КГБ: приказано ликвидировать (Спецоперации советских спецслужб 1918-1941) [Александр Колпакиди] (fb2) читать онлайн

- КГБ: приказано ликвидировать (Спецоперации советских спецслужб 1918-1941) (и.с. Тайная война) 1.91 Мб, 535с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Иванович Колпакиди - Дмитрий Петрович Прохоров

Настройки текста:



Александр Колпакиди Дмитрий Прохоров КГБ: ПРИКАЗАНО ЛИКВИДИРОВАТЬ Спецоперации советских спецслужб 1918–1941

Террор и терроризм Вместо предисловия

В последнее время термины «террор» и «терроризм» прочно вошли в лексикон всех мировых СМИ и рядовых граждан практически каждого государства. Более того, между ними очень часто не делается различия, хотя это абсолютно неправомерно. Впрочем, не следует винить в этом журналистов, поскольку еще сто лет назад в энциклопедиях давалось следующее определение террора:

«Террор (франц. Terreur, ужас), господство ужаса во время французской революции (от мая 1793 до 27 июля 1794); лица, стоявшие в то время во главе правления, называются террористами. „Белым террором“ называют, вследствие белого знамени Бурбонов, кровавую реакцию после 1815»[1].

Однако, как уже говорилось, ставить знак равенства между террором и терроризмом нельзя. Дело в том, что террор — это политика репрессий со стороны государства против оппозиции для сохранения status quo, проводимая с помощью его силовых структур, терроризм — насилие, совершаемое представителями оппозиционных правительству группировок с целью вызвать панику среди населения, ослабить государственные институты и осуществить политические, религиозные или социально-экономические изменения в обществе. При этом орудием террора являются репрессии (явные и тайные), оружием терроризма — террористический акт. Необходимо также помнить, что история терроризма в его современном понимании начинается в XIX веке, в то время как история террора насчитывает более 2-х тысячелетий.

Первым государством, о котором достоверно известно, что в основу его внутренней политики были положены репрессии, являлась античная Спарта, спартанский государственный террор можно считать в определенной степени классическим. Особая форма государственного устройства Спарты привела к тому, что граждане-спартиоты были вынуждены постоянно считаться с возможностью восстания рабов-илотов, которые многократно превосходили их по численности, Поэтому для обеспечения своего господствующего положения спартанцы взяли на вооружение тотальный террор, направленный на всех без исключения илотов. Механизм этого террора получил название криптии, их описание встречается у многих античных авторов. Например, Плутарх говорит по этому поводу следующее:

«Вот как происходили криптии. Время от времени власти отправляли бродить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообразительными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днем они отдыхали, прячась по укромным уголкам, ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах. Нередко они обходили и поля, убивая самых крепких и сильных илотов. Аристотель особо останавливался на том, что эфоры (высшие должностные лица — авт.), принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить убийство последних»[2].

Впрочем, необходимо добавить, что те или иные методы устрашения рабов присутствовали в любом античном государстве. Просто в Спарте ввиду того, что илоты являлись собственностью государства, для их подавления использовались не частные, а общественные институты.

Имели место во времена античности и убийства находящихся в эмиграции представителей оппозиции. Так, например, в 403 г. до н. э. 30 афинских тиранов во главе с Критием, опасаясь за свою власть, убедили спартанского полководца Лисандра в том, что скрывавшийся у персов его давний противник, бывший афинский стратег Алкивиад представляет угрозу для установленного им в Афинах порядка. В результате по требованию Лисандра персидский сатрап Сарнабаз отдал приказ убить Алкивиада.

Другой подобный случай связан с именем карфагенского полководца Ганнибала, непримиримого врага Рима. Потерпев после 18 лет непрерывной войны поражение от римлян в сражении при Заме (202 г. до н. э.), он был вынужден отправиться в изгнание на Восток, но воевать с Римом не прекратил. «Отцы-сенаторы, — пишет Корнелий Непот, — считавшие, что не будет им покоя, пока жив Ганнибал, отправили в Вифинию легатов с наказом требовать от царя, чтобы он не держал при себе злейшего врага Рима, но выдал его послам. Прусий не посмел отказать гостям и уперся лишь на том, что послы не должны требовать, чтобы он выдал Ганнибала лично, поскольку это нарушило бы долг гостеприимства. Пусть, мол, они сами ловят его, как могут, местоположение его будет найти легко»[3]. В результате дом, где проживал Ганнибал, был окружен вооруженными людьми, и он, не видя выхода, покончил с собой.

Во времена Римской империи императоры также проводили политику террора против сенатской оппозиции, орудием которого были силовые структуры того времени — преторианские когорты. Смысл проводимого императорами террора заключался в искоренении остатков республиканских государственных институтов и укреплении институтов имперских. При этом репрессии практически не касались других сословий (всадничество, плебс), сопротивление со стороны сенатской оппозиции выражалось отдельными заговорами, да и то только в тех случаях, когда террор приобретал массовый характер и начинал угрожать самому существованию Римского государства.

В Средние века террора как такового фактически не было. Разумеется, на заговоры правители отвечали репрессиями, но они носили ограниченный и узконаправленный характер. Так, например, на французского короля Генриха IV Наваррского покушались постоянно: в 1593 году — Легер, в 1594 году — Жан Шостель, в 1595 году — доминиканец Ридиго, в августе 1596 году — Жан Гуедон, потом и его брат и т. д. Все они были католиками-фанатиками, но никаких репрессий в отношении церкви не отмечалось. Что касается убийства Генриха IV религиозным фанатиком Франсуа Равальяком, то общество охарактеризовало его как злостное преступление. После казни Равальяка его тело было разорвано на куски сторонниками Генриха IV, но репрессий со стороны властей не было вообще.

Если говорить о России, то впервые террор как государственную политику применил Иван IV Грозный, создавший для этого специальный орган — опричнину. Причиной репрессий стал спор между Иваном IV и боярством о дальнейшем пути развития государственной власти. Бояре во главе с Адашевым предлагали западный абсолютизм, в то время как Иван IV выбрал самодержавие. В связи с этим террор затронул все слои населения России — боярство, князей церкви, служилых и приказных людей, посадские верхи, крестьянство. В результате выбранная Иваном IV модель государственного устройства был реализована, но страшной ценой — к концу его царствования до 90 % пахотных земель не засеивалось, крестьянство массово бежало на юг, страна была разорена. Дальнейшими последствиями террора Ивана IV были т. н. «Смутное время», польская интервенция и, как итог, установление института крепостничества.

Но при этом необходимо отметить, что Иван IV ни разу не пытался физически устранить своих противников, бежавших за границу.

Даже князю Курбскому он посылал не наемных убийц, а гневные письма. Покушаться на жизнь покинувшего его удел подданного ему даже не приходило в голову. Так же и Петр I, преследуя оппозицию внутри страны, бежавшего в сентябре 1716 года в Австрию наследника престола царевича Алексея не убил, не похитил, а лаской уговорил вернуться обратно. Редчайшим исключением из этого правила можно считать похищение из Италии в 1775 году самозванной княжны Таракановой, совершенное графом А. Орловым-Чесменским по приказу Екатерины II. Но здесь необходимо учесть то обстоятельство, что самозванка претендовала на российский престол, называя себя незаконнорожденной дочерью императрицы Елизаветы. А Екатерина II, когда дело касалось ее права царствовать в России, забывала о своем гуманизме и была беспощадной.

Что касается террора как государственной политики, то вновь он появляется на исторической сцене после Великой французской революции, когда новая историческая формация завоевывала себе место под солнцем. При этом применение репрессий оправдывалось необходимостью защиты завоеваний революции от заговоров монархистов, что можно проследить, например, по высказываниям Марата в декабре 1790 года.

«Перестаньте же напрасно терять время на обдумывание средств обороны, у вас осталось только одно из них — именно то, которое я рекомендовал уже столько раз: всеобщее восстание и народная расправа… Перебейте без всякой пощады весь парижский Генеральный штаб, всех депутатов Национального собрания — попов и приверженцев министерства, всех известных приспешников деспотизма… Шесть месяцев тому назад пятисот, шестисот голов было бы достаточно для того, чтобы отвлечь вас от развернувшейся бездны. Теперь, когда вы неразумно позволили вашим неумолимым врагам составлять заговоры и накапливать силы, возможно, потребуется отрубить пять-шесть тысяч голов; но если бы даже пришлось отрубить двадцать тысяч, нельзя колебаться ни одной минуты»[4].

«Не давайте себя усыпить, — обращался он к федератам 7 августа (1792 год — авт.). — Держите как заложников Людовика XVI, его жену, его сына, его министров, всех ваших вероломных представителей… Вот изменники, наказания которых должна требовать нация и которых она должна прежде всего принести в жертву для общественного спасения»[5].

В дальнейшем террор под теми же знаменами шел по нарастающей, особенно после того, как одна партия (в данном случае Якобинский клуб) полностью подменила собой как исполнительную, так и законодательную и судебную власть. Столкнувшись с многочисленными, прежде всего экономическими, трудностями, якобинцы нашли в терроре способ удержаться у власти, что отмечал еще в XIX веке историк Т. Карлейль: «Что может противопоставить якобинский Конвент всем неисчислимым трудностям, ужасам и бедствиям? Неспособный рассчитывать дух и анархическое безумие санкюлотства! Наши враги теснят нас, говорит Дантон, но покорить нас им не удастся; „скорее мы обратим в пепел Францию“»[6].

Он же приводит и многочисленные примеры репрессий:

«Более ужасный закон („закон о подозрительных“ — авт.) никогда не управлял ни одной нацией. Все тюрьмы и арестные дома на французской земле переполнены людьми до самой кровли; 44 тысячи комитетов, подобно 44 тысячам жнецов и собирателей колосьев, очищают Францию, собирают свою жатву и складывают в эти дома. Это жатва аристократических плевел! Мало того, из опасения, что сорок четыре тысячи, каждая на своем жатвенном поле, окажутся недостаточными, учреждается на подмогу им странствующая „революционная армия“ в шесть тысяч человек под командой надежных капитанов; она будет обходить всю страну и вмешиваться там, где найдет, что жатвенная работа ведется недостаточно энергично. Так просили муниципалитет и Мать патриотизм (т. е. Якобинский клуб — авт.), так постановил Конвент. Да исчезнут все аристократы, федералисты, все господа! Да вострепещет все человечество! Почва страны должна быть очищена местью!»[7]

Однако и якобинцы не практиковали преследование оппозиции за рубежом. Впервые на это пошел Наполеон. По его приказу 21 марта 1804 года на территории суверенного Баденского княжества был захвачен дальний родственник Бурбонов герцог Энгиенский. Его доставили во Францию, в тот же день формально осудили военным судом и расстреляли в Венсеннском замке. Впрочем, справедливости ради, необходимо отметить, что Наполеон до конца своих дней раскаивался в содеянном и каждый раз обвинял в случившемся министров (прежде всего Талейрана), что в других случаях ему было несвойственно.

В XIX веке террор как государственная политика постепенно отходит на задний план, уступая место экономическим методам принуждения. Но в это же самое время на исторической сцене появляется терроризм — национально-освободительный и революционный (политический). При этом национально-освободительный терроризм наблюдался как в Азии (в Индии — антибританский, в Корее — антияпонский, во Вьетнаме — антифранцузский), так и в Европе (в Ирландии — антианглийский, в Армении и Македонии — антитурецкий, в Боснии и Галиции — антиавстрийский и т. д.). Что же касается терроризма революционного, то это явление чисто европейское. Первыми терактами чаще всего называют убийство писателя А. Коцебу в 1819 году в Германий и убийство герцога Беррийского в 1820 году во Франции. Причем в первом случае теракт должен был «освободить» Европу от политического диктата России, во втором — пресечь наследование престола династией Бурбонов для установления во Франции республики.

Дальнейшее развитие политический терроризм получил во время революционного подъема 1830–1840 годов в Европе. Именно тогда начала распространяться идеология анархизма и связанный с ней терроризм. Достаточно будет сказать, что практически все государства Европы в той или иной мере ощутили на себе террористические вылазки анархистов, понятия «анархист» и «террорист» стали синонимами. Тогда же появилось на свет учение К. Маркса, который также не отрицал терроризм. Недаром в своих работах он писал, что «существует лишь одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки нового общества, только одно средство — революционный терроризм». Но если в Европе, правовое сознание населения которой стояло достаточно высоко, терроризм в целом был подвергнут осуждению, то в России, где понятие «право» отсутствовало практически у всех сословий, он нашел благодатную почву.

Первым в России публично в 1862 году признал терроризм как нормальное средство для достижения политических и социальных изменений общества студент Московского университета Петр Зайчневский, автор прокламации «Молодая Россия». «Мы изучили историю Запада, — писал он, — и это изучение не прошло для нас даром; мы будем последовательнее не только жалких революционеров 48 года, но и великих террористов 92 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах»[8].

Эпоха практического терроризма началась в России 4 апреля 1866 года, когда Дмитрий Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Дальнейшее развитие революционного движения привело к тому, что в 1879 году организация «Земля и воля», ставившая своей целью освобождение крестьянства и наделение его землей, раскололась на две группы, причем вторая, «Народная воля», встала на путь терроризма, посчитав его единственно возможным инструментом борьбы за политические свободы. Народовольцы подготовили 8 покушений на Александра II, последнее из которых, 1 марта 1881 года, закончилось убийством царя. «Народная воля» послужила прообразом всех последующих террористических организаций. Так, в декабре 1886 года А. Ульяновым и П. Шевыревым была основана «Террористическая фракция» «Народной воли», ставящая целью установление в России социалистического строя путем дезорганизации правительства посредством террористических актов. А в октябре 1901 года из народнических групп была создана партия эсеров, при которой образовалась боевая организация во главе с Г. Гершуни для убийств крупных царских администраторов.

В результате, начиная с 1881 года, от рук террористов пали Александр II, великий князь Сергей Александрович, министры Н. Боголепов, Д. Сипягин, В. Плеве, множество прокуроров, губернаторов, полицейских чинов, попутно с которыми гибли ни в чем не повинные люди. Завершил список жертв террористов П. Столыпин, убитый 1 сентября 1911 года в киевском оперном театре[9].

Разумеется, боевые террористические организации были не только у народников или эсеров, но и у анархистов, национальных меньшинств (финнов, поляков, латышей, евреев, представителей-народов Кавказа), также у большевиков. Недаром Ленин еще в статье «С чего начать» писал, что «принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора»[10]. Ленин в 1905 году, забыв о своих обвинениях против эсеров в «революционном авантюризме», потребовал от большевистских организаций, и прежде всего от недавно созданной Л. Красиным Боевой технической организации при ЦК РСДРП, перехода к партизанской борьбе.

«Я с ужасом, ей-богу, с ужасом вижу, что о бомбах говорят больше полугола и ни одной не сделали! — писал он в Боевой комитет при Санкт-Петербургском комитете РСДРП. — Основывайте тотчас боевые дружины везде и повсюду и у студентов, и у рабочих особенно, и т. д… и т. п… Пусть тотчас вооружаются сами, кто как может, кто револьвером, кто тряпкой с керосином для поджога и т. д…

Отряды должны тотчас же начать военное обучение на немедленных операциях, тотчас же. Одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие — нападение на банк для конфискации средств для восстания… Пусть каждый отряд учится хотя бы на избиении городовых: десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных бойцов, которые завтра поведут за собой сотни тысяч»[11].

После спада революционного движения 1905–1906 годов Боевая техническая организация и боевые организации при комитетах РСДРП переориентировались главным образом на «эксы». Причем грабежи государственных учреждений и частных лиц проводились большевиками со столь необычайным размахом, что многие партийные лидеры стали говорить, что «эксы» и подобные им «партизанские действия» способны дискредитировать партию в глазах ее сторонников и посеять семена внутренней деморализации. В результате вопрос об «эксах» обсуждался на двух совместных съездах большевиков и меньшевиков. На IV съезде РСДРП в 1906 году большевики во главе с Лениным предлагали признать допустимыми экспроприации государственных денежных средств на нужды восстания при условии контроля за ними со стороны партии. Но меньшевики и часть большевиков проголосовали против и это предложение ленинцев не прошло. На V съезде РСДРП в 1907 году большевики вновь поставили вопрос о разрешении экспроприации казенного имущества при условии самого строгого контроля со стороны партии, но большинство проголосовало за резолюцию меньшевиков, воспрещающую «эксы». (Ленин и его сторонники голосовали против этой резолюции.)

Однако резолюции TV и V съездов партии не выполнялись, большевики организовали «военно-техническое бюро» для добывания денежных средств, а также закупок и производства оружия для боевых групп. Боевые организации большевиков продолжали проводить «эксы» и другие «партизанские действия». Достаточно назвать знаменитую экспроприацию на Эриванской площади в Тифлисе 13 июня 1907 года, проведенную под руководством Сталина и Камо, во время которой погибло три человека (добычей боевиков стала 241 тыс. руб.). Более того, именно в этот период в партии появилось понятие «лбовщина», связанное с именем видного уральского боевика Лбова.

Несмотря на запрещение «эксов», он продолжил грабежи «на нужды революции» и вскоре стал заурядным бандитом-уголовником, его боевая дружина выродилась в обычную банду.

Но не только «эксами» занимались боевые дружины. Например, в 1905 году группа боевиков под руководством Христофора Салныня (о нем чуть позже) освободила из Рижской центральной тюрьмы группу заключенных боевиков, в том числе члена ЦК Латвийской партии Лацис-Крюгера, рабочего Шлессера и Петерса, брата будущего знаменитого чекиста, ожидавших смертного приговора по делу об организации изготовления ручных бомб на заводе «Феникс». Вечером 7 сентября 1905 года группа из 15 боевиков во главе с Салнынем, одетым в студенческую шинель, на которую были пришиты офицерские погоны, ворвалась в тюрьму и с боем освободила заключенных. Эта акция получила широкий резонанс не только в России, но и за рубежом. Так, например, женевская газета «Le Temps» от 9 сентября 1905 года по этому поводу писала:

«Позапрошлой ночью группа в 70 человек напала на Рижскую центральную тюрьму, перерезала телефонные линии и посредством веревочных лестниц влезла в тюремный двор, где после жаркой стычки было убито двое тюремных сторожей и трое тяжело ранено. Манифестанты освободили тогда двоих политических, которые находились под военным судом и ждали смертного приговора. Во время преследования манифестантов, которые успели скрыться, за исключением двух, подвергшихся аресту, был убит один агент и ранено несколько полицейских».

В том же 1905 году большевики совместно с эсерами и финскими националистами предприняли попытку доставить в Россию огромную партию оружия, закупленную при помощи японского военного атташе в Швеции (35 000 винтовок системы «Росс» и 7 500 000 патронов к ним, 30 000 револьверов и несколько тонн динамита). В августе оружие было погружено в Гамбурге на пароход «Эллен», в Северном море перегружено на судно «Джон Графтон» под британском флагом. Однако в финских шхерах недалеко от Кеми капитан судна Янструтман заблудился и привлек внимание береговой охраны и таможни. В результате корабль пришлось взорвать, но еще долго финские рыбаки подрабатывали ловлей «огнестрельных рыбок».

Еще более дерзкие замыслы вынашивались большевиками в 1906–1907 годах, о чем можно судить по письму активного участника революции 1905 года Николая Буренина пролетарскому писателю Максиму Горькому. «Об этом никто из старых товарищей никогда не напишет, — сообщал М. Горькому Буренин. — А есть совершенно изумительные вещи, например, как собирались украсть Николая II, и это не анекдот, а факт, об этом серьезно советовались с Красиным и Владимиром Лениным»[12].

Идею похитить царя предложил Красину Александр Игнатьев, сын генерала и действительного статского советника, вступивший в РСДРП в 1903 году. Бывая в Новом Петергофе, Игнатьев близко сошелся с казаками, служившими в царском конвое, и узнал, что они имеют претензии к царю. В частности, казаки были недовольны тем, что на высшие командные должности в казачьих войсках назначают выходцев из остзейских баронов. Тогда у Игнатьева созрел замысел использовать казаков для похищения царя. О своем плане он рассказал Буренину, тот, в свою очередь, Красину. Красин долго обсуждал его с Игнатьевым, делал замечания, вносил предложения, после чего доложил о нем Ленину. Однако Ленин санкционировать похищение отказался, назвав его авантюрой, которая только отвлечет силы, необходимые для более важной работы. Но при этом не только не высказал неудовольствия автору проекта, а наоборот, похвалил за революционную инициативу.

Удивляться столь широкому и быстрому распространению идеологии и практики терроризма не стоит. Дело в том, что к началу XX века в России подросло целое поколение, для которого насилие стало нормой, человеческая жизнь не стоила и гроша. При этом многим боевикам было, в сущности, все равно, для кого экспроприировать или убивать, посему они часто переходили из одной партии в другую, лишь бы там было больше простора для «боевой» деятельности. А после революции очень многие из боевиков стали крупными советскими государственными деятелями, сотрудниками спецслужб и привнесли свой дореволюционный опыт в практику работы государственных органов.

Примером могут служить первые годы революционной деятельности одного из руководителей советской военной разведки Яна Карловича Берзина, настоящее имя которого было Петерис Кюзис. Он родился 13 ноября 1890 года в имении Клигене Яунпилсской волости Рижского уезда Лифлянской губернии в семье батраков. Бедняки-родители не могли устроить сына в гимназию или реальное училище, и он с большим трудом поступил в учительскую семинарию, готовящую учителей для начальных сельских школ. Поэтому не стоит удивляться тому, что в октябре 1904 года юный Петерис вместе с другими учащимися семинарии принял участие в демонстрациях против царизма, в 1905 году вступил в РСДРП. После начала революции 1905 года он записался в народную милицию и принимал участие в нападениях на казаков, посланных усмирить восставших. В январе 1906 года он был задержан, но сразу после освобождения вернулся к вооруженной борьбе, уйдя к «лесным братьям».

В мае 1906 года во время облавы на отряд «лесных братьев» Берзин был трижды ранен (в ногу, плечо и голову) и захвачен в плен.

После лечения в госпитале он в 1907 году предстал в Ревеле перед военно-полевым судом, который приговорил его к смертной казни. Но так как он к моменту вынесения приговора был несовершеннолетним, то смертная казнь была отменена. На повторном заседании суда Берзина приговорили к 8 годам тюремного заключения, которые ввиду несовершеннолетия подсудимого позднее сократили до 2-х лет. В результате в 1909 году он вышел на свободу и вновь вернулся к революционной борьбе.

А вот начало революционной деятельности другого старого большевика из батраков и будущего соратника Берзина, упомянутого выше Христофора Салныня, который в 1920—30-х годах был в Разведупре РККА крупнейшим специалистом по спецоперациям за рубежом. В своей автобиографии, датированной 30 мая 1931 года, он так описывает свою деятельность в 1904–1905 годах в Риге:

«Из нескольких членов наших кружков (Балтийской Латвийской социал-демократической организации — авт.) уже в начале 1904 г. была создана небольшая группа, человек 4–5, „боевиков“, обязанностью которых было, кроме другой партработы, еще пойти по требованию в другие районы около заводов или фабрик и „проучить“ дубинкой тех мастеров или лизунов из рабочих, которые делали доносы на наших товарищей перед дир. завода и полиции или как-либо иначе вредили рев. движению.

Скоро после январских дней 1905 г. и расстрела рабочих-демонстрантов в Риге у железного моста начали формироваться группы „боевиков“ из наиболее активных молодых рабочих заводов и фабрик, а также среди учащейся молодежи и я целиком ушел на эту работу.

Такая же группа была создана и в нашем районе и я стал ее руководителем»[13].

Тогда же группа боевиков убила священника Натауской церкви и одновременно агента рижской охранки барона Шиллинга, а 7 сентября 1905 года, как уже говорилось, Салнынь руководил нападением на Рижскую центральную тюрьму, после которого был вынужден уехать из Риги, но боевой деятельности не прекратил. Он участвовал в нападении на волостное правление в Матиси, стычке с отрядом самообороны немецких баронов в местечке Масалец, в конце сентября был направлен в Швейцарию для покупки оружия. Вернувшись в октябре в Прибалтику, Салнынь принимал участия в боях крестьянских повстанческих отрядов с казаками под Либавой, 17 января 1906 года возглавил вооруженное нападение на Рижское полицейское управление, в результате чего было освобождено 6 революционеров. Вскоре после этого Салнынь с группой рижских боевиков уехал в Петроград, где стал членом Боевой технической группы Петроградского комитета РСДРП(б). Затем в Баку он принимал участие в ликвидации провокатора матроса Феодора (в этом деле также участвовал будущий прокурор и министр иностранных дел СССР Андрей Вышинский, осужденный после этого царским судом к двум годам заключения), затем опять вернулся в Прибалтику. Летом 1906 года во время экспроприации 28 тысяч рублей из почтового отделения в Либаве Салнынь был задержан полицией, но буквально сразу бежал из-под стражи. Позднее его еще дважды арестовывали, но каждый раз ему удавалось вырваться на свободу.

В марте 1907 года Салнынь вернулся в Петроград и продолжил работу в БТГ. Его главной задачей в это время была переправка из Европы в Россию оружия и партийной литературы. С этой целью летом 1907 года он выезжал в Англию и Бельгию, откуда с помощью своей сестры Екатерины доставил через Ригу в Петроград Красину большую партию маузеров, браунингов и взрывателей к бомбам. В 1908 году Салнынь обосновался в Лондоне, где содержал конспиративную квартиру БТГ. В период с 1908 по 1912 год он занимался переправкой в Латвию революционной литературы, также выезжал в Берлин для организации освобождения арестованного немецкой полицией Камо.

Несколько меньше «боевой» дореволюционный стаж у другого мастера спецопераций, начальника Особой группы при наркоме НКВД Якова Серебрянского. Он родился 26 ноября 1892 года в Минске в семье бедного еврея, работавшего сначала подмастерьем у часовщика, затем — у приказчика. В 1908 году Яков окончил городское 4-х классное училище, во время учебы в котором в 1907 году вступил в ученическую организацию эсеров, через год — в партию эсеров-максималистов. В качестве боевика он принимал участие в нападениях на сотрудников охранки, организовавших в городе еврейские погромы, но уже в мае 1909 года за хранение «переписки преступного содержания» и по подозрению в соучастии в убийстве начальника Минской тюрьмы был арестован и брошен за решетку.

Весной 1910 года Серебрянского освободили и административно выслали в Витебск. Там с апреля 1910 года он работал электромонтером на местной электростанции, пока в августе 1912 года не был призван в армию. Служил он в Харькове рядовым 122-го Тамбовского полка, когда началась Первая мировая война вместе с 105-м Оренбургским полком был направлен на Западный фронт. 1915 год Серебрянский встретил в Баку, где с февраля работал электромонтером сначала на газовом заводе, потом на нефтепромыслах. В Баку и застала его Февральская революция, после которой он вновь активно включился в политическую борьбу в рядах партии эсеров.

Надо сказать, что биографии многих других будущих чекистов и работников Разведупра мало отличаются от приведенных выше. Как, впрочем, и биографии многих высших руководителей Советского государства. Поэтому для того, чтобы понять, каким образом политические убийства советскими спецслужбами представителей оппозиции и просто инакомыслящих как в СССР, так и за границей, стали нормой на долгие десятилетия, необходимо помнить о российском политическом терроризме конца XIX — начала XX веков, поскольку советский государственный террор имеет несомненную генетическую связь с дореволюционным левым терроризмом. Помнить об этом необходимо еще и потому, что в настоящее время нашу страну, как, впрочем, и остальной мир, захлестнула очередная кровавая волна терроризма. А история, к сожалению, имеет склонность повторяться не только как фарс, но и как трагедия.


Часть первая НА ЗАРЕ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Убийство графа фон Мирбаха

Пришедшие к власти в результате военного переворота в октябре 1917 года большевики и примкнувшие к ним чуть позже левые эсеры не обладали достаточной популярностью в народе, чтобы удержать эту власть легитимными средствами. В частности, они не могли рассчитывать на то, что Учредительное собрание, работа которого началась 5(18) января 1918 года, подтвердит их полномочия, предоставит право формировать правительство и определять дальнейшее политическое устройство России. Ведь на первом заседании из 410 присутствующих депутатов большевиков и левых эсеров было всего 155 (38,5 %) а большинство составляли правые эсеры, меньшевики и национальные партии.

Поэтому уже на следующий день по инициативе Ленина, Троцкого и одного из лидеров левых эсеров, старейшего революционера-народника Марка Натансона Учредительное собрание было разогнано силой, а власть осталась в руках большевиков и левых эсеров. И хотя при роспуске Учредительного собрания не пострадал ни один из его членов, силовые методы, все более ужесточавшиеся в условиях разгоравшейся гражданской войны, с этого времени становятся одним из основных инструментов политики большевиков.

По мнению известного историка Дмитрия Волкогонова, «для этих людей, российских якобинцев, утопическая идея большевизма представлялась высшей ценностью. Созданная Лениным партия-орден видела во власти, так легко им доставшейся, универсальный рычаг для „перевертывания“ России, а затем и всей планеты. В основе реализации ленинского эксперимента лежали его постулаты о беспощадной диктатуре как революционном методе решения любых проблем»[14].

Одним из первых применений террористических методов во внутриполитической борьбе стало убийство посла Германии в Москве графа фон Мирбаха.


6 июля 1918 года в третьем часу дня к особняку германского посольства в Москве в Денежном переулке подъехал темного цвета «паккард» с открытым верхом (№ 27–60), из которого вышли двое мужчин.

Один — высокий смуглый брюнет с бородой и усами, одетый в черный костюм, второй — невысокий, рыжеватый, с маленькими усами, в коричневом костюме и цветной косоворотке. Оба держали в руках большие портфели. Позвонив в дверь посольства, брюнет заявил швейцару, что он и его товарищ хотят встретиться с господином послом, после чего приехавшим было разрешено войти. Через полчаса в здании посольства раздался взрыв, а спустя минуту из разбитого окна первого этажа на улицу выпрыгнули те же мужчины, один из которых сильно хромал. Они перелезли через железную ограду и бросились к автомобилю. Находившийся в «паккарде» матрос бросил в сторону открывших было стрельбу сотрудников посольства гранату и помог беглецам забраться в машину, немедленно рванувшую с места в сторону Пречистенки и скрывшуюся из вида.

Бежавшими из германского посольства были сотрудники ВЧК, члены партии левых эсеров (ПЛСР) Яков Блюмкин и Николай Андреев, совершившие по указанию своего ЦК покушение на посла, графа Вильгельма фон Мирбаха. В официальной советской историографии убийство Мирбаха и последовавшие за ним вооруженные столкновения в Москве характеризуются как контрреволюционный, антисоветский и антибольшевистский мятеж левых эсеров, поднятый с целью разорвать Брестский мир с Германией и свергнуть правительство Ленина. Однако в действительности события того времени развивались совершенно по другому сценарию.

Прежде всего надо отметить, что левые эсеры, оформившиеся как самостоятельная партия в ноябре 1917 года, во время Октябрьского переворота, в котором они принимали активнейшее участие, вступили в союз с большевиками и вошли в состав советского правительства. Первоначально в состав Президиума ВЦИК были избраны 7 левоэсеровских лидеров (М. Спиридонова, Б. Камков, С. Мстиславский, М. Натансон, А. Устинов, М. Левин, Б. Малкин), а в декабре доизбраны еще 5 видных левых эсеров (Г. Смолянский, И. Баккал, Л. Брагинский, А. Измайлович, Я. Фишман). Во ВЦИКе 2-го созыва каждый из 13-ти отделов возглавляли большевик и левый эсер, а в течение декабря 1917 года решениями СНК и ВЦИК 7 левых эсеров были утверждены народными комиссарами — членами центрального Совнаркома. Кроме наркомата земледелия ПЛСР получила портфели наркомов юстиции, почт и телеграфов, местного самоуправления и государственных имуществ.

Еще два человека стали наркомами без портфелей (членами коллегий Наркомата внутренних дел и Наркомата по военным и морским делам) с правом решающего голоса в заседаниях СНК, а целый ряд левых эсеров были назначены на должности заместителей наркомов и членами коллегий наркоматов. Помимо центральных органов советской власти левые эсеры вошли в состав советского правительства Украины, Московский областной СНК, Сибирский СНК, Совет комиссаров Союза коммун Северной области, Совет комиссаров Уральской области, СНК Туркестана и ТурЦИК, где играли доминирующую роль.

