали против короля. А один из них благодаря родственным связям может заполучить в союзники Англию.

– Не забывайте, Изабелла – мать короля Англии. Естественно, ее симпатии будут на стороне сына.

– А муж во всем слушается ее, – подхватила Бланш.

– Именно так. Если английский король собирается напасть на нас, то более удобного случая ему не представится.

– Но нам известны имена не всех изменников, не так ли? Кто еще замышляет недоброе, но пока прячется в тени?

– Со временем они заявят о себе, если мы не пресечем измену в зародыше.

– Меньше всего я желала бы, чтобы мой сын ввязался в войну на заре своего царствования.

– Мы в опасности, мадам. Положение наше шатко, как всегда бывает, когда власть переходит к юному правителю. Он еще не успел показать, на что способен. Людовик еще ребенок. Люди с большими амбициями жаждут перехватить власть…

– Но я не желаю войны, – твердо заявила Бланш.

– Есть и другой путь…

Бланш поспешно кивнула.

– Я знаю. Переговоры. Я предпочитаю их.

– Но притязания Моклерка…

Бланш нетерпеливо прервала его:

– Это менее важно, чем все остальное. Кто воспримет их всерьез? От Лузиньяна исходит главная опасность. С того дня, как Изабелла Ангулемская вышла замуж за Хьюго Лузиньяна, я ждала, что вот-вот ударит молния и грянет гром. Она подавила его волю. Он пойдет туда, куда она укажет, будь это хоть прямая дорога на эшафот.

– Но вполне естественно, что она поддерживает своего сына-короля.

– Вы не правы, брат Гуэрин. У нее нет никаких естественных человеческих чувств – ни материнской привязанности к детям, ни любви – даже к супругу. Изабелла любит только себя. Она одержима собою.

– И как побороть столь одержимую женщину?

– Вероятно, предложив ей кое-что позаманчивее того, что она сможет получить от своего сынка.

– Вы собираетесь купить ее покорность и преданность?

– В ее душе нет места такому чувству, как преданность. Ее заботит только собственная шкура. Может быть, мне удастся купить ее согласие отступиться от заговорщиков. Если нет другого способа спасти королевство от смуты, надо пуститься в унизительный торг.

– А что вы используете на торгах как разменную монету?

– Я подумаю, брат Гуэрин, и дам вам знать, когда приму решение. Один лишь просвет есть в сгустившихся тучах, и он вселяет в меня пусть слабую, но надежду. Те, с кем мне придется иметь дело, способны продать себя с потрохами тому, кто предложит более высокую цену. Конечно, надо еще убедить их, что предательство своих друзей-союзников сулит им выгоду.

Она сказала Гуэрину, что продолжит беседу с ним чуть позднее, а пока займется восстановлением сил, столь необходимых ей в такой напряженный момент.

И ей надо было спокойно и в одиночестве обдумать как следует свой план.


Бланш не имела права предаваться унынию и терять драгоценное время. Мятежники угрожали ее Луи. Они задавали вопрос, почему Франция должна управляться женщиной, к тому же иностранкой? Даже те, кто оставался верен юному Людовику, были против того, чтобы в стране верховодила женщина, рожденная за ее пределами.

Силы мятежников собирались во владениях Туара. На весну было назначено выступление, и Бланш обязана была предотвратить кровопролитие. Гражданская война во Франции не должна разразиться.

– Разве нам не достаточно иметь вечных врагов в лице англичан? – спрашивала она у брата Гуэрина. – Уверена, что вскоре они нападут на нас. Канцлер сказал, что, по его сведениям, Губерт де Бург убеждает Генриха отложить на время возвращение под эгиду Англии ее бывших владений во Франции.

– У них нет ни людей, ни припасов, необходимых для успешной военной кампании. Правда, брат короля граф Корнуолл рвется в бой, но пока еще находится в Англии. Будем молить Бога, чтобы Ричард Корнуолл не вздумал соединиться с мятежниками.


Бланш покинула Париж, отправилась на юг и разбила свой лагерь между Туаром и Луденом. Затем она послала к мятежникам гонцов с предложением посетить ее и обсудить возникшие «разногласия». Так осторожно назвала Бланш в письме поднятый против нее мятеж.

