На краю темноты (СИ) [Леди Феникс] (fb2) читать постранично, страница - 2

искренностью. Бережно тянет Марину к себе, утыкается в пушистые каштановые пряди лицом и запахом ее духов пытается вытравить из груди сочувствующе-густое отчаяние.

Анестезия не действует.

Утро после вчерашнего ливня сырое, хмурое, неприветливо-стылое. Ира неторопливыми глотками пьет слегка остывший кофе (надо же, какой ты заботливый, Паш), безрадостно смотрит в серый квадрат окна и неожиданно остро не хочет идти на работу. Сказать откровенно — не хочет совсем ничего.

Но все-таки старательно гладит форму, тщательно красится перед зеркалом рекордные пятнадцать минут и заставляет себя выйти из квартиры.

Жизнь продолжается, и мир вокруг мало волнует, что сам ты давно немного умер.

Иру отпускает только после третьего бокала. Улыбки уже не отдают откровенной фальшью, а усталость больше не кажется такой неподъемно-давящей.

Лед в подреберье медленно плавится.

И может быть, дело не только в согревающей жгучести элитного коньяка — мимолетно-теплые бархатистые взгляды Ткачева вскрывают застывшие айсберги.

После четвертого бокала, ловя очередной внимательно-обеспокоенный взгляд, Ирина чувствует острую необходимость подышать.

Обводит взглядом изрядно нетрезвую компанию и незаметно выходит за дверь.

Дышать становится чуть-чуть легче.

У Паши в крови доза алкоголя уже изрядно выше нормы; пульс зашкаливает как от передозировки адреналином.

Вдруг ловит себя на том, что окруженная свитой Ирина Сергеевна занимает его внимание куда как больше, чем собственнически жмущаяся к боку Марина — жгучее раздражение просверливает под ребрами гребаную черную дыру.

В последней отчаянной попытке отрезвления тянет Марину куда-то в глубину затихших пустых коридоров, о больном через силу стараясь не думать.

Это пройдет. Сейчас. Завтра. Когда-нибудь.

Когда за поворотом стихает перестук каблуков, Ткачев успевает лишь чертыхнуться.

Гаснет свет.

У Марины податливо-мягкие губы, отдающие теплой коньячной терпкостью, отчего-то осторожно-неловкие касания рук и внезапно-зашкаливающая нежность на грани отчаяния — почти как у него самого.

Жаль, что совсем не к ней.

Новый приступ боли пробивает навылет.

Что ты со мной делаешь, господи? Даже сейчас.

Еще сильнее сжимает зубы.

Вали нахер из моих мыслей. Пожалуйста.

Требовательно рвет ворот форменной рубашки; губами ловит беззащитный горячий выдох. И вздрагивает тут же, поспешно жмурясь — безжалостный электрический свет бьет по глазам.

Паше кажется, что его тоже бьет — резко, метко, под дых.

Вместо ласковых кофейных куда-то прямо в самую душу смотрят растерянно-больные янтарные.

Боль достигает критической точки.

========== 3. За пределами нежности, за пределами боли ==========

Когда Ткачев настойчиво целует ее снова, Ира впервые за гребаную вечность чувствует себя живой.

На несколько секунд закрывает глаза — позволяет. Себе? Ему? Грудную клетку разрывает горячей отчаянно-острой болью — задыхается. Но Ира впервые, впервые, черт возьми, не хочет, чтобы это заканчивалось.

Если нам больно — мы живы.

И когда Паша осторожно тянет ее за запястье прочь из пустого гулкого коридора, Ирина даже не думает возмущенно вскинуться, отрезвить, напомнить — о Марине, о том, что завтра он пожалеет, да и о самом запретном тоже. Просто послушно шагает за ним в душные звездные сумерки, умело отключая несвоевременные пока сожаления.

Думать она будет завтра.

Завтра вам будет больно.

Ткачев гонит так, словно пытается сбежать от собственных демонов. Педаль газа в пол до упора; лихорадочно-дикий взгляд — на дорогу. А Ира думает внезапно с яростной обреченностью, что это, пожалуй, было бы не самым худшим финалом — влететь сейчас куда-нибудь на предельной скорости и больше уже точно не чувствовать ничего.

Бросает взгляд на окаменевше-сосредоточенное лицо Паши — и новый приступ боли скручивает до остановки дыхания.

— Тормози! — собственный голос бьет по вискам набатом. — Ткачев, тормози, мать твою!

Шины по асфальту взвизгивают протестующе, а в резко раскрытое окно шквальный ветер вносит запах терпкой листвы, придорожной пыли и нахлынувшего безумия.

Смотрят друг на друга не отрываясь. Пытаются дышать.

Одновременно не тянутся — рвутся навстречу.

Крышу срывает тоже.

Ира безуспешно шарит по стене рукой в поисках выключателя — сбивается. Горячее дыхание Паши опаляет навылет, пальцы нетерпеливо из петель вытягивают пуговицы — Ира дергается невольно, тут же

--">

Пожертвовать