Вернулся [Борис Николаевич Полевой] (fb2) читать постранично, страница - 7

заметил, как мало похожа эта высокая, статная женщина с усталым, грустным и очень привлекательным лицом на грубоватого, хриплоголосого шофёра в стёганых штанах и огромных подшитых валенках, подобравшего его в ту вьюжную ночь. Ему стало стыдно. Поглощённый своими переживаниями, он как-то совсем не обратил внимания на семью погибшего товарища, повидимому, с трудом сводившую концы с концами. А ведь Шлыков хорошо зарабатывал, привыкли они жить в крепком достатке. И ни одной жалобы, ни одного вздоха!

За годы военной службы у Казымова как-то сами собой завелись немалые сбережения: просто некуда было тратить деньги. И как это ему сразу не пришло в голову помочь так гостеприимно приютившей его семье!

Не долго думая, он извлёк из заднего кармана пухлый бумажник и положил на стол:

— Клавдия Васильевна, это вам. Купите, что нужно себе, Славику.

Женщина, укрывавшая в эту минуту сына, удивлённо обернулась, глянула на бумажник, потом на постояльца, и её чернобровое лицо вдруг жарко вспыхнуло.

— Уберите это, Пантелей Петрович, сейчас же уберите! — строгим взглядом указала она на бумажник и, не притрагиваясь к нему даже, отвела руки за спину. — За кого вы меня принимаете?

— Но мне деньги не нужны, на что мне столько! — пробормотал Казымов. — Берите — и всё, какие могут быть разговоры, есть о чём!.. У вас муж погиб.

— Мы не нищие, — раздельно и твёрдо сказала Клавдия. — За мужа я пенсию получаю, сама зарабатываю, на жизнь нам со Славкой хватает, уберите сейчас же бумажник!

Чёрные брови Клавдии совсем сомкнулись на переносице, строгие глаза гневно сузились.

— Ну возьмите как квартирную плату, что ли... Я не знаю... Живу же я у вас, так какие могут быть разговоры!

— Я жилплощадью не спекулирую, кончится месяц, платите в жилуправление свою долю, — твёрдо ответила женщина и, брезгливо смахнув бумажник со стола на колени жильцу, добавила: — Научили вас там, в Европах!..

«В Европах» она произнесла с таким презрением, что у Казымова невольно мелькнула мысль, не вывез ли он действительно оттуда, с чужбины, нечто такое, что отдаляет его от людей, мешает ему наладить жизнь.

— Ну чего вы так рассердились? Что я сказал особенного? — проговорил он примирительно, водворяя бумажник обратно в карман.

— Вы ж дома, в СССР, Пантелей Петрович! Немецкую-то пыль пора бы уж отряхнуть, кажется, — спокойно посмотрев на своего смущенного жильца, сказала Клавдия, чуть улыбнулась уголками строгих глаз и примирительно прибавила: — Ну что же, чай пить, что ли, сядем?

Ночью Казымов долго ворочался на своём сундуке. Будильник весело отстукивал секунды, и под этот аккомпанемент он размышлял о том, что́ же так прогневило сегодня Клавдию. Казымов чувствовал, что это маленькое происшествие пробудило в нём желание разобраться во всём, что происходило с ним за последние дни. Не слишком ли он поглощён своим горем, своими колебаниями, не слишком ли занят собой?

В результате размышлений он перевёл на будильнике стрелку боя на шесть. Он решил притти на завод перед первой сменой и сразу заявить цеховому начальству о своей готовности принять печь.

5

Начальник цеха, совсем ещё молоденький инженер, не выпускавший изо рта маленькой кривой трубочки, выслушав Пантелея Казымова, весело ответил:

— И правильно. Вот в эту смену на первый мартен и вставайте. Мне позвонили, что Захар серьёзно захворал, я уж хотел за Шумиловым посылать, просить его вторую смену поработать. Ступайте к печи, готовьте заправку, там сейчас металл пускать будут. Мы теперь заправляем на полном ходу, только при заделке и сушке отверстия газ прикрываем.

— Знаю, видел, ловко заправляют, печь почти не остужается, — тихо ответил Казымов.

Оттого, что итти к печи нужно было вот так, сразу, не медля ни минуты, он почувствовал даже некоторое облегчение. Так бывало на фронте, когда неожиданно во время привала примчится в батальон офицер связи из бригады с боевым приказом — и сразу же по машинам, заводи моторы, выходи на рубеж атаки. Как и в те решительные минуты перед боем, сердце у сталевара взволнованно колотилось. Даже кончики пальцев похолодели, когда он, находу поздоровавшись с подручным и остальными рабочими бригады, вслед за инженером поднимался к мульдам, где уже лежала приготовленная к завалке металлическая шихта.

Началась плавка, и Казымов сразу же почувствовал, как он отвык от любимого ремесла. Начальник цеха, всё время дымивший своей трубочкой, то и дело подходил к печи, показывал сталевару, как действуют новые механизмы, подбадривал, наставлял его. Казымов старался изо всех сил. Гимнастёрка на нём взмокла так, что хоть пот из неё выжимай. Он поминутно пил, охрип и к середине смены едва волочил ноги. И несмотря на всё это, ощущение внутренней неслаженности в бригаде, хотя каждый в отдельности работал неплохо, ощущение, что дело не клеится, не покидало его. Понимая, что отстаёт, он выходил из себя, нервничал, кричал на подручного, суетился. Руки у --">

Пожертвовать