С тревогой она ждала ответа – слишком многое зависело от этой встречи. Воспримут ли всерьез ее предложение? Им, должно быть, известно, что супруг посвящал ее во все дела, что она правила государством наравне и совместно с ним и он часто полагался на ее суждения.

Они должны знать, что «иностранка», как они ее называют, одержима одной лишь заботой о процветании Франции, своей новой родины, страны, королем которой стал теперь ее сын.

Но ни Хьюго де Лузиньян, как ей думалось почему-то, прибыл в качестве посла враждебной стороны.

Жар бросился ей в лицо от злобы, унижения и от ощущения некоторой растерянности, когда в ее шатер ввели посла и она увидела перед собой Тибо Шампанского. Вот и встретились они лицом к лицу – героиня его бесчисленных поэм, предмет его безумных фантазий, и мужчина, на весь мир растрезвонивший, что все согласен отдать за обладание ею.

Он подготовился к встрече, ибо, вероятнее всего, добивался, чтобы ему доверили эту миссию, а Бланш была застигнута врасплох.

И все же именно она первая справилась с волнением и повела беседу так, как ей хотелось.

– Значит, вы теперь мой враг, граф! – бодро начала она.

Он опустил глаза и пробормотал:

– Миледи, я никак не могу им быть.

– Давайте не будем кривить душой. Не будет пользы, если вы начнете отрицать очевидное. Вы присоединились к тем, кто выступил против короля, и они послали вас вести со мной переговоры…

– Миледи, я умолял, чтобы мне дали возможность…

– …услышать лично от меня, насколько я вас презираю, – закончила за него фразу королева.

– О нет! – задохнулся Тибо. – …чтобы иметь счастье лицезреть вас…

Она раздраженно прервала его:

– Оставим эту пустую болтовню, милорд, и перейдем к делу. Вы явились на переговоры со мной с целью обсудить условия, на которых вы и ваши дружки-мятежники согласны не беспокоить короля и не опустошать его земли?

– Я обещаю вам, миледи, отдать жизнь за вас!

Это заявление вызвало у нее приступ смеха.

– Кто вам поверит, милорд? Приберегите подобные цветистые выражения для своих стихов.

– Вы читали мои стихи, миледи?

– Некоторые… те, которые мне показывали.

– Я честен перед вами, – твердил Тибо. – В вашем присутствии я не способен лгать. Каждое произнесенное мною слово – чистая правда. Только из-за того, что меня не пустили в Реймс, я примкнул к вашим противникам.

– Нет, врагом моим вы стали раньше, – сказала Бланш. – Я вспомнила, что вы покинули короля в трудную минуту, и по этой причине вам было запрещено присутствовать на коронации его сына.

– Я предупреждал короля о своем уходе. Я честно отслужил положенный срок. Я был ему верным слугой, хотя и не любил его. Я не мог заставить себя полюбить супруга моей королевы.

Бланш проигнорировала бестактный намек.

– Что вы имеете мне сейчас сказать? С какими угрозами в отношении нового короля вы явились сюда? Что вы намерены предложить?

– Увидев вас, миледи, я уже ничего не могу предложить, кроме как вручить вам свою судьбу и стать вашим преданным слугой.

– Даже если это означает служение королю? – весьма цинично поинтересовалась Бланш.

– Если вы прикажете.

– Я приказываю!

– Значит, так и будет.

– Как быстро вы меняете стороны…

– Я всегда был только на одной стороне, на вашей, миледи. Я лишь поддался приступу досады и сразу об этом пожалел. Я собирался полностью отдать себя в ваши благословенные руки. Стать покорнейшим рабом вашим, если б вы того пожелали. Но вдруг меня с унижением прогнали прочь.

– Теперь я вижу, что поступила тогда неразумно. Простите меня, если сможете.

Тибо засветился от счастья.

– Миледи, клянусь, я буду служить вам до конца дней своих. Прикажите, и я отдам за вас жизнь.

– Единственное, что я попрошу вас сейчас, это сказать мне, можем ли мы прийти к какому-нибудь соглашению с врагами Его Величества?