О активном участии ПЛСР в управлении страной говорит тот факт, что представители левых эсеров заняли ответственные посты в ВЧК (заместители председателя В.Д. Александрович и Г. Закс, члены коллегии М. Емельянов, В. Волков, М. Гуркин, П. Сидоров, И. Ильин, В. Алгасов, Д. Магеровский), Комитете по борьбе с пьянством и погромами (заместитель председателя Я. Фишман), Комитете революционной обороны Петрограда (М. Спиридонова, Я. Фишман, М. Левинсон), НКИД (А. Вознесенский), руководили крупными воинскими соединениями, штабами и фронтами (М. Муравьев, А. Егоров, Н. Алексеев, Д. Авров, И. Белов, Г Гай, Д. Попов, С. Белицкий, С. Лазо и др.), занимали командные должности на флоте (Н. Измайлов, Б. Спиро), входили в состав мирных делегаций на переговорах с немцами в Брест-Литовске (С. Мстиславский, А. Биценко, Н. Алексеев, В. Карелин, Р. Сташков). Необходимо также отметить, что очень многие революционные деятели разделяли политическую программу левых эсеров и записывались в их партийные отряды и боевые дружины, не будучи, скорее всего, членами ПЛСР. Среди них можно упомянуть Г. Котовского, Н. Щорса и др. А самым известным из «сочувствующих» левым эсерам был Н. Хрущев, указавший себя в таком качестве в анкете, заполненной при вступлении в Красную Армию.

После объединительного 3-го Всероссийского съезда Советов число левых эсеров — членов ВЦИК составило 122 из 284. 22 января (4 февраля) 1918 года в новый состав Президиума ВЦИК были избраны М. Спиридонова, Б. Камков, М. Натансон, А. Устинов, Г. Смолянский и еще 3 члена ПЛСР в качестве кандидатов. А 20 февраля левоэсеровские наркомы П. Прошьян и В. Карелин наряду с В. Лениным, Л. Троцким и И. Сталиным вошли в Исполнительную комиссию СНК. Прошьян также входил в состав Высшего Военного Совета, и его подпись стояла под декретом о создании Красной Армии. В результате в начале 1918 года сотрудничество большевиков и левых эсеров в советском двухпартийном правительстве было полным и весьма плодотворным.

Однако не стоит забывать, что партия левых эсеров была молодой как в прямом, так и в переносном смысле. Созданная в ноябре 1917 года, она состояла главным образом из очень молодых людей, представителей леворадикальной внесословной интеллигенции, крестьян от сохи, рабочих от станка и рекрутируемых из них красноармейцев. Достаточно сказать, что среди делегатов 2-го съезда ПЛСР более половины не достигли 30 лет, а четверть была младше 25 лет. Что касается лидеров партии, то М. Спиридоновой было 33 года, Б. Камкову — 32 года, П. Прошьяну — 34 года. Еще моложе были руководитель Боевой организации И. Каховская, командир Особого отряда ВЧК Д. Попов (27 лет) и будущий террорист Я. Блюмкин (18 лет). Поэтому несмотря на то, что у многих из них за плечами были тюрьмы, ссылки, каторги, побеги, эмиграция и фронт, они не обладали разносторонним жизненным опытом и по психологическому складу принадлежали к «романтикам революции».

Об этом очень точно говорил В. Карелин во время выступления с воспоминаниями в Исторической секции московского Дома печати 29 марта 1921 года:

«В то время (весна — лето 1918 года — авт.) в рядах лев. С.Р. было настроение, которое М.А. Спиридонова… очень хорошо характеризует одним словом „голгофизм“, своеобразное жертвенное настроение, принести себя в жертву на алтарь революции… Вот в это время в этом настроении ярко просвечивал симбиоз двух элементов эсеровской партии, с одной стороны, настроение крестьянских масс, а с другой стороны, идеологически рафинированное настроение интеллигентов»[15].

Данное обстоятельство не могло не привести к тому, что союз левых эсеров и большевиков был непродолжительным. Камнем преткновения стал вопрос о заключении Брестского мира — в феврале 1918 года ЦК ПЛСР высказался против заключения мирного договора на условиях Германии. При этом и в рядах большевиков не было единства по данному вопросу, поскольку представители левого крыла партии также выступали против мира с Германией. 22 февраля на заседании ЦК РКП(б) произошел фактический раскол руководства партии. Н. Бухарин вышел из состава ЦК и сложил с себя обязанности редактора «Правды», а группа в составе Г. Ломова, М. Урицкого, А. Бубнова, В. Смирнова, И. Стукова, М. Бронского, В. Яковлевой, А. Спундэ, М. Покровского и Г. Пятакова подала в ЦК заявление о своем несогласии с решением ЦК обсуждать саму идею подписания мира и оставила за собой право вести в партийных кругах агитацию против политики ЦК. А. Иоффе, Ф. Дзержинский и Н. Крестинский также заявили о своем несогласии с решением ЦК подписать мир, но воздержались от присоединения к группе Бухарина.

И только 23 февраля после предъявления немецкого ультиматума сторонники мира с Германией победили. На экстренном заседании ЦК РКП(б) вслед за Л. Троцким отказались голосовать против Ленина левые большевики Дзержинский и Иоффе. В результате за мир высказались, поддержав Ленина, Г. Зиновьев, Я. Свердлов, И. Смилга, Г. Сокольников, И. Сталин и Е. Стасова; воздержались — Ф. Дзержинский, А. Иоффе, Н. Крестинский и Л. Троцкий; проголосовали против — Н. Бухарин, А. Бубнов, Г. Ломов и М. Урицкий. Таким образом, 7 голосами против 4 при 4 воздержавшихся германский ультиматум был принят.

Что касается левых эсеров, то на заседании ВЦИК 23 февраля они проголосовали против заключения мира, а 24 февраля на экстренно созванной конференции ПЛСР был поставлен вопрос о необходимости отзыва представителей партии из Совнаркома Республики. При этом часть членов ЦК ПЛСР (М. Спиридонова, В. Алгасов, Б. Малкин, А. Устинов) выступили за продолжение союза с большевиками и подписание мира. Таким образом, противники мира победили с перевесом в один голос. В результате 18 марта в связи с уходом левых эсеров была проведена реорганизация СНК, а на пленуме ВЦИК в Президиум избрали только М. Спиридонову и М. Натансона (Б. Камков, П. Прошьян, В. Трутовский и Д. Черепанов были избраны кандидатами в члены ВЦИК).

В то же время подавляющее число левых эсеров осталось в руководстве Советов всех уровней, а также в коллегиях центральных наркоматов и в составе региональных советских правительств. Так, 10 апреля П. Прошьян был вновь введен в состав Высшего Военного Совета Республики, С. Мстиславский оставался комиссаром Главного штаба партизанских формирований и соединений, а П. Александрович и Г. Закс — заместителями председателя ВЧК, П. Шишко был назначен заведующим Особого разведывательного отделения Оперотдела Наркомвоена, будущий маршал Советского Союза А. Егоров был председателем Высшей аттестационной комиссии по отбору офицеров в Красную Армию, А. Вознесенский заведовал восточным отделом НКИД, Л. Брагинский руководил Контрольно-ревизионной комиссией НКВД по ревизии местных Советов и т. д. Более того, к лету 1918 года начался рост партийных рядов ПЛСР и вытеснение левыми эсерами большевиков из Советов.

Такое положение привело к тому, что лидеры левых эсеров посчитали, что ПЛСР имеет право проводить самостоятельную политику любыми методами. Так, сразу после ратификации мирного договора с Германией ЦК ПЛСР в марте 1918 года на секретном заседании рассмотрел вопрос о возобновлении террористической борьбы в виде «интернационального террора» против лидеров обеих империалистических коалиций, после чего член Главного военного штаба левых эсеров Г. Смолянский был направлен в Берлин для переговоров со «спартаковцами» (левыми немецкими социал-демократами, противниками войны, тогда уже готовившими организацию коммунистической партии) о подготовке покушения на кайзера Вильгельма II. А после прошедшего с 17 по 25 апреля в Москве 2-го съезда ПЛСР в руководстве левых эсеров начался дрейф в сторону несогласия с проводимой большевиками политикой.

В результате ко времени созыва 5-го Всероссийского съезда Советов противоречия между левыми эсерами и большевиками достигли критической точки. 24 июня на заседании ЦК ПЛСР под председательством Спиридоновой было решено в интересах русской и мировой революции положить конец «мирной передышке», организовав теракты против «виднейших представителей германского империализма». С этой целью на Украину выехала группа боевиков под руководством И. Каховской, перед которыми была поставлена задача совершить покушение на командующего немецкими оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршала Г. фон Эйхгорна и гетмана П. Скоропадского.

Кроме того, тогда же было решено занять имеющимися в распоряжении ПЛСР боевыми отрядами т. н. «укрепленный район», который мог бы послужить неким «редутом» в случае, если после убийства Мирбаха возникнет конфликт с большевиками. В качестве такого района был выбран штаб Особого отряда ВЧК, расположенный в особняке Морозова в Трехсвятительском переулке. Дело в том, что этим отрядом командовал бывший балтийский матрос и анархист Д. Попов, в ноябре 1917 года примкнувший к левым эсерам и до начала 1918 года партизанивший в лесах Карельского перешейка под Петроградом. Став членом ПЛСР, Попов привел свой отряд (около 600 человек) в Петроград и передал его в распоряжение левых эсеров. Позднее отряд Попова был передислоцирован в Москву, где по решению ЦК ПЛСР передан в состав частей ВЧК. Эти обстоятельства и стали причиной размещения с 24 июня в особняке Морозова «Штаба обороны партии» (начальник штаба — Ю. Саблин, начальник оперативного отдела — Д. Попов, политкомиссар — Д. Магеровский, члены — В. Зитта, Г. Орешкин и др.).

28 июня открылся 3-й съезд ПЛСР, который принял решение: «чтобы партия без промедления всей силой своего влияния и партийного аппарата выпрямила линию СОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКИ (выделено нами — авт.)», а также высказался за передачу всей полноты власти Советам и ликвидацию Совнаркома. А 4 июля, в день открытия в Москве Всероссийского съезда Советов, ЦК ПЛСР решил приступить к действиям и назначил исполнителем теракта против Мирбаха члена партии чекиста Я. Блюмкина.

Родившийся в Одессе в бедной еврейской семье Яков Григорьевич Блюмкин начал революционную деятельность в 1914 году, вступив в партию эсеров. После Февральской революции он работает эсеровским агитатором на Украине, командует матросским «Железным отрядом», участвует в боях с немецкими войсками и частями Центральной рады. В марте 1918 года отряд Блюмкина вливается в состав 3-й советской Украинской армии, где он вскоре становится комиссаром, а затем помощником начальника штаба армии. В мае 1918 года после расформирования 3-й армии Блюмкина откомандировывают в Москву в распоряжение ЦК ПЛСР. Поскольку он неплохо зарекомендовал себя на Украине, то по предложению П. Александровича его направляют на работу в ВЧК. Уже после июльских событий Дзержинский в своих показаниях следственной комиссии при ВЦИК утверждал, что «Блюмкин был принят в комиссию по рекомендации ЦК левых эсеров для организации в отделе по борьбе с контрреволюцией контрразведки по шпионажу»[16].

Здесь надо сказать, что несмотря на заключение Брестского мира, некоторые немецкие политики и военные руководители с весны 1918 года были сторонниками нанесения серьезного военного удара по России, стремясь укрепить внутриполитическое положение в Германии и высвободить войска для наступления на Западном фронте. В ВЧК сразу же ощутили германскую угрозу, но поскольку чекистского аппарата контрразведки еще не существовало, то по указанию Дзержинского были предприняты шаги по его созданию. 28 апреля 1918 года на заседании президиума ВЧК, посвященном отчетам оперативных отделов, заведующий отделом по борьбе с контрреволюцией И. Полукаров, отметив концентрацию контрреволюционных сил вокруг немецкого посольства в Москве, заявил, что для наблюдения «за контрреволюцией, надвигающейся извне, нет соответствующего аппарата». Дзержинский поддержал Полукарова, после чего было решено создать контрразведывательное отделение по немецкому шпионажу.

Точную дату создания контрразведывательного отделения и назначения его начальником Блюмкина установить невозможно по довольно странным причинам, о которых пишет бывший начальник Управления программ содействия ФСБ России генерал-лейтенант А. Зданович:

«В Архиве Федеральной службы безопасности в деле, где сосредоточены протоколы заседания президиума ВЧК, решавшего все основные вопросы ее жизнедеятельности и, естественно, организационные, за протоколом от 20 мая 1918 года следует протокол от 1 октября. Можно было бы посетовать на халатность секретарей-делопроизводителей того времени (отсутствие протоколов наблюдается и в первые месяцы работы ВЧК), но чтобы исчезли документы за четыре с лишним месяца — это просто невозможно. И каких месяцев — данный период отмечен не только созданием контрразведки, назначением Блюмкина, но и такими исключительно важными для истории нашей страны событиями, как убийство германского посла графа Мирбаха, левоэсеровский мятеж, аресты союзнических дипломатов, включая Локкарта, убийство руководителя Петроградской ЧК Урицкого, покушение на жизнь председателя СНК Ленина, объявление вслед за этим красного террора»[17].

Между тем назначение 18-летнего Блюмкина начальником отделения, работу которого сам Дзержинский считал одним из важнейших направлений деятельности ВЧК, выглядит довольно странным. Более естественным было бы назначить на этот пост старого большевика, члена коллегии ВЧК Д. Евсеева, имя которого очень часто упоминается в протоколах заседаний президиума ВЧК в связи с рассмотрением вопросов об организации контрразведывательной работы. Однако не следует забывать о том, что Дзержинский был противником Брестского мира и изменил свою точку зрения в самый последний момент. Кроме того, трудно предположить, что он не знал или, во всяком случае, не догадывался о взятом левыми эсерами курсе на проведение актов террора против немецких представителей в России с целью срыва мирного договора с Германией. Поэтому его вполне устраивала кандидатура неуравновешенного, склонного к эпатажу мальчишки Блюмкина, который наверняка беспрекословно станет выполнять все решения своего ЦК, с политикой которого в отношении Германии Дзержинский был вполне солидарен. Об этом говорит и тот факт, что давая показания 8 мая 1919 года Особой следственной комиссии, Блюмкин однозначно заявил:

«Вся моя работа в ВЧК по борьбе с немецким шпионажем, очевидно, в силу своего значения проходила под непрерывным наблюдением председателя Комиссии т. Дзержинского и т. Лациса. О всех своих мероприятиях (как, например, внутренняя разведка в посольстве) я постоянно советовался с президиумом Комиссии, с комиссаром по иностранным делам т. Караханом (в действительности — заместителем наркома Г. Чичерина — авт.), председателем Пленбежа[18] т. Уншлихтом»[19].

Став начальником отделения (не ранее 20 мая), Блюмкин сразу же развил бурную деятельность. Прежде всего он приступил к подбору сотрудников. При этом (на это следует обратить особое внимание), по утверждению М. Лациса, «Блюмкин набирал служащих сам, пользуясь рекомендацией ЦК левых эсеров. Почти все служащие его были эсеры, по крайней мере, Блюмкину КАЗАЛОСЬ (выделено нами — авт.), что все они были эсеры»[20].

Кроме того, Блюмкин обратился в другие отделы ВЧК с просьбой предоставить ему все сведения о германском и союзническом шпионаже. Одновременно он начал искать пути для проникновения в немецкое посольство. Первый случай представился в начале июня, когда в московской гостинице «Элит» покончила жизнь самоубийством шведская артистка Ландстрем. В ВЧК сразу же заявили о том, что самоубийство может быть связано с контрреволюционной деятельностью Ландстрем и арестовали всех «подозрительных» постояльцев гостиницы. Среди них оказался и военнопленный, офицер австро-венгерской армии граф Роберт Мирбах, приходившийся дальним родственником германскому послу. Блюмкин несколько ночей допрашивал Мирбаха, а затем предъявил обвинение в шпионаже в пользу Австро-Венгрии, что грозило арестованному расстрелом. Но при этом Блюмкин пообещал сохранить Мирбаху жизнь, если он согласится работать на ВЧК. Мирбах данное предложение принял и 10 июня дал следующую подписку о сотрудничестве:

«Я, нижеподписавшийся, венгерский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию, доставлять Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией секретные сведения о Германии и о германском посольстве в России»[21].

Через 5 дней датское генеральное консульство в Москве, представляющее в России интересы Австро-Венгрии, узнав об аресте Мирбаха, поручило своему представителю Евгению Янейке начать переговоры с ВЧК по делу арестованного. 17 июня генеральный консул Дании Гакстгаузен официально подтвердил, что граф Роберт Мирбах действительно является «членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху», а 26 июня обратился в ВЧК с просьбой освободить арестованного на поруки. Таким образом Блюмкин мог рассчитывать на то, что освобожденный из-под стражи Роберт Мирбах сможет посещать немецкое посольство и получать интересующие ВЧК сведения.

Следующую возможность проникнуть в германское посольство Блюмкин получил вскоре после ареста Мирбаха, когда к нему в кабинет зашел монтер «Московского общества электрического освещения 1886 года» А. Вайсман, проверявший электрооборудование в здании ВЧК. Разговорившись с монтером, Блюмкин (ранее работавший в Одессе по этой же специальности) выяснил, что он обслуживает и германское посольство, причем имеет право посещать его как сотрудник общества. Упустить такую возможность Блюмкин не мог и сразу же предложил Вайсману выполнить важное задание ВЧК, от чего тот отказаться, разумеется, не мог. В инструкции, полученной Вайсманом от Блюмкина, говорилось:

«I. Проверить донесение… о находящемся в доме складе оружия. По сведениям, он находится в одной из пристроек: конюшне, каретнице, сарае.

II. Узнать:

1) Имеется ли в доме тайное радио.

2) Технику приема посетителей. (Принимает ли сам Мирбах или его секретарь.) Кто может проходить к самому Мирбаху?

3) В какой комнате (ее расположение от передней) находится и занимается Мирбах. Есть ли в его кабинете несгораемый шкаф.

4) Характер посетителей, приходящих в посольство.

5) Приблизительная численность служащих посольства.

6) Охраняется ли здание и кем? По сведениям, среди охраны есть русские… Кто превосходит численностью?

7) Общее впечатление»[22].

Полученное задание Вайсман выполнил успешно и в короткий срок.

По свидетельству Лациса, «Блюмкин дней за десять до покушения хвастался, что у него на руках полный план особняка Мирбаха и что его агенты дают ему все, что угодно, что ему таким путем удастся получить связи со всей немецкой ориентацией»[23].

Но одним германским посольством в Москве Блюмкин не ограничился. 18 июня секретарь ЦК ПЛСР М. Сирота направил на работу в ВЧК к Блюмкину М.А. Богданова (эсеровская кличка «Михаил») и Е.Н. Мальма («Барон»). После непродолжительного разговора Блюмкин поставил перед ними задачу — проникнуть в германское консульство в Петрограде. Для этого предполагалось, что Богданов и Мальм с паспортами на чужие фамилии под видом бывших офицеров прибудут в Петроград, где при содействии председателя Петрочека М. Урицкого и председателя уголовно-следственной комиссии Б. Орлинского[24] попытаются проникнуть в местные монархические круги, а затем вступят в контакт с представителями германского консульства и предложат им свои услуги в качестве агентов. И уже 22 июня «белые офицеры» Татищев (Мальм) и Черкасов (Богданов) выехали в Петроград.

Тем временем в германское посольство в Москве стали поступать сведения о готовящимся покушении на графа Мирбаха. По утверждению адъютанта германского военного атташе лейтенанта Л. Мюллера в начале июня к заведующему канцелярией посольства Вухерфенику обратился некто Владимир Иосифович Гинч, кинематографист, который заявил, что подпольной организаций «Союз союзников», членом которой он недавно стал, готовится убийство посла Мирбаха. Первый советник посольства доктор К. Рицлер в середине июня сообщил о полученных сведениях замнаркому НКИД Л. Карахану, который в свою очередь, проинформировал Дзержинского. Позднее, давая показания следственной комиссии, Дзержинский рассказал об этом эпизоде следующее:

«Приблизительно в половине июня с. г. мною были получены от тов. Карахана сведения, исходящие из германского посольства, подтверждающие слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против Советской власти. Членами германского посольства был дан список адресов, где должны были быть обнаружены преступные воззвания и сами заговорщики; кроме того списка был дан в немецком переводе текст двух воззваний. Это дело было передано для расследования тт. Петерсу и Лацису. Несмотря, однако, на столь конкретные указания, предпринятые комиссией обыски ничего не обнаружили, и пришлось всех арестованных по этому делу освободить. Я был уверен, что членам германского посольства кто-то дает умышленно ложные сведения для шантажирования их или для других более сложных политических целей. Уверенность моя опиралась не только на факт, что обыски не дали никакого результата, но и на то, что доставленные нам воззвания нигде в городе распространяемы не были»[25].

28 июня Рицлер вторично сообщил Карахану о готовящемся покушении и передал соответствующие материалы. На этот раз по указанию Дзержинского были произведем обыск по указанному немцами адресу и арестован английский подданный, учитель английского языка Уайбер.

Во время обыска чекистами было обнаружено 6 шифрованных записок, ознакомившись с содержанием которых, Дзержинский пришел к выводу, что «кто-то шантажирует и нас, и германское посольство» и стал настаивать на личной встрече с информатором посольства. Встреча Дзержинского с Гинчем состоялась в первых числах июля в «Метрополе» (предположительно 4 июля), однако никаких конкретных результатов не принесла, поскольку, как заявил Дзержинский, «после свидания с этим господином у меня больше не было сомнений, для меня факт шантажа был очевиден»[26].

Между тем, как уже говорилось выше, 4 июля Блюмкин был вызван на заседание ЦК ПЛСР, где ему сообщили о принятом решении совершить убить германского посла графа Мирбаха и потребовали сообщить все имеющиеся о нем сведения. Выполнение теракта предполагалось возложить на члена партии Ширяева, но Блюмкин предложил в исполнители себя и сотрудника своего отделения, фотографа Николая Андреева. В ночь на 5 июля кандидатуры Блюмкина и Андреева и предложенный ими план покушения были утверждены созданным в составе ЦК ПЛСР Бюро для учета и распределения партийных сил. Покушение первоначально было назначено на 5 июля, но так как Я. Фишман, которому было поручено изготовить бомбы, не уложился к установленному сроку, то его перенесли на следующий день.

В ночь перед покушением Блюмкин написал завещание в форме письма одному из своих товарищей, личность которого до сих пор не установлена. Утром 6 июля он направился в здание ВЧК и около 11 часов попросил у заведующего отделом по борьбе с контрреволюцией, члена коллегии ВЧК М. Лациса дело Роберта Мирбаха якобы для наведения какой-то справки. Получив дело, Блюмкин взял в общей канцелярии бланк ВЧК и канцелярии отдела по борьбе с контрреволюцией, и напечатал на нем:

«Всероссийская Чрезвычайная комиссия уполномочила ее члена Якова Блюмкина и представителя Революционного Трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским Послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу.

Председатель Всероссийской Чрезвычайной комиссии.

Секретарь».

Как утверждал позднее Блюмкин, подпись секретаря ВЧК И. Ксенофонтова подделал он сам, а подпись Дзержинского — один из членов ЦК ПЛСР. Имена и фамилии, свою и Андреева, Блюмкин оставил подлинные, а должности определил более значительными, чем в действительности.

Затем он отправился к заместителю председателя ВЧК Александровичу, который находился в кабинете Дзержинского, сообщил ему о решении ЦК совершить покушение на Мирбаха и попросил поставить на свой мандат печать, а также предоставить машину для поездки в посольство, что тот и сделал, написав записку: «Дать машину вне очереди т. Блюмкину». Позднее, выступая 29 марта 1921 года в Исторической секции Дома печати с докладом «Из воспоминаний террориста», Блюмкин утверждал, что по окончанию разговора они с Александровичем заметили спящего за ширмой Дзержинского. «Они испугались, что он слышал разговор, однако выяснилось, что он крепко спал и ничего не слышал»[27].

В гараже Блюмкину выделили «паккард», на котором он отправился домой, в гостиницу «Элит», переоделся, после чего поехал в 1-й Дом Советов (гостиница «Националь»), где в квартире П. Прошьяна кроме хозяина находились член ЦК ПЛСР А. Биценко, Я. Фишман и Н. Андреев.

Биценко провела последний инструктаж террористов, после чего Фишман вручил им два револьвера и бомбу, которую Андреев спрятал в свой портфель, замаскировав бумагами. При этом теракт предполагалось совершить одними револьверами, так как бомба была сделана наспех и могла дать осечку. И еще одна интересная деталь. Согласно воспоминаниям Мстиславского, террористы были совершенно спокойны, а Блюмкин «непосредственно перед отъездом в Денежный переулок… со смехом „раскатывался“ по паркету, обминая подошвы: он был в новых башмаках — подошвы были скользкие, надо было стереть с них лак, „обшершавить“ их, для большей устойчивости движений»[28].

Около 2 часов дня Блюмкин и Андреев вышли из «Националя» и сели в машину, где кроме шофера находился матрос из отряда Попова с бомбой (его заранее привез Прошьян). Шофер ничего не знал о цели предстоящей поездки, поэтому Блюмкин вручил ему револьвер и приказным тоном заявил: «Вот вам кольт и патроны, езжайте тихо, у дома, где остановимся, не прекращайте все время работы мотора, если услышите выстрелы, шум, будьте спокойны».

В 14.15 машина подъехала к германскому посольству. Блюмкин и Андреев заявили открывшему дверь швейцару, что им необходимо срочно встретиться с господином послом, после чего были препровождены в малую приемную. Через 10 минут к ним вышел советник посольства Бассевитц, которому Блюмкин предъявил мандат и заявил, что является представителем советского правительства и просит графа Мирбаха принять его. Бассевитц взял мандат и отправился доложить о визите.

Через некоторое время в приемную вошли Рицлер и адъютант военного атташе лейтенант Мюллер, которым Блюмкин назвался членом ВЧК, а Андреева представил как сотрудника революционного трибунала. После этого Рицлер предложил посетителям пройти в одну из гостиных (малиновую), находившуюся в правом крыле здания. Там все сели за стол, после чего Блюмкин начал требовать предоставить ему возможность разговаривать лично с графом Мирбахом. После недолгих пререканий Рицлер вышел и через несколько минут вернулся в сопровождении Мирбаха. Тот сел напротив Блюмкина, который разложил на столе бумаги и начал рассказывать послу о аресте его родственника Роберта Мирбаха по подозрению в шпионаже. В ответ Мирбах заявил, что его это мало интересует, поскольку арестованный не имеет с ним ничего общего. Тогда Блюмкин попросил дать письменный ответ на затронутые вопросы через НКИД. В этот момент сидевший у дверей отдельно от остальных Андреев неожиданно спросил Мирбаха: «Видимо, господину графу интересно знать, какие меры будут приняты с нашей стороны?»

Эта фраза Андреева была условным сигналом. Не дожидаясь ответа посла, Блюмкин выхватил из портфеля револьвер и произвел несколько выстрелов сначала по Мирбаху, а потом в сторону Рицлера и Мюллера. Все трое упали на пол, а Блюмкин, продолжая стрелять, бросился к выходу из гостиной. Он был уже в соседнем зале, когда Мирбах внезапно встал и попытался бежать. Прикрывавший отход Андреев бросил под ноги Мирбаха бомбу, но она не взорвалась. Тогда он резким толчком отбросил посла в угол и начал доставать револьвер. В это время Блюмкин подобрал бомбу, поправил запал и снова бросил ее в Мирбаха. Раздался оглушительный взрыв, от которого вылетели оконные стекла и посыпалась штукатурка, а сам Блюмкин был отброшен на несколько шагов. Увидев лежащего в крови Мирбаха, Андреев не теряя ни секунды бросился к разбитому окну. За ним, оставив на столе шляпу, револьвер и портфель с документами, бросился Блюмкин[29]. Андреев благополучно выпрыгнул на улицу и, перебравшись через забор, побежал к автомобилю. Блюмкин же во время прыжка подвернул ногу (видимо, несмотря на «раскат» новые ботинки скользили) и с трудом перелез через ограду. В этот момент из окон посольства раздались выстрелы и одна из пуль угодила Блюмкину в левую ногу ниже бедра. Находившийся в машине матрос из отряда Попова бросил в сторону посольства бомбу, помог Блюмкину забраться в «паккард», после чего террористы благополучно вырвались из опасной зоны.

Поскольку конспиративной квартиры заранее подготовлено не было, то Блюмкин и Андреев отправились в расположение отряда Попова, где их ждали члены ЦК ПЛСР. Там раненого Блюмкина поместили в лазарет, находившийся на другой стороне Трехсвятительского переулка, а для того, чтобы затруднить возможный розыск, его остригли, сбрили бороду и переодели в красноармейскую форму.

О том, что произошло после убийства Мирбаха, достаточно хорошо известно. Поэтому есть смысл остановиться только на некоторых моментах. Когда Блюмкин и Андреев прибыли в расположение отряда Попова, левоэсеровские лидеры М. Спиридонова и Г. Голубовский отправились на съезд Советов для оглашения заявления о взятии на себя ответственности за убийство Мирбаха, после чего большевиками была взята под арест вся левоэсеровская фракция съезда. Тем временем левые эсеры задержали Дзержинского, прибывшего для ареста Блюмкина в особняк Морозова, а позднее Лациса и нескольких других чекистов-большевиков, а также заняли здание ВЧК. По этому поводу весьма интересные показания дал (в 1920 году) Лацису Попов, заявивший буквально следующее:

«Произведенный арест членов ВЧК и некоторых задержанных на улицах советских работников-коммунистов объясняю я необходимостью и боязнью за участие арестованных на съезде Спиридоновой и фракции лев. с. р. Если вы возьмете на себя труд вспомнить мой разговор с вами и т. Дзержинским о сказанной мной фразе: „Мы вовсе не хотим захвата власти“, на что тов. Дзержинский ответил, что ЕСЛИ ВЫ, ОПРАВДЫВАЯ ВЛАСТЬ КОММУНИСТОВ, НЕ ВОЗЬМЕТЕ САМИ — СДЕЛАЕТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ (выделено нами — авт.). И из следующий фразы „за целость Спиридоновой и фракции мы не остановимся снести полтеатра“, — сказанной мной. Вы найдете в них подтверждение сказанному мной выше, что события мне не представлялись с целью захвата власти, и что арест членов ВЧК и других вызваны были боязнью за участь арестованных наших товарищей»[30].

И действительно, на протяжении 6 и 7 июля «Штаб обороны партии» практически бездействовал: левые эсеры никаких наступательных действий не вели, так как не считали свое выступление направленным на вооруженное свержение большевиков и расценивали его как самооборону. Между тем большевики, более обеспокоенные арестом Дзержинского и возможной утратой контроля над Москвой, нежели убийством Мирбаха, в ночь с 6 на 7 июля организовали латышские части, которые с 5 часов утра начали наступление на отряд Попова, разгромить который для них не составило большого труда. После неудачной попытки захватить железнодорожный состав на Курском вокзале поповцы стали отступать из Москвы по Владимирскому шоссе, но на 17-й версте были настигнуты верными большевикам войсками и окончательно рассеяны. Во время боя на Курском вокзале чекистами был арестован Александрович, которого в ночь на 8 июля вместе с 12 поповцами (М. Филоновым, Ф. Кабановым, С. Пинегиным, М. Костюком, И. Козиным, И. Букриным, М. Засориным, А. Лопухиным, В. Немцовым, А. Жаровым, Н. Воробьевым, А. Юшмановым) расстреляли без суда и следствия.

Однако спустя несколько дней после 6 июля выяснилось, что никакого контрреволюционного мятежа не было. А когда миновал кризис, вызванный требованием немцев ввести батальон гренадер для охраны посольства, обнаружилось, что большевики от произошедшего не только не проиграли, а наоборот выиграли. Недаром позднее Ленин говорил, что все левые эсеры в принципе были за советскую власть и их попытка сорвать Брестский мир была вызвана тем, что они «дали ослепить себя призраком чудовищной силы», призраком германского империализма, и им казалось невозможной «иная борьба против империализма, кроме повстанческой». А в некрологе «Памяти тов. Прошьяна» Ленин писал, что «Прошьяну довелось до июля 1918 п больше сделать для укрепления Советской власти, чем с июля 1918 г. для ее подрыва. И в международной обстановке, создавшейся после немецкой революции, все более прочное, чем прежде, сближение Прошьяна с коммунизмом было неизбежно».

В результате следствие по т. н. левоэсеровскому мятежу, продолжавшееся до ноября 1918 года, было проведено не очень усердно, а до причин, по которым стало возможным убийство графа Мирбаха, вообще не стали докапываться. Так, давая показания следственной комиссии ВЦИК, Дзержинский и Лацис открестились от Блюмкина и в один голос утверждали, что он за несколько дней до покушения на Мирбаха был отстранен от дел. При этом Дзержинский заявил:

«За несколько дней, может быть за неделю, до покушения я получил от Раскольникова и Мандельштама (в Петрограде работает у Луначарского) сведения, что этот тип в разговорах позволяет себе говорить такие вещи: „Жизнь людей в моей власти, подпишу бумажку — через два часа нет человеческой жизни…“ Когда Мандельштам, возмущенный, запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать, что, если он кому-нибудь скажет о нем, он будет мстить всеми силами. Эти сведения я тотчас же передал Александровичу, чтобы он взял от ЦК объяснения и сведения о Блюмкине для того, чтобы предать его суду. В тот же день на собрании комиссии было решено по моему предложению нашу контрразведку распустить и Блюмкина пока оставить без должности. До получения объяснений от ЦК левых эсеров я решил о данных против Блюмкина комиссии не докладывать. Блюмкина я ближе не знал и редко с ним виделся»[31].

