загрузка...
Перескочить к меню

Ты мне веришь? (fb2)

файл не оценён - Ты мне веришь? 136K, 31с. (скачать fb2) - Ульяна Соболева

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



ТЫ МНЕ ВЕРИШЬ? Ульяна Соболева

Часть 1

А я влюбился глупо, как дурак

И имя лезвием царапал на запястьях

Шатался пьяным олухом от счастья

Когда себя читал в ее глазах

Писал признания пошлым, наглым взглядом

Я сердце рваное под ноги ей принес...

И в 220 атомным разрядом

Когда она прошла всего лишь рядом...

Едва коснувшись облаком волос...

(с) Ульяна Соболева


- Казанова, здаров. Не спишь?

Сплю! Еще как сплю! Но Осу это вряд ли пробьет на жалость.

- Я должен срочно уехать. Ты можешь за меня поработать у Потемкина?

Я приподнял голову, поглядывая на спящую на соседней подушке блондинку и с трудом вспоминая, откуда она здесь взялась или откуда здесь взялся я? И где я? Уже Новый Год? Или у меня праздники заранее начались? Поморщился - в голове не просто шумит, там барабанная дробь отсчитывает минуты до моей смерти от жесточайшего похмелья. Сколько раз обещал себе не нажираться в хлам. Но себе можно и наврать.

- У штурвала постоять?

- Что?

Да, Осадчий, не силен ты в истории. Хотя и мне она особо в жизни не помогла. Как, впрочем, и язык с литературой.

- Ничего... Когда?

Тряхнув головой и отпрянув назад, когда с волос посыпались блестки. Угу. Значит, с корпоратива я притащился вот с этой мадам, судя по всему - в гостиничный номер. Посмотрел на нее еще раз, она причмокнула выпяченными вперед вспухшими от силикона губами, и я вспомнил несколько пикантных подробностей сегодняшней ночи. Пожалуй, силикон — это не так уж паршиво, если использовать его в таком ракурсе. Почесал затылок и свесил голые ноги с кровати.

- Желательно сегодня. Мне срочно нужно улететь. Надолго. Мама плохо себя чувствует. Бедро сломала. Как назло, короче. Я там осяду, пока она на ноги не станет.

Я мгновенно протрезвел. Родителей бывшего одноклассника - Пашки я любил как своих. Когда мой дед, который вырастил меня, после того как моя мать повесилась, умер от цирроза печени, я долгое время жил у них. Нина Сергеевна заботилась обо мне, как о родном сыне, пока мы с Пашкой не укатили вместе поступать в ремесленное. На что-то покруче бабла у нас не было. Хотя Осу ремесленное вполне устраивало. Это я бредил музыкальным или филологическим образованием. Мечтать не вредно. С моей дырой в кармане только в ремесленное.

- Может, надо чего? Ты только скажи. Хочешь, я с тобой поеду?

- Неее, мне надо, чтоб Потемкин доволен остался. Это самое главное. Он мне потом клиентов подгонит. Ты вообще знаешь, что это за шишка?

- Нет, я с шишками не общаюсь, я обычно по их дочкам, женам и сестренкам. И с памятью у меня туго.

- Бухать меньше надо. Потемкин - олигарх, владелец сети ресторанов «Рондо», алмазный король и очень крутой чувак. С самим президентом на «ты».

Не впечатлило. Я относился к тому типу людей, которому совершенно насрать, кто на какой тачке ездит, сколько бабла имеет, и в каком доме живет, и с каким президентом на одном горшке сидел. А еще меньше меня волновало, как громко и где звучит его фамилия. Наверное, именно по этой причине у меня нет постоянной работы. Не умею я задницы лизать. Поэтому стихи в стол, музыку в мусорку. Так как без связей ты никто, а связи у меня были только грязные и те без обязательств. И еще я использовал женщин только по одному назначению. Нет, по двум. Потрахаться и переночевать, если негде. На этом все. Так как ужасно не люблю, чтобы использовали потом меня.

- Так, а что там делать надо?

- Баню новую строит. Олег с нашими остолопами без меня сам не потянет, а ты все равно без работы. Иди, помаши лобзиком и молотком, как в старые добрые времена. Навыки и умение, надеюсь, не пропил?

- Та лан. Талант не пропьешь.

Да, я без работы. У меня творческий кризис. А если честно, просто никто не берет даже лобзиком махать. Вообще никуда не берет. И стихи мои, и музыка на хер никому не сдались. Разве что по кабакам подвывать для тинэйджеров или в переходе метро. Осталось таскаться по бабам и ночевать где попало. На квартиру моих случайных заработков не хватает, приходится пользоваться внешними данными и прирожденным дьявольским обаянием.

- Я уже почти работаю, - соврал и снова посмотрел на блондинку. Вибратором на полставки.

Встал с кровати и принялся натягивать одежду. Блондинка потянулась в постели и поманила меня пальцем с длинным красным когтем. Жесть. Как она меня вчера не разодрала.

- Милый, вернись в кроватку, твоя куколка хочет добавки.

Моя куколка? Охренеть! Все! Мне пора! Я застегнул ширинку, накинул рубашку.

- Прости, куколка, - аж передернуло, - но милому пора на работу.

- Ты же сказал, что не работаешь, и я обещала тебя устроить к моему папе, помнишь?

Нет, я этого не помнил, но, видать, некоторые мои части тела заслужили протекции. Я еще раз посмотрел на нее и понял, что как раз ей не поможет даже ее папа. Потому что на такое я мог позариться, будучи очень и очень пьяным. Силиконовые куклы не в моем вкусе.

- Я обязательно тебе позвоню.

Ободряюще улыбнулся и заправил рубашку в штаны.

- Эй, Казанова, ты там опять не один? Так что? Выручишь? Можно тебя рекомендовать вместо себя?

- Ты знаешь, я прям во сне мечтал помахать сегодня лобзиком и молотком. Да и вообще хотел в тренажерку, но, думаю, доски будут покруче гантелей и подешевле.

- Сарказм?

- Нет, Оса, я серьезно. Давай адрес.

- Он оплачивает каждый день наличными. Так что в твоих карманах зазвенят монетки, Буратино.

- Я седня Пьеро на полставки.

- Что такой голос кислый? Мальвина не понравилась?

- Не то слово. Я прозрел.

Куколка вылезла с кровати и поплелась в ванну, проходя мимо меня и потряхивая неестественно большими и упругими мячиками вместо грудей с подозрительно торчащими (резиновыми?) сосками, сунула мне в карман визитку.

- Милый, очень милый, мальчик. Звони - повторим. Ну и насчет работы все в силе.

Вблизи куколка оказалась не такой уж молодой, как издалека в постели. Вид сзади был примерно, как и спереди, только мячики намного больше, пониже и без сосков. Как она не лопнула, пока я ее трахал, не знаю. Может, она прыгала сверху? Картинка в виде подскакивающего мяча с лицом блондинки, нарисованная протрезвевшим воображением, была не для слабонервных и вызвала волну головной боли.

Оса выслал мне адрес на смартфон, а я подумал о том, что мне б неплохо бы почистить зубы и умыться, но идти с куколкой в ванну не хотелось. Моя мужская харизма спала глубоким сном, видать, ночью умаялась, плюс нас с ней в трезвом виде не возбуждали резиновые мячики. Так что - я пас.

Умылся в туалете в коридоре, стянул одноразовую щетку и пасту у горничной из тележки, сразив ее наповал своей умопомрачительной улыбкой и стараясь не сказать ни слова. Вонь перегаром не располагает женщин к доброте.

Через несколько минут я уже вышел из высотного здания и озадаченно смотрел на адрес. За городом. Охренеть, и как мне туда добраться? У меня в карманах не дыра, а дырище. Разве что мелочь, которой не хватит и на метро. Перезвонил Осе.