– Они очень сильны, миледи. Пьер Моклерк жаждет устроить смуту. Хьюго пляшет под дудку своей жены. Ее сын Ричард Корнуолл уже во Франции. Мятежники намерены соединиться с ним.

– Мне все это известно. И вы тоже с ними заодно?

Тибо поспешно ответил:

– Сейчас уже нет, миледи.

– Они хотят войны?

– Вероятно. Дочь Моклерка обручена с королем Англии. Ему очень нужна, видимо, поддержка мятежников, раз он пошел на это. Но я почти уверен, что свадьба не состоится. Английский король, получив то, что хотел, найдет способ отвертеться.

– Но Моклерк верит в обещания Генриха?

– Моклерка нет сейчас в нашем лагере в Туаре. Лучше бы заключить соглашение поскорей, пока он отсутствует.

– А это возможно?

– Мы постараемся, миледи.

– Как?

– Сыграем на их соперничестве. У вас на руках сильные козыри. О, простите меня, не следовало бы, конечно, так говорить о королевских детях. Однако что может связать знатнейшие фамилии крепче, чем брачные узы?

– Вы верите, что из этого что-то получится?

– Попробуйте, миледи, и убедитесь сами. Особого вреда не будет, если попытка не удастся. Даже если вы только выиграете время, вы уже этим добьетесь успеха. Король хоть немного возмужает и успеет подготовиться к возможным неприятностям, ожидающим его в будущем.

– Вы дали мне хороший совет, граф.

– Я с радостью отдам вам все, чем обладаю, лишь бы вы поверили, что мое сердце принадлежит вам.

– Благодарю вас.

– Мне нужно вернуться в лагерь, – продолжал Тибо с печалью в голосе. – Не откажите мне в милости и в дальнейшем видеть вас.

Королева кивнула.

Когда Тибо удалился, она некоторое время провела в раздумье. Словно какой-то вихрь закрутил ее мысли в бешеном водовороте. Визит графа взволновал ее безмерно. Он действительно влюблен в нее – этот странный пухленький человечек, чья заурядная внешность никак не соответствовала красоте сочиняемых им стихов.

Разумеется, ей было неприятно использовать его в своих целях. Ее брезгливость в отношении к нему не исчезла. С радостью и великим облегчением она выгнала бы Тибо, заявив, что не желает ни видеть его, ни слышать о нем. Чтобы даже имя мерзкого рифмоплета не упоминалось при ней.

Но это было бы с ее стороны очередной непростительной глупостью. Бланш уже поняла, к каким печальным последствиям привели ее ошибочные действия во время коронации в Реймсе.

Ей надо умело и хитро сыграть на чувствах графа Шампанского. Ей придется на многое пойти, чтобы усмирить мятежных баронов и сохранить корону для своего сына.


…Как только Хьюго позвал Изабеллу, она сразу же примчалась в Туар. Она догадывалась, что произошло нечто важное и супруг не может обойтись без ее совета.

Мятежники вели переговоры с королевой Франции и ее приближенными. Должно быть, Бланш сильно перепугалась, раз пошла на такое унижение. Но чего не сделаешь ради любимого чада и короны, пока еще непрочно сидящей на его головке.

Изабелла несколько встревожилась, когда до нее дошли новости о переговорах, но при встрече с мужем напустила на себя непроницаемый вид.

– Что скажешь, дорогой?

Он посмотрел на нее с обожанием.

– Ты стала еще красивее.

– Но не ради же комплиментов ты вызвал меня сюда, – рассмеялась Изабелла, ловко скрывая свое нетерпение. – Как поживает наш общий враг?

– Мы пробуем договориться с ним…

– С ней, – уточнила Изабелла. – Не забывай, что она всего лишь женщина, хоть и лукавая, а вы – мужчины, сильные и мудрые. Раз она поступилась своим королевским величием и явилась сюда, значит, она поняла, что преимущество за вами. Надеюсь, условия диктуете вы?

– Она их выдвинула сама, но лучшего нельзя было и представить. Для нас с тобой это просто подарок небес. Бланш предложила женить своего сына Альфонса на нашей Изабелле, а нашего Хьюго на своей дочери.

– Наша дочь еще совсем ребенок!

– Но она подрастет. Подумай только: брат короля, муж нашей маленькой Изабеллы, а Хь