Показаниям Дзержинского полностью вторит Лацис:

«Блюмкин начал работать в комиссии в первых числах июня. Он был откомандирован ЦК ПЛСР на должность заведующего „немецким шпионажем“… Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения в центр Всероссийской контрразведки и не раз давал в комиссию свои проекты. Но там голосами большевиков (они) были провалены. В моем отделе я Блюмкину не давал ходу. Единственное дело, на котором он сидел, — это дело Мирбаха-австрийского. Он целиком ушел в это дело, просидев над допросами свидетелей целые ночи… Я Блюмкина особенно недолюбливал и после первых жалоб на него со стороны его сотрудников решил его от работы удалить. За неделю до 6 июля Блюмкин у меня в отделе не числился, ибо отделение было расформировано по постановлению комиссии, а Блюмкин оставлен без определенных занятий. Это решение должно быть запротоколировано в протоколах комиссии в первых числах июля или последних числах июня»[32].

Что касается протоколов заседаний президиума ВЧК, то они, согласно утверждению А. Здановича, в архивах ФСБ отсутствуют, а поэтому проверить факт отстранения Блюмкина и расформирования его отделения невозможно. Но отстранение Блюмкина вызывает большие сомнения хотя бы потому, что тот же Лацис утром 6 июля дал ему для работы дело Роберта Мирбаха. Практически уволенный сотрудник ВЧК, получающий у начальника отдела дело оперативной разработки — это кажется сомнительным даже в той революционной обстановке.

Так или иначе, но 27 ноября 1918 года революционный трибунал при ВЦИК вынес приговор по делу Спиридоновой, Саблина, Попова, Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова и Фишмана, обвиняемых в контрреволюционном заговоре ЦК ПЛСР против Советской власти и революции. Все обвиняемые были признаны виновными, но наказания понесли исключительно мягкие. Только Попов был объявлен врагом трудящихся, стоящим вне закона, и подлежал расстрелу при поимке. Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова и Фишмана приговорили к 3 годам тюрьмы. А Спиридонову и Саблина, принимая во внимание их особые прежние заслуги перед революцией — к году тюрьмы, но уже через два дня амнистировали.

В дальнейшем судьба осужденных левых эсеров сложилась по-разному. Те из них, кто, как М. Спиридонова, не признали власть большевиков, до расстрела в конце 30-х годов находились в ссылках и лагерях. Зато другие, примкнувшие к большевикам, до начала Большого террора репрессиям не подвергались и занимали высокие посты. Так, Юрий Саблин, начальник «Штаба обороны» ПЛСР во время июльских событий, после амнистии воевал на Украине, в мае 1919 года вышел из ПЛСР и в ноябре вступил в РКП(б). В последующие годы командовал полком, бригадой и группой войск на деникинском фронте, участвовал в боях с Врангелем и подавлении Кронштадтского восстания, за что был награжден двумя орденами Красного Знамени, учился в Военной Академии, командовал дивизией и даже являлся делегатом XVI съезда ВКП(б). На момент ареста в 1937 году он был комендантом и военкомом Летичевского укрепрайона.

Яков Фишман, изготовивший бомбы для убийства Мирбаха, будучи в 1919 году арестованным в Москве, через полгода был выпущен из тюрьмы. В декабре 1920 года вышел из ПЛСР и на основании постановления Оргбюро ЦК РКП(б) был принят в компартию. Тогда же поступил в распоряжение Разведупра РККА и в феврале 1921 года выехал в Италию в качестве военного атташе. С августа 1925 года занимал должность начальника Военно-химического управления РККА и к моменту ареста в июне 1937 года имел звание корпусного инженера.

Инструктировавшая Блюмкина и Андреева член ЦК ПЛСР Анастасия Биценко вообще не была арестована, а в ноябре 1918 года по рекомендации Я. Свердлова вступила в РКП(б) и до ареста в 1938 году занимала различные посты в кооперации, хозяйственных, советских и партийных органах, являясь одним из теоретиков совхозно-колхозного строительства.

Член ЦК ПЛСР Сергей Мстиславский был признан непричастным к заговору, в 1919 году выехал на Украину, где стал депутатом киевского Совета и был делегирован в Всеукраинский ВРК. Во время войны с Польшей находился при РВС 12-й армии, работал в ее зафронтовом (разведывательном) бюро, входил в правительственную комиссию по расследованию действий польской армии и властей в оккупированных местностях. В 1921 году вернулся в Москву, участвовал в деятельности Профинтерна, в 1925–1929 годах работал помощником редактора «Большой Советской энциклопедии», писал книги (наиболее известна его повесть о Николае Баумане «Грач — птица весенняя») и умер в 1943 году в эвакуации в Иркутске.

Павел Шишко, после ухода левых эсеров в подполье руководивший боевой, работой, в 1923 году заявил о выходе из ПЛСР и желании вступить в РКП(б). Получив рекомендацию от В. Антонова-Овсеенко и И. Смилги и «индульгенцию» от ГПУ, был принят в партию без кандидатского стажа и до ареста в 1938 году работал на хозяйственных должностях.

Член коллегии ВЧК Григорий Закс, в выступлении 6 июля не участвовавший и организовавший Партию революционных коммунистов, отколовшуюся от ПЛСР, в ноябре 1918 года был принят в ВКП(б), служил на командных должностях в РККА, учился на Восточном факультете Академии Генштаба, в 1924-25 годах находился в качестве военного атташе в Эстонии, а затем до ареста в 1937 году — на хозяйственной работе.

Что же касается непосредственных убийц Мирбаха, то Н. Андреев в 1919 году умер от тифа на Украине. А вот Блюмкина ждала другая судьба. Будучи вывезенным 7 июля из Москвы, он некоторое время находился на нелегальном положении, а в ноябре 1918 года уезжает на Украину. Там он участвует в борьбе против националистического украинского правительства Директории, поднимает крестьянские восстания против петлюровцев, а в апреле 1919 года является в Киевскую губчека с повинной. Его немедленно отправляют в Москву, где он дает подробные показания об убийстве Мирбаха, а 16 мая Президиум ВЦИК постановил: «Ввиду добровольной явки Я. Г. Блюмкина и данного им подробного объяснения обстоятельств убийства германского посла графа Мирбаха президиум постановляет Я.Г. Блюмкина амнистировать»[33].

Появление Блюмкина в Москве не осталось незамеченным германской дипломатической миссией. Из Берлина потребовали арестовать убийцу посла, но советское правительство поступило согласно предложению Троцкого, которое он направил секретной почтотелеграммой № 757 Ленину, Чичерину, Крестинскому и Бухарину: «Необходимо принять предупредительные меры в отношении дурацкого немецкого требования удовлетворения за графа Мирбаха. Если это требование будет официально выдвинуто и нам придется войти в объяснения, то всплывут довольно неприятные воспоминания (Александровича, Спиридоновой и проч.). Я думаю, что, поскольку вопрос уже всплыл в печати, необходимо, чтобы откликнулась наша печать и чтобы тов. Чичерин в интервью или другим порядком дал понять немецкому правительству и поддерживающей его шейдемановской социал-демократии что, выдвинув это требование, они впадают в самое дурацкое положение. Газеты могли бы высмеять это требование в прозе и стихах, а по радио отзвуки дошли бы до Берлина. Это гораздо выгоднее, чем официально объясняться на переговорах по существу вопроса»[34].

В результате немцы, не желавшие идти на ухудшение советско-германских отношений, вынуждены были отступить от своих требований, а Блюмкин в 1919 году (по другим данным — в мае 1920 года) по рекомендации Дзержинского и решению Оргбюро ЦК РКП(б) вступил в компартию. Более того, в 1923 году по предложению все того же Дзержинского он возвращается на работу в ОГПУ, на этот раз — в Иностранный отдел. Впрочем, Дзержинский покровительствовал не только Блюмкину, но и другому левому эсеру — члену ЦК ПЛСР и политкомиссару «Штаба обороны партии» Д. Магеровскому, о котором стоит рассказать чуть подробнее.

Дмитрий Александрович Магеровский родился 1894 году в Екатеринославе в дворянской семье. Его отец был жандармским подполковником, однако это не помешало сыну в 1912 году, во время учебы на юридическом факультете Харьковского университета вступить в партию эсеров. В 1917 году Магеровский переезжает в Москву, где работает в Московском университете ассистентом, а также является членом МК ПСР и Исполкома Совета рабочих депутатов. Тогда же им была написана книга «Учредительное Собрание и его задачи». После Октября Магеровский присоединился к левым эсерам, а в феврале 1918 года был одним из руководителей и докладчиков на Московском областном съезде ПЛСР. Позднее он принимал участие в создании Московской ЧК, а после ее слияния 19 марта 1918 года с ВЧК вошел в состав последней.

О роли Магеровского в июльских событиях уже говорилось выше. Но вот что интересно — после разгрома левых эсеров он долго колебался в выборе тактической ориентации партии между Антантой и большевиками. Чекистам об этом было хорошо известно, о чем свидетельствует сообщение ВЧК от 6 августа 1918 года за подписью Ксенофонтова наркому юстиции П. Стучке «О заседании Совета партии левых эсеров», в котором говорилось:

«3/VIII вечернее заседание Совета было посвящено прениям по текущему вопросу: оглашено… письмо Магеровского — длиннющее, англо-французской ориентации — это письмо частью прерывалось возгласами и смыслом были предложения не дочитывать до конца. Магеровский этим письмом „партийно“ похоронил себя совершенно»[35].

Однако несмотря на явную поддержку стран Антанты и вынесенный 27 ноября 1918 года обвинительный приговор революционного трибунала при ВЦИК, который никто не отменял, Магеровского. в 1919 году принимают в РКП(б). Более того, когда в 1921 году Магеровского первый раз исключили из РКП(б), он «был восстановлен в партии по рекомендации Дзержинского»[36]. В дальнейшем до последнего ареста в 1938 году Магеровского во время «чисток» еще 4 раза исключали из партии (в 1924, 1928, 1929 и 1934 годах), но каждый раз восстанавливали.

Явное покровительство Дзержинского Блюмкину и Магеровскому на первый взгляд выглядит довольно странно. Но если предположить, что он и другие левые большевики знали о готовящемся покушении на Мирбаха, но ничего не предприняли для его предотвращения, то его протекция бывшим левым эсерам становится понятной. Как вполне понятны причины, по которым «заговорщикам» вынесены столь мягкие приговоры, и то, что в дальнейшем многие из них заняли видные посты в государственных органах.

Тут есть смысл привести версию историка Юрия Фельштинского. Он считает, что большевики к лету 1918 года были заведены Лениным, требующим сохранения Брестского мира, в тупик и находились на грани потери власти. Спасти же их могли только разрыв Брестского мира и продолжение революции в Европе. Это прекрасно понимали левые большевики и солидарный с ними Я. Свердлов, который в мае-июне 1918 года, взял на себя всю партийную работу и функции руководителя центрального партийного аппарата, назначается ЦК содокладчиком Ленина, становясь тем самым при нем неким партийным комиссаром. «Революция за три месяца передышки потеряла свой бескомпромиссный бег, — пишет Фельштинский. — Агония и отчаяние большевистского режима достигли своей высшей точки. Ее можно определить с точностью до дня — 6 июля 1918 года, когда приехавшие с мандатом Дзержинского и Ксенофонтова в особняк германского посольства чекисты потребовали встречи с послом Германии Мирбахом по чрезвычайно важному делу»[37].

И действительно, разрыв Брестского мира, окончательно состоявшийся в ноябре 1918 года после разгрома Германии в войне с Антантой и падения монархии, принес большевикам одни выгоды. Что же до методов, которые выбрали левые эсеры для этого, то большевиков они вполне устраивали и не вызывали у них возмущения. Поэтому версия о том, что Дзержинский, Лацис и сотоварищи не только знали о задании Блюмкина, но и всячески ему помогали, имеет право на существование.

Покушение на генерала Маннергейма

Убийство германского посла фон Мирбаха не было единственной успешной акцией, осуществленной левоэсеровскими боевиками после того, как в марте 1918 года на секретном заседании ЦК ПЛСР был рассмотрен вопрос о «применении партией интернационального террора» (утвержден в апреле 1918 года на 2-м съезде ПЛСР). Следующей их жертвой стал командующий германской группой армий «Киев» генерал-фельдмаршал Г. фон Эйхгорн, убийство которого совершил Борис Донской.

Выбор Донского для проведения этой акции был далеко не случаен. Бывший балтийский матрос, он еще в 1916 году вступил в партию эсеров и пользовался большой популярностью в Кронштадте. Являясь активным участником Февральской и Октябрьской революций, Донской в начале 1918 года вошел в состав Боевой организации ПЛСР. А уже в марте он на поезде руководителя Штаба формирований партизанских отрядов Д. Магеровского совершил поездку в так называемую Донецко-Криворожскую республику, побывав в Таганроге, Макеевке и Юзовке, где занимался организацией партизанского подполья. В апреле 1918 года после решения 2-го съезда ПЛСР о терроре Донской вместе с И. Каховской и Г. Смолянским начал подготовку покушения на Эйхгорна, а в мае выехал в Курск для организации перехода боевой группы через русско-украинскую границу.

Благополучно перебравшись вместе с группой в Киев, Донской начал слежку за Эйхгорном и гетманом Скоропадским. 30 июля Донской лично совершил убийство Эйхгорна и его адъютанта при помощи бомбы, причем с места покушения, по эсеровской этике, скрыться не захотел и был немедленно арестован. На допросах о подробностях подготовки покушения он упорно молчал, но при этом сообщил следователям свое имя и партийную принадлежность, добавив, что Эйхгорн убит по приговору ЦК ПЛСР. Военно-полевой суд приговорил Донского к смертной казни, после чего 10 августа 1918 года он был повешен. Впрочем, казнь Донского не остановила левых эсеров, и в 1919 году группа боевиков под руководством Ирины Каховской готовила в тылу Добровольческой армии покушение на генерала А. Деникина, впрочем, не состоявшееся.

Более удачно проходили спецоперации большевиков. Во время гражданской войны большевистские подпольщики в регионах, находившихся под контролем антибольшевистских сил, неоднократно ликвидировали представлявших для них опасность людей. Несколько провокаторов и сотрудников контрразведки белогвардейских войск было убито в Одессе зимой 1919/1920 гг., в том числе генерал Кононович (об этих акциях подпольщиков рассказал в своей недавно изданной книге об истории Одесской ЧК И.Н. Шкляев).

Наиболее известно покушение в Тифлисе. Осенью 1919 года Кавказский краевой комитет РКП(б) принял решение о ликвидации представителя командования «Вооруженных сил Юга России» (во главе с А.И. Деникиным) в Тифлисе генерала от кавалерии Н.Н. Баратова, занимавшегося вербовкой офицеров, а также снабжением белой армии военным снаряжением и боеприпасами. Меньшевистское правительство Грузии миссии Баратова не препятствовало, несмотря на хорошо известные антиавтономистские взгляды Деникина и его генералов.

13 октября 1919 года в 11 часов утра на Верийском спуске в автомобиль с открытым верхом, в котором ехали два генерала — Баратов и председатель Военного совета Грузии Одишелидзе, а также адъютант Баратова полковник Алхави, члены боевой группы Кавказского крайкома Лордкипанидзе и Элбакидзе бросили две бомбы. Баратов был тяжело ранен (ему ампутировали ноги, но он выжил и до смерти в Париже в 1932 году активно работал в белоэмигрантских организациях), адъютант Алхави и шофер были убиты. При покушении от взрыва пострадал и один из боевиков — Тите Лордкипанидзе, биография которого, в отличие от второго из покушавшихся, Элбакидзе, хорошо известна.

Он родился в Кутаисской губернии в крестьянской семье. Три его брата участвовали в революционном движении, один из них, Иона, участник неудачного покушения на генерала Алиханова в 1905 году и убийства провокатора «Хаджи», был повешен в 1914 году. Другой брат, Александр, умер в 1909 году после жестокого избиения казаками, а третий брат, Владимир, скончался в каторжной тюрьме в 1916 году. Единственный из оставшихся в живых четырех братьев, Тите Лордкипанидзе окончил Кутаисскую гимназию и учился в Коммерческом училище в Москве. В 17 лет он стал большевиком, работал в подполье. После призыва в армию во время Первой мировой войны служил помощником командира роты 2-го Заамурского полка, а в ноябре 1917 года вернулся в Тифлис. После покушения на Баратова Лордкипанидзе был арестован, с ноября 1919 года содержался в Метехском замке в Тифлисе, а затем в Кутаисской тюрьме, но в следующем году на основании договора между РСФСР и Грузией передан советским представителям. В мае 1920 года он становится заведующим военного отдела Горского обкома РКП(б) во Владикавказе, но уже через месяц переходит на работу в органы ВЧК. В течение 17 лет работы в «органах» Лордкипанидзе отличился всюду, где ему довелось служить: в особых отделах Южного фронта и Крымской ударной группы войск, во Всеукраинской ЧК, во главе Кутаисской губернской ЧК, отдела по борьбе с бандитизмом Грузинской ЧК, КРО полномочного представительства ОГПУ в ЗСФСР и ЧК Грузии. Два года, с декабря 1925 по октябрь 1927 года, он работал в Париже, куда был направлен для разработки грузинских эмигрантских центров по линии ИНО ОГПУ, заместителем резидента под прикрытием должности сотрудника полпредства СССР. После возвращения в Грузию занимал руководящие посты в полпредстве ОГПУ в Закавказской федерации — был начальником секретного отдела, заместителем председателя и председателем ГПУ Грузинской ССР, одновременно будучи вторым заместителем полпреда. В апреле 1933 года Лордкипанидзе назначается полпредом ОГПУ и председателем ГПУ ЗСФСР (с июля 1934 года — наркомом внутренних дел ЗСФСР). В январе 1935 года его переводят в Крым начальником управления НКВД (с февраля 1937 года — нарком внутренних дел Крымской АССР), одновременно он возглавлял особый отдел морских сил и береговой обороны Черного и Азовского морей.

За боевые заслуги Т.И. Лордкипанидзе было присвоено спецзвание старшего майора госбезопасности, он был награжден орденами Красного Знамени, Красной Звезды, Трудового Красного Знамени Грузинской ССР и Трудового Красного Знамени ЗСФСР, двумя знаками «Почетный работник ВЧК-ГПУ». Но это не спасло его от ареста в июне 1937 года. Следствие проходило в Тбилиси. Бывшие коллеги, в том числе Берия, с которым Тите Илларионович когда-то вместе дружно работал, а затем испортил отношения, не захотели помочь старому чекисту. 14 сентября 1937 года он был расстрелян (посмертно реабилитирован в 1958 году).

Убийство Эйхгорна, как и убийство Мирбаха, получили широкий резонанс в кругах руководителей только начавших свою деятельность советских спецслужб, А не очень скрываемое центральными советскими властями поощрение попыток решения сложных внешнеполитических вопросов методами террора (при узаконенном терроре внутреннем), привели к тому, что органы ВЧК посчитали для себя возможным взять этим методы на вооружение. И уже в конце 1919 года началась подготовка покушения на генерала Маннергейма.

Как известно, до Октябрьской революции Финляндия входила в состав Российской империи. Но уже 6 декабря 1917 года парламент Финляндии принял Декларацию о независимости и провозгласил страну республикой. 31 декабря 1917 года после официального обращения кабинета министров Суоми во главе с П. Свинхувудом Совнарком принял решение «признать государственную независимость Финляндской республики».

Предоставляя Финляндии независимость, российские большевики надеялись в самое ближайшее время установить там свою власть опробованным в России путем. На открывшемся 25 ноября 1917 года в Петрограде Чрезвычайном съезде финских социал-демократов выступил нарком по делам национальностей И. Сталин, который в своей речи обратил внимание делегатов на необходимость «решительных действий» и обещал помощь для совершения революции. В результате левому крылу съезда удалось добиться принятия резолюции, которая давала право Центральному революционному комитету «приступить к захвату власти в нужный момент». По этому поводу финская печать тех лет писала: «Лидеры социал-демократической партии решили вызвать гражданскую войну, воспользовавшись штыками русских красногвардейцев и благосклонным содействием гг Ленина, Троцкого и других. Таким образом они надеялись насадить русский большевизм и в Финляндии».

Нужный момент наступил буквально через месяц — 27 января 1918 года в Финляндии началась «пролетарская революция». Впрочем, большевистские лидеры и не скрывали своих целей. Так, 29 января нарком по военным делам Н. Подвойский заявил в беседе с официальным представителем Финляндии, что дал указание направить помощь финским красногвардейцам и намерен поступать так и впредь. Однако большинство финнов не поддержали местных коммунистов, и в стране началась гражданская война. О накале боев свидетельствует обращение полевого оперативного штаба российских войск в Финляндии к командующему Петроградским военным округом, в котором, в частности, говорилось: «Просим немедленно прислать войска Красной гвардии, броневой вагон, бронеавтомобиль, 50 пулеметчиков и артиллеристов на 4 орудия»[38].

В конце февраля 1918 года, когда исход борьбы еще был неясен, большевики попытались надавить на Финляндию с другой стороны. С этой целью 1 марта находящуюся в Петрограде финскую официальную делегацию заставили подписать «Договор между Российской и Финляндской социалистическими республиками», причем слово «социалистическая» было финнам навязано без согласования с правительством Свинхувуда. С советской стороны договор подписали В. Ленин, Л. Троцкий, И. Сталин и нарком почт и телеграфов левый эсер П. Прошьян. Но, как уже говорилось, предстоящая советизация Финляндии была встречена большинством населения страны в штыки. Более того, их поддержало финское население Петроградской губернии, которое с марта 1918 года регулярно восставало против Советской власти. В результате к концу апреля 1918 года правительственные части при помощи германских войск под командованием генерала фон Гольца разбили отряды финской Красной гвардии. А в мае лидеры финских коммунистов и часть финских красногвардейцев были вынуждены бежать в Петроград. Всего же к лету 1918 года в Петроградской губернии находилось более 5000 «красных финнов».

Решающую роль в разгроме финских коммунистов и их вооруженных отрядов сыграл генерал-лейтенант царской армии Маннергейм, ставший позднее национальным героем Финляндии. Барон Карл-Густав Маннергейм родился в 1867 году в Финляндии в семье выходцев из Швеции. Он получил прекрасное образование в кадетском корпусе в Ха-мина, Гельсингфорском лицее и Николаевском кавалерийском училище в Петербурге, после чего в 1889 году был направлен в 15-й Александрийский драгунский полк, дислоцированный в Царстве Польском. Через год он был переведен в Кавалергардский полк в Петербург, а уже в 1903 году ротмистр Маннергейм становится командиром образцового эскадрона в кавалерийском училище. Интересную характеристику Маннергейма того времени оставил известный царский, а затем советский генерал А. Игнатьев, в 1895 году начавший службу в конной гвардии. В своей книге «Пятьдесят лет в строю» он пишет:

«Непосредственным моим начальником оказался поручик барон Маннергейм, будущий душитель революции в Финляндии. Швед по происхождению, финляндец по образованию, этот образцовый наемник понимал службу как ремесло. Он все умел делать образцово и даже пить так, чтобы оставаться трезвым. Он, конечно, в душе глубоко презирал наших штатских в военной форме, но умел выражать это в такой полушутливой форме, что большинство так и принимало это за шутки хорошего, но недалекого барона. Меня он взял в оборот так же умело и постепенно доказал, что я, кроме посредственной верховой езды да еще, пожалуй, гимнастики, попросту ничего не знаю».

Когда началась русско-японская война, Маннергейм добровольцем пошел на фронт, где его произвели в подполковники и определили в 52-й Нежинский драгунский полк. Во время боев он прославился как специалист по конной разведке. Так, в начале 1905 года в окрестностях Мукдена он провел со своими драгунами сложную рекогносцировку, за что получил чин полковника. А в конце войны он занимался сбором сведений о японцах на территории Маньчжурии.

После окончания войны Маннергейма, как специалиста по разведке, по указанию Генштаба направляют в военно-научную экспедицию по странам Центральной Азии. Целью экспедиции было картографирование малоизвестных тогда в Генштабе территорий и выяснение военно-политического положения на китайской территории, граничащей с Россией. Согласно «легенде», он должен был заниматься научными исследованиями в составе экспедиции французского профессора П. Пэллио.

11 августа 1906 года Маннергейм в сопровождении 40 казаков пересек российско-китайскую границу в районе Оши и, отделившись от французской экспедиции, проехал Внутреннюю Монголию, китайские провинции Синьцзян и Шаньси, достиг Пекина, а оттуда перебрался в Японию. В ходе экспедиции Маннергейм занимался не только картографированием, но и проводил этнографические и антропологические исследования. Так, он первым из европейцев беседовал с таинственным тогда далай-ламой и даже получил от него разрешение сделать фотографии сцен богослужения буддийских монахов.

Вернувшегося в 1908 году из экспедиции Маннергейма производят в генерал-майоры свиты Его Величества, а затем назначают командиром гвардейского Его Величества Уланского полка. В дальнейшем он командовал дивизией и корпусом, принимал участие в Первой мировой войне. Но после февральской революции, когда революционная анархия захлестнула армию, Маннергейм принимает решение уйти с русской службы и подает прошение об отставке. 9 сентября 1917 года генерал-лейтенант Маннергейм был официально отстранен от командования корпусом и зачислен в резерв, после чего немедленно уехал в Финляндию.

Снова одеть генеральский мундир Маннергейму пришлось в феврале 1918 года, когда его избирают главнокомандующим финской армии и поручают разогнать отряды финской Красной гвардии. Маннергейм успешно справился с этой задачей, а затем вновь ушел в отставку.

Впрочем, она была недолгой. Дело в том, что в мае 1918 года финляндское правительство пригласило править страной немецкого принца Фридриха Карла Гессенского. Но его коронация так и не состоялась — Германия к тому времени потерпела поражение в Первой мировой войне, а кайзер отрекся от престола.

И тогда финны вручили власть генералу Маннергейму. Ему присваивается звание правителя Финляндии для того, чтобы он в этом качестве выработал основы будущего государственного строя и добился дипломатического признания Финляндии ведущими западными странами. Маннергейм успешно справился и с этими задачами, после чего на первых президентских выборах, состоявшихся в июле 1919 года, правые партии выдвинули его своим кандидатом по пост главы государства. Но президентом он в этот раз не стал, проиграв представителю социал-демократов Карлу Стольбергу.

Однако от активной политической жизни Маннергейм не отошел, и уже в октябре 1919 года, будучи командующим финскими вооруженными силами, обратился с письмом к правительству, в котором призвал организовать военный поход против Советской России. Аргументы Маннергейма были следующие: большевики сейчас слабы как никогда, защитить Петроград они не смогут, необходимо действовать и т. д. В своих мемуарах он так писал о причинах этого своего предложения:

«Я считал, что Финляндия не имела причин оставаться в стороне от общей борьбы с большевизмом и способствовала бы приходу к власти в России здравомыслящего правительства. Такая бы услуга стала бы основой для будущих дружеских отношений».

Но правительство не последовало призывам Маннергейма, так как о его письме стало известно широкой общественности Финляндии, которая отнеслась к предложению генерала крайне негативно. Разумеется, о письме Маннергейма узнали и в Советской России, что привело к неожиданным последствиям. Дело в том, что хотя Финляндия и Россия с мая 1918 года находились в состоянии войны, уже началась подготовка мирных переговоров, закончившихся 14 октября 1920 года подписанием Тартуского мирного договора. Но заключение мира с Финляндией грозило финским коммунистам и красногвардейцам, вынужденным скрываться в Петрограде, крушением их планов возвращения на родину. Поэтому руководители военной организации компартии Финляндии выступили с предложением ликвидировать Маннергейма, посмевшего угрожать колыбели революции. При этом они рассчитывали, что после убийства Маннергейма переговоры с Финляндией будут сорваны, а значит останется возможность продолжить войну «до полной победы финского пролетариата».

Предложение финских коммунистов ликвидировать Маннергейма поддержали руководители. Петроградской ЧК и Петроградского военного округа, которые, будучи прекрасно осведомлены о слабой пока еще боеспособности Красной Армии, серьезно опасались финской интервенции. А о том, что она вполне возможна, они знали из данных разведки. Так, в донесениях резидента Особого отдела ВЧК в Финляндии, направленных в Петроград в конце 1919 — начале 1920 года, говорилось:

«Финляндцы-белогвардейцы закупают в Германии оружие, прибыло 2 парохода с патронами и гранатами. Финские военные власти заказали в Англии 3 легких крейсера и покупают у нее же 8 миноносок из германских. Прибыло 2 английских крейсера… Лихорадочно вооружается белая гвардия, еще сегодня прибыл пароход с автомобилями, пулеметами и тракторами. Выгружено 16 грузовых автомобилей марки „Бенц“. Пулеметы увезли части охранных дружин. Ожидается мобилизация офицерского и врачебного резерва, но это якобы для проверки гибкости военного аппарата. Сами финны не очень склонны идти на Питер, но офицерство кричит на всех перекрестках „дайте Маннергейма и мы возьмем наш Питер обратно“. Солдаты иного мнения».

«Генерал Маннергейм — душа антибольшевистского блока, это ясно по странному посещению его всеми реакционными элементами России…

Генерал вообще пользуется несказанной любовью буржуазии, хотя левая печать ведет компанию против его политики. Правая рука (Маннергейма) генерал Ветцель считается сторонником захвата Петрограда, и в этом направлении ведется работа. Опять русские белые предпринимают при поддержке Антанты наступательную компанию против Сов. России. Во главе компании встали генералы Глазенап, Владимиров, Краснов и Семенов (Симбирский). Их делегация выехала в Париж, Лондон и Берлин. Авалов, собирая силы в Германии, находится в контакте с командованием бывшей Северной армии. Новая антисоветская армия вербуется из германских солдат, офицеры будут русские. Финансируют эту армию англо-французские милитаристы. На русско-финские мирные переговоры смотрят как на передышку, а пока представители Финляндии говорят во Франции о компенсации за участие в захвате Питера»[39].

В конце 1919 года операция по ликвидации Маннергейма была утверждена. Деньги и оружие для ее проведения выделил военный комиссариат Петрограда и ПетроЧК, а ее непосредственное исполнение возложили на Военную интернациональную школу, где в то время обучалось около полутора тысяч финских красногвардейцев. Планирование операции было поручено комиссару школы Эйно Рахья.

Вскоре группа террористов была подобрана. Возглавил ее выпускник школы 1919 года финн Александр Векман. Убежденный большевик, он родился в Петербурге, где до революции работал токарем на одном из заводов. С начала Гражданской войны он воевал в рядах Красной Армии, а после окончания Военной интернациональной школы командовал батареей на границе с Финляндией в местечке Валкеасаари.

Кроме него в группу вошли еще семь финских краскомов, окончивших школу вместе с Векманом — Александр Суокас, Карл Сало, Вяйно Луото, Эмиль Куутти, Яльмар Фореман, Александр Энтрох и Ангти Поккинен. И хотя Векман всех их знал и полностью им доверял, конечная цель операции держалась от членов группы в секрете.

В январе 1920 года операция вступила в практическую фазу Первым нелегально перебрался в Финляндию Энтрох, в задачу которого входила подготовка группы обеспечения из числа местных жителей и организация базы для остальных боевиков. Вскоре им был привлечен к операции слесарь Теодор Сядервирте, ставший главным помощником террористов, и рабочий Антон Лонка. Тем временем другой член группы, Куутти, получил задание перебросить в Финляндию оружие. Первоначально для проведения теракта планировалось использовать пулемет, но потом от этой идеи отказались и остановились на легком стрелковом оружии.

В марте 1920 года в Финляндию направились Векман, Суокас и Сало. Имея при себе фальшивые документы и крупную сумму денег, они ночью по льду переправились из Кронштадта в район поселка Инно, а оттуда порознь на попутных телегах и пешком отправились в Хельсинки. Там на квартире Сядервирте, находившейся на улице Силгасааренкату, члены группы встретились и разделили деньги. Но о том, что им предстоит убить Маннергейма, они узнали от Векмана только во время второй встречи, которая состоялась 1 апреля. Тогда же были обсуждены сведения о привычках генерала, маршрутах его передвижений и системе охраны, которые были получены от группы обеспечения. Было решено убить Маннергейма 4 апреля в городе Тампере (в то время Таммерфорс) во время парада шюцкора (финской Белой гвардии). Исполнителя акции выбрали по жребию. Им стал Сало.