- Я тут это... короче, я на мели. Подчистую.

- Я тебе брошу на карту пару тысяч. Ну ты даешь. Казанова, каждый день разные бабы, и денег ни хрена нет.

- Так я ж Казанова, а не Альфонсо.

- Ладно. Ты не опаздывай. Александр Николаевич этого терпеть не может.

- Мне б пожрать чего-то.

- Тебя там накормят и напоят, и спать уложат. Я там ночевал в пристройке. Так что жратвой, ночлегом и деньгами я тебя обеспечил.

- Буду должен. Познакомлю тебя с кем-то...

- О, кстати, насчет познакомлю. У Потемкина за бабами не волочиться и никого не трахать. Там любят порядок. Без яиц останешься.

Я поправил штаны и ремень. Не, мне без яиц никак нельзя. Так что волочиться отменяется. Ну или если совсем немножко и чтоб капитан не увидел.

- Тете Нине привет, крепко обними и купи от меня шоколадку, я верну.

- Куплю. Она тебя и без шоколадок любит. Все переживает, что ты оболтус не работаешь.

- Знаю. Я тоже ее очень люблю. Вот отмахаю за тебя лобзиком и сам к ней приеду.

- Угу. Ты с прошлого Нового года грозишься.

- Мне, может, стыдно.

- Не свисти. Стыдно ему. Твое стыдно сдохло еще до твоего рождения. Так, все. Я отчаливаю. Смотри, не опозорь меня у Потемкина.

Я снял деньги с банкомата, поймал такси, сунул в уши наушники и откинулся на кожаное сиденье. В ушах взревела «Металлика». В окне мелькали новогодние гирлянды, фонарики, елки, украшенные к празднику. Атмосфера появилась во всем... кроме погоды. Такой слякоти даже в прошлом году не было. Ощущение чуда, как и погода, остались где-то в прошлом столетии. Нет, я видел, как это ощущение мелькает на лицах прохожих, особенно на детских, но я уже дядька взрослый и в чудеса не верю.

Ощущение, что я к своим двадцати семи конкретное никчемное дерьмо, накатывало периодически и так же откатывало. Не видел я смысла в том, чтобы жить иначе. Как говорила Нина Сергеевна, остепениться, найти хорошую работу, встретить девушку. Девушек я не встречал, я их чаще всего провожал или они меня. Отношений не складывалось. Я зверь свободолюбивый и в клетку не полезу. И жить буду, как привык. Да и ради чего что-то менять? Все равно рано или поздно все там будем. Любовь, семья - все херня.

Мой папаша бросил мою мать, едва узнал о ее беременности, ей было шестнадцать, и она решила, что это конец света, а ее собственная мать оставила моего деда ради какого-то ублюдка и укатила с ним в туманные дали неизвестности. Дед спивался пару десятков лет. Из них какое-то время исправно обо мне заботился. Деда я любил. Очень любил. Не осуждал никогда. Жизнь - она такая тварь, никогда не знаешь, в каком болоте утопит и когда. Когда он умер, оказалось, он за какие-то смешные деньги квартиру отписал своей сестре четвероюродной из какой-то Тьмутаракани. Деньги, ясное дело, пропил давно. Так что после скромных похорон я остался на улице с конфетами в кармане и раной в душе. Вот и кончилось детство, Марк Михайлович. Теперь ты реально на хер никому не сдался. Отчество дедовское, так как имя моего папаши было неизвестно. А почему Марк - черт его знает. Дед был коммунистом, видать поэтому.

Какое-то время я пел по барам, брынчал на гитаре. Брынчал я к тому времени на многих инструментах, но был самоучкой, пока у меня не появился учитель. Бывшая звезда, преподаватель в институте искусств, а к тому времени - никому не нужный старичок, живущий на скудную пенсию вместе с худющим щенком породы двортерьер. За горячий ужин он меня учил и пускал спать у себя на кушетке в прихожей, а я приносил какие-то копейки на бутылку и слушал его рассказы о прошлой жизни. Наслаждался гениальную игрой на стареньком пианино. А в стену долбились соседи и орали, чтоб Родионович прекратил свою «мутотень». Видимо, их рэпопопса была не мутотенью, и врубали они ее на весь дом. Искренне считая себя великими меломанами.

Родионовича я уважал и очень любил. Он мне чем-то деда моего напоминал. Потом он умер. Уснул и не проснулся. А я снова на улицу вместе с Чупакаброй. Коротко Чупа. Пытался что-то заработать стихами и музыкой, потом вместе с Пашкой занялся ремонтами квартир. Чупу Нина Сергеевна временно забрала к себе. Откормила, и он стал очень даже милым рыжим комком шерсти. Чуть позже я все же устроился в одну фирму разъезжать по корпоративам и вечеринкам, веселить народ. Это оказалось проще, чем махать молотком, веселее и приятнее. Начались девочки, знакомства, тусовки. Фирмы я менял как перчатки, и несмотря на мою популярность в городе в качестве платного клоуна, меня особо не жаловали, ибо нагл, дерзок и редкий мудак. Так что иногда я оставался без работы, особенно в межсезонье. В лысые месяца. Такие, как сейчас. Перед праздниками, когда все затаились, ибо новогоднее чудо стоит дорого и на него надо поднакопить. Пару дней рождений за все три последних месяца, одна свадьба неделю назад. После скандала на вечеринке у одного из местных воротил меня никуда особо не брали. Пришлось сбрасывать цены и веселить толпу попроще. Да и тут особо не густо в эти месяцы.

Таксист остановился возле трехэтажного особняка, и я тихо присвистнул. Вот это дворец, я понимаю. Теперь ясно, почему Оса так трясется. Есть за что держаться. Я вылез из машины и позвонил в железную дверь. Кажется, бронированную и вообще похожую на ворота средневековой крепости.

Меня впустили нескоро. Какое-то время пришлось потоптаться у трапа, а потом с гордым видом взойти на корабль. Ну так Потемкин же ж. И домище тот еще крейсер. Я осмотрелся, стараясь уже не свистеть, потому что даже мне стало не по себе. Крутой дядя этот Потемкин, сразу видно. Только мрачно здесь, как в склепе.

После обыска с пристрастием и допроса на предмет перенесенных заболеваний, я попал в само помещение. Удивительно, как еще справку не попросили и бахилы не выдали. Меня сопровождал какой-то карлик, который едва доставал мне до плеча. А я, приоткрыв рот, оглядывался по сторонам. Живут же люди. Еще как живут. Впрочем, меня это особо не волновало. Хотя внутренний диссонанс возник и даже поковырялся где-то в районе грудной клетки. Что некоторые зарабатывают мозгами, а не кривляньями и стишочками. Мрачный домина, похож на отреставрированный музей. Красиво, но жизни в нем нет. Эдакое затонувшее судно.

Когда проходили мимо просторной залы, я услышал аккорды лунной сонаты. Кто-то играл на фортепиано. Красиво играл, виртуозно, я бы сказал. Заглянул в комнату, игнорируя прыткого гнома, бегущего впереди меня, и застыл в изумлении. Там сидела девушка в белом платье с золотистыми, длинными волосами, заплетенными в аккуратную толстую косу - это она играла на фортепиано.

А вот и капитанская дочка. Я видел только ее профиль. Тонкий, выточенный, как у статуэтки, острый подбородок, маленький нос и длинные ресницы. Они были заметны даже издалека и бросали тень на бледные щеки. Идеальная красота. Как нарисованная. Лебединая шея, плавно поднимающиеся и опускающиеся грациозные руки, высокая грудь и прямая спина. Окно приоткрыто, и шелковые шторы взлетают, то закрывая ее силуэт, то открывая снова.

