Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. [Георгий Николаевич Михайловский] (fb2) читать постранично, страница - 3

учреждениями за границей, делали это через них, пользуясь даже и их дипломатическим шифром.

Для того чтобы разъяснить положение стачечного комитета, который я для краткости буду дальше именовать просто комитетом ОСМИДа (Общества служащих Министерства иностранных дел), я должен заметить, что, в отличие от большинства ведомств, в ОСМИД входили только штатные чины и канцелярские служащие, курьеры в него не вошли. Благодаря своеобразному начальному «демократизму» Октябрьской революции курьеры стали фактически хозяевами в опустевших ведомствах, что, как я укажу дальше, было для нас очень выгодно. Через наших курьеров, относившихся, как и большинство простых людей того времени, к новым хозяевам с нескрываемым скептицизмом, мы получали прекрасную информацию о том, что совершалось в стенах министерства. Кроме того, в случаях ареста кого-либо из нас курьеры шли депутацией к Чичерину и заявляли, что арестованный «прекрасно относился к низшему персоналу и всегда был демократом». Эта процедура в сочетании с закулисными приёмами, т.е. подкупом, давала наилучшие результаты в первое время существования советского строя. С другой стороны, канцелярские служащие в лице машинисток, экспедиторов и регистраторов ни численно, ни по своему положению в ведомстве никакой серьёзной роли не играли, и хотя для формы представители их присутствовали в комитете, я не помню случая, когда бы канцелярские служащие были в чём-либо с нами, штатными служащими, не согласны. Замечу, что в других министерствах довольно скоро обнаружилось расхождение двух этих категорий — чиновников в собственном смысле слова и канцелярских письмоводителей и машинисток.

Наши канцелярские служащие, хотя и не входили в штат и вообще правами государственной службы не пользовались, фактически были людьми квалифицированными, так как от них в большинстве отделов требовалось знание иностранных языков для несекретной переписки с иностранными посольствами и миссиями. Не удивительно, что, потерпев неудачу со штатными чиновниками, большевики в первые же дни Октябрьской революции не щадили средств для привлечения на свою сторону канцелярских служащих и машинисток, которые могли бы быть, на первых порах во всяком случае, крайне полезны им своим, иногда многолетним опытом. Помню, уже значительно позже, весной 1918 г., когда в Петрограде явно чувствовался голод, я встретил как-то на набережной нашего экспедитора Гусарского. На его лице были все признаки недоедания, но он с гордостью заявил мне, что, как его ни соблазняют, он служить [большевикам] не будет.

Таким образом, Троцкий и его помощник Чичерин нашли в нашем министерстве лишь стены и далеко не сочувствующих курьеров. Но были и шкафы, в которых скрывалась «тайная дипломатия», и новые хозяева обнаружили самое страстное желание раскрыть все «тайны». Поспешное опубликование затем «тайной» дипломатической переписки совершалось настолько безграмотно и неумело, что обнаружился ряд нелепостей и курьёзов самого дикого свойства. Так, например, все записки на иностранных языках переводились какими-то переводчиками с обратной транскрипцией русских фамилий (Шариков вместо Чарыков, Сцербатов вместо Щербатов и т.п.).

Как нам передавали наши курьеры и обнаружившиеся впоследствии «изменники» вроде А.А. Доливо-Добровольского, нашего вице-директора департамента, большевистские хозяева министерства приходили в отчаяние из-за полного отсутствия персонала. Они недоумевали, почему чиновники ведомства, так легко перешедшие от монархии к Февральской революции, не пожелали перейти к Октябрьской. Имели место случаи «уговариваний», и не только с помощью угроз, как впоследствии, но и «по-хорошему», с обещанием всяких официальных подписок о непричинении насилия в случае, если чиновник «по своим политическим убеждениям» откажется исполнить те или иные поручения, т.е. обещалась ненаказуемость за проступки против служебной дисциплины. Наконец, не раз высказывалось «изумление», как можно допускать мысль, что новая власть будет прибегать к насилию по отношению к чиновникам, не желающим с ней работать: рабоче-крестьянское правительство «приглашает на службу, но не приказывает». Таков был язык новой власти в самые первые дни её существования.

Надо признаться, что в течение первых месяцев советской власти методы её были очень мягкими по сравнению с последующим взрывом террора в августе 1918 г. В Петрограде издавались газеты кадетского направления, например «Речь», и даже были злостно-сатирические, вроде «Кузькиной матери», где новую власть не щадили. Ничто не предвещало столь близкого грозного будущего, и если у нас, чиновников дипломатического ведомства, не было ни малейшего доверия к большевистской власти и её сладкозвучным уверениям, то не столько потому, что мы угадывали в новых комиссарах будущих Маратов, сколько потому, что мы отчётливо понимали: мир на фронте неминуемо откроет войну в тылу. Не правительственный террор, а разнузданная --">

Пожертвовать