На следующий день Векман, Суокас и Сало поодиночке отправились в Тампере, где 3 апреля встретились в кафе на улице Хяменкату. Во время встречи Векман передал Сало крупнокалиберный кольт и сообщил, что стрелять придется на этой же улице, когда Маннергейм, следуя верхом во главе колонны шюцкора, поравняется с террористом. Что же касается Векмана и Суокаса, то они, вооруженные кольтом и вальтером, должны были подстраховывать Сало, находясь недалеко от него. После уточнения всех деталей члены группы обошли город, тщательно осматривая пути отхода с места теракта.

4 апреля 1920 года, в первый день Пасхи Маннергейм, приветствуемый толпами горожан, возглавил парад. Будучи верхом, он возвышался над толпой и представлял собой удобную мишень для террористов. Но когда он проследовал по улице Хяменкату и оказался около Сало, выстрела не последовало. Как выяснилось впоследствии, тот просто струсил. Векман и Суокас также не смогли произвести выстрелы, так как потеряли в толпе Сало и упустили удобный момент.

На следующий день, 5 апреля, Сало, не встретившись со своими товарищами, вернулся в Хельсинки. А 6 апреля туда же приехали Векман и Суокас. Их встреча носила бурный характер — Векман называл Сало жалким трусом и грозил пустить ему пулю в лоб, если тот на очередном параде, который должен был состоятся в Хельсинки 13 апреля, не убьет Маннергейма или военного министра Финляндии Бруно Яландера, за которым группа обеспечения также вела постоянное наблюдение.

Но и на этот раз у Сало не хватило духа осуществить задуманное. Вечером после парада он пришел на квартиру к Сядервирте, отдал ему оружие и, не дожидаясь Векмана, попытался скрыться где-нибудь в Финляндии, так как возвратиться в Россию он, естественно, не мог.

Однако исчезнуть ему не удалось, и 23 апреля он был арестован финской полицией. В Петрограде же о неудаче покушения узнали из донесения резидента Особого отдела ВЧК от 20 апреля, в котором говорилось:

«В Таммерфорсе было подготовлено покушение на Маннергейма, коммунист с ручной бомбой подошел на 10 шагов к генералу, но бомбу не бросил, потеряв самообладание. Бросившись бежать, он скрылся в толпе и не пойман»[40].

После бегства Сало план покушения на Маннергейма рухнул окончательно, и члены группы приняли решение покинуть Финляндию. Векман, Суокас, Сядервирте и Лонка направились в Россию. Но им не повезло — 21 апреля они были арестованы полицией в поезде Хельсинки-Выборг. К Фореману и Луото судьба была более благосклонной и они благополучно прибыли в Петроград. Что касается Энтроха, Куутги и Поккенена, то они решили осесть в Финляндии. Пользуясь старыми связями, они смогли не привлекая внимания полиции остаться в стране. Более того, в июле-августе 1920 года Поккенен побывал в Петрограде и получил инструкции относительно дальнейшей нелегальной деятельности.

12 ноября 1920 года в городе Турку состоялся процесс над арестованными террористами. Суд приговорил Векмана к 12 годам и Сало к 10 годам тюремного заключения «за участие в тайном антигосударственном заговоре, за измену государственному строю и родине».

Подготовка покушения на Маннергейма подсудимым не инкриминировалась, так как оно не состоялось. Суокас был приговорен к 6 годам тюрьмы. Он обвинялся в тех же преступлениях, за исключением измены родине. Вину Лонка суду доказать не удалось, и он был оправдан.

Что же касается Сядервирте, то он стал активно сотрудничать со следствием и дал показания на своих товарищей, за что был освобожден от судебной ответственности. Но на свободе он пробыл недолго и вскоре погиб в результате взрыва гранаты, брошенной Энтрохом. При этом были ранены двое прохожих, один из которых скончался в больнице. По данному факту полиция провела расследование и довольно быстро задержала Энтроха, Куутти и Лонка. Суд приговорил их за совершенные убийства, а также подготовку к убийству, измену родине и попытку свержения государственного строя к пожизненному заключению.

Впрочем, не все участники этой истории отбыли положенные сроки заключения. Так, 5 июля 1921 года Суокас совершил вместе с еще 6 заключенными побег из тюрьмы города Тампере и благополучно добрался до Петрограда. А 18 июня 1926 года оказались на свободе Векман и Энтрох. Их и еще шесть финнов и двух русских по тайному соглашению между СССР и Финляндией обменяли на финских белогвардейцев, находившихся в советских тюрьмах.

Так закончилась попытка покушения на генерала Маннергейма. Ее неудача связана, возможно, не только с трусостью главного исполнителя, но и с тем, что в ПетроЧК на высоких постах действовал агент иностранной разведки. Об этом свидетельствует ряд документов, находящихся в архиве Гуверовского университета (США), в одном из которых, в частности, говорится:

«В настоящее время в Финляндии находится около 40 специальных агентов большевиков. Многие из них женщины… Они перевозят документы туда и сюда… На днях большевиками направлена в Финляндию женщина, которая должна осуществить покушение на ген. Маннергейма. Женщина эта должна войти в контакт с двумя красными финнами»[41].

Что же касается политических результатов этой неудавшейся акции, то они были крайне неблагоприятны для Москвы. Прежде всего финское правительство было крайне возмущено подобным актом международного терроризма. Не заявляя об этом публично, оно уже в июне 1920 года стало оказывать поддержку оружием образованной год назад на Карельском перешейке т. н. Северной Ингермандландской республике. В частности, ей было передано 4 орудия для формирования артиллерийской батареи. Когда же после подписания в октябре 1920 года Тартуского договора республика была ликвидирована, финны начали тайно поддерживать «Ухтинское правительство» в Советской Карелии, просуществовавшее аж до середины 1922 года. Кроме того, на территории Финляндии до 1945 года активно действовали антисоветские белоэмигрантские организации, на что финское правительство закрывало глаза. Но самое главное, финны долгое время опасались всевозможных провокаций со стороны СССР, что в конце концов привело к печально известной Зимней войне, и к союзу Финляндии с гитлеровской Германией во время Второй мировой войны.

Ликвидация генерала Дутова

Убийство посла фон Мирбаха и покушение на генерала Маннергейма можно считать в определенном плане самодеятельностью, разрозненными разовыми акциями, не имеющими единого плана и четко определенной политической задачи. К тому же они были совершены в ходе Гражданской войны, когда Ленин и его соратники не были уверены в том, что смогут удержать власть. Но и после победы в Гражданской войне у большевиков не прибавилось уверенности в прочности своего положения. Огромная страна была разорена, повсюду царили голод и разруха, а значительная часть российского крестьянства и рабочего класса, поддерживая Советы, все определеннее выражала свой протест против нарастающей монополии большевиков на власть. При этом наряду с экономическими требованиями (свобода торговли, равное распределение продуктов и т. п.) ими выдвигались политические лозунги (свобода слова и печати, равноправие всех политических партий, перевыборы в Советы на многопартийной основе), затрагивающие основы большевистского режима. В результате по всей России то и дело поднимались вооруженные выступления против большевиков, из которых наиболее опасными для них были крестьянское восстание в Тамбовской губернии (август 1920 — сентябрь 1921 года) и Кронштадтское восстание в марте 1921 года.

Не меньшую опасность для московского руководства представляли противники, оказавшиеся после Гражданской войны за границей. Лидеры проигравших политических партий и руководители белого движения не желали мириться со своим поражением и всеми доступными средствами собирались продолжать борьбу, и это Ленин его соратники прекрасно осознавали, тем более, что сами пришли к власти из эмиграции. По данным Лиги Наций всего Россию после революции покинуло около 1 млн. 160 тыс. беженцев, и около четверти из них являлись бойцами белых армий. И хотя наиболее крупным из этих вооруженных формирований были части генерала Врангеля (около 40 тыс. чел.), наибольшую и первоочередную опасность для Москвы представляли не они, а белые отряды, укрывшиеся в Северном Китае.

Всего в Китай (главным образом в Маньчжурию, Синьцзян и Шанхай) в 1919–1920 годах бежало около 70 тыс. чел., из них в составе вооруженных отрядов Б. Анненкова, А. Дутова, Г. Семенова, А. Кайгородова, Р. Унгерна и других — не более 10 тыс. Но в виду целого ряда причин (географическое положение, значительная протяженность границы, относительно небольшая численность населения в приграничных с Китаем районах и непопулярность там советской власти, слабость местной китайской администрации и т. д.) белые командиры в своем большинстве смогли не только целиком сохранить свои подразделения, но и сразу же приступить к конкретным действиям против Советской России. Из них наиболее активен был генерал-майор А. Дутов, нашедший прибежище в Синьцзяне.

Александр Ильич Дутов родился в 1879 году. В 1889 году он поступил в Неплюевский кадетский корпус в Оренбурге, по окончанию которого продолжил военное образование в Николаевском кавалерийском училище.

Офицерскую службу Дутов начал в 5-м саперном батальоне, а в 1904 году поступил в Николаевскую военную академию, которую закончил по первому разряду. После окончания академии Дутов перевелся в Оренбургское казачье войско и получил должность преподавателя в Оренбургском казачьем училище. Одновременно, являясь действительным членом Оренбургской ученой комиссии, он занимался собиранием и изучением документов, связанных с пребыванием в Оренбурге А.С. Пушкина. В 1912 году Дутов был произведен в чин войскового старшины (подполковника). В годы Первой мировой войны он командовал 1-м Оренбургским казачьим полком, был ранен, дважды контужен и на время лишился зрения и слуха. Что же касается политических взглядов Дутова, то их он изложил в интервью Сибирскому телеграфному агентству следующим образом:

«Я люблю Россию, в частности свой оренбургский край, в этом вся моя платформа. К автономии областей отношусь положительно, и сам я большой областник. Партийной борьбы не признавал и не признаю. Если бы большевики и анархисты нашли действительный путь спасения и возрождения России, я был бы в их рядах. Мне дорога Россия, и патриоты, какой бы партии они не принадлежали, меня поймут, как и я их. Но должен сказать прямо: „Я сторонник порядка, дисциплины, твердой власти, а в такое время, как теперь, когда на карту ставится существование целого огромного государства, я не остановлюсь и перед расстрелами. Эти расстрелы не месть, а лишь крайнее средство воздействия, и тут для меня все равны, большевики и не большевики, солдаты и офицеры, свои и чужие…“»[42].

В октябре 1917 года, незадолго до захвата власти в Петрограде большевиками, войсковой круг Оренбургского казачьего войска образовал оренбургское войсковое правительство и вручил атаманскую булаву Дутову, осенью выбранному председателем общероссийского «Совета союза казачьих войск». После этого поддерживающий Временное правительство Дутов решил одним ударом покончить с Советами, где большинство имели коммунисты. Он потребовал от большевиков немедленно покинуть Оренбург, но получил следующий ответ:

«1. Будут расстреляны все офицеры, юнкера и белогвардейцы, арестованные Революционным Комитетом, независимо от степени их личной вины.

2. За каждого убитого красноармейца или другого представителя Советской власти будет расстреляно десять представителей оренбургской буржуазии…

4. Все станицы, которые добровольно не сдадут в течение трех дней со дня опубликования настоящего ответа все имеющееся у них оружие, будут подвергнуты артиллерийском обстрелу.

Оренбургский военно-революционный штаб»[43].

Получив такой ответ, Дутов в ночь с 6 на 7 ноября отдал приказ арестовать «за призывы к восстанию против Временного правительства» шестерых наиболее видных большевиков Оренбурга, в том числе и председателя Совета рабочих и солдатских депутатов А. Коростелева. Затем, подавив силой выступления против созданного им «Комитета спасения», Дутов стал командующим Оренбургским военным округом. Однако удержать власть в Южноуралье Дутову не удалось. Уже в январе 1918 года красногвардейские отряды нанесли частям Дутова тяжелое поражение, после чего тот был вынужден отступить в Верхнеуральск, где впоследствии присоединился к Колчаку, которого признал Верховным правителем России.

В дальнейшем на протяжений всей Гражданской войны Дутов последовательно и упорно боролся против Советской власти. К лету 1919 года его армия, в которую были мобилизованы мужчины возрастом от 18 до 55 лет, насчитывала 42 конных, 4 пеших полка, 16 артиллерийских батарей и представляла мощную военную силу, спаянную железной дисциплиной. Так что нельзя согласиться с председателем РВС Л. Троцким, позднее утверждавшим, что «Дутов выступал как атаман полуразбойничьей конной шайки».

Но Красная Армия в конце концов взяла верх над своими противниками и нанесла им сокрушительное поражение. Не избежал этой участи и Дутов. В начале 1920 года, после крушения правительства Колчака, его отряды были окончательно разбиты, а их остатки включены в Отдельную Семиреченскую армию под командованием атамана Б. Анненкова. Вместе с Анненковым Дутов в середине марта 1920 года перешел китайскую границу, но после кровавого инцидента у перевала Сельке (подробнее об этом в главе об Анненкове) дутовцы отделились от анненковцев и расположились сначала в городе Чугучаке и его окрестностях, а в конце апреля перебрались в крепость Суйдун под городом Кульджа.

Оказавшись в эмиграции, Дутов не сложил оружие, а продолжал совершать набеги на советскую территорию и засылать туда свою агентуру. Так, в июне 1920 года он поддержал антибольшевистские выступления гарнизона города Верного (ныне Алма-Ата). В ноябре того же года он организовал восстание 1-го батальона 5-го пограничного полка, дислоцированного на границе с Синьцзянем. Все началось 5 ноября, когда пограничники под началом командира батальона бывшего царского офицера Д. Кирьянова, входившего в подпольную антисоветскую организацию, возглавляемую агентом Дутова Демченко, захватили власть в городе Нарыне. Арестовав и расстреляв всех местных руководителей-коммунистов, восставшие открыли границу с Китаем и провозгласили лозунги: «Долой коммунистов!», «Народная власть», «Свобода торговли». Из Нарына восставшие двинулись на Пишпек и Токмак. Но 16 ноября повстанцы были разбиты посланным на их усмирение полком Особого назначения ВЧК, после чего те из них, кто остался в живых, 19 ноября бежали в Синьцзян.

В том же 1920 году Дутовым была создана подпольная офицерская организация в Верном во главе с Александровым. В нее также входили бывшие офицеры Воронов, Покровский, Сергейчук, Кувшинов и казачий полковник Бойко. Все они сумели устроиться на работу в областной военкомат. К сентябрю 1920 года подпольщики организовали большое число антисоветских боевых групп в Верном и ряде казачьих станиц области. Так, в Верном действовало около 50 участников заговора, проникших на важные военные объекты (полевой и общий телеграф, радиостанцию, облревком и некоторые воинские части), в Б. Алма-Атинской станице боевая группа насчитывала 80 хорошо вооруженных бойцов, в Талгape — 250, в Надеждинской — 200, в Тюргене — 80, в Джаланаше — 50. Заговорщики разработали план сосредоточения вооруженных групп и продвижения их к Верному, и согласовали его с Дутовым, отряд которого должен был в назначенный срок перейти китайскую границу и соединиться с ними на советской территории. Далее восставшие собирались захватить крепость в Верном, разоружить воинские части, разгромить областную ЧК и Особый отдел. Однако заговор был своевременно раскрыт благодаря тому, что сотрудники ЧК получили данные о подозрительных тайных собраниях в домах казаков станицы Надеждинской Романа Шустова и Антона Есютина. За ними было установлено круглосуточное наблюдение, и в результате к концу сентября чекистам удалось полностью раскрыть и ликвидировать заговор.

В начале 1921 года Дутов предпринял попытки объединить все находившиеся в Северном Китае белогвардейские отряды. Кроме того, он установил контакты с генералом Врангелем, среднеазиатскими басмачами, представителями иностранных (в частности, английской) разведок. Так, еще в октябре 1920 года он направил следующее письмо командиру ферганских басмачей Иргашу:

«Еще летом 1918 г. от Вас прибыл ко мне в Оренбург человек с поручением от Вас — связаться и действовать вместе. Я послал с ним Вам письмо, подарки: серебряную шашку и бархатный халат в знак нашей дружбы и боевой работы вместе. Но, очевидно, человек этот до Вас не дошел. Ваше предложение — работать вместе — мною было доложено Войсковому правительству Оренбургского казачьего войска, и оно постановлением своим зачислило Вас в оренбургские казаки и пожаловало Вас чином есаула. В 1919 г. летом ко мне прибыл генерал Зайцев, который передал Ваш поклон мне. Я, пользуясь тем, что из Омска от адмирала Колчака едет миссия в Хиву и Бухару, послал с ней Вам письмо, халат с есаульскими эполетами, погоны и серебряное оружие и мою фотографию, но эта миссия, по слухам, до Вас не доехала. В третий раз пытаюсь связаться с Вами. Ныне я нахожусь на границе Китая и Джаркента в г. Суйдун. Со мной отряд всего до 6000 человек. В силу обстоятельств оружие мое сдано Китайс. Правительству, и теперь я жду только случая ударить на Джаркент. Для этого нужна связь с Вами и общность действий. Буду ждать Вашего любезного ответа. Шлю поклон Вам и Вашим храбрецам.

Атаман Дутов.

1 октября 1920 года.

№ 732, ставка Суйдун, Китай»[44].

Получив сведения о замыслах Дутова, в Москве принимают решение нейтрализовать атамана и поручают выполнение этой операции Реввоенсовету Туркестанского фронта. Тот, в свою очередь, возлагает данную задачу на Регистрационный (разведывательный) отдел штаба Туркестанского фронта. Непосредственно похищением Дутова занимался заведующий Джаркентским пунктом Региструпра РККА В. Давыдов, который подчинялся начальнику Верненского отделения Региструпра Пятницкому. Позднее к операции подключились и чекисты. Полномочный представитель ВЧК в Туркестане Я. Петерс поставил перед местными чекистами — начальником Семиреченской областной ЧК Ф. Эйхмансом, начальником Джаркентской уездной ЧК Суворовым и его заместителем Крейвисом — задачу по оказанию сотрудникам военной разведки всемерной помощи в похищении атамана и выводе его на советскую территорию. О значении, которое придавалось этой операции, говорит тот факт, что Наркомфин выделил на ее проведение 20 тысяч рублей царскими золотыми десятками.

В ходе подготовки похищения Дутова в его окружение был внедрен сотрудник джаркентской милиции Касымхан Чанышев, потомок ханского рода и офицер (по другим данным, купец — авт.), до революции возглавлявший местные органы правопорядка. Он имел родственников в Синьцзяне и мог появиться там, не вызвав подозрений. Прибыв в Кульджу, Чанышев установил контакт с другом детства полковником Аблайхановым, служившим у Дутова переводчиком, и через него добился встречи с атаманом. В ходе состоявшегося разговора Чанышев представился Дутову как недовольный советской властью и предложил свои услуги для работы на советской территории. Трудно понять, почему отличавшийся подозрительностью Дутов поверил Чанышеву. Но как бы там ни было, он дал ему задание вернуться в Джаркент и приступить к подготовке вооруженного восстания, посылая в Суйдун подробную информацию о положении дел. По ходу развития операции к ней были привлечены еще несколько агентов. Так, в качестве связного между Чанышевым и Дутовым выступал Махмуд Ходжамиаров, которого часто сопровождали Азыз Ашурбакиев, Кудек Баймысаков и Юсуп Кадыров, таким образом получившие возможность бывать в штаб-квартире Дутова.

Однако со временем Дутов начал подозревать Чанышева в двойной игре, и тот уже не мог свободно приезжать в Суйдун. Между тем в Джаркенте требовали немедленно похитить или ликвидировать атамана. В начале января 1921 года с Чанышева взяли расписку о том, что он в десятидневный срок обязан выполнить задание по ликвидации Дутова, а в противном случае будет расстрелян сам. После этого 6 января Чанышев в сопровождении двух человек отправляется в Суйдун. Но в это время произошло восстание Маньчжурского полка в Куре, в результате чего Суйдун находился под усиленной охраной, а значит проведение операции было невозможно. Вернувшегося ни с чем Чанышева 14 января вместе с помощниками арестовали и поместили в арестантский дом при джаркентской горЧК, где объявили о скором расстреле. Ошеломленный Чанышев умолял предоставить ему еще один шанс. В конце концов по решению РВС Туркестанского фронта такая попытка была ему дана, но при условии, что он оставит 10 заложников из числа родных, которые будут казнены, если задание не будет выполнено в течение недели.

В ночь с 31 января на 1 февраля Чанышев вновь отправляется в Суйдун. Согласно разработанному плану Ашурбакиев и Кадыров должны были находиться с лошадьми у ворот крепости. Ходжамиаров с письмом от Чанышева должен был пройти к Дутову, а Баймысаков — убрать часового, стоявшего у дверей квартиры Дутова. Предполагалось, что передавая письмо, Ходжамиаров ударом по голове оглушит Дутова, а затем вместе с Баймысаковым засунет в мешок и отнесет к ожидающим с лошадьми наготове Ашурбакиеву и Кадырову Если же кто-нибудь из окружения Дутова заинтересовался бы содержанием мешка, то участникам операции следовало говорить, что они несут полученные воззвания к восстанию. Сам Чанышев должен был находиться недалеко от караульного помещения и в случае необходимости открыть огонь и задержать караульных.

6 февраля 1921 года задействованные в операции агенты прибыли в Суйдун. Первоначально все развивалось по плану. Войдя к Дутову, Ходжамиаров передал ему письмо Чанышева следующего содержания:

«Господин атаман, хватит нам ждать, пора начинать. Все сделал. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем.

Ваш Чанышев»[45].

Когда Дутов начал читать письмо, Ходжамиаров оглушил его и позвал Баймысакова, который к тому времени успел убрать часового.

Но тут в комнату неожиданно вошел адъютант Дутова, заметивший отсутствие у двери часового. Увидев, что Ходжамиаров и Баймысаков пытаются запихнуть находящегося без сознания Дутова в мешок, он попытался выхватить оружие, но был убит выстрелившим раньше Баймысаковым. В это время Ходжамиаров, видя, что похитить Дутова не удастся, выстрелом в упор убил атамана. Впрочем, существует и другая версия убийства Дутова, основанная на следующих воспоминаниях Ходжамиарова:

«Когда я зашел, Дутов сидел за столом и что-то читал. Я низко поклонился, подошел к столу и левой рукой подал ему записку. Он сухо поздоровался со мной и стал читать ее. Атаман не пригласил меня сесть, как делал раньше. Было видно, что он не в духе. Прочитав записку, он строго спросил:

— А где Чанышев?

— Он, — ответил я, — не смог приехать сам, ушиб сильно ногу и ожидает вашу милость у себя в доме.

— Это что еще за новости? — резко сказал атаман, и не успел я сообразить, что ответить, как он повернулся к сидевшему в противоположном углу за маленьким столиком адъютанту и крикнул: „Взять его“. Тот бросился ко мне, а я выхватил револьвер и выстрелил сначала в Дутова, потом прямо в лоб подскочившему ко мне адъютанту. Падая, тот свалил подсвечник с горящей свечей прямо на атамана. Увидев, что атаман еще ворочается и стонет, я выстрелил в него второй раз и бросился в дверь»[46].

Услышав выстрелы, находящиеся в караульном помещении казаки поспешили на помощь Дутову, но были обстреляны Чанышевым. В это время Ходжамиаров и Баймысаков выпрыгнули в окно и бросились к воротам крепости, где их с ждали с лошадьми Ашурбакиев и Кадыров. Задержать их никто не сумел и вскоре все агенты, принимавшие участие в операции, оказались на советской территории. 7 февраля они уже были в Джаркенте, а 11 февраля из Ташкента в Москву на Лубянку и председателю Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК, члену РВС Туркестанского фронта Г. Сокольникову ушла телеграмма следующего содержания:

«Телеграмма Шифром вх. ВЧК № 12/2—21 г.

Москва ВЧК копия Сокольникову В дополнение посланной вам телеграммы сообщаю подробности: посланными через джаркентскую группу коммунистов шестого февраля убит генерал Дутов и его адъютант и два казака личной свиты атамана при следующих обстоятельствах. Руководивший операцией зашел квартиру Дутова, подал ему письмо и, воспользовавшись моментом, двумя выстрелами убил Дутова, третьим адъютанта. Двое оставшихся для прикрытия отступления убили двух казаков из личной охраны атамана, бросившихся на выстрелы в квартиру. Восьмого февраля после панихиды трупы убитых отправлены Кульджу. Наши сегодня благополучно вернулись Джаркент. Ташкент, 11 февраля 1921 г. № 586. Уполномоченный представитель ВЧК Петерс»[47].

Копия этой телеграммы была направлена в ЦК РКП(б). Что касается участников операции по ликвидации Дутова, то позднее все они были награждены: Давыдов орденом Красного Знамени, а остальные — именными золотыми часами.

После ликвидации Дутова было решено полностью разгромить и остатки его отрада. Для этого 24 мая 1921 года по договоренности с китайским правительством части Красной Армии перешли границу и двинулись на лагерь дутовцев. Многие из них были взяты в плен и отправлены на советскую территорию. А над теми, кому удалось остаться в Синьцзяне, принял командование заместитель Дутова полковник Гербов. Правда, он тоже не задержался в Суйдуне и с частью отрада, оставив вместо себя в Кульдже начальника штаба полковника Паппенгута, перебрался в Туву (Народная республика Танну-Тува — признанное РСФСР независимое государство — авт.) и вместе с командиром так называемого Оренбургского отряда генерал-лейтенантом А. Бакичем попытался организовать борьбу против советской власти. Но в декабре 1921 года части Красной Армии перешли границу и разгромили отряд Бакича, который бежал в Монголию, где был взят в плен и выдан советским представителям. В мае 1922 года он и 16 его сподвижников, в том числе генерал И. Смольнин-Терванда и полковник Токарев, предстали перед Сибирским отделом Военной коллегии Верховного революционного трибунала и по его решению были расстреляны.

Такая же участь постигла и других командиров наиболее активных отрядов. Так, в августе 1921 года в Монголии частями Красной Армии совместно с монгольскими советскими войсками был разбит отряд барона Унгерна, а сам он через некоторое время был выдан чекистам предавшими его сподвижниками. 15 сентября 1921 года в Новониколаевске состоялось открытое судебное заседание Чрезвычайного революционного трибунала, который приговорил Унгерна к смертной казни. А в конце марта 1922 года в Горном Алтае был разгромлен отряд казачьего полковника Кайгородова. При этом он сам попал в плен и 10 апреля был убит при попытке к бегству.

Заканчивая разговор о ликвидации генерала Дутова и других командиров белых отрядов в Северном Китае и Монголии, следует отметить, что этим не только была стабилизирована обстановка у границы с Синьцзяном, но и было положено начало систематическим операциям советских спецслужб, направленным на физическое уничтожение руководителей белой эмиграции, представлявших видимую опасность для советского режима.

Бесславный конец Энвер-паши

Не менее сложной и опасной, чем на границе с Китаем, была для Москвы обстановка в Туркестане, включавшем в себя в то время пять областей (Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сыр-Дарьинскую и Ферганскую) и два монархических государства — Хивинское ханство и Бухарский эмират Несмотря на то, что в результате действий частей Красной Армии 26 апреля 1920 года в Хиве была провозглашена Хорезмская народная советская республика, а 5 октября в Бухаре — Бухарская народная советская республика, сопротивление советизации Туркестана продолжалось. Главной формой этого сопротивления стало басмачество[48].

Так, только в 1920 году по неполным данным басмачи разграбили 56 хлопкоочистительных заводов, около 153 тыс. пудов хлопка-сырца, 34,5 тыс! кип волокна, 17,5 тыс. пудов семян. Но во многом Москва была сама виновата в сложившемся положении, примером чему может служить деятельность в Туркестане Энвер-паши.

Биография одного из лидеров «младотурков» Энвер-паши, ставшего в 1921 году одним из предводителей басмачества в Туркестане, даже в настоящее время недостаточно изучена. Известно, что он родился 23 ноября 1881 года в Стамбуле в семье мелкого чиновника министерства общественных работ Ахмед-бея. Выбрав для себя военную карьеру, Энвер-бей начал службу младшим офицером в маленьком провинциальном гарнизоне в Македонии. Обстановка в те дни на окраинах Турции была сложная. Албанцы, болгары, греки, македонцы не желали более находиться под властью турок и вели против них партизанскую войну. В боях против партизанских отрядов смелый, энергичный и отличавшийся жестокостью капитан Энвер-бей сумел отличиться, за что был Досрочно произведен в майоры.

Но когда летом 1908 года начальник одного из гарнизонов в Македонии, сослуживец Энвера лейтенант Ниязи-бей, поднял восстание против султана, тот не замедлил присоединился к нему. В результате султан капитулировал, и к власти в Турции пришли члены партии «Иттихад ве терраки» («Единство и прогресс»), позднее получившие прозвище «младотурки». Участие в восстании круто изменило судьбу Энвера. После прихода к власти «младотурок» он был назначен военным атташе в Берлин, где приобрел обширные связи в немецких военных кругах и даже стал личным другом кайзера Вильгельма. В 1911 году Энвер-паша возвращается в Стамбул и почти сразу выезжает в Северную Африку, где началась итало-турецкая война. И хотя в этой войне Турция потерпела поражение, на карьере Энвер-паши это не отразилось: он получил чин генерала и продолжал оставаться одним из лидеров «младотурок».

«Звездный час» Энвер-паши наступил после поражения Турции в Первой балканской войне. 23. января 1913 года он во главе отряда офицеров ворвался на заседание правительства и заставил великого визиря обратиться к султану с просьбой об отставке всего кабинета. В результате он уже через год становиться лидером захватившего власть в стране «триумвирата» (Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша), главою партии «младотурок», военным министром и по совместительству начальником Генерального штаба. Тогда же Энвер сумел удачно решить и личные вопросы, став мужем племянницы султана. Но его триумф был коротким. Втянув Турцию в Первую мировую войну на стороне Германии, Энвер и «младотурки» просчитались. Страны Четверного союза потерпели в войне поражение, и после капитуляции Турции, подписанной в Мудросской бухте острова Лемнос 30 октября 1918 года, Энвер-паша и два других члена триумвирата были вынуждены бежать в Германию.

Оказавшись в первых числах ноября 1918 года в охваченной революцией Германии, Энвер-паша скоро понял, что его старым друзьям сейчас не до него. А когда в июне 1919 года турецкий трибунал заочно вынес членам триумвирата смертный приговор, он решается на неожиданный шаг — предлагает свои услуги Москве. Установив контакты с находившимся в Берлине Карлом Радеком, Энвер-паша выразил желание вместе с большевиками принять участие в освобождении народов Востока от ига колонизаторов Запада, и прежде всего Англии. В Москве предложение Энвер-паши, имевшего большой авторитет среди мусульман Востока, вызвало немалый интерес и вскоре с ним было заключено соглашение о сотрудничестве. Первым отправился в Советскую Россию Джемаль-паша, а оставшийся в Германии Энвер-паша объявил себя сторонником идей Коминтерна и в начале 1920 года опубликовал ряд статей, призывающих к борьбе с колонизаторами.

Тогда же Энвер-паша предпринял несколько попыток выехать в Советскую Россию. Но ему дважды не везло. Первый раз самолет, на котором он летел, совершил вынужденную посадку в Литве, и принятый за шпиона Энвер оказался в виленской тюрьме, откуда через два месяца после настойчивых просьб генерала фон Секта был депортирован обратно в Германию. Вторая попытка также была неудачной — он был арестован в Латвии и провел там в тюрьме три месяца. И лишь в августе 1920 года через Белосток, где находился в то время так называемый «Польревком», созданный во время войны с Польшей, он наконец добрался до Москвы. О том, что в это время Энвер-паша представлял для большевистского руководства огромный интерес, свидетельствуют телеграммы Ф. Дзержинского Ленину и члену РВС Западного фронта И. Смилге от 11 августа 1920 года. Ленину Дзержинский докладывал следующее:

«Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками и бывшим уже у нас летчиком Лео. Направляю их сегодня Смилге».

А Смилге была отправлена телеграмма такого содержания:

«Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками…

Направляю их Вам через Гродно. Ленин извещен»[49].

В Москве Энвер-паше и его «штабу» предоставили для проживания особняк князей Голицыных, а его так называемая «Миссия Али-бея» получила дипломатический статус, хотя никакого правительства реально не представляла. Более того, ему периодически выдавались ссуды в 500 тысяч немецких марок, которые использовались для содержания штаба, а также для поддержки действующей в Стамбуле политической организации «Каракол», находившейся под влиянием Энвера. В это же время Энвер-паша с помощью Радека установил контакты с рядом лиц в советском руководстве и побывал на приемах у Ленина, Л. Троцкого, Г. Зиновьева, Г. Чичерина, Э. Склянского, Л. Карахана.