Не знаю, что заставило меня застыть, как идиота, и с отвисшей челюстью смотреть на волшебство... Иначе я ее назвать не мог. Таких не бывает. Такие только на страницах классики или на кинопленке. По улице точно не ходят и по клубам их не сыскать. До таких, как до неба. Мимо меня вихрем пробежала какая-то женщина.

- Елизавета Александровна, совсем с ума сошли? Холодно здесь, как на улице. Вы решили простудиться? И устали уже!

Она начала лихорадочно закрывать окна и, схватив плед с кресла, набросила на плечи девушке. Да, конечно, это тяжелая работа для капитанской дочери - на фортепиано играть. Рученьки белые отвалятся.

Перед носом появился гном.

- Идемте! - просверливая во мне дырку маленькими черными глазками.

Я думал, меня отведут к хозяину дома, но я ошибся. Потемкин свое время на таких, как я, не тратил. Аудиенцию надо еще заслужить, так я понимаю. Гном отвел меня коридорами в заднюю часть дома. Мы вышли на улицу с другой стороны, и я увидел одноэтажную пристройку. Гном открыл одну из дверей и вошел в комнату, не приглашая меня, но я не гордый и последовал за ним без приглашения.

- Меня зовут Леонид Владимирович. Я отвечаю за вашу работу. Здесь вы будете ночевать и отдыхать. Завтрак, обед и ужин подают в столовой для персонала - это возле кухни. В левую часть дома ходить запрещено.

Все это он говорил, глядя на меня снизу вверх, и слегка раскачивался на ступнях. Ни дать, ни взять мини Гитлер, только усиков не хватает. А вот проборчик на жиденьких волосенках имелся.

- В восемь утра начинаете работать и в шесть заканчиваете. В десять второй завтрак, в час обед, в пять полдник, в семь ужин. У вас зазвенит на часах. До этого времени в столовой нечего делать. Вам выдадут пропуск

- с ним можно выходить за периметр и возвращаться. Все вопросы ко мне. Члены этой семьи с вами разговаривать не будут. Попыток к общению не предпринимать!

- Что ж так? С крепостными не знаются?

- Шуточки шутить будете с кем-то другим, а я вам рассказываю правила этого дома. Нарушаете - остаетесь без работы.

Правила какие-то почти тюремные. Да и по фиг. Можно подумать, меня это волнует. Спать есть где, кормить собрались три раза в день. Не общаться с домашними... да ради Бога.

- А робу каторжным выдают, или можно в своем?

- Что?

- Спецодежду в полоску выдают?

Нахмурился и поджал губы.

- Не выдают. Свою надо иметь. Переодевайтесь, и я отведу вас к другим рабочим. Работа уже кипит. Павел рекомендовал вас, как хорошего специалиста, но забыл упомянуть, что у вас язык без костей.

- А у вас с костями?

Кажется, я вылечу отсюда так и не начав. Если б не Пашка, я б поиздевался над гномом и свалил с этого Титаника, но... друг попросил. А Пашка мне роднее всех родных. Гном отыгнорил мое замечание и ответил на звонок, а я хлопнул у него перед носом дверью и начал переодеваться. Пока стягивал с себя одежду, в голове аккорды лунной сонаты звучали и профиль этот четкий, прорисованный, неестественно красивый подрагивал за развевающимися шторами. Девочка-картинка и имя такое классическое. Я б с ней проиграл и лунную сонату, и что-нибудь пошустрее прямо на том пианино нестройными аккордами до самого крещендо.

Часть 2

Работали мы на улице. Вначале казалось, что холод дикий, а потом так разморило, что все с себя свитера постягивали и по пояс голые топорами махали и молотками. Все же труд облагораживает и всякую херню из головы выветривает вместе с остатками алкоголя. Кровь по венам носится с бешеным кипением, и жизнь такой дерьмовой уже не кажется. Девчонка из обслуги, круглая вся, пышная, краснощекая, как матрешка, воды нам принесла и на меня глазами сверкала. Красноречивый взгляд, я к ним привык. Не прет, но приятно. Можно потом позвать эту «булочку» скрасить мои ночи в пристройке, после ужина самое то.

Взял из ее рук пластиковую бутылку, открутил крышку и к губам поднес. Запрокинул голову и в этот момент заметил капитанскую дочку у окна, смотрит прямо на меня, чуть отодвинув шторку. В анфас еще красивее, чем в профиль. Я аж водой поперхнулся и, глядя на нее, рот вытер тыльной стороной ладони.

Знаете, это как получить ребром ладони по затылку, а потом носком ботинка в солнечное сплетение. Дыхание перехватывает и конец. По телу паутина кипятком расползлась и под кожу забралась ядовитыми щупальцами. Смотрю и взгляд отвести не могу. Нежная, хрустальная, глаза слепит. Я много женщин перевидал и перепробовал. Красивых женщин. По-настоящему невероятно красивых. А эту увидел и камнем с заоблачной высоты полетел прямо в бездну ее огромных, кукольных, голубых глаз. Отравлен с первой же секунды. Наверное, вот так люди понимают, что именно в эту секунду они смертельно заболели.

- Эй! Куда засмотрелся?! Жить надоело?

Толкнул меня в бок Олег, и я бутылку крышкой прикрыл.

- Кто это?

- Дочка ЕГО. На нее смотреть нельзя, дышать нельзя и вообще ничего нельзя. ОН как узнает ...

- Казнит, что ли? Или на кол посадит?

- Ты зря ржешь. Он может. Он ее обожает. Та еще принцесска. Все вокруг нее носятся. Сама палец о палец не ударит, ни с кем не разговаривает. Когда на улице дождь, охрана ее на руках выносит из дома. Упаси бог за такой волочиться. Всю кровь высосет. Они тут вообще все на упырей похожи. Гостей не приглашают. Только хозяин вечно разъезжает.

- А жена имеется?

- Погибла в автокатастрофе. Давно, наверное. В доме об этом никто не говорит.

Я пожал плечами и дальше работать. А сам на окно поглядываю. Жду, когда еще раз подойдет. Но она так и не подошла.

Зато ночь мою Анька-булочка скрасила. Чай с ликером принесла. Из барской кухни утащила. Я ее раздеваю, а перед глазами волосы золотистые развеваются, и кожа жемчужная блестит в полумраке. Легкость невесомая, прозрачная, как сон. Никогда красоты такой не видел. Чтоб все естественное и настолько совершенное. Подо мной девка стонет, а я сонату мысленно лунную слушаю и смотрю, как пальцы тонкие по клавиатуре мечутся. Страстные и нежные одновременно, и у меня внутри все переворачивается. Кончил. Опрокинулся на спину и глаза закрыл. Никогда раньше такого не бывало со мной, чтоб на женщине так заклинило с первого взгляда. Да на какой женщине? На девчонке. Сколько ей? Восемнадцать-двадцать?

Она выходила к окну каждый день. А я каждый день смотрел на нее. Это превратилось в ритуал. Странный немой ритуал. Ночью у меня в кровати Анна лежит мягкая, теплая, а я в семь утра уже там, на заднем дворе доски таскаю только ради того, чтобы капитанскую дочку увидеть и, если долго не подходит к окну, внутри все леденеть начинает. И в то же время понимаю, что сучка высокомерная ни разу не вышла и не заговорила со мной. Слишком хороша, видать, чтобы снизойти до холопа. Как-то не выдержал и после окончания работы сам в дом пробрался. На жилую сторону, куда ходить нельзя. Музыку издалека услышал и словно придурок загипнотизированный на нее пошел.

- Куда?! Совсем сдурел? Если увидит кто, завтра духу твоего здесь не будет.

- Не увидят. Я скоро. Ты мне со столовой ужин захвати.

