ничего особенного.
Вечером мы поехали на Елагин остров. Прогулялись по тенистым дорожкам старого парка и вышли на Стрелку — узкий мыс на слиянии Средней и Большой Невок. Отсюда хорошо виден был Финский залив.
— Ну что в нем хорошего, в твоем море? — сказала Леля. — Кругом одна вода. И посмотреть не на что.
— Это же не море, а лишь залив, «Маркизова лужа»! Настоящее море иное. Оно просторное, вечно волнуется, шумит! Когда плаваешь в нем, то ощущаешь не тепленькие объятия речной водицы, а упругую, несущую тебя силу. Если проживешь хоть год на море, то уж не забудешь его…
— Свое противное море ты, оказывается, любишь больше, чем меня!
Она явно ревновала меня к морю.
* * *
Через несколько дней я неожиданно получил письмо от старшин, с которыми воевал на Балтике.
«Здравствуйте, товарищ, старший лейтенант! — писали они. — Кланяются Вам Фара-фонов и Семячкин. Мы помним, как Вы опечалились, отправляя нас в госпиталь. Действительно, плохи мы тогда были: рана на ране, хоть за борт списывай. А все-таки выжили! Нашего брата не скоро возьмешь. Демчук на Севере успел повоевать. Я, правда, еще прихрамываю, а Семячкин двух пальцев лишился и плечо лечит. Но ничего, поплаваем еще!
Мы слышали, что Вас тоже демобилизовали. Неужто море покинете? А нам никуда от него не уйти. Погуляли мы немного и пошли в Балтийское пароходство. Там дружка одного встретили. Он спрашивает: «Хотите в кругосветное? Сейчас набирают военморов всех специальностей на китобойную флотилию». Как же не хотеть! Мы сразу в сектор кадров. А там нам действительно говорят: «Нужны. Если еще демобилизованные катерники найдутся, посылайте, всех возьмем».
Тут мы о Трефолеве, о Демчуке и о Вас сразу вспомнили. Суда китобойные небольшие, вроде наших «охотников». Вот бы Вам капитаном, а Демчуку — боцманом! Опять бы вместе поплавали: я радистом, Трефолев — пушкарем, Семячкин — марсовым. Если надумаете, то поспешите, китобои скоро снимутся с якоря. Приезжайте прямо в гостиницу «Англетер». Мы оба живем в 27-м номере.
Крепко жмем руку! С балтийским приветом!»
Ниже стояли размашистые подписи Фара-фонова и Семячкина.
— Неужели они тебя сманят в китобои? — забеспокоилась Леля.
— А почему бы и нет? С последним ночным поездом мчимся в Ленинград. Готовь чемоданы.
В гостинице «Англетер» я разыскал двадцать седьмой номер и постучал в дверь. Фара-фонов и Семячкин обрадовались, увидев меня здоровым и бодрым.
— А нам говорили, что ваше дело плохо, — сказал Семячкин. — Контужены крепко, и рука будто не действует.
— Чепуха! И левая и правая в полном порядке;
— Ну, тогда вас обязательно возьмут. Мы уже разговаривали с флагманским штурманом.
Они принялись рассказывать, какие суда отправляются в плавание, и на небольшой карте карандашом прочертили дорогу на «оборотную сторону земли».
Поход был заманчивым. Предполагалось, что китобойные суда обогнут Западную Европу, выйдут в Атлантический океан и вдоль Африки доберутся до льдов Южного полюса. О таком путешествии я не раз мечтал в юности.
— Хорошо, подходит, — сказал я. — Ведите к вашему начальству.
Флагманским штурманом оказался высокий пожилой моряк. Узнав, что во время войны я командовал «морским охотником», он задал несколько вопросов по судовождению и заключил:
— Добро. Рад хлопотать за вас. Сегодня же доложу капитан-директору.
Но тут, вспомнив про настроение Лели, я замялся и попросил повременить, доложить через день или два.
— Что? — удивился флагманский штур-ман. — Вы — молодой моряк, и еще размышлять будете? Да кто вам предоставит такую практику? В ваши годы я бы ухватился за нее руками и ногами. Через какие-нибудь двести дней вы будете штурманом дальнего плавания! Да дело не в звании — вы мореходом сделаетесь! А эти люди у нас выводятся. Сейчас многие моряки не плавают по океанам, а просто пересекают их по кратчайшей прямой. Это морские чиновники! Они сидят в каютах и на мостик по радио распоряжения передают. За них автоматика работает. Истинные же мореплаватели — это рыбаки и китобои, которые месяцами не видят берегов, скитаясь среди волн…
Он еще минут пять горячо говорил о жизни китобоев, затем неожиданно поднялся, крепко пожал руку и заявил:
— На размышление даю двадцать четыре часа. Но я уже вижу — вы согласны.
Леля в тревоге ждала меня.
— Ну как? — открыв дверь, спросила она.
— Ты, наверное, сейчас расстроишься, но я ничего не мог с собой поделать.
— Так я и знала, — сказала она. — Ну что ж, если по-иному нельзя, уезжай!
— Леля, пойми, когда еще такой случай представится? И потом, эта разлука не такая, как во время войны. Я просто буду занят много дней. Мы опять встретимся. Все жены моряков живут так же. Мы ведь с тобой не годимся для спокойной и безмятежной жизни.
— На сколько месяцев ты уедешь? — уже спокойно спросила она.
— До весны. Зимы у меня в этом году не будет.
— А для меня наступит,
Последние комментарии
2 часов 4 минут назад
3 часов 37 минут назад
7 часов 31 минут назад
7 часов 35 минут назад
12 часов 56 минут назад
2 дней 34 минут назад