Здесь необходимо отметить, что в то время в планах РКП(б) и Коминтерна Восток занимал важное место. Они намеревались объединить усилия пролетарского коммунистического движения в развитых капиталистических странах с национально-освободительным некоммунистическим движением на Востоке. В этой связи намечалось установить контакты с кемалистами в Турции и Амануллой-ханом в Афганистане, находившихся в конфликте с англичанами, и использовать Кабул и Туркестан (тогда автономная республика в составе РСФСР) в качестве плацдарма для наступления на Индию. О том, какое значение придавалось данному вопросу, можно судить по докладу полпреда РСФСР в Афганистане Ф. Раскольникова, в котором говорилось об «индийской работе» в первой половине 1922 года:

«Вопрос об освобождении Индии от британского владычества, как вопрос о крушении Британской империи, слишком многосторонний и важный для того, чтобы мы могли придавать Индийской революции второстепенное значение. Переломный период, в котором сейчас находится Индия, чреват слишком серьезными возможностями и открывает нам слишком далекие перспективы, чтобы мы могли закрывать на них глаза»[50].

Для выполнения задуманного прежде всего было необходимо реорганизовать афганскую армию. С этой целью еще в августе 1920 года в Кабул был направлен соратник Энвера, бывший морской министр Турции Ахмед Джемаль-паша, деятельность которого получила высокую оценку как в НКИД, так и в Региструпре РККА. Хотя при этом в отчете РО Туркестанского фронта за 1922 год говорилось, что влияние Джемаль-паши «чувствовалось в каждом мероприятии по организации, встречало вполне благоприятную почву д ля своей работы, но основные начала реорганизации армии, проводившиеся в связи с реформою всего политического строя страны, в окончательном виде еще не осуществлены. Недостаток интеллигентности и достаточного числа специалистов с высшем образованием, недостаточность денежных средств и свойственная Афганистану — восточной стране — медлительность отражаются на быстроте и успехах проводимой реформы в армии. Армия в ее настоящем виде еще не готова для боевых испытаний с современными армиями. Ни вооружение ее, ни подготовка бойцов и комсостава, ни снабжение не обеспечивают Афганармии боеспособности»[51].

Имя Джемаля связано с гибелью в Афганистане в январе 1921 года дипломата Н.З. Бравина. Этот малоизвестный эпизод недавно был описан московским историком В.Л. Генисом.

Николай Захарович Бравин родился в 1881 году в Симферополе в мещанской семье. После окончания факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета в 1904 году поступил на службу в МИД, со следующего года состоял в качестве драгомана (переводчика) в российских генеральных консульствах в Персии, в 1909–1913 годах — в генконсульстве в индийском городе Калькутте, а с 1913 года, после возвращения в Персию, — в Казвине, Сеистане и Хое, но уже в должности вице-консула. К 1917 году он дослужился до чина коллежского асессора и был награжден орденами св. Станислава 3-й степени и св. Анны 3-й степени, а также персидским, эфиопским и бухарским орденами. Отличаясь крайне склочным характером, постоянно конфликтуя с сослуживцами, Бравин одним из первых дипломатов после Октября 1917 года поддержал новый режим и стал первым советским дипломатическим представителем в Персии, но уже летом 1918 года был вынужден, под давлением англичан, покинуть Тегеран. Некоторое время он находился в Ташкенте, где внес свою лепту в групповую борьбу среди руководителей Туркестанской АССР, а затем выехал в Кабул, где летом 1919 года возглавил советскую дипломатическую миссию. Обиженный назначением на пост полпреда РСФСР в Афганистане Я.З. Сурица, Бравин вновь вступил в конфликт с другими советскими представителями в Кабуле, и даже дошел до того, что обращался к эмиру Аманулле с требованием выслать советского военного атташе Б.Н. Иванова, и напечатал в афганской газете заметку о якобы произошедшем в Москве аресте Ленина. Весь 1920-й год Наркомикдел в Москве и Туркестанская комиссия ВЦИК и Совнаркома в Ташкенте добивались возвращения Бравина из Кабула в РСФСР, а сам он также настойчиво ходатайствовал перед афганским правительством о выезде в Индию. В январе 1921 года после прибытия в Кабул английской миссии Бравин попытался установить связь с англичанами, после чего по требованию афганцев был выслан из Кабула в Индию. Вооруженная охрана из 7 человек сопровождала его до границы. Во время остановки в городе Газни Бравин был убит одним из охранников. В недавно рассекреченной телеграмме полпреда Сурица в НКИД в январе 1921 года говорится: «Первоначальное предположение разрешить ему въезд в Индию изменено (афганцами — авт.)…при содействии Джемаля в тех пунктах… агенты уже подобраны»[52].

Так был ликвидирован один из первых невозвращенцев-дипломатов. А Джемаль-паша находился в Афганистане до 1922 года, когда на некоторое время выехал в Тифлис, где в июле был убит армянским националистом, отомстившим ему за его участие в организации геноцида армян в 1915 году.

Что касается Энвер-паши, то он в сентябре 1920 года отправился в Баку, где состоялся Первый конгресс угнетенных народов Востока. На конгрессе Энвер выступал от имени некого «Союза революционных организаций Марокко, Алжира, Туниса, Триполи, Аравии и Индонезии» и в своей речи выразил симпатии Советской России, заявив о готовности вести борьбу против общего врага — мирового империализма.

Однако Конгресс встретил заявления Энвер-паши довольно прохладно. В одном из его решений, прямо касающихся Энвера, было сказано, что «съезд находит необходимой особую предосторожность к тем вождям движений, которые в прошлом вели на бойню турецких крестьян и рабочих в интересах одной империалистической группы»[53].

После окончания конгресса разочарованный его итогами Энвер-паша обосновался в Батуме, намереваясь, скорее всего, вернуться в Турцию и оттеснить ее нового лидера Кемаля от власти. Но такое развитие событий самого Кемаля явно не устраивало, и он обратился к советскому руководству с требованием убрать Энвер-пашу из Батума. Москва, не желая ссориться с Кемалем, приложила максимум усилий для того, чтобы отправить Энвера в Бухару, где он должен был оказать помощь Джемаль-паше, временно находившемуся в Москве.

4 октября 1921 года Энвер-паша прибыл в Бухару. Осмотревшись, он начал искать пути, которые дали бы ему возможность вновь оказаться на вершине власти. В конце концов он решил порвать с большевиками и присоединится к басмаческому движению в Туркестане, хотя до своего приезда в Бухару, скорее всего, не имел таких намерений. Но знакомство с местным руководством убедило его в слабости позиций большевиков в новоявленной Бухарской народной советской республике. И это было действительно так. Недаром в обзоре политического положения в Бухаре, составленном в политуправлении Туркестанского фронта отмечалось, что у власти встала очень небольшая группа, которая носит «черты олигархии», порождающей кумовство и коррупцию. Кроме того, все так называемые коммунисты проникнуты идеями панисламизма и туркофильства, а в глазах дехкан, недовольных произволом новых властей, они ничем не отличаются от правительства эмира с его произволом, налогами и отсутствием всяких гарантий личной безопасности.

Как бы там ни было, но осенью 1921 года Энвер-паша установил контакт с тремя турецкими офицерами, которых хорошо знал, будучи военным министром Турции. А в начале ноября он с их помощью под видом охоты выехал в Восточную Бухару, где в январе 1922 года встретился с бывшим эмиром Бухарским и заключил с ним соглашение о совместных действиях против большевиков. Первоначально у Энвер-паши был лишь небольшой отряд численностью около 30 человек, но уже после первых стычек с частями Красной Армии он вырос до 300 хорошо вооруженных и обученных бойцов. После этого Энвер-паша начал выпускать прокламации, которые подписывал: «Заместитель эмира Бухары, зять халифа, сейид Энвер». А когда в марте 1922 года рескриптом эмира Бухарского он был объявлен главнокомандующим мусульманскими войсками и заместителем эмира, то заказал себе печать с титулом «Верховный главнокомандующий всеми войсками ислама, зять халифа и пророк Мухаммеда». Тогда же он послал в Москву письмо с требованием вывести советские войска из Туркестана.

Переход Энвер-паши на сторону басмачей дал очередной толчок антисоветским выступлениям в Средней Азии. В своем докладе в Москву заместитель генерального консула в Душанбе Насырбаев писал:

«…во всех районах, не занятых Красной Армией, восстановлена власть беков, полевой штаб начал военное обучение, открылись оружейные мастерские, восстановлена регулярная связь с эмиром Бухарским и Афганистаном, откуда получают материальное снабжение и живую силу. Установлена связь с басмачами в Фергане. В настоящее время у Энвера 10 тыс. бойцов при 16 пулеметах. Полевой штаб находится в кишлаке Касрерун… в 12 верстах от Байсуна… Энвер с каждым днем крепнет и необходимо как можно быстрее ликвидировать эту авантюру, ибо она в недалеком будущем может принять крайне серьезный характер»[54].

Такими же тревожными были сообщения регистрационного (разведывательного) отдела штаба Туркестанского фронта, который в мае-июне 1922 года докладывал в Москву:

«Агентурными данными отмечается все возрастающая организованность отрядов Энвер-паши, который является не только фактическим командующим всеми вооруженными силами повстанцев, но и идейным руководителем панисламской организации всего Туркестана. Агентурными данными отмечается прибытие к Энверу отрядов ферганских и самаркандских басмачей и поддержание непрерывной связи с Бухэмиром.

Энвер получает моральную и материальную помощь Афганистана. Повстанческое движение идет под лозунгом освобождения от русских».

«Первые сведения о помощи Афганистана Энверу начали поступать в апреле месяце. Начиная с мая поступают из разнообразных источников данные, что Энвер из Афганистана получает оружие, патроны… к нему прибывают отряды афганцев. Первоначально к этим сведениям относились чрезвычайно осторожно и считали, что афганцы наняты на службу Энвером, что среди них, по всей вероятности, имеются бывшие бухарские подданные, бежавшие в Афганистан. 15 июня в бою у Байсуна был захвачен пленный, который действительно оказался солдатом регулярного полтана Афгани, расквартированного в гор. Ханабад. 21.VI в бою у Сары-Ассия погиб генерал афганской службы Мирза-Чары. Пленный, взятый у Байсуна, подтвердил прибытие к Энверу транспорта с оружием»[55].

Всего же по данным Всероссийского главного штаба в январе 1922 года против частей Туркестанского фронта действовало 97 банд общей численностью 20 342 человека, а к маю их количество выросло до 116, в которых находилось около 25 тысяч человек.

В связи с обострением обстановки в Бухаре в Москве решились на жесткие меры. Была вновь создана Бухарская группа войск в составе двух стрелковых полков, двух отдельных кавполков и кавалерийской бригады. В начале июня 1922 года группа перешла в наступление и у Байсуна разгромила основные силы Энвер-паши, который не смог использовать благоприятную для него обстановку, сложившуюся в Туркестане, хотя и занял всю Восточную Бухару и Душанбе. Дело в том, что он пытался вести борьбу против Красной Армии методами регулярных войск, совершенно игнорируя возможности партизанской войны.

Потерпев поражение, Энвер-паша отошел в глубь Восточной Бухары, но через некоторое время был настигнут около Бальджуана, где 1 августа его отряды были рассеяны окончательно. О том, как завершилась операция по ликвидации Энвер-паши, существует несколько версий.

Так, Я. Мелькумов, командовавший в то время 1-й отдельной кавалерийской Туркестанской бригадой, оставил по этому поводу следующие подробные воспоминания:

«Командир бригады (8-й отдельной Туркестанской кавбригады, разгромившей Энвера под Бальжуаном — авт.) Богданов направил 16-й кавалерийский полк на Хавалинг с задачей разгромить шайку Чары-Есаула. Одновременно был сформирован сводный эскадрон, в который из обоих полков были взяты наиболее опытные бойцы и лучшие лошади.

Во главе эскадрона Богданов поставил опытного командира Ивана Савко. Эскадрон получил задачу найти и уничтожить Энвер-пашу. 15-й кавалерийский полк, обескровленный в бою за Бальджуан, и конно-горная батарея вместе со штабом бригады остались в Бальджуане.

Эскадрон Савко ушел из Бальджуана на север, ведя тщательную разведку, и 3 августа остановился на привал вблизи небольшого селения. По соседству семья дехканина снимала в саду персики. Несколько красноармейцев пошли им помогать.

Вскоре один из них вернулся, отозвал командира эскадрона в сторону и сообщил ему, что, по словам дехканина, Энвер-паша и Довлят-ман-бий находятся в кишлаке Чаган. Савко сам поговорил с дехканином, и тот сказал, что из Чагана вернулся его брат, который своими глазами видел Энвера.

В большом и богатом кишлаке Чаган, расположенном в 25 километрах северо-восточнее Бальджуана, была своя мечеть, в которую ходило молиться все окрестное население. И Энвер-паша, остававшись в Чагане, еще лелеял надежду воздействовать на религиозные чувства дехкан и, пополнив свои потрепанные банды, вновь повести их на борьбу против Советской власти. Кишлак лежал в стороне от больших дорог, и Энвер чувствовал себя здесь в полной безопасности.

Чтобы не спугнуть Энвера, Савко задержался на привале до вечера, и только с наступлением темноты эскадрон двинулся вперед. На рассвете подошли к Чагану. Укрыв лошадей в окраинных садах, бойцы буквально по-пластунски пробрались в кишлак. С минарета муэдзин призвал правоверных к утренней молитве.

Вооруженные джигиты личной охраны Энвера, оставленные у мечети при лошадях, кутались в халаты от знобкого утреннего ветра, дувшего с гор. Савко приказал навести пулеметы на площадь перед мечетью, но огня не открывать.

Но вот утренняя молитва закончилась, из мечети стали выходить вооруженные джигиты. Оттеснив жителей, они образовали живой коридор. На пороге мечети появился Энвер-паша в сопровождении Довлят-ман-бия и других курбашей. Они не спеша прошли к лошадям. И тут Савко приказал пулеметчикам открыть по этой группе огонь.

Началась паника. Коноводы быстро подали лошадей, и эскадрон пошел в атаку. Через несколько минут площадь перед мечетью опустела. Среди убитых местные жители опознали Энвера и Довлят-ман-бия. Оба они были скошены пулеметными очередями»[56].

По другой версии Энвер-паша погиб в бою 4 августа уже после того, как выехал из кишлака Чаган. По третьей версии Энвер-паша с отрядом из 40 басмачей неожиданно столкнулся с отрядом красноармейцев около кишлака. Обдара и бросился на него в атаку. В это время он был ранен пулеметным огнем в пяти местах, но удержался в седле и повернул обратно, а когда его отряд разбежался, упал с лошади. Его тело нашел какой-то красноармеец, который доставил одежду убитого командиру. При осмотре одежды в карманах была найдена его печать и переписка. Тело же Энвер-паши было отнесено в мечеть и затем открыто похоронено[57].

Что же касается архивных материалов, то они также не дают точного ответа о месте гибели Энвер-паши. Так, в сводке РО Туркестанского фронта говорится:

«4 августа 1922 г. Энвер-паша еще раз попытался вырвать успех из рук Красной Армии и сам повел в конную атаку свои отряды (в 8 верстах к св Бальджуана), но снова потерпел неудачу и сам был убит в сражении»[58].

Лишь об одном можно сказать уверенно. В 1996 году в Таджикистане специальная экспедиция обнаружила могилу Энвер-паши, после чего его останки были отправлены в Турцию.

Впрочем, после смерти Энвер-паши антикоммунистические выступления в Средней Азии под флагом ислама не прекратились — изменилась только их форма. Одной из причин этого была не очень хорошо продуманная, с элементами авантюризма советская внешняя политика на Востоке (одно приглашение Энвера чего стоит). В результате Восточная Бухара еще долгое время оставалась ареной партизанской войны.

Расправа в Кюстендиле

В отличие от укрывшихся в Маньчжурии и Синьцзяне Дутова, Унгерна и других казачьих атаманов, лидеры Белого движения, бежавшие в Европу, не могли немедленно начать активные действия против Советской России. Их стремлению незамедлительно взять реванш за поражение в Гражданской войне прежде всего мешали бывшие союзники.

Так, эвакуированные из Крыма войска Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР) были размещены в лагерях Чаталджи, Галлиполи и Лемноса, а флот отведен в Бизерту (Северная Африка), где впоследствии был конфискован. В компенсацию за снабжение русской армии продовольствием французы реквизировали все вывезенное из Крыма имущество. Н. Савич, ближайший сотрудник генерала Врангеля, отвечавший за финансы, вспоминал по этому поводу:

«Сперва они наложили руку на три больших парохода с углем, а потом им это понравилось и они распространили эту меру на все, что находилось на судах. Особенно тяжело было для нас потерять грузы, находившиеся на „Рионе“, это был наш единственный запас обмундирования и материалов для шитья теплой одежды, а между тем войска очень страдали от холода и плохого обмундирования, пришедшего в полную негодность во время последних боев и эвакуации»[59].

В числе реквизированных грузов было 45 000 винтовок, 350 пулеметов, 12 млн. патронов, сотни тысяч гранат и снарядов, 300 000 пудов зерна, 20 000 пудов сахара, 50 000 пудов другого продовольствия, 200 000 комплектов обмундирования, 58 000 пар обуви и т. п. Кроме того, французы под предлогом того, что «России больше нет», конфисковали остатки денег врангелевского правительства в парижских банках. Но еще дальше пошли англичане, которые в лице своего премьер-министра Ллойд-Джорджа потребовали немедленной репатриации русских эмигрантов в Советскую Россию, зная при этом, что в тот момент в Крыму свирепствовал красный террор под руководством Белы Куна и Землячки, унесший жизни десятков тысяч человек.

И все же подразделения Белых армий, пусть разоруженные и частично распущенные, несомненно представляли опасность для Москвы. Не стоит забывать, что к началу 1921 года в европейских странах находились остатки Северной армии генерала Миллера, Северо-Западной армии генерала Юденича, а также эвакуированные из Крыма части ВСЮР под командованием генерала Врангеля. Кроме того, именно в Европу бежало большинство эмигрантов, из которых многие хотя и не принимали участие в боевых действиях во время Гражданской войны, но не захотели остаться в большевистской России. Так, уже накануне Второй мировой войны во Франции проживало 400 тыс. эмигрантов, в Германии — 150 тыс., в Польше — 100 тыс., в Югославии — 40 тыс., в Болгарии, Чехословакии и Латвии — по 30 тыс. человек в каждой, в Румынии — 10 тыс. человек.

Поэтому неудивительно, что оказавшиеся за границей части Белой армии, сумевшие сохранить свою организацию и руководство, находились под пристальным вниманием советских спецслужб. Прежде всего это касалось подразделений ВСЮР, с ноября 1920 года находившихся в Галлиполи и острове Лемнос в Турции, а с конца 1921 года — в Болгарии и Югославии. Сотрудники и агентура ОГПУ и Разведупра РККА прилагали огромные усилия для разложения частей ВСЮР, используя для этого любые возможности. При этом главным объектом их внимания был командующий ВСЮР генерал-лейтенант П. Врангель. В Москве прекрасно понимали, что с устранением Врангеля, пользовавшегося непререкаемым авторитетом в войсках и значительным влиянием среди руководителей европейских государств, находящиеся в Турции ВСЮР потеряют всякое военное значение и через некоторое время просто разбегутся. Поэтому в 1921 году на Лубянке было решено ликвидировать генерала, представив убийство как морскую катастрофу.

Дело в том, что в находясь в Стамбуле, Врангель устроил свою штаб-квартиру на морской яхте «Лукулл». Надо отметить, что в этом был глубокий смысл, так как в любой момент яхта могла сняться с якоря и уйти в какой-нибудь другой порт, увозя с собой Врангеля, его штаб и охрану. Вечером 15 октября 1921 года Врангель покинул яхту для деловой встречи, хотя обычно в это время находился на ее борту. Именно это обстоятельство и спасло ему жизнь — спустя несколько часов, как только стемнело, яхту, стоявшую на рейде около Галаты, протаранил итальянский пароход «Адрия». Удар пришелся точно в то место, где находились кабинет и спальня генерала. Яхта (со всеми ценностями генерала и его архивом) моментально затонула, при этом погиб один из офицеров штаба Врангеля мичман Сапунов. Через три дня Врангель издал по поводу случившегося следующий приказ:

«Приказ Главнокомандующего Русской Армией.

№ 350.

г. Константинополь, Русское Посольство.

18 октября 1921 года.

15-го октября, протараненная пришедшим из Батума итальянским пароходом, погибла на рейде Босфора военная яхта „Лукулл“.

Не стало последнего русского корабля, над коим развевался у Царьграда родной Андреевский флаг…

Геройская смерть дежурного офицера мичмана Сапунова, который, не пожелав оставить родного корабля, пошел с ним ко дну, и беззаветная доблесть, проявленная в минуту гибели всеми чинами судовой команды, показывают, что дух и заветы Русского Флота остались живы в сердцах русских моряков.

Да укрепит подвиг мичмана Сапунова сердца колеблющихся, да вселит он в них веру, что, пройдя через все испытания, воскреснет Русский Флот под сенью Андреевского флага и с ним воскреснет Россия.

Генерал Врангель»[60].

Следствие и суд над капитаном «Адрии» не доказали его злого, умысла. Но ряд наблюдателей все же отметили странные детали произошедшего. Во-первых, «Адрия» регулярно курсировала между Батуми и Стамбулом, что означало постоянный контракт с советскими торговыми организациями, которые не поддерживали отношения с кем придется. Во-вторых, после того, как «Адрия» потопила яхту, она не только не села на мель около берега, но и моментально остановилась. Для большого парохода это означает только одно — что таран был точно рассчитан. В-третьих, после гибели «Лукулла» пароходная компания, которой принадлежала «Адрия», не только не уволила капитана, но и взяла его под свою защиту, согласившись выплачивать пожизненную пенсию вдове мичмана Сапунова, погибшего на яхте.

Так или иначе, но Врангель остался жив и продолжал руководить армией. К концу 1921 года его хлопоты об устройстве частей русской армии в Сербии и Болгарии увенчались успехом, и полки ВСЮР ушли из Турции. Причем в Болгарии они помогли правительству справиться с болгарскими коммунистами, пытавшимися в 1919–1922 годах организовать в стране революционные выступления. После этого разместившиеся в Болгарии подразделения ВСЮР стали объектом повышенного внимания со стороны Разведупра РККА и ИНО ВЧК-ГПУ.

Уже в июле 1921 года в Болгарию прибыла миссия Российского общества Красного Креста в составе четырех человек во главе с И. Корешковым. Однако на самом деле деятельностью миссии руководил его заместитель, резидент военной разведки Борис Иванов (он же В. Краснославский). Два других члена миссии — Федор Карин (А. Корецкий) и Герман Клесмет (Р. Озол) — были сотрудниками ИНО ВЧК-ГПУ Сразу по прибытии в Болгарию миссия развернула активную работу по разложению белой эмиграции.

Вскоре к сотрудничеству с советской разведкой были привлечены бывшие врангелевские генералы Гравицкий, Секретев, Семенцов, Николаев, Клочков и Зеленин. Но основной упор миссия делала на работу среди эмигрантов при помощи просоветских организаций «Союз возвращения на Родину» («Совнарод») и «Общеказацкий земледельческий союз» (ОКЗС), руководящую роль в которых играли бывший адъютант командующего Донской армией подполковник Александр Агеев и редактор «Донского вестника» граф Эдмонд дю Шайла. Еще до приезда миссии Красного Креста эти организации издавали свои газеты: «На Родину» и «Вестник земледельца», а в конце октября 1922 года они были объединены в единую газету «Новая Россия» под редакцией Агеева и прибывшего из Берлина сотрудника военной разведки, будущего строителя Беломоро-Балтийского канала Семена Фирина.

Вскоре произошло объединение аппарата миссии Красного Креста и руководства просоветских эмигрантских организаций, после чего уже в ноябре 1922 года в составе миссии действовали следующие отделы: военный, торговый, политической пропаганды и контрольно-справочный, которые возглавляли соответственно Агеев, Фирин, Сергеевский и Сергей Чайкин (бывший мичман, эмигрант), а также благотворительный. Деятельность миссии была весьма эффективной, о чем свидетельствует, например, следующий приказ командующего ВСЮР генерала Врангеля от 8 ноября 1922 года:

«Приказ Главнокомандующего Русской Армией.

№ 313.

Суд чести, избранный Советом Объединенных Офицерских обществ в Королевстве С.Х.С. (сербов, хорватов и словенцев — одно из названий тогдашней Югославии авт.), рассмотрев в заседании своем 8 ноября с. г. дело об именующих себя: бывшим Командиром Донского конного корпуса Генерал-Лейтенанте Секретеве Александре, бывшим Командиром 2-й бригады 1-й Донской казачьей дивизии Генерал-Майоре Клочкове Иване, бывшим помощником начальника Алексеевской пехотной дивизии Генерал-Майоре Зеленине Евгении, бывшим Командиром Самарского пехотного полка Полковнике Житкевиче Дмитрии, причисленным к Генеральному Штабу Полковнике Оржановском Вячеславе, бывшим Командиром Сунзенско-Владикавказского пластунского батальона Полковнике Климовиче Николае и бывшим Командиром бронепоезда „Единая Россия“ Полковнике Лялине Михаиле, признал их виновными „в том, что 29 сентября 1922 года в газете „Новая Россия“ за № 1 они опубликовали за своими подписями обращенное к русским воинским чинам воззвание, в котором они призывали последовать их примеру, перейти на службу к советской власти и возвращаться в Россию, объявив при этом о своем переходе на службу в красную армию и о признании ими советской власти“. Посему и на основании § 1 приказа Главнокомандующего Русской Армией 1921 года № 325, суд чести постановил: всех вышепоименованных лиц исключить со службы с лишением чинов и с последствиями, указанными в ст/ст. 38, 39, и 40 XXII кн. С.В.П. (Свод воинских преступлений — авт.) 1869 г. изд. 4.

Настоящий приговор мною утвержден.

Генерал Врангель»[61].

Однако агитация за возвращение на родину и вербовка агентуры в рядах ВСЮР не были единственными способами разложения находящихся в Болгарии частей белой армии. Резидентура Иванова проводила в отношении наиболее активных лидеров эмиграции и спецоперации, примером которых может служить ликвидация генерала В. Покровского.

В «Биографическом справочнике высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России», составленном Н. Рутыч-Рутченко, о генерале Покровском сказано следующее:

«Покровский Виктор Леонидович (1889–1922) — генерал-лейтенант. Окончил Павловское военное училище и Севастопольскую авиационную школу (также учился в классе авиации Санкт-Петербургского политехнического института — авт.). Участник первой мировой войны, военный летчик. Георгиевский кавалер. В 1917 г. — штабс-капитан и командир 12-го армейского авиационного отряда в Риге.

После Октябрьского переворота сформировал на Кубани 2-й Добровольческий отряд. После первоначальных успехов был вынужден оставить Екатеринодар 1 марта 1918 г. Назначен Кубанской радой командующим войсками Кубанской области и произведен в полковники, а затем в генерал-майоры. Командовал Кубанской армией, ушедшей в Ледовый поход, до ее соединения с Добровольческой армией в ауле Шенджей. В Добровольческой армии — командир конной бригады и дивизии. В ВСЮР — командир 1-го Кубанского казачьего корпуса в составе Кавказской армии генерала Врангеля. За взятие Камышина генералом Деникиным был произведен в генерал-лейтенанты. С ноября 1919 по февраль 1920 гг. — командующий Кавказской армией (после генерала Врангеля). В Русской армии генерала Врангеля не получил назначения на командную должность и эмигрировал в апреле 1920 г.»[62].

Эту краткую справку необходимо расширить характеристикой, которую дал Покровскому генерал Врангель:

«Генерала Покровского, произведенного в этот чин постановлением кубанского правительства, я знал по работе его в Петербурге, в офицерской организации, возглавляемой графом Паленом. В то время он состоял на службе в авиационных войсках в чине штабс-капитана. Незаурядного ума, выдающейся энергии, огромной силы воли и большого честолюбия, он в то же время был малоразборчив в средствах, склонен к авантюре»[63].

Кроме склонности к авантюре Покровский, по словам Врангеля, поощрял мародерство, что также не характеризует его с лучшей стороны:

«В станице Курганной я застал грабивших лавки и отбиравших у иногороднего населения лошадей казаков дивизии генерала Покровского. К моему негодованию, во главе грабителей оказалось несколько офицеров. Я приказал их привести к себе и предупредил, что ежели через час они окажутся еще в расположении моей дивизии, то я предам их тут же военно-полевому суду и расстреляю их как мародеров. Через полчаса ни одного казака в станице уже не оказалось. Я телеграфировал генералу Покровскому о действиях его людей.

К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы»[64]. Именно по приказу Покровского в Екатеринодаре в 1919 году был повешен лидер кубанских «самостийников» Калабухов.

Выехав из Крыма в апреле 1920 года, Покровский первое время жил в Париже, Берлине и Вене. Но, оказавшись в эмиграции, он не отказался от мысли продолжить борьбу с советской властью и с присущей ему энергией приступил к созданию нелегальной террористической организации в Варне, где обосновался с 1921 года. Членами организации Покровского были полковник Ф.Н. Буряк (начальник штаба), полковник И.Д. Золотаревский (отвечал за личный состав), генерал-майор М.Д. Гетманов (связь и расквартирование), генерал-майор В.В. Муравьев (военно-морская разведка), полковник Н.В. Бабкин (политическая разведка) и капитан В.И. Драгневич (офицер для поручений). Представителем организации в Сербии был генерал-лейтенант А.А. Боровский, а в Константинополе — полковник Кучук-Улагай. В начале 1922 года Покровский вступил в шифрованную переписку со штабом ВСЮР и при посредничестве генерала Боровского обратился к генералам Кутепову и Витковскому с просьбой передать ему спрятанное в Свищеве и Ловиче оружие, а также предлагал направить офицеров из Белграда в Германию, Италию и Америку для сбора средств на антисоветскую деятельность.

Тогда же Покровский установил контакты с рядом эмигрантских антисоветских организаций, находящихся в Болгарии. Эти организации возглавляли: в Великом Тырнове — полковник Белый, в Сливене — полковник Охлопков, в Плевене — полковник Яхонтов, в Габрово — полковник Супротивный, в Бургосе — бывший русский вице-консул Бранд, в Семеновграде — полковник Дементьев, в Севлиево — капитан Колосовский, в Новой Загоре — полковник Порфеменко, в Старой Загоре — генерал Калитин и барон Тейра, в Варне — генерал Смердов. Особенно тесно контактировал Покровский с генералом Смердовым, который являлся прекрасным организатором. Достаточно сказать, что он объединил вокруг так называемого «Русского дома» представителей белоэмигрантского «Красного креста», местного отделения «Русского общественного объединенного комитета», «Военно-террористического союза» и «Группы взаимопомощи русских офицеров», а также установил тесные связи с представителями болгарских правых партий в Варне.

Вскоре Покровский и Смердов предприняли конкретные шаги по осуществлению своих планов. С помощью военного представителя Врангеля в Бессарабии генерала Николаева и секретаря югославского консульства в Варне, русского летчика подполковника И. Сусалина они создали нелегальный канал в Добрудже, по которому направляли в Советскую Россию террористов с югославскими паспортами. Кроме того, ими готовился большой десант в составе 60 казачьих офицеров, задачей которого было поднять восстание против советской власти на Кубани и Северном Кавказе. С этой целью Покровский купил в Варне по бросовой цене парусно-моторную шхуну, рассчитанную на 45 человек, и 4 пулемета. А деньги на финансирование операции он получил от банкиров Гайдукова и Трусковского, директора и управляющего делами «Русско-сербского дружества». Стремясь установить единоличный диктат и спаять членов организации кровью, Покровский приказал убить атамана Варненской станицы генерала Муравьева, которого заподозрил в недостаточном соблюдении конспирации, что и было выполнено.

Работавшие под прикрытием миссии Красного Креста чекисты почти сразу же по прибытии в Болгарию обратили на деятельность Покровского и его соратников самое пристальное внимание. А его планы по высадке десанта на Кубань немедленно вызвали их ответную реакцию. С помощью варненского градоначальника Г. Стоянова была разработана операция по нейтрализации террористов. При ее планировании большую роль сыграли сведения, полученные варненской нелегальной резидентурой советской военной разведки, которую возглавлял Григор Чочев, в том числе информация от агентов в морской полиции Варны. Операцией по ликвидации десанта руководил лично Борис Иванов, которому помогали Сергей Чайкин и Герман Клесмет (Роберт Озол). В начале октября 1922 года с их помощью болгарская полиция арестовала на железнодорожном вокзале в Софии адъютанта Покровского Моисея Власова, у которого было обнаружено письмо Покровского к генералу Боровскому, из которого стало известно о готовящемся десанте. В результате готовые отплыть на Кубань офицеры были арестованы, а на софийской фабрике «Струг» обнаружен тайный склад ручных гранат, которые люди Покровского не успели переправить в Варну. Однако самому Покровскому удалось скрыться в маленьком городке Кюстендиле на границе с Сербией, где в квартале Градец он снял две комнаты.