А сам по коридору прокрался и у двери застыл, глядя, как она играет. Ее пальцы опускаются на клавиши, а я вздрагиваю так, если бы они моей кожи касались. И сам понять не могу, что за дьявольщина со мной происходит. Никогда такого не было, чтоб настолько крышу снесло от одних только взглядов. Подошел к ней сзади, любуясь собранными на макушке волосами и тонкой шеей. Протянул руку, затем другую и вместе с ней начал играть. Вздрогнула, шумно выдохнула. Я на ее пальцы смотрю, а она на мои, а потом в глаза друг другу через зеркальную крышку фортепиано. И ничего более эротичного в моей жизни никогда не случалось, чем наши руки, мечущиеся по черно-белым аккордам в унисон, как тела, которые слились в примитивном танце любви. Доиграли. И я хотел до кисти ее дотронуться, но она вскочила и шарахнулась от меня, как от прокаженного. Глаза огромные еще шире распахнулись, тяжело дышит, губы приоткрыты, и жилка на нежной шее пульсирует, а мне взвыть хочется от ее красоты. Губами в жилку эту впиться, сдавить ее талию и шумно втянуть сумасводящий запах молочной кожи и воздушных, как золотистое облако, волос. Лиза прочь бросилась из залы, а я заколку ее с пола поднял и с такой силой пальцами сдавил, что проколол их на хрен. И боли не чувствую, только кровь на ковер капнула. А меня все еще потряхивает от возбуждения дикого.

Слишком грязный, значит, для хозяйской дочки, чтоб дать до руки дотронуться. Обратно к себе шел злой, как псина голодная. Аньку все ночь трахал как заведенный, а сам на заколку, лежащую на комоде, смотрел и представлял, как эта принцесса подо мной лежит, распахнув стройные ноги и запрокинув ослепительно красивое лицо, стонет мое имя. А на следующий день слово себе дал, что на окна ее не посмотрю. Детский сад какой-то. Пятнадцатый век, мать вашу. Гляделки. И ни хрена я не выдерживал. От невыносимого желания ее увидеть руки дрожали и все тело ломало.

- Капитанская дочка к окошку подошла. Не посмотришь на нее? Красивая дрянь. Для тебя, видать, вырядилась. Как на концерт.

- Не посмотрю, - рыкнул я.

Твою ж мать, я взрослый мужик, да и ей явно не шестнадцать. Какого черта мы играем в эти игры? К дьяволу все это. Но сдержался, не посмотрел. А самого то в пот швыряло, то в холод. Все разошлись, а я как осатаневший доски пилю и складываю. Пилю и складываю. Потом в душ пошел, мокрую от пота робу содрал и под горячие струи воды встал. Бред какой-то. Тело намыливаю, а перед глазами ее пальцы и мои рядом, и мне... мужику, который перетрахал все, что движется, мне хочется просто свои пальцы с ее сплести. И от этого желания член колом стоит. Услышал тихий вздох и резко обернулся, чтобы хрипло выдохнуть самому. Стоит сзади, прислонилась к косяку двери. Вся в красном. Вечернее платье, и правда, как на концерт собралась. С обнаженными плечами и разрезом вдоль стройной ноги. Волосы собраны в высокую прическу. Глаза огромные блестят и дышит часто-часто. Веки тяжелые прикрывает, рассматривая меня, и у меня встает от этого взгляда и трясти всего начинает. Стою под водой, глотая горячие капли, и на нее смотрю, а она на меня. И в глазах ее интерес и голод, ресницы дрожат, а я физически ощущаю ее волнение. Ну что принцесса, готова досмотреть до конца? Сделал шаг к ней, она хотела сорваться с места, но я не дал, вцепился в ее руку чуть выше локтя, брызгая водой на платье.

Запрокинул голову, чувствуя, как капли стекают в мой приоткрытый рот, бегут по груди, по ногам, бьют по воспаленной головке члена. Под взглядом ее широко распахнутых кристально чистых голубых глаз цвета самого светлого весеннего неба, я сжал член у основания и повел ладонью вверх-вниз. Снова тихо выдохнула. А мой живот напрягся, рука задвигалась все быстрее, я приближался к оргазму, хрипло застонал, когда наслаждение накрыло с головой. Острое и невыносимое. Я кончал на подол ее дорогого кружевного платья, не отрывая остекленевшего взгляда от ее лица. Когда вздрогнул последний раз, пальцы разжались, и она попятилась назад, прижимая обе руки к груди, а потом развернулась на пятках и убежала.

Беги. Давай. Прячься в своей клетке. Папочка не разрешает общаться с обслугой, смотри не испачкайся. Глаза вымой с мылом.

Теперь не выходила она. Несколько дней подряд, изводя меня жесточайшей ломкой. Я не мог работать. Я смотрел на эти проклятые окна и стискивал руки в кулаки. Ну где ты? Испугалась? Побрезговала? Я идиот конченый... спугнул. Да что с тобой не так, принцесса?

Но ближе к вечеру увидел ее вместе с отцом. Они куда-то уезжали. Она вышла во двор в красивом шерстяном костюме. Изысканная, утонченная и как всегда невесомая. Очень тонкая и хрупкая, особенно рядом с самим Потемкиным, довольно высоким мужчиной с длинноватыми седыми волосами, зачесанными назад. Подул ветер, и та самая пожилая женщина, которая едва не сбила меня с ног в первый день, выбежала следом за Лизой, вынесла накидку. А сама госпожа не смогла сбегать, устала бы. И восхищение вперемешку с яростью захлестывает.

Такая вся неприступная, далекая, не дотянешься. Только мечтать, только смотреть голодными глазами и проклинать себя. Впервые проклинать за то, что недостоин даже подойти. За то, что не ее круга. Уехали, а я вслед смотрел, сжимая рукой в перчатке пилу и чувствуя, как захлестывает злостью. Уйти с работы этой. К чертовой матери, и плевать на Пашку, на деньги.

Но не ушел. Утром меня придавило досками. Мы их перекладывали в другое место всю пятницу. А на выходные, когда все разъехались, Гном сказал, что надо все сложить, так как в понедельник привезут новую партию.

Я, естественно, вышел складывать, и они завалились в мою сторону. Одна из них кожу счесала на груди, а другая по голове огрела так, что перед глазами черти заплясали, не считая тех реек, что на ноги упали. Я бы, может быть, орал от боли матом, но я не успел... потому что ее увидел. Как бежит по заднему двору в одном легком платье, падает на колени, пытается с меня доски стягивать. Такая худенькая, тоненькая. Тянет их, плачет.

- Я сейчас... сейчас, вам больно? - причитает и лицо мое прохладными ладошками трогает. Проклятье, я готов валяться даже под каменными глыбами, гореть живьем, лишь бы она касалась, лишь бы голос ее слышать. Не знаю, что за дрянь со мной происходит, но я, кажется, с ума схожу. - Потерпите. Я на помощь позову. Я быстро!

Прибежала охрана, начали доски с меня стаскивать, и та женщина пожилая, она Лизу стала от меня оттаскивать, когда та влажным платком пыталась мое лицо вытереть от крови.

- Вы с ума сошли, вы к нему прикасались? Быстро в дом! Отец узнает... вы не представляете, что он сделает.

- Пожалуйста, Рита, отпусти. У него раны, их обработать надо.

- Не смейте!

- Я вымою руки. Обещаю!

Она говорит, а меня слепит злостью и сдерживать ее уже не могу. Челюсти до крошева сжимаются. Сучка! Руки помоет она!

- В перекиси искупайтесь! - гаркнул ей вслед. - Не забудьте только!

- Успокойся! - гном злобно на меня посмотрел. - Не смей с ней разговаривать!

- А то что?

- Ничего. Вылетишь отсюда, как пробка.

- Да по хер. Ясно? Я вашего царька не боюсь. Вы все здесь на голову больные! Рабочих за людей не считаете!

