а Окуджава предлагает нам побыть Окуджавой, и это гораздо привлекательнее. Мы легко подставляем себя на место лирического героя.
Поэт-транслятор, он абсолютно убран из текста, там его самого нет. Он может быть любым, именно поэтому Окуджаву или Блока так просто представить себе обладателями совершенно другой внешности. Вот когда-то мы с моим спокойным другом Серёжей Козновым писали такой цикл альтернативной истории русской литературы, где Блок был роскошный, высокого роста, полноватый мужчина, кучерявый, с большой чёрной бородой, с окладистым басом таким. И когда он читал свои стихи, то земно кланялся, помахивая рукой, и читал всегда очень густо, окая сильно. Можно представить такого Блока? Элементарно, абсолютно. Блок может быть любым. Блок может быть маленьким книжным евреем, а может быть роскошным золотоволосым розовым красавцем, каким он и был. А может быть Григорием Ефимовичем Распутиным. Это совершенно не важно. Блок мог обладать любой внешностью. И именно поэтому для меня было таким шоком услышать его голос. Подумать, что у Блока был голос. Но когда я, наконец, услышал его, я понял, что этот голос мог бы с лёгкостью принадлежать любому человеку. Это поэтический голос вообще. И от блоковского там только вздрагивание. Вот Гребенщикова тоже можно было представить абсолютно любым. Да, кстати, обратите внимание, он любым и был. Давайте вспомним раннего БГ, вот этого прозрачноокого, серебристого ленинградского красавца, действительно классического красавца, эталон русской мужской красоты.
Вспомним бритого наголо БГ с необычайно длинной козлиной бородкой. Когда я спросил его, зачем нужна такая длинная борода, он абсолютно серьёзно, в своей манере ответил: «На Востоке уважают человека, у которого чего-нибудь много». И это действительно так. Меня, он, разумеется, тоже этим слегка уязвил, разумея живот. Вы знаете, что люди с большими животами на Востоке всегда считаются символом благоденствия, и похлопать его по этому животу значит обеспечить себе благо на весь год. А вот для Гребенщикова, видимо, таким символом блага была большая козлиная борода.
Впоследствии мы видели уже совершенно другого БГ: БГ в бандане; БГ тоже достаточно толстого; брутального БГ времён альбома «Соль». А видели его, тоже поразительно легко меняющим имидж, тонким, звонким, прозрачным, в тёмных очках по понятным причинам. Но при этом БГ меняется совершенно протеистически. Он может быть абсолютно любым и абсолютно любым голосом петь.
Он может петь хриплым баритоном, может высочайшим фальцетом, может почти женским голосом, и при всём при этом это безусловно Гребенщиков. Вот эта протеичность абсолютно легко входит в образ поэта-транслятора. Что касается главного приёма поэтики транслятора, он, как правило, размывает несколько строчек и даже большую часть строчек для того, чтобы на их фоне, как вот алмаз на фольге, особенно ярко заблистали 2−3 совершенно точных и предельно конкретных.
Но в этом смысле как раз самый классический пример это «Селфи», песня полной лирической размытости, в финале которой раздаются слова:
Передайте в Министерство путей сообщения,
Этот рейс подходит к концу.
Одна деталь — «Министерство путей сообщения», привязывает текст ко времени, к месту и к настроению. Ну и, собственно говоря, можно цитировать бесконечно много, и мы всегда будем находить у Гребенщикова эти точные приметы времени, впаянные в абсолютно прозрачный лёд размытых слов.
Но здесь есть одна принципиальная разница, о которой самое время сказать, поскольку это главный, фирменный приём поэтики БГ. Ну, к вопросу поэтики БГ, она вообще, ещё раз говорю, довольно-таки легко имитируется, но трудно описывается. Когда-то я, беря интервью Гребенщикова, а я делал это много раз, слава тебе, Господи, позволил себе дерзость. Я сказал, знаете, вот очень же легко писать под вас, на самом деле. Вот я перед тем, как идти к вам, зашёл в столовую. И подруге сказал: «Ты можешь взять борщ, если ты хочешь взять борщ». И это чистый Гребенщиков. Тут сразу масса двусмысленностей. Борщ вырастает до достаточно разнообразного символа. Можно вчитать туда любые идеи. Но важно, важно произнести это вибрирующим голосом, как если бы речь шла о чём-то весьма принципиальном.
Гребенщиков не обиделся. Он посмотрел на меня загадочными лидийскими глазами и сказал: «Но ведь если начинаешь петь, как я, то начинаешь и жить, как я, а это вынесет не каждый». Это удивительный, изящный ответ.
Поэтика Гребенщикова легко имитируется, но трудно описывается. Её генезис труден. Мы сейчас с этим разберёмся, и вы увидите, с какой виртуозной лёгкостью, думая над этим, неделю, я всё-таки наконец научился это делать.
Проблема Гребенщикова отчасти сформулирована и довольно точно, Давидом Самойловым, который описывал поэтику Окуджавы. Он сказал: «Слово Окуджавы не точно, точно его состояние». И вот --">
Последние комментарии
1 час 7 минут назад
1 час 53 минут назад
15 часов 35 минут назад
18 часов 1 минута назад
18 часов 35 минут назад
18 часов 48 минут назад