Неудача с десантом не остановила Покровского. И вскоре он приступил к осуществлению террористических акций против советской миссии Красного Креста и организации «Совнарод» с целью сорвать наметившееся советско-болгарское сближение. 3 ноября 1922 года член его организации Николай Бочаров тяжело ранил руководителя «Совнарода» и главного редактора «Новой России» Александра Агеева, который в результате этого ранения 9 ноября скончался. А в ночь с 5 на 6 ноября было совершено покушение на курьера миссии, одновременно являвшегося корреспондентом издававшейся в Берлине сменовеховской газеты «Накануне» Сергея Чехотина. Кроме того, произошла серия покушений на руководителей групп «Совнарода» на местах. Так, в Плачковицах подверглись нападению председатель и секретарь местного отделения Лишин и Косян, а в Хасково — тяжело ранен руководитель «Совнарода» и секретарь советской миссии А. Шерьга.

Болгарские власти, обеспокоенные возможным ухудшением отношений с СССР, сразу же отреагировали на эти теракты. В Софии начались аресты членов организации Покровского. Совместно с болгарской жандармерией и сотрудниками «Общественной безопасности» в них участвовали и советские представители: Б. Иванов, С. Фирин, Г. Клесмет и С. Чайкин. В результате были арестованы члены руководства организации Покровского — полковник Буряк и капитан Драгниевич. От них были получены сведения о том, что генерал Покровский скрывается в расположенном недалеко от югославской границе городе Кюстендиле, намереваясь в ближайшее время бежать в Сербию. Получив эти данные, чекисты немедленно выехали в Кюстендил.

7 ноября совместно с агентами «Общественной безопасности» Гонгаловым и Кюмиджиевым и жандармами советские чекисты и военные разведчики блокировали дом, в котором укрывались Покровский, его ординарец Кручевский, полковник Кучук-Улагай и убийца Агеева Бочаров. Первым жандармов заметил находившийся во дворе Кучук-Улагай, который криком предупредил своих об опасности, а сам, отстреливаясь, бросился к находящемуся неподалеку лесу, где и скрылся. Позднее он перебрался через границу и поступил на службу в албанскую армию. Выбежавший во двор Покровский ранил преградившего ему Дорогу Кюмиджиева, бросился к лесу, но наткнулся в темноте на засаду и во время схватки был тяжело ранен ударом штыка в грудь. Его доставили в городскую больницу, где он не приходя в сознание скончался 9 ноября (видный деятель РОВС генерал А. фон Лампе в своем дневнике охарактеризовал покойного как «человека нравственности средней, но энергии и характера кипучего»[65]. Что же касается Бочарова и Кручевского, то они были схвачены жандармами.

В Москве высоко оценили ликвидацию генерала Покровского и его организации. Так, С. Фирин после возвращения в 1925 году в СССР был награжден орденом Красного Знамени. Что же касается Б. Иванова, то начальник Разведупра Берзин в его характеристике, датируемой 1928 годом, отмечал: «За время нахождения на закордонной работе тов. Ивановым были удачно, а иногда и блестяще, исполнены ряд весьма важных и опасных заданий»[66].

Столь высокая оценка деятельности болгарской резидентуры, похоже, имеет более глубокий смысл, нежели просто ликвидацию генерала Покровского. Дело в том, что существует версия о том, что А. Агеев, кстати, являвшийся родным братом товарища председателя Донского казачьего круга, вступил в «Совнарод» по заданию тайной правоэсеровской организации, а свою поездку в СССР летом 1922 года использовал для установления контактов с антисоветским подпольем внутри страны. Этой версии придерживался, например, знаменитый «охотник за провокаторами», бывший народоволец и непримиримый враг большевиков Владимир Бурцев, чьи бумаги ныне хранятся в ГАРФ и РГАСПИ[67].

В пользу своей версии Бурцев приводит следующий довольно странный факт. Похороны Агеева болгарские коммунисты превратили в своеобразную демонстрацию, во время которой торжественно выступили их лидеры Васил Коларов и Георгий Димитров. Однако после торжественного митинга гроб с телом Агеева был брошен, и ни болгарские коммунисты, ни представители советской миссии и «Совнарода» никакого интереса к нему не проявили. Версию Бурцева разделял и известный лидер эсеров, руководитель их группы в Болгарии В. Лебедев.

При правительстве Стамболийского Лебедев играл в Болгарии весьма значительную роль, выступая посредником между болгарским правительством и Советской Россией. Кроме того, он непосредственно находился в больнице у постели Агеева, причем некоторое время — наедине с ним.

Наводит на размышления и запись беседы генерального консула СССР в Константинополе В.П. Потемкина с первым секретарем миссии Болгарии в Константинополе И. Алтыновым, состоявшейся 26 мая 1924 года. Вот выдержка из нее:

«Потемкин: Разрешите мне напомнить Вам хотя бы случай с сотрудником миссии Красного Креста в Болгарии Агеевым, который был убит, причем болгарское правительство не приняло мер к должному наказанию виновников этого политического убийства.

Алтынов: Мои сведения по этому делу несколько расходятся с Вашими. Убийцы Агеева предстали перед болгарским судом. Однако на суде выяснилось, что убийство Агеева было совершено его собственными друзьями, которые заподозрили, будто он состоит на службе у врангелевцев. Дело всесторонне разбиралось перед трибуналом, весь процесс шел в точном соответствии с нашими законами»[68].

Еще одним подтверждением данной версии может служить арест в 1932 году в Уральске бывшего полковника Николая Альбина, который в 1921–1924 годах был товарищем (заместителем) председателя «Совнарода» Агеева. В 1924 году он при помощи Ф. Карина вернулся в СССР, отсидел 2 года в лагере, после чего вышел на свободу и обосновался на Урале.

Как утверждает расследовавший дело Альбина чекист А. Абузаров, уже в 1927 году с Альбиным установили связь тайно прибывшие в СССР представители РОВС[69]. Контакты Альбина с зарубежными белоэмигрантскими эмиссарами продолжались вплоть до ареста, что позволяет говорить о том, что и он был внедрен в «Совнарод», но не эсерами, а контрразведкой Врангеля.

Захват атамана Тютюнника

Не меньшую опасность, чем белая эмиграция, представляли для установившегося в России коммунистического режима украинские националисты. Имена С. Петлюры, Ю. Тютюнника, Е. Коновальца, С. Бандеры говорят сами за себя. После долгой и кровопролитной борьбы, подробный рассказ о которой не входит в нашу задачу, остатки разгромленных отрядов украинских националистов оказались за пределами ставшей советской Украины. Но и находясь в эмиграции, они не сложили оружие и продолжали борьбу против советской власти, не отказываясь и от актов террора.

Активности украинской эмиграции во многом способствовало то, что после окончания Гражданской войны за границей оказались десятки тысяч украинцев, сражавшихся в свое время против Советской власти. Только в одной Польше их сосредоточилось не менее 35 тысяч человек. Центрами националистической украинской эмиграции являлись, помимо Варшавы и Львова, также Берлин, Прага, Париж и Вена. В эмиграции действовало большое количество различных партий, организаций и групп, которые грызлись между собой, как пауки в банке.

Например, в Германии большим влиянием пользовались сторонники бывшего марионеточного «гетмана» Павла Скоропадского. Его самозванная гетманская «управа» даже издавала в Берлине свой журнал.

Бывшие сторонники Скоропадского во время его недолгою правления в период австро-немецкой оккупации Украины объединились в 1920 году в Вене в «Украинский союз хлеборобов-державников». В этот союз вошли такие «хлеборобы», как граф Монтрезор, Скоропис-Йолтуховский, князь Кочубей и другие. Лидером «хлеборобов» стал Лепинский, в свое время являвшийся крупным земельным собственником в Умани. В 1922 году организацию возглавил сам бывший гетман, который постоянно проживал в Берлине, получая назначенную ему немецким правительством пенсию. Филиалы организации Скоропадского, помимо Германии и Австрии, действовали также в Чехословакии, Польше, Франции, США и Канаде. Главным рупором организации являлся журнал «Поступ». Большое содействие гетманцам оказывал главный противник православия и российско-украинского единства Львовский униатский митрополит Андрей Шептицкий.

В Чехословакии в 1921 году при поддержке местных властей был организован «Украинский громадский комитет» (Громком) во главе с бывшим лидером Центральной Рады Михаилом Грушевским. Впрочем, долго и мирно существовать в рамках Громкома националисты не смогли. В нем начались склоки и дрязги, в результате чего в середине 20-х годов в нем остались только украинские эсеры во главе с Никитой Шаповалом, которые пользовались финансовой поддержкой чехословацкого правительства. Однако после многократных попыток примирить националистических вожаков чехословацкие власти махнули на них рукой и распустили комитет. Вместо него возникли целых три организации: «Украинский комитет», «Украинская громада» и «Украинское объединение». Характерной особенностью Чехословакии явилось то, что местные власти всячески поощряли финансирование и создание украинских учебно-исследовательских учреждений, таких, как «Украинская хозяйственная академия», «Украинский свободный университет» и т. д.

Что касается Польши, то там первоначально главную роль играли сторонники Симона Петлюры. (О самом С. Петлюре см. ниже.) В начале 20-х годов в польском городе Тарнове открыто существовало их так называемое «правительство Украинской Народной Республики» (УНР) со своим кабинетом министров и Советом республики, а петлюровское «бюро печати», используя возможности польского телеграфного агентства, распространяло по всему свету злостную клевету на Советскую Украину. А во Львове с весны 1921 года действовал так называемый «Центральный штаб», на который возлагалось ведение подрывной деятельности на территории Украины, а также подготовка там вооруженного восстания. Начальником штаба был назначен Ю. Тютюнник, начальником оперативного отдела — полковник Отмарштейн, организационного — полковник Ступницкий, разведывательного — полковник Кузьминский, административно-политического — подполковник Добротворский.

«Центральный штаб» активно сотрудничал с польской военной разведкой (2-й отдел генерального штаба). Так, все агенты, нелегально направляемые на советскую территорию, получали задания от поляков и по возвращению информировали 2-й отдел о проделанной работе. Переброска агентов через границу осуществлялась также при помощи польской разведки, а средства на содержание «Штаба» шли из секретных сумм 2-го отдела. Кроме того, в этих расходах участвовала и французская разведка, получавшая через поляков сведения, добытые агентами «Штаба». Фактически между Польшей и Петлюрой был заключен договор, по которому поляки:

1) разрешили организовать петлюровский штаб на своей территории;

2) обязались снабжать средствами как штаб, так и пропускные пункты, через которые будут проходить посылаемые на Украину агенты;

3) дали разрешение использовать интернированных в лагерях офицеров и казаков для посылки на Украину;

4) предоставили право получения документов польского генерального штаба и бесплатного проезда по железной дороге петлюровским агентам;

5) обязались выпустить к моменту восстания всех интернированных офицеров и казаков из лагерей и снабдить «дивизии» необходимым оружием, снаряжением, обмундированием, обозом для создания фронта против Советов[70].

Однако уже 4 июля 1921 года правительство РСФСР направило ноту правительству Польши, в которой требовало ликвидации на польской территории организаций, действующих против Советской России, и изгнания их руководителей. После долгих переговоров 7 октября 1921 года между представителями РСФСР и Польши был подписан протокол, по которому польскую территорию должны были покинуть ряд руководителей антисоветских организаций, и в том числе С. Петлюра и Ю. Тютюнник. Кроме того, немедленному роспуску подлежали «правительство» и «парламент» УНР. В результате 28 октября Петлюра и часть министров УНР перебрались в Париж, где продолжили свою деятельность и стали издавать еженедельник «Тризуб». Впрочем, вскоре УНР создало в Польше «Украинский центральный комитет», признанный польскими властями в качестве иностранного консульства. Остался в Польше и Тютюнник, о котором и пойдет далее речь.

Юрко Тютюнник, он же Юрий Никифорович Тютюнник, родился в 1891 году на Звенигородчине в селе Будище (Киевская губерния). Он получил высшее гуманитарное образование, изучал историю и украинскую филологию. С началом Первой мировой войны он окончил военное училище и в звании прапорщика начал свою военную карьеру. Впрочем, в этот период Тютюнник не отличался особыми военными талантами, занимая адъютантские должности. Так, в 1917 году поручик Тютюнник — всего лишь адъютант командующего Симферопольским гарнизоном. Но в период формирования так называемой «украинской государственности» он в марте-апреле 1917 года создает в Симферополе Украинский военный клуб имени Дорошенко, а затем на его базе одноименный полк. От этого полка Тютюнник едет в Киев на 2-й всеукраинский войсковой съезд, где в июле 1917 года становится членом Всеукраинского Совета войсковых депутатов, а затем остается в Киеве и работает при политсовете Войскового Генерального секретариата.

В январе 1918 года Тютюнник направляется на родину, в Звенигород, где создает из своих земляков, «вольных казаков», Звенигородский полк для борьбы против красных отрядов Муравьева и Антонова-Овсеенко и становится в нем кошевым атаманом.

В июле того же года Тютюнник — активный участник антигетманского Звенигородско-Таращинского восстания. Однако вскоре он попадает в плен и становится заключенным Лукьяновской тюрьмы в Киеве.

Во время антигетманского восстания 14 ноября 1918 года, когда войска Директории во главе с С. Петлюрой входили в Киев, заключенные подняли восстание и захватили большую часть города. Из этих повстанцев был сформирован ударный батальон, заместителем атамана которого стал Тютюнник. В январе 1919 года его направляют на Херсонщину к атаману Григорьеву. После перехода Григорьева на сторону Красной Армии и сформирования из его отрядов 1-й бригады 1-й Заднепровской стрелковой дивизии Тютюнник становится начальником штаба бригады. Однако уже в мае того же года Григорьев поднимает мятеж против Советской власти. Восстание охватывает огромную территорию Херсонской, Екатеринославской и Киевской губерний, но вскоре терпит поражение. После этого Тютюнник с частью восставших пробивается в июне 1919 года на соединение с петлюровской армией УНР. Из его повстанцев формируют сразу две дивизии: 5-ю Киевскую и 12-ю Селянскую, сведенные в Киевскую группу во главе с Тютюнником. Группа участвует в походе на Киев, а затем воюет на юге против Южной группы Якира.

Поздней осенью 1919 года петлюровскую армию охватывает тиф. Умирает, среди прочих, и командующий армией генерал Василь Тютюнник, с которым часто путают нашего героя. Остатки армии в декабре' 1919 года выступают в так называемый «зимний поход» по тылам белых и красных. В этом походе Тютюнник выступает в качестве помощника командующего армией генерала Михаила Павленко. В 1920 году, после подписания украинскими националистами договора с поляками, интернированную в Польшу армию УНР размещают на Волыни, на правом фланге польских войск. В это время Тютюнник получает звание генерал-хорунжего и становится командующим 4-й Киевской дивизией. Однако хорошо осведомленные о «боевых качествах» украинских вояк, поляки не используют их в боевых действиях. Но после завершения советско-польской войны Красная Армия 10 ноября 1920 года переходит в превентивных целях в наступление против петлюровского 30-тысячного воинства и в 11-дневных боях наголову разбивает его. Спасаясь от полного краха, «жовто-блакитники» бегут под защиту польских войск.

Оказавшись в эмиграции в Польше, Тютюнник, как уже говорилось выше, возглавил «Центральный штаб» (другое название — Партизанско-повстанческий штаб — авт.). Помимо разведывательно-диверсионной деятельности «Штаб» весной 1921 года начал готовить новый поход на Советскую Украину. Для этого было сформировано три «повстанческие группы» — Волынская, Подольская и Бессарабская общей численностью в 7 тысяч человек. Разумеется, вторжение было согласовано с военным командованием Польши и французской военной миссией в Варшаве. Генерал Сосновский от имени польского командования и генерал Ниссель от имени французского командования согласились поддержать вторжение и одобрили смету на его расходы.

В начале октября 1921 года на территорию Советской Украины в районе Острога проник отряд под командованием генерала Нельговского и взял направление на Волынь. В ночь на 27 октября 1921 года на советскую территорию в районе Гусятина перешел отряд атамана Палия численностью до 500 сабель. Палий начал раздавать крестьянам оружие и призывал их к восстанию против «коммунистов, жидов и москалей». После этого к нему присоединилось до 280 местных жителей, однако основная масса крестьянства проявила полное равнодушие к идее самостийной Украины. В результате отряд Палия был разгромлен, потеряв при этом половину личного состава и четыре пулемета.

Однако Палий успел выполнить свою главную задачу, обеспечив прорыв основных сил петлюровцев. В ночь на 5 ноября 1921 года на советскую территорию в районе Коростеня вступила Волынская группа генерал-хорунжего Тютюнника, в состав которой входили кадровые войска нескольких петлюровских дивизий. Тютюнника также сопровождали трое бывших министров Петлюры — гражданского управления, путей сообщения, торговли и промышленности, которые, надо полагать, уже видели себя сидящими на теплых местечках в Киеве в будущем украинском правительстве. В Олевском районе националистам удалось сформировать повстанческий полк численностью в 600 человек. А на рассвете 7 ноября Тютюнник атаковал Коростень, рассчитывая приурочить захват этого важного стратегического пункта, открывающего дорогу на Киев, к четвертой годовщине Октября. Однако защитники города отбросили самонадеянных «самостийников», поскольку советское командование было хорошо подготовлено к их встрече. Дело в том, что в «Штаб» Тютюнника был внедрен советский разведчик Сергей Карин (Даниленко), который и передал в Центр все планы вторжения.

Разгром основных сил Тютюнника был осуществлен 17 ноября 53-м и 54-м кавполками дивизии Котовского в болотистом районе юго-восточнее города Овруч. При этом 250 повстанцев было убито, 517 взято в плен, захвачено 22 пулемета. 50 человек во главе с Тютюнником в ночь на 21 ноября смогли перейти польскую границу в обратном направлении. 25 ноября к ним присоединились остатки другой половины отряда во главе с полковником Черным, которому удалось вывести с собой 150 сабель и 100 штыков. Большая же часть участников рейда не смогла прорваться в Польшу и рассеялась по территории Украины.

Однако несмотря на позорное поражение, ноябрьский рейд принес Тютюннику огромную популярность среди украинской националистической эмиграции. Поэтому он решил, что ему пришла пора выйти на первые роли и возглавить «борьбу украинского народа против московского империализма». Возобновив свои связи с польской разведкой, Тютюнник приступил к формированию новых вооруженных отрядов, состоявших из бывших солдат и офицеров петлюровской армии, а заодно поставлял кадры для 2-го отдела польского генштаба. Кроме того, им были установлены контакты с лидером Украинской военной организации (УВО) Е. Коновальцем. Уже летом 1922 года на Украину отправляется атаман Тимош Гулий-Гуленко, возглавлявший во время тютюнниковского рейда на Украину Бессарабскую группу.

Но почти сразу же после его приезда в Одессу в июле 1922 года Одесский губотдел ГПУ получил информацию о появлении в городе крупного националистического лидера. За Гулий-Гуленко установили наблюдение и вскоре арестовали его.

27 августа 1922 года в «Правде» было опубликовано покаяние, в котором Гулий-Гуленко заявлял: «Анализ всех событий привел меня к той мысли, что дальнейшая вооруженная борьба с Советами бесполезна и бессмысленна. Слишком уж жалкую роль мы играли во время последнего восстания, нанося непоправимый вред украинскому народу».

Но хотя Тимош Гулий-Гуленко имел звание генерал-хорунжего, в армии УНР командовал Запорожской дивизией, его пример не пошел Тютюннику впрок и он продолжал свою деятельность.

Понимая, что Тютюнник не успокоится, пока не будет обезврежен, чекисты решили выманить его на территорию СССР. Осенью 1922 года в Киев с группой сотрудников Центра приехал начальник Контрразведывательного отдела ГПУ Артур Артузов. Он просмотрел все дела по Тютюннику и дал указание полпреду ГПУ на Правобережной Украине Ефиму Евдокимову: «Мы должны во что бы то ни стало достать Тютюнника из Польши и этим самым положить конец бандитизму на Украине».

А несколько ранее органы госбезопасности приступили к осуществлению ряда агентурных мероприятий, направленных на вывод Тютюнника на территорию СССР (т. н. «Дело Высшего военного совета» или «Дело № 39»). Евдокимов и его помощники — руководитель местного КРО Н. Николаев-Журид, В. Курский, К. Мукке создают легендированную организацию с центром в Харькове — «Высший военный совет» (ВВС). Сам Евдокимов выступает как руководитель ВВС Дорошенко, а Николаев-Журид — как секретарь ВВС Андриевский. Чекистами также был завербован бывший петлюровский офицер Г. Заярный (по другим данным — Зарядный), служивший под начальством Тютюнника с 1918 года (в «Деле № 39» он проходит под псевдонимом «103»), направленный главой «Центрального штаба» на Украину в качестве помощника полковника Мордалевича, командующего «северным повстанческим фронтом».

В мае 1922 года Заярный встретился в Польше с Тютюн-ником и доложил ему о «Высшем военном совете». Слова Заярного подтвердил и бывший близкий товарищ Тютюнника сотник П. Стахив, также завербованный чекистами. В ходе состоявшихся переговоров Тютюнник согласился считать ВВС центром, координирующим подрывную работу на территории Украины. Затем агенты-курьеры украинского ГПУ, выступающие как «представители ВВС» (братья И. и Б. Дудкевичи, П. Бондаренко) установили связи с польской, румынской и французскими разведками. При этом Заярный был назначен руководителем франко-румынской разведслужбы в секторе Хотин — Могиляны. В результате под контроль ГПУ была поставлена фактически вся деятельность иностранных разведок по использованию агентурных переправ через Днестр.

Позднее с Тютюнником была достигнута договоренность о его вхождении в руководство ВВС (т. н. «Совет трех») и полном подчинении эмигрантских групп данной организации. Таким образом, деятельность генерала была ограничена рамками легендированной структуры. Результатом последовавших за этим оперативных мероприятий стал разрыв группы Тютюнника с Петлюрой и дискредитация контактов с УВО Коновальца.

Между тем перспектива «всеобщего восстания» с использованием «ВВС» заинтересовала Тютюнника. Узнав об этом, чекисты приступили к заключительному этапу операции, который разрабатывался при участии начальника Секретно-оперативного управления ГПУ при НКВД РСФСР В. Менжинского, ЦК КП(б)У и Совнаркома Украины. В марте 1923 года в игру был включен арестованный к тому времени подполковник Волынской повстанческой армии Н. Осадчий. С помощью этой агентурной комбинации и удалось 17 июня 1923 года (по другим данным — 26 июня) заманить на Украину Тютюнника и его близких помощников (в том числе и Михаила Сперанского (Палия)) и сразу после переправы через Днестр арестовать их. Следствием по делу Тютюнника, кроме Евдокимова и Николаева-Журида, занимались помощник начальника Киевского губернского отдела ГПУ В. Горожанин, начальник контрразведывательного отдела ГПУ Украины В. Иванов и председатель ГПУ Украины В. Балицкий, лично допрашивавший арестованного. В результате Тютюнник не только рассказал все, что знал, но и передал чекистам весь свой архив. Кроме того, еще до суда Тютюнник написал покаяние. В письме на имя одного из руководителей КП(б)У В.П. Затонского говорилось:

«Тяжким путем я пришел к уверенности, что властвующие на Западе силы способны только угнетать украинский народ, а не помогать его освобождению. Эти силы, используя легкомысленные и окончательно деморализованные элементы нашей эмиграции, думают только о своем благополучии. Поскольку деморализованность эмиграции дошла до наивысшей степени, для меня стало понятным, что будущее Украины выковывается здесь, на Украине. Прошло уже несколько месяцев, как я перешел кордон и, находясь на территории УССР, изучаю действительное положение. В первую очередь меня интересовала природа власти на Украине. В том, что эта власть является властью рабочих, я никогда не сомневался. Но является ли она украинской властью, в этом у меня были сомнения, а в свое время даже уверенность в противоположном»[71].

Дальше Тютюнник писал, что ознакомившись с украинской действительностью, понял, что глубоко заблуждался. «Сейчас на Украине украинская власть», — делал он вывод в своем письме. В подтверждение искренности своих намерений Тютюнник сдал весь архив петлюровского штаба и вызвал на Украину из-за границы свою семью. Каялся он и на суде, после чего 28 декабря 1923 года Президиумом ВУЦИК был амнистирован.

Некоторое время Тютюнник преподавал тактику в Харьковской школе червонных старшин, написал воспоминания «С поляками против Украины», а затем стал киносценаристом и редактором во Всеукраинском фотокиноуправлении.

Он даже снялся в приключенческом фильме о Гражданской войне «ПКП» («Пилсудский купил Петлюру») по сценарию бывшего зампреда ГПУ УССР Я. Лившица, где сыграл самого себя. Однако, несмотря на лояльность новой власти, 12 февраля 1929 года Тютюнник был вновь арестован органами ОГПУ по статье 58-4 УК РСФСР (участие в антисоветском заговоре) и этапирован в Москву. Постановлением Коллегии ОГПУ от 3 декабря 1929 года он был приговорен к расстрелу. Но лишь 20 октября 1930 года, то есть почти через год, приговор был приведен в исполнение.

С разгромом петлюровских вооруженных отрядов, захватом Тютюнника и других командиров армии УНР, а также ликвидации на территории Украины остатков петлюровского подполья активная фаза борьбы с украинскими эмигрантами была завершена. Однако в это же время на арену выдвигались другие украинские националисты, о которых речь впереди.

Охота на братьев-разбойников

В 1923 году советские чекисты на территории Польши с помощью местных коммунистов пытались ликвидировать Станислава Булак-Балаховича (он же Бэй-Булак-Балахович). Этот бывший штаб-ротмистр царской армии, родившийся в 1883 году и происходивший из крестьян Ковенской губернии, до призыва на военную службу в Первую мировую войну, был агрономом, бухгалтером и управлял помещичьими имениями. Отличившись в боях с немцами на Северном фронте, Булак-Балахович был награжден шестью орденами и тремя Георгиевскими крестами. С февраля 1918 года служил в Красной Армии, командуя 1-м Лужским конным партизанским полком. В октябре 1918 года с частью своего полка прибыл в Псков, занятый немцами, и вступил в формировавшийся белыми Северный корпус. Вместе с белыми частями отступил в Эстонию, где был произведен в полковники и назначен командиром бригады, во главе которой воевал против Красной Армии на Северном фронте. В мае 1919 года, после взятия белыми и эстонцами Пскова, Булак-Балахович стал главноначальствующим в городе. Его трехмесячное правление было отмечено массовыми публичными казнями «большевиков», а также заподозренных в сочувствии к ним, и грабежами мирного населения.

Главком Северо-Западного фронта генерал Н.Н. Юденич произвел Булак-Балаховича в генерал-майоры и назначил его командиром Особой сводной дивизии, а затем 2-го корпуса, но вскоре отменил свой приказ, решив предать новоиспеченного генерала суду за печатание фальшивых денег, вымогательства и убийства. Булак- Балаховичу удалось скрыться в расположении эстонских войск. С осени 1919 года до начала 1920 года он служил в эстонской армии, но после предпринятой им неудачной попытки арестовать в Ревеле (Таллине) Юденича был вынужден перебраться в Польшу, где начал сотрудничать с польскими спецслужбами, совершая при их поддержке диверсионные рейды в Советскую Белоруссию. За бои под Пинском во время польско-советской войны 1920 года Булак-Балахович был награжден польским орденом Виртути Милитари. В ноябре того же года войска атамана взяли город Мозырь, где Булак-Балахович провозгласил себя «начальником белорусского государства», но вскоре они были выбиты оттуда Красной Армией и интернированы на территории Польши.

Получив от польских властей концессию на разработку лесных угодий, Булак-Балахович вместе с братом Юзефом жил в Беловежской Пуще. Именно там в ночь с 12 на 13 июня 1923 года Юзеф Булак-Балахович, бывший ротмистр гусарского полка в Первую мировую войну, а затем генерал в армии брата, был убит выстрелом из карабина неизвестными. Следствие, проведенное польской уголовной полицией, установило, что убийцами были западно-белорусские коммунисты Бойко и Левчук, которым содействовали браконьеры Бартоняк и Арцишевский. Они были арестованы и приговорены к многолетнему тюремному заключению.

Видимо, объектом покушения был сам Станислав Булак-Балахович, а брат был убит по ошибке. Как версию, можно рассматривать вопрос об участии Якова Блюмкина, в то время сотрудника ИНО ГПУ, в подготовке этого покушения. Известно, что летом 1923 года он получил задание от Дзержинского и председателя исполкома Коминтерна Г. Зиновьева, которое должен был выполнить в одном из европейских государств. Кстати, в окружении Булак-Балаховича в период гражданской войны и после нее действовали советские агенты, в частности, один из офицеров штаба.

Сам генерал прожил еще 17 лет. Он служил в польской армии, пользовался доверием Пилсудского. В 1940 году Станислав Булак-Балахович был убит в оккупированной немцами Варшаве. Возможно, это убийство было делом рук гестапо. Сын атамана Здислав во время Второй мировой войны командовал отрядом Армии Крайовой в Новогрудском воеводстве.

Как им хотелось верить… (Борис Савинков, агент «ST-1» и Сергей Дружиловский)

Примером вывода на советскую территорию опасных противников путем легендирования подпольной антибольшевистской организации стала операция ОГПУ по поимке Б.В. Савинкова в начале 1920-х гг., получившая кодовое наименование «Синдикат-2».

Деятельность Бориса Савинкова, бывшего в начале XX века одним из руководителей партии эсеров, активным участником террористических актов против крупных царских чиновников, а с 1917 года ставшего смертельным врагом большевиков, в начале 1920-х гг. заключалась в подготовке, совершении антисоветских заговоров и мятежей, террористических актов в отношении государственных деятелей СССР, в частности, Ленина, Троцкого, Сталина, Каменева, Чичерина. Эти цели ставила перед собой созданная Савинковым весной 1921 года организация «Народный союз защиты родины и свободы» (НСЗРиС), базировавшаяся в Польше и имевшая свои подпольные отделения на Западе и Северо-Западе Советской России. Савинков тесно сотрудничал с разведками и политическими лидерами государств, финансировавших подрывную работу против Советского Союза. Связи Савинкова с лидером фашизма в Италии Муссолини, бывшим военным министром Англии Уинстоном Черчиллем, бывшим французским послом в России Нулансом, президентом Чехословакии Масариком, сотрудниками английской разведки Рейли и Локкартом, представителями белоэмигрантского «Торгово-промышленного комитета» Нобелем и Эльвенгреном убеждали ОГПУ в серьезности и опасности этого человека.

Вопрос о борьбе с иностранным шпионажем, белоэмигрантскими центрами и подпольными организациями на территории советской России решился при создании 8 мая 1922 года Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ. «Синдикат-2» стал первой операцией, проведенной КРО. Цель ее заключалась в аресте объявленного государственным преступником Б.В. Савинкова. Проведением оперативной игры занимались начальник КРО А.Х. Артузов, его заместитель Р.А. Пилляр и помощник С.В. Пузицкий (выступал в роли руководителя военного отдела легендированной организации «Либеральные демократы» (ЛД) профессора артиллерийской академии Новицкого), а также личный состав 6-го отделения КРО ГПУ: начальник отделения И.И. Сосновский, его помощник Н.И. Демиденко, старший оперуполномоченный А.П. Федоров, уполномоченные Г.С. Сыроежкин, С.Г. Гендин, оперуполномоченный полномочного представительства ОГПУ по Западному краю И.П. Крикман. Общее руководство операцией осуществляли Ф.Э. Дзержинский и В.Р. Менжинский.

Операция началась летом 1922 года с ареста одного из деятелей НСЗРиС, адъютанта Савинкова, бывшего царского офицера Л.Д. Шешени. Шешеня перешел советско-польскую границу для связи с савинковскими агентами М.Н. Зекуновым и бывшим штабс-капитаном В.И. Герасимовым. На допросе в ГПУ он рассказал о деятельности НСЗРиС на советской территории. На основании показаний Шешени было ликвидировано несколько ячеек этой организации в Западном крае (Белоруссия и Смоленская губерния) и арестованы связники Савинкова. Герасимов был осужден к расстрелу, а Зекунов завербован ГПУ для проведения операции «Синдикат-2». Были присвоены псевдонимы новым агентам: Зекунову — «Михайловский», Шешене — «Искра». Следующим этапом оперативной игры стало легендирование антисоветской организации «Либеральные демократы» в Москве. Лидером ЛД был назначен сотрудник КРО, занимавшийся закордонной работой, А.П. Федоров (псевдоним «Петров-Мухин»), для контакта с НСЗРиС представляемый как белый офицер.