Приехал врач, осмотрел. Все мои кости целые остались, пару ссадин и ушибов, но легко отделался. А мне плевать, у меня в голове ее голос звучит. То шепчет мне, чтоб потерпел, а потом ледяной водой окатывает, когда говорит, что после того, как ко мне прикасалась, руки вымоет. Чокнутая семейка. Высокомерные твари!

Нашел остатки Анькиного ликера, выпил все до самого дна и... на другую сторону дома пошел. Как вор, пробрался в темные коридоры, стараясь понять, с какой стороны ее комната, если окна выходят на задний двор. Нашел. Несколько секунд у двери стоял... войти не решался. Прислонился к стене и глаза закрыл. А потом шаги легкие услышал. Идет по коридору. Волосы длинные развеваются золотистыми прядями, в руках графин с водой несет. Чистая вся. Опять в белом. И мне ее замарать всю хочется. Проучить дрянь. Чтоб не смела так с людьми обращаться. Схватил за плечо. Она всхлипнула, но не закричала. А я ее к двери придавил и самого током прошибло от того, что прикоснулся к ней.

- Руки мыть ходила?

Думал, она сейчас отбиваться начнет или закричит... но вместо этого графин мне сунула, я на автомате взял, а она лицо мое обхватила ладонями и губами к моим прижалась. Меня в пот швырнуло, обожгло всего, как раскаленным железом. Я в ее рот выдохнул и смял мягкие полные губы своими, одной рукой прижимая ее к себе, а второй удерживая проклятый графин. И, оказывается, никогда раньше до этого я не целовался. Не было никаких поцелуев. Так, похотливое тыканье губами, а сейчас озарение, как будто мне впрыснули в вену дозу запредельного кайфа, доводящего до изнеможения. И трясет всего, будто я уже беру ее, а не целую, будто раскалываюсь на осколки, и губы обжигает ее губами до мяса, до костей. Голодными пальцами в мягкие невесомые волосы зарылся, не давая ей ускользнуть, накрывая ее рот своим, едва оторвавшись, снова пить свежее дыхание. Сладкая, от нее малиной пахнет, молоком и еще чем-то запредельным. Отстранился и лихорадочно лицо ее пальцами глажу. Не верю сам себе, что целовал только что.

- Нельзя здесь, - шепчет, - если кто-то узнает, отец тебя убьет.

В голове тут же план созревает. Как у меня и не созрел бы план?

- Тогда увезу тебя завтра ночью. Поедешь со мной?

Кивает и снова целует, а меня от счастья на части рвет. Пьяный от нее ушел. Колени дрожат, и ноги подкашиваются. И я иду и смеюсь, как идиот. Влюбленный и ошалевший придурок. Работал весь следующий день, как под допингом. Вечера ждал. Продумал все. Как выведу ее, как на Олега машине ворота проедем с его пропуском. А утром верну обратно. Своей сделаю и верну.

Несколько часов вместе. Меня просто разорвет от счастья.


***

Декабрь на дворе, а мне жарко, когда она рядом. В клуб ее привез одного своего знакомого. Он нам место ВИП выделил. Она по сторонам оглядывается, словно впервые в такое заведение выбралась, а я с нее глаз не свожу. Пожираю взглядом, и лихорадит всего от осознания, что со мной она. Оказывается, капитанская дочка не умеет танцевать, не любит шоколад и никогда не пила спиртное. Боже! С какого неба ты свалилась, маленькая? Такие еще бывают?

Я смеюсь и в то же время до сумасшествия ослеплен всеми этими недостатками, которые мне кажутся достоинствами. Да мне все в ней кажется достоинствами. Она вся сплошное совершенство.

Наливаю ей шампанское и держу за руку, как дурак. Б**дь, будь это кто-то другой, я бы уже трахал прямо здесь. А с ней не могу. С ней не при всех. С ней как-то все по-особенному.

- Я никогда не пила шампанское, - ее ресницы опускаются так медленно, застенчиво, и они невыносимо длинные, на них нет ни грамма косметики. Поймал взгляд и сжал тонкие пальчики.

- Тогда просто закрой глаза и пей.

Она такая нежная и послушная. Делает глоток и восхищенно смотрит на меня. Охренеть. Как там Литвинова говорила? Я летаю. Я в раю. Меня просто бомбит от ее близости.

- У меня во рту пузырьки лопаются, это смешно.

Наклоняется ко мне и проводит пальцами по моим губам.

- Я хочу попробовать эти пузырьки у тебя во рту. Отпей.

Отпиваю и прижимаюсь губами к ее рту, мы пьем шампанское вместе, и ее язычок робко толкается в мой.

- Я никогда ни с кем не целовалась, - признается и улыбается, - это ужасно и ненормально, да?

И меня ведет от этого признания, от ее присутствия, запаха, от всего, что является ею. Мне не нужен рядом с ней алкоголь. Я в хлам от нее самой. Лиза гладит пальцами мое лицо, брови, веки, словно обрисовывая контуры и у меня глаза закатываются от наслаждения. Да! Нормально! Это просто охренительно! Я не знаю причин... но мне плевать.

- Ты все еще не сказал, как тебя зовут.

Хотел кличку ей сказать, как и всем другим, и не смог.

- Марк. Дурацкое имя.

- Мааарк, - повторила заворожено и провела пальцами по моим губам. - А ведь это и не важно, твое имя. Тебя могло бы звать, как угодно и я полюбила любое имя. Я тебя увидела первый раз возле двери, когда играла, и подумала, что таких не бывает на самом деле.

- Почему?

Перехватил ее пальцы и прижался к ним ртом, млея от запаха ее кожи.

- Ты такой красивый...

И это говорит мне она. Девочка, которая заставила меня подавиться собственными легкими, едва я ее увидел. Смотрит мне в глаза, не моргая, и я не знаю, что она ищет в моем взгляде, мне всегда казалось, что там пусто. Даже стыдно стало, ведь в ее зрачках плескались все тайны вселенной.

- Я подумала о том, что могу очень сильно полюбить тебя, и мне стало страшно.

У меня в горле что-то застряло. Мне никто и никогда не говорил ничего подобного, особенно вот так, глядя прямо в глаза. Что угодно несли: о том, что я сексуальный, о том, что хотят, чтоб я их трахнул или вообще о себе... но вот так обнаженно о любви - никогда. Сердце судорожно задергалось в груди. Я не подозревал, что оно предназначено для чего-то иного, кроме как качать кровь по организму... а, оказывается, оно умеет дергаться от диких эмоций и колотиться, как ненормальное из-за кого-то. Привлек ее к себе, надавливая большим пальцем на подбородок.

- Теперь Я съем твои пузырьки.

Дал отпить из своего бокала и тут же накрыл ее рот своими губами, а второй рукой сжал грудь под тонким свитером, она задрожала, а я сильнее набросился на ее мягкие губы, не давая опомниться, забираясь под тонкую ткань, стягивая лифчик слегка вниз и отыскивая пальцами сосок. Он тут же сжался в тугой камушек, а я слегка сдавил его и толкнулся в ее язык своим языком, прижимая ее сильнее к себе. От возбуждения хочется рычать. Кажется, я сейчас кончу прямо в штаны. Она так нежно постанывает, что меня всего трясет, и я уже скольжу под юбку, веду ладонью по стройной ножке вверх, под резинку капроновых колготок, под шелковые трусики. И меня не остановит сам дьявол. Слегка уперлась ладошками мне в грудь.

- Я... я никогда раньше, - выдохнула мне в губы, - я тебя ждала.

И от этого понимания дрожь по всему телу проходит. Правильно. Моя потому что. Убираю руку и лицо ее раскрасневшееся глажу. Не здесь ласкать буду. Дома. На постели. Всю заласкаю. Руками, губами, языком. Кричать научу для меня.

- Долго ждала? - спрашиваю, как завороженный.

Кивает и глаза закрывает, прижимаясь лицом к моей груди.

- Марк, ты будешь меня любить?

Конечно, маленькая, я уже тебя люблю. Как ненормальный. Разве можно тебя не любить? Ты и есть сама любовь в самом чистом ее проявлении.

Внизу играет заводная музыка, и Лиза вдруг вскакивает, и я впервые вижу на ее щеках такой яркий румянец.

- Давай потанцуем. Научишь меня танцевать?

И я учу, я кружу ее по танцплощадке, она смеется и прижимается ко мне всем телом, а я невыносимо хочу увезти ее домой и показать ей там, как я могу любить ее. И это совсем не страшно. Она вдруг подскочила к окну и громко закричала.

- Там снег. Мааарк! Там, кажется, идет снег! Идем на улицу! Быстрее!

Выскочила наружу, но вместо снега лил холодный противный дождь. И она разочаровано протянула голые руки под капли.

-  Или дождь... Марк, ты когда-нибудь целовал девушку под дождем? Как в кино?

Сумасшедшая, поймал ее своей курткой и прижал к себе, жадно ища ее губы. А она повторяет мое имя, и мне кажется, что ее голосом оно звучит так, как никогда не звучало.

-  Уже целую... Поехали ко мне!

-  Поехали. К тебе.

Опьяневшая от шампанского, такая красивая, что мне хочется ослепнуть, чтоб так не резало глаза красотой. Я был так поглощен ею, что не заметил, как во двор въехал джип, из него вышли люди Потемкина и он сам.

Пока отец тащил орущую и рыдающую Лизу к машине, его ребята считали мне ребра ногами и ломали нос и пальцы. Потемкин запер дочь в машине. А сам подошел ко мне, наклонился, схватив меня, харкающего кровью и ничего не видящего из-под заплывших век, за шиворот.

-  Еще раз, подонок, увижу возле нее - кожу сниму лоскутками! Кости наживую из тебя вытаскивать буду! Чтоб не смел даже дышать в ее сторону, ничтожество!

-  Да пошел ты!

Плюнул в него кровью и получил оглушительный удар по голове. Сквозь марево боли кричала Лиза. Я или слышал, или мне казалось, что я ее слышу.

Часть 3

В себя пришел в больнице. Рядом Осадчий с пакетом с мандаринками и Олег. Проклятый самодур уволил обоих. Пашка что-то говорил о новой работе, которую нашел для меня, а я смотрел в окно и думал о том, что за эти две недели она ни разу не пришла и не позвонила. Вначале утешал себя, что у нее нет номера и она не знает где живу. Потом сам же на себя психовал. Было б желание, узнала бы. Папа игрушку забрал и новую подарит. Оклемался я где-то через пару недель. Весь город уже оброс новогодней мишурой, в каждой витрине и в каждом окне по елке, а я с побитой рожей работу ищу. Нашел-таки, в одном зачуханном ресторане на Днях рождениях в шапке клоуна прыгать и всех доставать. Зато под гримом моих синяков не видно. В зеркало смотрю и, ухмыляясь сам себе, напеваю голосом из знаменитой арии, которую так любил Родионович

«Да, я шут... я циркач, так что же...

Пусть меня так зовут вельможи,

Как они от меня далекиииии...»

- Эй, мистер Икс, за тобой пришли.

Гошка сунул голову в гримерку.

- Не знал, что ты еще и поешь. Давай, вставай. Ждут тебя. Важные люди пожаловали по твою душонку.

Когда внизу увидел людей Потемкина, заболело ребро. Видать, пришли отвесить добавки.

- Я вроде отступные не просил. Рассчитали, так рассчитали.

- Идем, клоун! - Гном в своем репертуаре.

- Я, может, вначале грим смою?

- И так сойдет. В самый раз.

Один-один, засранец. Но я отомщу. И дурным голосом заголосил:

- Как они от меня далекииии... никогда не дадут рукииииии![1]

В машину загрузился сам... но сердце все же начало подрагивать от одной мысли, что вдруг ее увижу снова. Издалека. Хотя бы в окно. Увижу эту высокомерную сучку, которая поиграла со мной в любовь и тут же обо мне забыла. Да,... просто увидеть. Одним глазом. Все это время только о ней и думал. Ночами с закрытыми глазами лежал и вспоминал, как прикасался к ней, как целовал. И что говорила мне... мне - тому, кто не раз девкам напевал и не такое, чтоб ноги раздвинули, а сам повелся на ее: «Я подумала о том, что могу очень сильно полюбить тебя, и мне стало страшно». На самом деле страшно было мне. Каждую ночь понимать, что без нее жизнь стала совершенно серой, как этот проклятый декабрь без снега.

Джип привез меня не домой к Потемкину, а в какой-то офис. И я как-то не совсем уверенно решил, что у меня слишком запоминающийся прикид, чтобы прибить прямо здесь. И намеренно улыбался разукрашенным ртом секьюрити и на ресепшене отвесил реверансы. Скорчил рожу в стиле "Оно" в камеру и пошлепал в лифт.

В офисе меня ожидал Его Сиятельство Потемкин. Восседал в кресле за столом, но, когда я вошел, он соизволил встать. Наверное, прикончит лично. Только не пойму, зачем такая отсрочка была.

- Добрый день, Марк.

Опачки, он запомнил мое имя? Это плохо или хорошо?

- Добрый. Раз вы так говорите.

- Присаживайтесь. Сейчас принесут чай и кофе.

- Спасибо. Я уже пил и то, и другое.

Не присел, и он остался стоять. Потом отошел к окну и развернулся ко мне полубоком. Высокий, худощавый. Аристократичная внешность вполне подходит под его фамилию. Очень холодный внешне. Есть что-то в его облике, внушающее подсознательный страх. Но не мне. Я его не боялся. Мне, скорее, было интересно, чего именно он от меня хочет.

- Моя дочь смертельно больна. У нее миастения.

Как выстрелом в упор в самое сердце. Я судорожно сглотнул и сдавил руками клоунский колпак, чувствуя, как больно сдавило грудину.

- Вначале появились проблемы с речью. Думали, простуда. Она всегда хорошо училась, а тут стала забывать материал, сбиваться на уроках... Болезнь прогрессировала очень быстро. Ее одолевала невероятная слабость, болели все мышцы, она плохо ела. Немело лицо, улыбка стала вымученной. Врачи ставили гайморит, простуженный нерв... Потом пошли другие диагнозы. Энцефалит, шизофрения. Потом и это отмели, но лучше ей не становилось. Лиза стала похожа на тряпичную куклу. Не могла сама встать, спуститься по лестнице. Для нее, так любящей играть, это было сродни смерти. Правильный диагноз нам поставили, когда прошло довольно много времени без лечения и когда Лиза чуть не умерла на руках у меня и у врачей. К сожалению, специалисты мало знают об этой болезни, поэтому правильный диагноз при первичном обращении ставят всего лишь двум из ста больных. Происходит сбой в работе, расположенной за грудиной, вилочковой железы, и этот орган начинает вырабатывать вещества, направленные против собственного организма. Человека одолевает мышечное бессилие, и он перестает нормально ходить, глотать и в конце концов дышать, что приводит к страшной мучительной смерти. Можно было сделать операцию... но у Лизы сильная анемия, и врачи не дают нам гарантию, что операция пройдет успешно. Шансы у моей дочери выжить после хирургического вмешательства ненамного больше, чем без него. Для нее опасно все. Любое заражение инфекцией может привести к летальному исходу. Банальный грипп может ее убить. Вот почему я никого не подпускал к ней, не позволял выходить. Она моя единственная дочь! Она - все, что у меня есть. А ты! Ты у меня ее отобрал! Из-за тебя она пошла на такой риск! Знала, что нельзя, что это может привести к смерти! И все равно с тобой сбежала! Из-за тебя она подхватила пневмонию, которая сейчас ее убивает.