Информация о составе и деятельности ЛД была предоставлена в письме, адресованном родственнику Шешени в Варшаве, члену НСЗРиС И.Т. Фомичеву. Поездка Зекунова в декабре 1922 — январе 1923 гг. в Польшу дала следующие результаты: Передача письма, содержащего дезинформацию о московской либерально-демократической группе, установление контакта с руководителями варшавского НСЗРиС И.Т. Фомичевым, Д.В. Философовым, бывшим членом Одесского военно-окружного суда Е.С. Шевченко и писателем, автором известного порнографического романа «Санин» М.П. Арцыбашевым. Также Зекуновым была возобновлена связь с польской разведкой (он передал ее представителям полученный от «Новицкого» — С.В. Пузицкого «подлинный» приказ по артиллерии РККА об обследовании артскладов в Московском военном округе и копию докладной записки о создании при Штабе РККА отделения по изучению польской армии), выявлены планы ее подрывной работы против СССР и установлены агенты Савинкова на советской территории: Веселов, Горелов, Нагель-Нейман, Росселевич и другие (впоследствии арестованные сотрудниками ОГПУ). Также были арестованы и осуждены посланные Савинковым в СССР для организации терактов против советских руководителей бывшие офицеры В.И. Свежевский и М.Н. Гнилорыбов (находясь во Внутренней тюрьме на Лубянке, полковник Гнилорыбов, обезоружив охранника, пытался проникнуть в кабинет Ф.Э. Дзержинского, но был схвачен чекистами А. Беленьким и Б. Алтайским).

Переговоры с варшавским и парижским центрами контрреволюционной организации, а также с польской разведкой привели Савинкова к убеждению возглавить ЛД. На встрече Фомичева с деятелями фиктивной советской группы в Москве (апрель 1923 года) было принято решение создать «Московский комитет НСЗРиС» и направить в Париж к Савинкову представителей «Либерально-демократической организации». Также Фомичев был снабжен военной дезинформацией для польской разведки. «Михайловский» (Зекунов) вместе с Федоровым («Мухин-Петров») по приезде в Польшу встретились с капитаном Секундой из экспозитуры (пограничного пункта) № 1, который согласился оплачивать информацию о Красной Армии и передал Шешене деньги для выполнения особого задания. Получив «разведывательные материалы», польские спецслужбы предложили Федорову сотрудничество. Для закрепления связи ОГПУ и Шешени Зекунов привез из Польши в Москву жену последнего, Александру Зайченок.

В июле 1923 года состоялся ряд встреч Федорова (в ходе операции совершившего 10 поездок за границу) с Савинковым в Париже. Английская и польская разведки к тому времени резко сократили финансирование НСЗРиС. Необходимость в «кадрах» вынуждала Савинкова уделить пристальное внимание «Либерально-демократической организации». Он представил «членов» этой группы агенту английской спецслужбы С. Рейли и своему помощнику полковнику С.Э. Павловскому. Лидеры НСЗРиС доложили о «назревании идеологического кризиса» в ЛД и высказали предложения по решению этого вопроса. Для проверки деятельности московской организации Савинков отправил в СССР Павловского, указав адрес «Искры» (Шешени). ОГПУ было осведомлено о приезде члена НСЗРиС. В сентябре 1923 года Павловский был арестован в Москве на явочной квартире Шешени. По прошествии некоторого времени Павловский дал согласие на сотрудничество с ОГПУ.

Следующий этап операции «Синдикат-2» был отмечен активным привлечением к деятельности ЛД и заманиванием в СССР самого Савинкова. В Варшаву выезжал «курьер ЦК ЛД Серебряков» (сотрудник КРО Г.С. Сыроежкин), передавший капитану Секунде «разведданные» и докладную записку Шешени. Затем в Париже побывал сам Шешеня, также убеждавший Савинкова в необходимости приезда в Россию. В Ростове-на-Дону были организованы встречи Фомичева с «лидером антисоветской группы» Султан-Гире-ем (сотрудником КРО Ибрагимом Абиссаловым), в Минеральных Водах — с руководителем местной организации ЛД «Борисюком» (начальник 6-го отделения КРО И.И. Сосновский). Встреча с Павловским, который «ввиду ранения при попытке вооруженного ограбления банка в Ростове не смог приехать в Париж», не состоялась, так как он «был вывезен в Москву» (откуда на самом деле не выезжал, оставаясь во Внутренней тюрьме на Лубянке). По возвращении в Москву Фомичев встретился с Павловским. Павловский «настаивал» на приезде Савинкова в Советский Союз.

В июне 1924 года в Париже состоялись решающие переговоры Федорова и Фомичева с Савинковым, результатом которых стало намерение последнего приехать в СССР с целью проведения террористических актов в отношении советского руководства. Также Савинков планировал убийства находившегося на лечении в Италии в апреле 1924 года председателя СНК СССР А.И. Рыкова (и был огорчен сообщением Федорова-«Мухина» о возвращении Рыкова в Москву) и полпреда СССР в Лондоне Х.Г. Раковского, надеясь, что этот теракт приведет к разрыву англо-советских отношений.

Операция «Синдикат-2» вступила в заключительную стадию. 15 августа 1924 года лидер НСЗРиС со своими помощниками супругами Дикгоф-Деренталями, Фомичевым и «Мухиным» перешел польскую границу С советской стороны переход обеспечивал сотрудник полпредства ОГПУ по Западному краю И.П. Крикман (по легенде — член ЛД пограничник Батов). «Гостей» на границе встречали чекисты Пузицкий и Демиденко. Фомичев был арестован в тот же день в гостинице (впоследствии освобожден, жил в деревне, уже будучи крестьянином-середняком, был арестован и расстрелян в 1929 году). На следующий день сотрудники ОГПУ арестовали Савинкова и супругов Деренталь на заранее подготовленной конспиративной квартире в Минске (при участии Р.А. Пилляра и полпреда ОГПУ по Западному краю Ф.Д. Медведя). 27 августа 1924 года Савинков предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР, которой и был приговорен к расстрелу, замененному 10 годами заключения.

Удар по савинковскому центру привел к разложению ряда антисоветских организаций за рубежом и в Советском Союзе. «Народный союз защиты родины и свободы» прекратил существование.

Постановлением Президиума ЦИК СССР 5 сентября 1924 года В.Р. Менжинский, Р.А Пилляр, С.В. Пузицкий, Н.И. Демиденко, А.П. Федоров и Г.С. Сыроежкин были награждены орденами Красного Знамени. А.Х. Артузов, И.И. Сосновский, С.Г. Гендин и И.П. Крикман были удостоены благодарности правительства СССР.


Аналогичным образом был выведен на советскую территорию и Сидней Рейли, знаменитый агент «Сикрет интеллидженс сервис». Биография этого человека изобилует легендами, противоречащими друг другу. Английский историк Э. Кук в изданной недавно биографии Рейли, опираясь на архивные документы (в том числе и английской разведки), сумел восстановить подлинную биографию «короля шпионов».

Соломон Розенблюм (таково подлинное имя Рейли) родился в Херсоне в 1874 году в еврейской семье, вырос в Одессе, откуда уехал в 1894 году во Францию. Возможно, отъезд был связан с участием в студенческих волнениях, хотя об образовании Розенблюма точно ничего неизвестно. Из Парижа, скрываясь от преследования за присвоение крупной суммы денег мошенническим путем, Розенблюм, тогда же изменивший свое еврейское имя на германизированное «Зигмунд», переезжает в 1895 году в Англию.

Та он выдавал себя за консультанта-химика, будучи на самом деле торговцем запатентованными медицинскими препаратами. Ему удалось вступить в Химическое Общество, а затем в Химический институт. Тогда же он установил связь с английской полицией (Скотланд-Ярд) и стал ее информировать о различных русских эмигрантах. После женитьбы в 1898 году на англичанке Маргарет Томас Зигмунд Розенблюм меняет имя на Сидней Рейли, которое ему, возможно, подобрали в полиции. Уже в 1899 году новоиспеченный британский подданный вынужден покинуть Лондон из-за причастности к делу о подделке русских кредитных билетов, и через Россию, Турцию, Египет и Цейлон вместе с женой уезжает в Китай.

В Порт-Артуре Рейли занимался торговлей лесом, спекуляциями на продаже недвижимости и судоходным бизнесом. Возможно, он был связан с японской разведкой. В 1905 году Рейли оказывается в Санкт-Петербурге, где проводит (с перерывами на разъезды по Европе) около 10 лет, занимаясь коммерческой деятельностью. Он имел отношение к судостроительным фирмам, торговле оружием, был, в частности, коммерческим агентом фирмы братьев Райт и одним из основателей аэродрома на Комендантском поле.

В конце 1914 года, после начала Первой мировой войны, Рейли уезжает в Нью-Йорк. Там он, занимаясь торговыми сделками по продаже вооружений, сумел сколотить капитал — более трех миллионов долларов. Во время поездки в Петербург в 1915 году Рейли был задержан жандармами, но быстро освобожден.

С июля по декабрь 1917 года Рейли находился в канадском городе Торонто. Там он учился в школе военного воздухоплавания № 4 при королевском авиакорпусе. Получив звание второго лейтенанта Королевских ВВС, Рейли уезжает в Англию в декабре 1917 года, где подает прошение о зачисление в английскую разведслужбу — «Сикрет интеллидженс сервис», куда он и был принят в марте 1918 года, получив кодовое имя «ST-1». Сразу же он уезжает в Россию, где проводит около полугода в Москве и Петрограде, первоначально под официальным прикрытием сотрудника военной миссии (в этом качестве он контактировал с военным руководителем Высшего военного совета бывшим генералом М.Д. Бонч-Бруевичем), а затем на нелегальном положении, под именами коммерсанта Константина Массино и сотрудника уголовно-следственной комиссии Петроградского совета Георгия Релинского (документы на это имя Рейли получил при содействии работавшего в этом учреждении В.Г. Орлова, впоследствии работавшего в белогвардейской контрразведке, видного деятеля белой эмиграции). К этому времени относится его участие в знаменитом «заговоре послов». Рейли занимал в нем едва ли не самые крайние позиции. Именно он был сторонником не только военного переворота с целью свержения советского правительства, но и убийства Ленина и Троцкого. Предложения Рейли были санкционированы английским правительством. Раскрытие ВЧК заговора вынудило Рейли бежать, через Эстонию и Финляндию он возвращается в Лондон. В Москве Верховный революционный трибунал при ВЦИК заочно приговорил Рейли к высшей мере наказания.

В конце 1918 года Рейли вновь в России. Для сбора информации для СИС о положении на Черноморском побережье и Юге России он выезжает в Севастополь и Екатеринодар. Там он встречается с политическими и военными лидерами белого движения, в том числе военным министром правительства Деникина генералом А.С. Лукомским и самим Деникиным. Побывал Рейли и на своей «малой родине» — в оккупированной интервентами Одессе. Разведывательные заслуги Рейли были отмечены английским Военным Крестом в феврале 1919 года. В 1920 году Рейли появляется в Польше, где устанавливает тесную связь с Б.В.Савинковым. Рейли был участником савинковских рейдов на территорию Советской Белоруссии.

Излишняя самодеятельность и авантюризм Рейли привели к расторжению его контракта с СИС в начале 1922 года.

После увольнения из разведки Рейли стал одним из учредителей табачной компании в Праге. Но бизнес не пошел и материальное положение Рейли было сложным. Продолжая поддерживать связь с различными белоэмигрантскими организациями, Рейли в начале 1925 года согласился на предложение своего бывшего коллеги капитана Эрнеста Бойса, руководителя разведпункта СИС в Хельсинки, о выяснении реальных возможностей антисоветской организации «Трест» (на само деле легендированной чекистами) для захвата власти в России. Приняв предложение Бойса, Рейли встретился с Николаем Бунаковым, агентом СИС, бывшим царским морским офицером, который работал под руководством Бойса в Таллине, а через него с супругами «Шульц» — представителями белоэмигрантского РОВС в России Марией Захарченко и Георгием Радкевичем. После встречи с руководителем «Треста» агентом ОГПУ А.А. Якушевым Рейли согласился побывать на советской территории, чтобы лично убедиться в возможностях заговорщиков.

С советским паспортом на имя Н.Н. Штейнберга Рейли в сентябре 1925 года успешно перешел советско-финскую границу южнее Выборга через реку Сестру. В Ленинграде, на конспиративной квартире «Треста» Рейли познакомили с Владимиром Стырне, помощником начальника КРО ОГПУ, представившимся ему «оппозиционно настроенным рабочим, депутатом Моссовета». В этот же вечер Рейли, Якушев и еще один член «Треста», настоящий белогвардеец Мукалов, в отдельном купе международного вагона выехали в Москву. Из Москвы, где Рейли также встречался с членами «Треста», том числе Н.М. Потаповым и руководящими сотрудниками КРО Стырне и С. В. Пузицким, он отправил открытку Бойсу, чтобы подтвердить свое пребывание в Москве. 27 сентября 1925 года, после того как Рейли отправил письмо и сел в автомобиль, чтобы ехать на Ленинградский вокзал, сопровождавшие его чекисты надели на него наручники, и машина поехала в главное здание ОГПУ на Лубянке. Затем Рейли доставили в камеру № 73, и с этого момента он стал именоваться лишь как «заключенный № 73», или просто «73». На Лубянке его допросы вели руководители КРО А.Х. Артузов, В.А. Стырне, В.А. Уколов, участвовали также зампред ОГПУ Г.Г. Ягода и начальник ИНО ОГПУ М.А. Трилиссер. Смертный приговор, вынесенный Верховным трибуналом еще в 1918 году, привели в исполнение 3 ноября 1925 года. Для потрясенных пропажей Рейли лиц была сложена легенда о несчастном случае на финской границе. Легенда подтверждалась статьей из петроградской «Красной газеты» и «комментариями очевидцев». Следственная комиссия «Треста», в которую вошел кутеповский представитель Радкевич, подтвердила факт гибели Рейли.


Некоторое сходство с вышеприведенными имеет операция по выводу на советскую территорию Сергея Дружиловского, также проведенная КРО ОГПУ. Сын полицейского исправника из города Рогачева Гомельской губернии, он окончил во время Первой мировой войны авиационную школу в Гатчине и служил там преподавателем. Перебравшись после революции в Москву, бывший подпоручик был арестован чекистами за спекуляцию спиртом, но вскоре освобожден. Выехав в Эстонию, он служил там в штабе армии Юденича, а затем был завербован польской разведкой и выполнял шпионские задания в Латвии. В Варшаве он некоторое время находился под арестом, но затем был освобожден и продолжил работу на польскую разведку. Переехав в Берлин, Дружиловский связался с немецкими, а затем и французскими спецслужбами. В столице Германии он занялся изготовлением фальшивых документов на бланках советских учреждений. В узких кругах бывший офицер стал известен как производитель «документов Коминтерна», из которых наиболее знаменита «инструкция болгарским коммунистам», изготовленная им по заказу болгарского посольства в Берлине. Эта фальшивка послужила в качестве пропагандистского документа во время кровавого террора против левых сил в Болгарии весной и летом 1925 года.

Чекисты обратили внимание на Дружиловского. Его «разрабатывал» разведчик Н.Н. Крошко («Кейт»). В 1926 году Дружиловский, вынужденный покинуть Берлин и переехать в Ригу (его работа на несколько разведок завершилась кратковременным заключением в берлинской тюрьме), принял предложение белоэмигрантов Воробьева и Башкирцева (Дальнего), бывших на самом деле агентами ОГПУ, установить связь с советскими спецслужбами для передачи им (за деньги) информации о польской разведке. 28 июня 1926 года Дружиловский вместе с Башкирцевым, при содействии советского агента-капитана латвийской пограничной службы, перешел советско-латвийскую границу и на следующий день был арестован. Для его задержания из Москвы приехал помощник начальника КРО ОГПУ С.В. Пузицкий. После судебного процесса в июле 1927 года, имевшего большое пропагандистское значение, Дружиловский был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Тайны 1925 года

30 декабря 1922 года I съезд Советов СССР принял Декларацию об образовании Союза Советских Социалистических Республик. Тем самым всему миру было продемонстрировано, что новая власть в России установлена окончательно. Кроме того, образование СССР должно было подчеркнуть монолитность правящей партии и поддержку РКП(б) всеми народами, населяющими страну.

Однако действительность, как это часто бывает, была далека от заявленной Декларации. И дело не только в том, что народы России далеко не всегда поддерживали новый строй. Даже в самой коммунистической элите наблюдалось брожение и сомнения в правильности избранного пути. Все это вылилось в «невозвращенчество». При этом невозвращенцами становились не только рядовые партийные и советские функционеры, направленные в командировки за границу, но и лица, приближенные «ко двору».

Так, в 1921 году, будучи направленным в Вену с поручением по линии Коминтерна, бежал в Румынию, прихватив с собой значительную сумму денег, венгерский коммунист Эндре Руднянский. Между тем он с 1918 года являлся председателем федерации иностранных групп РКП(б), принимал участие в основании Коминтерна, был послом Венгерской советской республики в Москве, а затем членом Бюро Исполкома Коминтерна. Правда, в 1926 году он вернулся в СССР, был арестован, осужден на 15 лет и умер в 1943 году. В августе 1923 года по этическим соображениям отказался возвращаться из Лондона в Москву соратник В. Ленина по эмиграции, директор «Аркоса» Георгий Соломон (Исецкий). Что же тут говорить о фигурах помельче, вырвавшихся из нищей страны и увидевших западное изобилие.

В середине 20-х годов невозвращенцами начали становиться и сотрудники спецслужб. Одним из первых был нелегальный резидент Разведупра РККА в Финляндии Андрей Смирнов, бежавший в декабре 1924 года в Бразилию. Побег Смирнова показал руководству спецслужб, что даже их сотрудники, прошедшие многоступенчатые проверки, отнюдь не так надежны, как кажется. Поэтому были приняты многочисленные меры для того, чтобы побег стал невозможен. Впоследствии, 8 июля 1934 года был принят закон, предусматривающий, что в случае бегства за рубеж военнослужащего репрессиям подвергались его родственники. Их высылали в отдаленные районы Сибири даже при условии, что они не знали о намерении родственника бежать. Кроме того, сотрудникам разведки под расписку сообщалось, что если кто-нибудь не вернется в СССР, то его близкие будут лишены свободы сроком до 10 лет. При этом, если сбежавший выдал государственные тайны, его родственники могут быть расстреляны, а он сам подвергнется внесудебному преследованию в любой стране мира. Впрочем, закон 1934 года только подводил правовую базу под давно применяемые на практике репрессивные меры в отношении перебежчиков и их семей. Свидетельство тому — судьба одного из первых невозвращенцев-сотрудников спецслужб Владимира Нестеровича, проходившего в кадрах военной разведки под фамилией Ярославский.

Владимир Степанович Нестерович родился в 1895 году в Белоруссии. Перед Первой мировой войной он работал слесарем в железнодорожных мастерских на станции Гомель, откуда в 1915 году был призван в армию. Во фронтовых окопах Нестерович проявил незаурядную личную храбрость и командирские способности, за что был произведен в офицеры. В 1916 году он окончил ускоренный курс офицерского училища и вскоре получил чин штабс-капитана.

Восторженно приняв свержение царизма, Нестерович в 1917 году вступил в РСДРП(б), был избран членом солдатского комитета своего полка, а начиная с января 1918 года активно участвовал в Гражданской войне в рядах Красной Армии. В январе-сентябре 1918 года он командовал 1-м Московским революционным полком, в сентябре 1919 — июне 1920 года был командиром бригады 42-й стрелковой дивизии. Проявив себя как способный военачальник, он уже в феврале-августе 1920 года командовал 42-й стрелковой дивизией, а в сентябре-октябре 1920 года — 9-й кавалерийской дивизией. О том, как он воевал, можно судить по приказам о награждении его в 1919 году орденом Красного Знамени и за бои в 1920 году — почетным революционным оружием. Не менее интересно рассказывает о боевом пути Нестеровича другой невозвращенец — Г. Беседовский, знавший его лично:

«Нестерович пошел в Красную Армию в 1918 году, когда Троцкий обратился с призывом к офицерам старой армии идти в ряды Красной Армии. Бригада Нестеровича сражалась на восточном и юго-восточном фронтах Гражданской войны, а в 1920 году, когда махновское повстанческое движение разлилось по Украине и не только угрожало губернским городам, но и самой столице Украины — Харькову, Нестерович был переброшен со своей бригадой на Украину. Он не мог разбить главных сил Махно, которые проходили по Украине со сказочной быстротой, делая в сутки совершенно невероятные рейды в двести-триста километров… Регулярная кавалерия Нестеровича не могла, конечно, угнаться за этими легендарными по быстроте отрядами. Но Нестеровичу удалось все же несколько раз пересечь дорогу Махно и разбить его лучших атаманов, как, например, атамана Щуся, а один раз в Харьковской губернии он настиг главные силы Махно, и только благодаря ловкости махновского штаба им удалось спастись от полного поражения»[72].

Впрочем, сам Нестерович, вспоминая о этом времени, говорил: «Порой мне казалось, что я командую гусарами Михельсона, усмиряющими крестьянское восстание Пугачева. С той только разницей, что теперь с обеих сторон бессмысленный бунт»[73].

После Гражданской войны Нестерович окончил Военную академию и был направлен на работу в военную разведку РККА. В 1923 году его назначили резидентом в Вену, где он находился в качестве военного атташе под фамилией Ярославский и занимался координацией работы по балканским странам. Поворотным пунктом его карьеры в советской военной разведке стал взрыв в Софийском кафедральном соборе Семи Святых, организованный офицерами из военной секции болгарской коммунистической партии при поддержке Коминтерна. Целью взрыва, произошедшего 17 апреля 1925 года, было убийство главы болгарского правительства Александра Цанкова, пришедшего к власти в результате военного переворота 9 июня 1923 года, и членов его кабинета. По замыслу организаторов этого теракта, после ликвидации членов правительства должны были начаться рабочие вооруженные выступления, неизбежно перерастающие в коммунистическую революцию.

Взрыву в соборе предшествовал ряд терактов. 8 февраля 1925 года в результате нападения на супрефектуру Годеча было убито 4 человека. 11 февраля в Софии был убит депутат Никола Милев (Гео Милев), редактор газеты «Словет» и председатель профсоюза болгарских журналистов. 24 марта был распространен манифест Болгарской компартии, в котором говорилась о неизбежности падения режима Цанкова.

В начале апреля чудом избежал покушения царь Борис III, которого коммунисты называли «Убийца болгар», а 15 апреля от пуль террориста погиб один из приближенных царя, военный губернатор Софии генерал Коста Георгиев. Через день, когда все правительство собралось в Софийском соборе на его похороны, взрыв бомбы обрушил один из куполов. Из-под обломков извлекли более 120 убитых, среди них 3 депутата, 13 генералов, 8 полковников и 8 других высокопоставленных чинов. Но при этом ни Цанков, ни царская семья, ни члены правительства не пострадали.

В результате революция не состоялась, а на коммунистов обрушился шквал репрессий. Два организатора покушения, Минков и Янков, погибли, оказывая сопротивление полиции при аресте. Другой организатор, Марко Фридман, офицер запаса и адвокат, в мае 1925 года на судебном процессе сначала педантично отстаивал идеи и деятельность компартии, но под конец все же дал показания о внутренней организации БКП и ее военного отдела. Однако это его не спасло, и он был повешен вместе с двумя другими участниками покушения. Впрочем, можно сказать, что ему еще повезло — другой террорист, Шаблин, даже не предстал перед судом, поскольку сразу после ареста был живьем сожжен в печи. Удалось бежать в СССР участнику подготовки взрыва французскому коммунисту Эжену Леже, его дальнейшая судьба неизвестна.

Нестерович, прекрасно осведомленный об истинных причинах и руководителях взрыва, решил порвать с Разведупром, и, покинув свой пост в Вене, выехал в Германию, «Взрыв собора произвел на него потрясающее впечатление, — вспоминает Беседовский, одно время занимавший должность заведующего консульским отделом полпредства УССР в Вене. — Он весь как-то изменился, похудел, ходил целыми днями мрачный, небритый. Однажды он исчез из посольства, оставив записку, что больше работать не может, что он совершенно разбит, надорван, что его совесть не позволяет ему больше оставаться на такой работе. Он добавлял, что уходит в частную жизнь, будет работать на заводе и не имеет никакого намерения разоблачать своих вчерашних товарищей по работе»[74].

Прибыв в Берлин, Нестерович отправился к французскому консулу и предложил ему некую информацию в обмен на предоставление французского паспорта и беспрепятственного проезда во Францию. Кроме того, опасаясь возможных провокаций со стороны бывших сослуживцев, он просил в случае крайней необходимости зачислить его в Иностранный легион. Выслушав Нестеровича, консул направил его в город Майнц, где располагались части французской оккупационной армии, в казармах которых он и поселился до принятия французами окончательного решения.

Однако вскоре после побега Нестеровича в ОГПУ поступило донесение, в котором говорилось, что находясь в Германии, он связался с представителями английской разведки. Это обстоятельство крайне обеспокоило советское руководство. В результате начальник ИНО ОГПУ М. Трилиссер отдал приказ о ликвидации Нестеровича. И уже 6 августа 1925 года Нестерович был отравлен в одном из кафе Майнца, расположенного недалеко от казарм, где он проживал. Отравили его, подмешав ад в пиво, работники военного аппарата компартии Германии братья Голке. Более того, один из братьев сумел сфотографировать мертвого Нестеровича, а снимок переслать на Лубянку (позднее там же в центральном аппарате ОГПУ работал под фамилией «Розенфельд» Густав Голке — один из трех братьев-коммунистов).

О ликвидации Нестеровича косвенным образом свидетельствуют документы, опубликованные в 20-е годы неким Михаилом Сумароковым, известным также как Якшин и Павлуновский. Этот человек работал в полпредстве УССР в Берлине и 1 августа 1924 года стал невозвращенцем. (Его настоящее имя — Петр Михайлович Карпов, и родился он в 1896 году в Петербурге — авт.) После своего бегства Сумароков утверждал, что до революции он был членом партии эсеров, а после революции служил в органах ВЧК, в частности, на Украине. Позднее он якобы был послан под видом дипломата на зарубежную работу. Однако в архивах России и Украины до сих пор не обнаружено никаких следов службы Сумарокова на Украине, а должности, которые он себе приписывает, занимали совершенно другие люди.

После того, как Сумароков стал невозвращенцем, он быстро сблизился со знаменитым антикоммунистом, руководителем целой организации по изготовлению фальшивых документов Владимиром Орловым и стал его деятельным сотрудником. Документы, которые приведены ниже, помечены 1925 годом, тогда как Сумароков бежал за год до этого. Скорее всего, они являются апокрифом, а вернее, полуапокрифом. Так, во втором документе странным образом переплетены правда и ложь — утверждается, что Сидней Рейли не был убит в перестрелке на границе, а схвачен чекистами (что противоречило официальной советской версии, но являлось правдой), но с другой стороны утверждается, что он был тяжело ранен, что является абсолютной ложью. Однако любая фальшивка должна нести в себе зерна правдивой информации, чтобы ей поверили.

«Сов. секретно.

Письмо лит. „ПЛ“.

29 августа 1925 г.

Уважаемый товарищ!

Ваше сообщение об исполнении поручения в Майнце получили. Необходимо устранить свидетелей. Особенно дочь владельца ресторана.

Нами установлено, что Ярославский имел связи с каким-то англичанином, приехавшим из Америки в Париж, и к нему он и порывался ехать.

Об установлении его личности нами сообщено в Париж.

Требовать от французских товарищей возвращения излишков не следует.

С комприветом М. Трилиссер».


«Сов. секретно.

Письмо лит. „ПЛ“.

1 октября 1925 г.

Уважаемый товарищ!

29 сентября с. г. во время перехода границы был задержан англичанин Сидней Георгиевич Рейли, проникший в Ленинград из Финляндии под подложным паспортом Николая Михайловича Штейнберга; его два товарища во время перестрелки были убиты. Рейли тяжело ранен.

При расследовании оказалось, что Ярославский находился с Рейли в давних тайных отношениях, и Ярославский поручил ему вывезти его ценности, спрятанные в Ленинграде. Рейли с этими ценностями и был захвачен.

Необходимо установить:

1. Когда начались связи Ярославского с Рейли.

2. Через кого и где осуществлялись связи.

3. Что мог Ярославский в Вене, Берлине или Москве сообщить англичанам и американцам через Рейли.

4. Кто были спутники Рейли и какое они имели отношение к Ярославскому.

5. Обследовать и выяснить план действий и связи Рейли, жены Сиднея Рейли.

Поручаем настоящую задачу выполнить вне очереди.

С комприветом М. Трилиссер»[75].


Судьба другого невозвращенца 1925 года Игнатия Дзевалтовского во многом схожа с судьбой Владимира Нестеровича. Оба они участвовали в боях Первой мировой войны, оба после революции встали на сторону большевиков, оба находились на нелегальной работе за границей, оба стали невозвращенцами и оба погибли при неясных обстоятельствах.

Игнаций Людвигович-Марианович Дзевалтовский-Гинтовт (он же Дзевалтовский, Юрин-Дзевалтовский, Игнатий Львович Юрин, Игнаций Гинтовт-Дзевялтовский, Игнатий Львович Дзевялтовский) родился 14 июля 1888 года в городке Плекишки Виленского уезда в дворянской семье. Среди его родственников — офицеры, два генерала русской армии, Могилевский архиепископ римско-католической церкви в России.

Игнатий Дзевалтовский окончил Виленское реальное училище, два курса Львовского Политехнического института, четыре курса естественного факультета Психоневрологического института в Петербурге, после чего занялся педагогической деятельностью. В это же время он, как и многие другие представители интеллигенции, увлекся учением Маркса и с 1903 года активно включился в революционное движение в Литве, Латвии, Польше и Петербурге. А в 1907 году он становиться членом ППС, фракции Пилсудского.

В 1907–1908 годах Дзевалтовский продолжил обучение в Австро-Венгрии, но перед началом Первой мировой войны вернулся в Россию и 29 сентября 1914 года был зачислен в Павловское военное училище юнкером на правах вольноопределяющегося 1-го разряда. По окончании ускоренного 4-месячного курса военного времени он 1 февраля 1915 года был произведен в прапорщики лейб-гвардии гренадерского полка и продолжил службу в запасном батальоне этого же полка. А в августе того же года он был направлен в действующую армию командиром 14-й роты. В боях Дзевалтовский проявил себя храбрым офицером и поэтому в марте 1917 года, будучи штабс-капитаном, был избран председателем полкового комитета и членом армейского комитета 11-й армии. В апреле 1917 года он вступил в РСДРП(б) и до июля был председателем солдатского комитета запасного батальона гренадерского полка. В июле 1917 года за отказ идти в наступление Дзевалтовский в Киеве был отдан под суд, но оправдан.

Октябрьская революция застала Дзевалтовского в Петрограде. Он принимал активное участие во взятии Зимнего дворца, а 26 октября 1917 года был назначен его комиссаром (комендантом). Впрочем, в то время на одной должности долго не засиживались. Не был исключением и Дзевалтовский. Так, с 27 октября он — один из четырех комиссаров ВРК в штабе Петроградского военного округа, с 1 ноября 1917 года — член штаба ВРК, с ноября 1917 года — член ВЦИК, с 16 ноября 1917 по 7 октября 1919 года — главный комиссар военно-учебных заведений Республики. Одновременно с 24 июня 1918 года по 13 мая 1919 года он был военным комиссаром Всероссийского главного штаба, а с 25 декабря 1918 года — председателем центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством.

Затем судьба забросила Дзевалтовского на Украину. Он был членом РВС 12-й армии, потом заместителем наркома по военным делам Украины, а с 6 августа 1919 года, меньше чем за месяц до полного захвата белой армией всей Украины, — наркомом по военным делам УССР. В октябре 1919 года Дзевалтовский был назначен помощником командующего Восточным фронтом. А когда была образована Дальневосточная республика (ДВР) — временно исполнял должность ее военного министра.

Однако летом 1920 года карьера Дзевалтовского резко меняется. Он переходит на дипломатическую работу, и с июня 1920 года по ноябрь 1921 года под фамилией Юрин находится в Пекине во главе дипломатической миссии ДВР. После возвращения из Китая он был назначен наркомом иностранных дел Дальневосточной республики, но пробыл на этом посту всего около года. В 1922-23 году он — уполномоченный наркомата рабоче-крестьянской инспекции в Ростове, а затем с августа 1923 по январь 1924 года — заместитель председателя Общества «Добролет».