Обернулся ко мне, сжимая руки в кулаки.

- Моя девочка умирает. Врачи не дают ей много времени! И я... я пришел просить тебя навестить ее. Это ее желание. Чтобы последние дни ты был рядом.

Он говорил, а я слышал его, как сквозь вату. Перед глазами моя золотоволосая девочка-картинка, играющая на фортепиано, заглядывающая мне в глаза:

«Марк, ты будешь меня любить?»... и от дикой боли сводит все тело судорогой.

- Я заплачу. Сколько скажешь. Миастения не заразна. Лиза в частной клинике на улице Гвардейской... Тебя будут отвозить и привозить.

Он лихорадочно что-то черкал на чеке. Протянул мне, а я выхватил и разодрал на мелкие кусочки.

- Да пошли вы на хер! Не все в этой жизни можно купить!

Развернулся и, не чувствуя ног, направился к двери. У меня отнимались даже кости. Я почти ничего не слышал и не видел.

На Гвардейскую добрался своим ходом. Кое-какие деньги у меня были. За работу у Потемкина и я еще подработал у Гоши.


***

Толкнул дверь палаты и остановился на пороге. Сердце вспыхнуло и тут же истлело в пепел. Какая она маленькая там, среди белых простыней и трубок с капельницы. Волосы по подушке разметались и тонкие ручки поверх одеяла лежат. Еще более прозрачная, чем раньше. И мне стыдно... мне так стыдно, что я посмел тронуть эту хрупкость своими грязными лапами. Прав Потемкин. На все сто прав. Убить меня надо было за это.

За мной медсестра следом прискакала.

- Маску наденьте! Нельзя без маски.

А Лиза на постели приподнялась и обессиленно упала на подушки, закашлялась, а потом мое имя прошептала и уже громче:

- Не надо маску. Какая уже разница. Уберите эти маски.

Я на автомате маску все же забрал и к ее постели подошел, сел рядом. Смотреть на нее не могу. Кажется, я сам сейчас сдохну у ее ног... это моя вина. Я не должен был... из-за меня все.

- Я так тебя ждала... так ждала.

И стало еще паршивей, всю душу наизнанку вывернуло. Я ее холодную ручку схватил и лицом к ней прижался, отогревая своим дыханием. Глотая нескончаемые комки в горле. Чувствуя, как разрываюсь на куски и истекаю кровью.

- Знала, что придешь.

Она знала, а я не знал.

- Возьми меня на руки, Марк. К тебе хочу... я каждый день вспоминала твои ладони и то, как ты ими ласкал меня.

- Нельзя... наверное, - слабо возразил я.

А она улыбнулась, и от ее улыбки там, где сердце, все разодралось на ошметки. Захотелось завыть. Но я стиснул челюсти.

- Мне теперь все можно... абсолютно все. В этом есть своя прелесть.

Протянула ко мне руки, и я поднял ее с постели. Двигая капельницу и устраивая Лизу у себя на коленях. Боже! Какая она легкая. Почти невесомая.

-  Я теперь счастливая. С тобой... столько лет мне все запрещали. Столько лет запирали в комнате... а теперь я живу. Отнеси меня к окну, Марк, пожалуйста.

Я прижал ее к себе и до крови прокусил щеку, чтобы не рычать, не реветь в голос от отчаяния и неверия. Чтоб не орать «нет», разрывая горло. Этого ведь не может быть. Она такая красивая, юная, талантливая. Она сама жизнь? О какой смерти мы тут говорим! Она не может умереть.

Принес ее к окну а она голову мне на плечо положила и водит пальчиком по моей щеке.

- Мне сон приснился... моя мама села рядом со мной на постель и сказала, что, если на Новый Год выпадет снег, я не умру Значит, еще не пришло мое время. Он ведь выпадет, правда?

Я посмотрел на лужи, на грязь и слякоть. Какой снег... его до середины января нет в прогнозе. Не зима, а болото. Но я повернулся к ней и, отвернув от окна, прижался губами к ее лбу, не сдержав стон. Маленькая моя... сердце сжимается. Конечно ей страшно и мне до боли, до судорог страшно.

- Конечно, выпадет, моя девочка. Обязательно будет снег. Ты мне веришь?

Склеры невыносимо обожгло солью, но я проглотил огненный комок и посмотрел ей в глаза. На худеньком личике они казались такими большими. Такими светлыми.

- Верю... Я тебе верю.

Он выпадет. Этот проклятый снег обязательно выпадет. И сам себя ненавижу за эту ложь. Не выпадет! Не бывает чудес! Всю неделю +5 будет!


***

Я шел по улице, наступая на лужи, и ревел. Не мог сдержаться. И пусть кто угодно сотрясает воздух, что мужчины не плачут. Читай книги на Книгочей.нет. Поддержи сайт - подпишись на страничку в VK. Хорошо. Значит, я не мужчина. Потому что меня разрывало на части такой адской болью, что казалось, я ее просто не выдержу. Иду мимо витрин магазинов и не знаю, куда иду и какой в этом смысл... Остановился напротив книжной лавки, закурил, глядя на витрины и на свое отражение. Плачущий клоун, Казанова, потерпевший полное фиаско, неудачник. Я никогда не верил в счастье... а когда поверил, оно начало просачиваться сквозь мои пальцы.

Затуманенный взгляд просочился сквозь стекло. На полках сказки стоят, гирлянды развешаны, елка мерцает. Кто- то еще верит в чудо... а мое умирает там в больнице, и я ни черта не могу сделать. Взгляд зацепился за книгу с обложкой с деревом, на котором висит один единственный лист. Автор О'Генри... И я когда-то этот рассказ читал...

Словно ударом под дых... Я выкинул сигарету и схватил свой сотовый, лихорадочно набирая номер Осы.

- Мне нужно продать мой сотовый. Знаешь кого-то, кто купит?

- Ты чего?

- Мне очень надо!

- Зачем?

- Потом скажу. Так знаешь?

- Я куплю.

- Отлично. Когда?

- А когда надо? Могу после Нового года.

- Нет! Мне надо вчера!

- Понял. Деньги кину на карту. Сотовый отдашь после праздников.

- Спасибо, брат.

Отключился и набрал бывшего однокурсника.

- Ты как-то хотел мою тетрадь со стихами купить и ноты. В силе еще?

- Ты ж не хотел продавать.

- Обстоятельства изменились.

- Дам не больше сотни баксов.

- Давай. Где встречаемся?

Отключился, снимая на ходу в банкомате деньги, которые перевел Осадчий. Снова набрал номер одного из клиентов. Он когда-то был владельцем магазина электротехники.

- Максим Петрович, добрый вечер, это Казанцев. Казанова, да. Да все нормально. Мне у вас надо кое-что купить... очень надо. Надеюсь, вы мне поможете...

Когда я сказал ему, что мне нужно, он присвистнул.

-  Ого! Зачем тебе столько?

-  Надо. Очень надо. Найдете?

-  Найду. На складе проверю и по своим точкам. На когда надо?

-  Прям сейчас надо.

-  Ну сейчас не обещаю, а завтра привезу. Ты где обитаешь?

-  Нору снимаю на Петровского.

-  Скинешь адрес?

Я отключился и прыгнул в автобус, глядя на лужи на асфальте.

«Обязательно выпадет снег. Ты мне веришь, маленькая? Он выпадет! Будь он проклят! Но он выпадет! Чертов снег!».


***

Ольга Ивановна работала в клинике уже несколько лет. Пациенты здесь в основном тяжелые. Рядом с ними всегда родственники с грустными лицами, да и обстановка к веселью не располагает. Хотя все и пытаются держать себя в руках, и даже отмечать праздники. Вот и сейчас отделение украшено гирляндами и фонариками, елочными ветками. Даже пахнет мандаринами и конфетами. Ольга ко всему здесь уже привыкла. Больница для нее дом родной. Иногда отпускала санитарок и медсестер, а сама оставалась на дежурства. Пусть она и зам главврача. Она здесь и по праздникам, и в выходные. Последние несколько недель пациентов немного добавилось и девочку к ним привезли лет двадцати. С очень редким заболеванием. Состояние тяжелое, а она улыбается, что-то рассказывает, пока ей иглами в вены тычут. А глаза при этом грустные-грустные... Но, когда к ней парень начал приходить, расцвела. Словно заново родилась. Имя еще у нее очень красивое - Елизавета Потемкина.

Просила у Ольги Ивановны зеркало всегда и расчесать ее перед его приходом. Бедная девочка была слишком слаба и, несмотря на лечение, с постели не вставала. Ольга слышала, что радужных прогнозов Михаил Степанович, зав отделением, не делает, да и сама она знала, что с таким диагнозом да при ее анемии шансы очень невелики. Тем более пневмония может оставить осложнения. Если бы хотя бы воспаление долечить и чтоб вставать начала, поднять гемоглобин, тогда можно операцию попробовать... Только откуда гемоглобину взяться, если ест, как птичка?

А вот парень начал приходить, и с ним садится и кушает, и его кормит с ложки. Начала ложку хотя бы держать. Он смотрит на нее так, что у доктора душа разрывается - столько отчаяния в глазах. Столько боли. Красивый мальчик, видный. На таких девки вешаются сами... а он в больнице часами сидит, девочку свою к окну носит. Поет ей что-то, стихи читает, а она то смеется, то плачет, то просто голову ему на плечо кладет и в окошко смотрит.

Ольга Ивановна сама чувствовала, как в горле печь начинало и хотелось кричать о несправедливости этой жизни. Отец у девочки известный человек с большими деньгами, а оно вон как. Никакие деньги не помогают дочь удержать. Уходит она. Угасает прямо на глазах. Иногда даже медицины бессильна. Чудес не бывает...

В Новогоднюю ночь, когда разошлись посетители и уже везде погасли огни, Лиза не могла уснуть, облокотившись о подушки, в окно смотрела. Ольга Ивановна зашла к ней с лекарствами, а она повернулась и тихо спросила:

- Снега не будет, да?

- Не знаю, моя хорошая. Пока что дождик накрапывает.

Она вздохнула и откинулась на подушки. Прикрыла глаза.

- Он должен быть... обязательно должен. Мне обещали...

-  Ну если обещали, значит обязательно будет.

-  Если не выпадет снег - я умру.

-  Ну что за глупости ты говоришь? В новогоднюю ночь о чудесах надо думать. Все хорошо будет.

Погладила девушку по голове, а у самой сердце сжимается. Лиза уснула после лекарств, а Ольга поправила одеяло и вышла в коридор.

Он появился среди ночи с тремя рабочими, лестницей и мешками... Взволнованный, с отчаянной мольбой в глазах.

- Ольга Ивановна, только не вызывайте полицию!

Один из работников приставил лестницу к дереву и начал залазить наверх.

- Вы что это здесь устроили? - спросила у него врач, ошалевшая от этого вторжения и наглости. - А в мешках что?

- Я... я снег привез.

Она посмотрела в раскрытый мешок, а там раскрошенный пенопласт. Доктор широко распахнула глаза.

-  Зачем?

- Я обещал, что сегодня ночью снег выпадет. Значит, он выпадет.

«Если не выпадет снег - я умру».

-  Ну раз обещал...


***

Доктор зашла в палату к Лизе рано утром, но девушки в постели не оказалось. Она стояла у окна. Санитарок еще не было, и костыли остались у кровати. Значит, сама добралась. Впервые. Ольга Ивановна подошла к девушке сзади и посмотрела на улицу. Все усыпано белым. Все деревья, земля, дорожки. Настоящий снег. Белым-бело. На небе солнце светит ослепительно ярко, а внизу тот парень стоит и на окна смотрит, руки лодочкой сложил и кричит:

- Я же обещал! Ты мне веришь?

- Дааааа, - улыбается и плачет.

Ольга Ивановна вышла в коридор и прикрыла дверь.


На следующий день часам к десяти утра ее вызвал Михаил Степанович.

- Елизавете Потемкиной операцию делать будем. Они с отцом согласились. Пришел результат ее анализов, которые вчера взяли. Гемоглобин поднялся, чувствует она себя хорошо. Самое время. Рискнем.

Ольга Ивановна усмехнулась. А говорят, чудес не бывает... Бывают... чудеса люди сами своими руками делают.


***

Спустя год....

-  Ты будешь любить меня, Марк?

-  Буду. Всю жизнь буду любить только тебя. Ты мне веришь?

- Не верю.

Подхватил ее на руки, глядя в светящиеся счастьем голубые глаза и чувствуя, как золотистые волосы щекочут мне щеку. Опять все тот же декабрь на улице, слякоть, куранты скоро пробьют двенадцать, и я не верю, что мое чудо все еще со мной.

-          Почему?

-          Потому что скоро появится кто-то, кого ты будешь любить сильнее.

-          И кто это?

Сунула мне в руку непонятную палку с окошком посередине.

-          Что это?

-          Твой подарок на Новый год.

-          Не, ну это шарлатанство, Казанцева. Я тебе, значит, целую песню с музыкой и стихами, а ты мне палку?

-          Это не палка!

-          А что?

-          Тест.

-          Какой тест?

-          На беременность, Казанцев. Видишь там две полоски?

-          Ну? Это не песня, знаешь ли. Я тоже могу на палке две полоски нарисовать!

-          Они не нарисованные, - она смеется, и глаза просто сияют.

Меня застопорило, и я ни черта не мог понять.

-          Ребенок у нас будет... так что я тебе не верю! Его ты будешь любить больше!

Я усмехнулся и прижал ее к себе сильнее, закрывая глаза. Так не бывает... чудеса ведь не случаются. Только в кино и сказках. Но она со мной. Живая. Горячая. Смеется мне в ухо и обнимает за шею тонкими руками. И там... где-то внутри ее тела уже живет мой ребенок. Я ведь не заслужил это счастье. Поднял к ней голову и прижался губами к шее.

-          Тот снег... он был не настоящим.

Пробормотал очень тихо.

-          Я знаю.

Открыл глаза и посмотрел ей в лицо - улыбается и водит пальцем по моей щеке, как всегда, заставляя млеть от счастья.

-          Только это ты ничего не знаешь... для меня он был самым настоящим. Самым снежным на свете. Ты сделал его для меня... Ты подарил мне чудо.

-          И ты решила расквитаться? Подарить его и мне?

-          Потемкины всегда возвращают долги.

-          Ты уже почти год, как Казанцева... так что все твои долги остались в прошлой жизни. Кроме самого главного - супружеского.

-          Я всегда его выполняю.

-          Что значит всегда? Сегодня ничего не было.

Широко распахнула глаза, шалея от моей наглости... по телевизору начали бить куранты, и я прижал ее к себе сильнее.

-          Загадай желание...

-          Я уже...

За окном взметнулись разноцветные брызги фейерверков.


Пы.сы

Лизе провели операцию по удалению вилочковой железы, при удалении которой 95% больных миастенией быстро возвращаются к нормальной жизни, а функцию железы берут на себя другие органы иммунитета.



КОНЕЦ


Примечания

1

*1 - Ария мистера Икса из оперетты Кальмана.

(обратно)

Оглавление

  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3


  • Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии

    Загрузка...