В мае 1924 года Дзевалтовского направляют на работу в Коминтерн, что было неудивительно, учитывая его национальность и знание иностранных языков. Почти сразу же его командировали в Вену, откуда велась вся работа на Балканах. В это время он был известен под псевдонимом «Мариан» и принимал самое активное участие в подготовке коммунистической революции в Болгарии. Об этом свидетельствуют его доклады из Болгарии, хранящиеся в Москве в РГАСПИ в фонде Коминтерна[76].

В конце 1924 года Дзевалтовского из Болгарии направляют в Грецию, но там он так и не появляется, после чего его следы теряются. Впрочем, существует документ, опубликованный уже упоминавшимся Сумароковым, из которого следует, что Дзевалтовский стал невозвращенцем и попросил защиты у польских властей.

«Сов. секретно.

Письмо лит. „ПК“.

2 ноября 1925 года.

Уважаемый товарищ!

В марте месяце с/г был командирован в Прибалтику т. Дзевалтовский, который бежал в Польшу и был укрыт польскими властями. Последние широко пользуются его сведениями и проваливают наших ответственных работников. Дзевалтовский с собой захватил 300.000 червонцев.

Ввиду того, что Дзевалтовский предложил свои услуги французам и может проехать через Германию, надлежит принять меры для задержания его в Германии впредь до особого распоряжения.

С комприветом М. Трилиссер»[77].

Как и в случае с Нестеровичем нет никакой уверенности в подлинности этого документа. Однако в ноябре 1925 года, ровно через год после исчезновения Дзевалтовского, в ряде эмигрантских газет появилась информация о его обращении к польским властям с просьбой о предоставлении ему политического убежища. Это подтверждает и протокол допроса бывшего царского генерала Свечина, ставшего комдивом РККА и арестованного НКВД в 1938 году, в котором он подтвердил факт бегства Дзевалтовского в Польшу. А в фонде Бурцева, хранящемся в ГАРФе, есть запись относительно Дзевалтовского. По информации Бурцева он был отравлен женщиной-агентом, подосланной ИНО ОГПУ[78].

Трудно сказать, насколько это соответствует действительности. Однако несомненно то, что Дзевалтовский был связан по работе в Вене с Нестеровичем. Также несомненно, что в его биографии было много сомнительных эпизодов. Первый — это то, что до революции он состоял в той фракции Польской социалистической партии (ППС), которой руководил Пилсудский. Второй — в 1918 году его жена была арестована в Москве за то, что вербовала офицеров для отправки их на Юг к Корнилову. Третий — будучи руководителем военно-учебных заведений республики, Дзевалтовский оказался замешанным в деятельности разоблаченной чекистами заговорщической организации белых офицеров «Национальный центр». Поэтому версия об отравлении Дзевалтовского по приказу М. Трилиссера выглядит вполне обоснованной, особенно если учесть, что он очень много знал о деятельности советских спецслужб и Коминтерна на Балканах по подготовке вооруженных выступлений местных коммунистов.

Запоздалое прозрение атамана Анненкова

Впрочем, ликвидаций перебежчиков не была основной задачей проводимых советскими спецслужбами в середине 20-х годов зарубежных операций. Гораздо более важной продолжала оставаться нейтрализация руководителей вооруженных отрядов эмигрантов, которые могли не только осуществлять акты террора и диверсии на советской территории, но и совершать вылазки в приграничные области, дестабилизируя и без того неспокойную там обстановку. К середине 20-х годов после ликвидации организации генерала Покровского и захвата атамана Тютюнника на западных границах СССР практически не осталось серьезных сил, могущих вести открытую вооруженную борьбу против советской власти. Однако на востоке страны дело обстояло совершенно иначе. На советские республики Средней Азии из Афганистана непрерывно совершали набеги отряды басмачей, а граница с Китаем постоянно находилась под угрозой со стороны базировавшихся в Маньчжурии и Синьцзяне вооруженных отрядов белоэмигрантов.

Дело в том, что после ликвидации в 1921—22 годах генералов Дутова, Бакича, Унгерна и ряда других белых офицеров, деятельность белоэмигрантов в Китае, направленная против СССР, не стала менее активной. Наоборот, в короткий срок ими было создан ряд организаций, таких как монархическое «Богоявленское братство» (глава Д. Казаков), «Комитет защиты прав и интересов эмигрантов» (руководители генерал Ф. Глебов и полковник Н. Колесников), «Мушкетеры», «Черное кольцо», «Голубое кольцо» (все три возглавлял бывший секретарь российского посольства в Пекине Н. Остроухое) и т. д. Кроме того, продолжали существовать военизированные формирования — отряды Анненкова, Глебова, Меркулова, Нечаева, Семенова, Шильникова и других, ставившие своей целью вооруженную борьбу с советским государством, не гнушавшиеся при этом получать помощь от японской и других иностранных разведок. Поэтому устранение лидеров белой эмиграции, способных эту борьбу возглавить, стала одной из основных задач советских спецслужб в Китае.

Операции против белоэмигрантов в Поднебесной вели как ИНО ГПУ-ОГПУ и Разведупр РККА, так и местные органы госбезопасности. В частности, большую работу по белой эмиграции в 20-е годы проводила харбинская резидентура ИНО ОГПУ. В 1922 году ее сотрудники завербовали подполковника Белой армии Сергея Филиппова, который поставлял информацию об антисоветской деятельности военного отдела Харбинского монархического центра. Во главе этого центра стояли, бывший царский генерал Кузьмин и профессиональный контрразведчик полковник Жадвойн. С помощью Филиппова дальневосточные чекисты смогли разгромить несколько белогвардейских отрядов, пытавшихся проникнуть на территорию СССР. Также ими был ликвидирован так называемый «Таежный штаб» — подпольная белогвардейская организация в Приморье, которая проводила террористические акты по заданиям военного отдела Харбинского монархического центра и японской разведки.

Тогда же активно проводили спецоперации на территории Китая сотрудники Забайкальского губернского отдела ОГПУ в Чите, под руководством начальника отдела В.С. Корженко (эти события описал в своей недавно изданной книге «Тревожные будни забайкальской контрразведки» бывший сотрудник УКГБ по Читинской области, полковник в отставке А.В. Соловьев). Захар Иванович Гордеев, бывший казачий офицер, участвовал в гражданской войне против большевиков, сперва служил вместе с атаманом Г.М. Семеновым, но в 1920 году отошел от него. В 1921 году он был избран депутатом Народного собрания Дальневосточной республики. В мае 1922 года во главе вооруженного отряда (численностью в 40–50 человек) Гордеев выступил против большевиков. Он неоднократно совершал вооруженные рейды из Маньчжурии в Монголию и Советскую Россию, нападая на небольшие населенные пункты. В Харбине Гордеев установил контакт о монархическими организациями, в том числе с представителями «местоблюстителя престола» великого князя Николая Николаевича.

В ночь с 12 на 13 апреля 1925 года в гостинице города Маньчжурия Гордеев был похищен чекистами, переодетыми в форму китайских полицейских, и переправлен на автомобиле через границу в Читу, где после обстоятельного следствия расстрелян по приговору коллегии ОГПУ в январе 1926 года.

Меньше чем через месяц, 1 мая 1925 года, при точно таких же обстоятельствах, переодетыми в китайскую военную форму забайкальскими чекистами из гостиницы в Харбине были похищены коммерсанты 3. Форшмидт и Н. Матлин, занимавшиеся подделкой советских денежных знаков. В следующем году фальшивомонетчики были расстреляны.

Начальник читинских чекистов также пострадал за чересчур инициативную работу и допущенные нарушения законности (бессудные расстрелы наркоманов, больных венерическими болезнями проституток). Василий Саввич Корженко был смещен с поста и исключен из партии (эти данные недавно были введены в научный оборот исследователем истории советских спецслужб полковником О.Б. Мозохиным). В дальнейшем Корженко был восстановлен в партии и «органах», и в 1937 году, будучи майором госбезопасности и заместителем начальника Сталинградского управления НКВД, по предложению наркома Ежова был назначен управляющим делами Наркоминдела СССР (в мае 1939 года арестован, в январе 1940 года расстрелян, в 1956 году реабилитирован).

Однако, как уже говорилось выше, главной задачей была нейтрализация тех из белоэмигрантских лидеров, которые могли бы объединить и возглавить все действующие в Китае организации. Таким лидером в середине 20-х годов многим казался атаман Анненков, который и стал мишенью очередной спецоперации советских спецслужб.

Борис Владимирович Анненков родился в 1889 году в Волынской губернии. Его отец, отставной полковник, был потомком Ивана Александровича Анненкова, поручика кавалергардского полка, члена петербургского отделения Южного тайного общества декабристов, который сейчас более известен своей романтической женитьбой на дочери французского эмигранта Полине Гебль, получившей разрешение выйти замуж за ссыльнокаторжного и обвенчавшейся с ним в Сибири.

В 1906 году Анненков окончил Одесский кадетский корпус и поступил по вакансии в Московское Александровское военное училище, где проучился два года и был выпущен в чине хорунжего. После окончания училища его в 1908 году направили сначала командиром сотни в 1-й Сибирский полк, а затем перевели в туркестанский город Кокчетав в казачий полк. Во время Первой мировой войны Анненков воевал в рядах 4-го Сибирского полка в должности командира «партизанского» отряда, был награжден Георгиевским оружием и Георгиевским крестом, а также французским орденом Почетного легиона и английской золотой медалью «За храбрость», получил чин сначала есаула, а потом войскового старшины.

После Февральской революции отряд Анненкова был передан в распоряжение штаба Первой армии, где нес комендантскую службу. Когда же к власти пришли большевики, Анненков получил приказ следовать с оружием и амуницией в Омск, где его отряд должен был быть расформирован. Но по прибытию в Омск Анненков и его люди отказались выполнять приказ местного Совета рабочих и солдатских депутатов сдать оружие и разойтись по домам. В своей автобиографии Анненков объясняет это следующими причинами:

«Офицерство оказалось в затруднительном положении. Большинство военных прежде честно служили России, отдавали этому делу свои жизни. С упразднением чинов, званий, с расформированием армии офицеры лишились всяких средств к существованию. Им просто некуда было идти, а потому каждый готов был предложить себя любому, кто давал хоть какую-то возможность служить. Другого ремесла они просто не знали. На этой почве у офицерства усиливалось недовольство Советской властью, и они стали организовываться для борьбы за восстановление своего былого положения»[79].

Как бы там ни было, но Анненков с января 1918 года открыто выступил против советской власти, создав в Омске казачью «Организацию тринадцати», получившую свое название по числу казачьих офицеров, составивших ее ядро. Перейдя на нелегальное положение, он до февраля скрывался в станице Захламино под Омском, а затем со своим отрядом, со временем выросшим до дивизии, воевал в армии Омского правительства адмирала Колчака, который произвел его в чин генерал-майора. Но при этом Анненков всегда сохранял «партизанскую» самостоятельность и часто не подчинялся приказам. Об этом прямо говорит генерал П. Краснов, утверждавший, что отряд Анненкова «шарил по Семиречью, не столько помогая, сколько вредя адмиралу Колчаку»[80].

В частях Анненкова были свои, «атаманские» порядки. Так, вместо обращения «Ваше благородие» было введено слово «брат» (например, брат-атаман, брат-ротный, брат-вахмистр). А вновь прибывшие офицеры первоначально служили нижними чинами, и лишь со временем, достойно показав себя в боях, получали (да и то не всегда) командные должности. Каждый полк Анненкова имел свои отличительные цвета: черные гусары, голубые уланы, атаманский полк, личный конвой, кирасиры и т. д. А на отрядном знамени был изображен череп с костями и надпись: «С нами Бог». Удивляться такому «маскараду» не стоит, поскольку и сам Анненков любил хорошо приодеться, для чего возил за собой большой гардероб и часто появлялся в новом мундире: один день в кирасирском, другой — в лейб-атаманском, на третий — в гусарском или уланском. Кроме того, у него был специальный костюм для приема гражданских лиц.

Действия Анненкова и его подчиненных в отношении большевиков и сочувствующего им местного населения отличались крайней жестокостью. Так, при подавлении антиколчаковского выступления в сентябре 1918 года в Славгородском уезде Омской губернии части под командованием Анненкова только за один день (11 сентября) казнили около 500 человек. А захваченных в селе Черный Дол делегатов созванного восставшими крестьянского уездного съезда (87 человек) и членов созданного этим съездом военно-революционного комитета анненковцы изрубили на площади напротив Народного дома и тут же закопали.

После падения колчаковского правительства Анненков возглавил белогвардейскую Семиречинскую армию, а после поражения последней с небольшим отрядом (около 4 тысяч человек) в марте 1920 года ушел в Синьцзян. Но перед этим он приказал расстрелять тех, кто отказался последовать за ним в эмиграцию. Чтобы ни у кого из читателей не возникло сомнений относительно этого «подвига» Анненкова и его подчиненных, есть смысл процитировать воспоминания белогвардейского офицера А. Новокрещенкова, которые он написал, находясь в Китае:

«Приблизительно в марте, числа 16-19-го, отряд атамана Анненкова под натиском Красной Армии подошел к границе Китая у перевала Сельке. Это место атаман называл „Орлиное гнездо“ и расположился там лагерем с отрядом примерно в 5 тысяч человек. Здесь были полк атамана Анненкова, или Атаманский, Оренбургский полк генерала Дутова, Егерский полк и Маньчжурский при одной батарее и саперном дивизионе. Атаманский полк осуществлял прикрытие отступления отряда. Он же на месте производил суд над идущими на родину партизанами — их просто раздевали и расстреливали или сообщали вооруженным киргизам, что идет такая-то партия и ее надо уничтожить. С отрядом к границе шли семьи некоторых офицеров, как, например, семья заслуженного оренбуржца полковника Луговских, состоявшая из трех дочерей и престарелой жены, жена есаула Мартемьянова и в числе других — жена с 12-летней дочерью вахмистра Петрова-оренбуржца. Всем семьям атаман приказал эвакуироваться в Китай, а сам немедля отдал приказ 1-й сотне Атаманского полка, сотнику Васильеву отдать всех женщин в распоряжение партизан, а мужчин перебить. Как только стали проезжать семейства, то сотник Васильев задерживал их под разными предлогами и отправлял в обоз своей сотни, где уже были любители насилия; полковник Сергеев — начальник гарнизона Сергиполя, Шульга, Ганага и другие. Прибывших женщин раздевали, и они переходили в пьяные компании из рук в руки, и после их рубили в самых невероятных позах.

Из этой клоаки удалось вырваться уже изнасилованной с отрубленной рукой дочери вахмистра, которая прибежала в отряд и все рассказала. Это передали оренбуржцам, попросили их встать на защиту. Полк немедленно вооружился, а командир его Завершенский пошел с Мартемьяновым к атаману и потребовал выдачи виновных. Атаман долго не соглашался, оттягивал время, дабы главный виновник Васильев имел возможность убежать за границу и тем самым замести следы. Но Завершенский под угрозой револьвера заставил атамана выдать преступников. Оренбуржцы арестовали Шульгу, Ганагу и еще трех-четырех человек. Были вызваны добровольцы их порубить. Рубка этих людей происходила на глазах всего отряда. После этой казни полк немедленно снялся и пошел в Китай, не желая оставаться в отряде. Вслед полку анненковцы дали несколько выстрелов из орудий, к счастью, не попавших в цель.

В этой жуткой истории погибла вся семья Луговских, не пожалели 54-летней женщины и 14-летней девочки, не говоря уже про 17- и 19-летних девиц, которые были найдены с разбросанными по сторонам ногами и жутким видом полового органа. Говорили, что эти девицы переходили из рук в руки целого эскадрона и каждый получивший жертву после другого еще более измывался над несчастными. Жена помощника атамана Мартемьянова была найдена с распоротым животом и разодранными ногами. Вещей убитых не нашли, но, как говорили, в личном штабе атамана много золота и серебра с метками погибших. Позднее по приказу генерала Дутова произведи дознание в управлении эмигрантами. Васильева поймали, арестовали, и он погиб голодной смертью в том же Оренбургском полку уже в Китае»[81].

Оказавшись в Китае, Анненков намеревался присоединиться к атаману Семенову. Но китайские власти, знавшие о «подвигах» анненковских партизан и не желавшие их повторения на своей территории, 27 марта 1920 года у пограничного города Джимпань полностью разоружили отряд атамана. И хотя после этого Анненкова покинули многие партизаны, его отряд к июлю все еще насчитывал около 700 человек.

Поэтому губернатор Синьцзяна Ян Цзысян потребовал перевода отряда в Монголию. О том, что произошло дальше, сам Анненков рассказывает следующее:

«Отряду определили путь по Большой Маньчжурской дороге, и мы выступили в октябре 1920 года. Однако по миновании шести переходов по распоряжению того же губернатора отряд остановился. Нам предложили изменить маршрут и двигаться севернее, так называемой караванной дорогой. На пути стоял город-крепость Гучен. В ночь на 25 декабря во время празднования отрядом рождественского сочельника с крепостных стен по нашему расположению был открыт оружейный огонь. Мы понесли некоторые потери. Полковник Размазин по собственной инициативе с сотней вооруженных партизан занял крепость.

Китайцы бежали, бросив всю артиллерию. Наутро была создана русско-китайская комиссия для разбирательства инцидента. И хотя она не выдвинула против нас никаких серьезных обвинений в возникновении конфликта, китайская сторона потребовала, чтобы в дальнейшем отряд двигался четырьмя сравнительно небольшими эшелонами…

Мне же предложили прибыть для переговоров в город Урумчи, и я выехал туда немедленно. В Урумчах меня тотчас арестовали под предлогом невыполнения приказа о разоружении отряда. Арестовали и прибывших семь человек, сопровождавших меня. По требованию китайских властей остатки отрада четырьмя эшелонами продолжили движение на восток»[82].

Но, думается, арест Анненкова властями Синьцзяна был ответом на рождественский сочельник, который его партизаны, привыкшие грабить и насиловать, устроили себе в Гучене.

Что касается «сказок» Анненкова об обстреле его отряда со стен крепости, то им мало кто поверил. Как бы там ни было, но Анненков оказался в тюрьме и пробыл в заключении более трех лет — до февраля 1924 года. И все это время он настойчиво обращался с просьбой о скорейшем освобождении к английским, французским, японским и другим посланникам в Китае, клятвенно заверяя их, что продолжит борьбу с советской властью. С такими же просьбами обращался к посланникам и начальник штаба Анненкова полковник Н. Денисов. При этом он не стеснялся передергивать факты и путать даты, о чем свидетельствует, например, его письмо французскому посланнику в Западном Китае от 20 августа 1921 года:

«Высокопочтенный господин посланник!

…В то время, как Омск и все города Сибири перешли в руки большевиков, армия атамана Анненкова продолжала жестокую и неравную борьбу. И только когда не осталось снарядов и патронов, атаман с остатками своей армии интернировался в Китай 27 марта 1920 года у пограничного китайского городка Джимпань. Все оружие — пушки, пулеметы, винтовки — при переходе границы сданы китайским властям. После того, как все желающие из армии ушли, она переформировалась в отряд и в нем осталось 700 человек. В июле того же года китайскими властями отряду было предложено перейти в Урумчи и далее — в Монголию — Кобдо…

27 марта (sic!) утром выступил эшелон, с которым шел сам атаман Анненков. Пройдя одну версту, эшелон был остановлен, и китайские власти сообщили, что эшелон задерживается по причине вспыхнувших народных волнений в провинции Ганьсу.

Анненкова попросили для переговоров по поводу задержки эшелона в крепость города Гучена. Атаман ничего плохого не подумал, конечно, согласился и уехал. Затем атаману было объявлено, что необходимо поехать в Урумчи для личных переговоров с генерал-губернатором. Атаман согласился и 30 марта уехал в Урумчи, где находится по настоящее время. Я, как старший, остался за атамана отряда. Несколько раз опротестовывал незаконное лишение его свободы, но все напрасно. Ответом на все мои протесты было гробовое молчание. Атаман посажен в тюрьму и охраняется китайскими властями.

К моменту моего вам доклада обстановка такова: 500 человек нашего отрада ушли, как сказано выше, на Пекин, и где они, мне в настоящее время ничего не известно. У них мало денег, совершенно нет медикаментов и на них плохое обмундирование. Со мною в Гучене 150 человек.

Сообщая вам, почтенный посланник, обо всем этом деле, я усердно прошу обратить ваше благосклонное внимание на такой произвол и прошу принять зависящие от вас меры воздействия на китайские власти к защите отрада атамана Анненкова от столь незаконных действий и издевательств над нами в глухой китайской окраине… Я надеюсь, что вы, ваше превосходительство, представитель благородной и прекрасной нашей союзницы Франции, поможете и выручите нас…

Остаюсь искренне вас уважающий и готовый к услугам начальник штаба атамана Анненкова, ныне командующий его отрядом, Генерального штаба полковник Денисов»[83].

В конце концов, под давлением англичан китайцы уступили, и Анненков оказался на свободе. Но за то время, что он провел в тюрьме, его отрад почти полностью распался. Часть партизан ушла в вооруженные формирования, создаваемые белоэмигрантскими организациями, часть присоединилась к атаману Семенову, часть поступила на службу к китайским генералам, ведущим гражданскую войну, часть возвратилась на родину. В результате под началом Анненкова осталось всего 18 человек, с которыми он в мае 1924 года-направился в глубь Китая, где неподалеку от города Ланьчжоу занялся разведением племенных лошадей. Но, обосновавшись в Ланьчжоу, Анненков не собирался отказываться от борьбы с Советской властью. Да и другие лидеры белой эмиграции, зная о его «подвигах» во время Гражданской войны, стремились привлечь атамана на свою сторону. С первых дней пребывания в Ланьчжоу Анненков стал получать письма от различных белоэмигрантских организаций с предложениями вступить в их ряды и начать подготовку военных акций против СССР. С такими же предложениями обращались к нему и представители спецслужб западноевропейских государств. Вот что пишет об этом сам Анненков:

«Из многих личных разговоров с некоторыми английскими и другими иностранными чиновниками я вывел определенное заключение о непримиримости англичан к существованию Советской власти. Об этом, например, прямо мне говорили директор соляных монополий Гансуйской провинции Роберт Герц, провинциальный директор почт англичанин мистер Дуда. С последним я встречался много раз, в том числе у него на квартире, а также в помещении германской духовной миссии, на общих обедах у Гансуйского губернатора. Дуда постоянно отговаривал меня от намерения заняться фермерством и отойти от политики. Он убеждал включиться в активную политическую жизнь»[84].

В начале ноября 1925 года к Анненкову прибыл бывший начальник его личного конвоя Ф. Черкашин, приехавший в Ланьчжоу под видом заготовщика пушнины для английской фирмы. Он передал атаману письмо от начальника штаба белогвардейской группы в войсках китайского маршала Чжан Цзолиня М. Михайлова, бывшего начальника штаба 5-й Сибирской дивизии. В письме Михайлов предлагал Анненкову организовать и возглавить отряд из белоэмигрантов для борьбы с армией китайского генерала Фэн Юйсяна (в то время воевавшего на стороне Народно-революционной армии), с перспективой переключения отряда на действия против СССР.

На предложение Михайлова Анненков ответил согласием и передал Черкашину три письма. В первом, адресованном Михайлову, он писал, что согласен возглавить отряд. «Сбор партизан и их организация, — говорилось в письме, — моя заветная мечта, которая в течении пяти лет не покидала меня… И я с большим удовольствием возьмусь за ее выполнение… Судя по многочисленным письмам, получаемым от партизан, они соберутся по первому призыву… Все это даст надежду собрать значительный отряд верных, смелых и испытанных людей в довольно непродолжительный срок. И этот отрад должен быть одним из кадров, вокруг которых сформируются будущие части»[85].

Во втором письме, адресованном своему бывшему подчиненному П. Иларьеву, служившему при штабе Чжан Цзолиня, Анненков писал, что принял предложение собрать отрад и поручает Иларьеву временно командовать им, так как он сам не может пока открыто этого сделать.

В письме, в частности, говорилось: «Привет, дорогой Павел Дмитриевич! Итак, я хочу собрать свой отрад старых партизан. Думаю, что и ты с теми, кто тебя окружает, соберетесь в нашу славную стаю…

Для того, чтобы я выбрался отсюда (из Ланьчжоу, который контролировал противник Чжан Цзолиня генерал Фэн Юйсян — авт.), нужно добиться того, чтобы мое имя совершенно не упоминалось в причастности к отряду. Лучше наоборот, распускать слухи о моем отказе вступать в дальневосточные организации, о моей перемене фронта»[86].

В третьем письме, адресованном руководителю организации «Богоявленское братство» Д. Казакову, Анненков писал, что отказался от предложения присоединиться к Чжан Цзолиню, так как это повлекло бы за собой его участие в боевых действиях против Фэн Юйсяна. Письмо это было написано для того, чтобы скрыть союз с Чжан Цзолинем и получить возможность со временем беспрепятственно присоединиться к нему.

Однако все три письма Анненкова попали не к адресатам, а сотрудникам советских спецслужб в Китае, пристально наблюдавших за атаманом после его освобождения из тюрьмы. Для этого к Анненкову был подведен сотрудник КРО ОГПУ С. Лихаренко, который выступал под именем С. Яненко, поручика колчаковской армии. В октябре 1925 года Лихаренко прибыл в Шанхай, где, назвавшись представителем нелегальной белогвардейской организации «Соколы», действующей в СССР, вступил в контакт с руководителем «Богоявленского братства» Казаковым. С его помощью он под видом английского корреспондента пекинского отделения «Чайна экономик ревю» Дженкинса посетил Харбин, где встретился с Иларьевым, а затем приехал в Калган.

Получив сведения о намерениях Анненкова вновь включиться в борьбу против СССР, в Москве приняли решение заманить его в ловушку, доставить на советскую территорию и предать суду Операция по поимке Анненкова разрабатывалась при участии начальника ИНО ОГПУ М. Трилиссера, начальника КРО ОГПУ А. Артузова и начальника Разведупра РККА Я. Берзина. Было решено сообщить о намерениях Анненкова Фэн Юйсяну, и, пользуясь тем, что деятельность атамана затрагивает его интересы, попросить пригласить Анненкова к себе якобы для работы, арестовать и выдать советским представителям. Непосредственно в Китае операцией руководили Лихаренко, старший военный советник при штабе Фэн Юйсяна В. Примаков и начальник военной разведки при группе Примакова М. Довгаль.

Фэн Юйсян, зная, что Москва неоднократно требовала выдачи ряда бывших руководителей белогвардейского движения, в том числе и Анненкова, согласился выполнить просьбу Примакова. В марте 1926 года он вызвал Анненкова и Денисова к себе в город Калган под предлогом поступления на службу в его армию. Не желая ссориться с Фэн Юйсяном, Анненков в сопровождении Денисова, которого самовольно произвел в генерал-майоры, отправился в путь. На следствии в Москве Анненков даст по данному поводу такие показания:

«В декабре 1925 года ко мне приехал директор департамента иностранных дел Ченг (от Фэн Юйсяна) с переводчиком, который сообщил мне, что, ввиду имеющихся у них сведений о моих отношений с штабом Чжан Цзолиня, они считают необходимым мой приезд из моего дома в г. Ланьчжоу, очевидно, где бы они могли наблюдать за мной. Через несколько дней я переехал со своими людьми в г. Ланьчжоу, где проживал до 4 марта 1926 года, когда я был вызван к губернатору, где полицмейстер передал мне распоряжение Фэн Юйсяна приехать к нему.

На другой день я вместе с моим начальником штаба Денисовым Николаем Александровичем поехал к Фэн Юйсяну… Прибыв к Фэн Юйсяну, мы были лично им приняты, и я назначен советником при маршале Чжан Шудаяне. Мне был выдан соответствующий документ»[87].

Анненков в сопровождении Денисова прибыл в Калган 20 марта и остановился в одноименной гостинице. В тот же день в Москву была отправлена телеграмма о прибытии атамана к Фэн Юйсяну. Тем временем прибывший накануне в Калган С. Лихаренко встретился с Примаковым, действующим в Китае под именем Лин, и договорился с ним о предстоящем аресте Анненкова. 31 марта Анненкову под предлогом переговоров о дальнейшей службе у Фэн Юйсяна было вручено следующее предписание:

«Атаману Анненкову Б.В. Сегодня старший советник господин Лин прибыл в Калган. Он приказал Вам не выходить из помещения до 16 часов, ожидая его распоряжения о времени переговоров с Вами»[88].

В тот же день Анненков и Денисов были арестованы и перевезены в здание советского представительства. А 10 апреля они были отправлены через Монголию в Москву, куда их доставили 20 апреля. Понимая, что участь его решена, Анненков еще в Калгане согласился сыграть роль «добровольно раскаявшегося» в обмен на человеческое отношение до самого расстрела. В результате этой договоренности 5 апреля 1926 года Анненков написал обращение к советскому правительству, опубликованное 20 апреля в эмигрантской газете «Новая шанхайская жизнь»:

«Я, Борис Анненков, в минувшую гражданскую войну принимал самое деятельное участие в борьбе на стороне белых. Считал большевиков захватчиками власти, неспособными вести народ и страну к благу и процветанию. Суровая трехлетняя борьба кончилась нашим поражением, и мы эмигрировали в Китай. Шесть лет эмиграции были самыми тяжелыми в моей жизни. Потеря своей Родины, сознание своей вины перед людьми, которые верили мне и которых я повел за собой в скитание в Китай, сильно угнетали меня.

Строгий анализ своих прошлых поступков и действий привел меня к выводу, что гражданская война и борьба с советами были глубоким заблуждением, ибо то, что сделала Советская власть после того, как окончила борьбу на всех фронтах, говорит, что она твердо и неуклонно ведет народ к достижению намеченных идеалов…

Сознавая свою огромную вину перед народом и Советской властью, зная, что я не заслуживаю снисхождения за свои прошлые действия, все-таки обращаюсь к Советскому правительству с искренней и чистосердечной просьбой о прощении мне моих глубоких заблуждений и ошибок, сделанных мной в гражданскую войну. Если бы Советская власть дала мне возможность загладить свою вину перед Родиной служением ей на каком угодно поприще, я был бы счастлив отдать все свои силы и жизнь, лишь бы доказать искренность моего заблуждения.

Сознавая свою вину и перед теми людьми, которых я завел в эмиграцию, я прошу Советское правительство, если оно найдет мою просьбу о помиловании меня лично неприемлемой, даровать таковое моим бывшим соратникам, введенным мною в заблуждение и гораздо менее, чем я, виноватым. Каков бы то ни был суров приговор мне Советского правительства, я приму его как справедливое возмездие за свою вину. Атаман Анненков».

Надо отметить, что в дальнейшем обе стороны выполнили взятые на себя обязательства. Об этом свидетельствует записка Анненкова, которую он написал в Москву следователю Владимирову на следующий день после вынесения приговора:

«Глубокоуважаемый тов. Владимиров! Прежде всего позвольте Вас поблагодарить за человеческое отношение, которое вы проявили ко мне за время моего пребывания в Москве во внутренней (внутренняя тюрьма ОГПУ на Лубянке — авт.). Моя глубокая просьба к вам: помогите моим бывшим партизанам Ал. Яркову, Ив. Дуплякину, Леон. Вялову и Пет. Павлейка. Они не виноваты. Их не за что карать. Они шли за мной по молодости… Я много перенес нравственных ударов во время процесса. Прокурор, общественные обвинители говорили все равно как щелкали бичом по лицу. Сейчас легко.

Я отчитался в своих грехах и расплачусь за них своей жизнью. Я должен уйти из жизни и уйду с сознанием того, что я получил по заслугам. Уважающий Вас Борис Анненков. Еще раз прошу о партизанах. 13 августа 1927 г.»[89]

В Москве дело Анненкова и Денисова вели следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР Д. Матрон и уже упомянутый Владимиров. Когда следствие было завершено, их перевезли в Семипалатинск, где состоялся открытый судебный процесс. С 25 июля по 12 августа 1927 года выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР под председательством Мелнгалва, членов Миничева и Мезяка с участием государственного обвинителя Павловского и трех общественных обвинителей, с участием защиты, рассматривала дело Анненкова и Денисова. Было выслушано 90 свидетелей, которые уличили подсудимых в чудовищных преступлениях. Несмотря на старания адвокатов, которые старательно отыскивали оправдательные аргументы практически по каждому вменяемому подсудимым эпизоду, Анненкова и Денисова 12 августа приговорили к смертной казни. Приговор привели в исполнение в Семипалатинске 24 августа 1927 года в 11 часов вечера.

Захват и вывод в СССР Анненкова лишил белоэмигрантские организации в Китае возможного лидера. Кроме того, покаянные письма Анненкова, опубликованные в эмигрантской печати, внесли уныние и немалый раскол в ряды эмигрантов. В результате, как считали в Москве, непосредственная угроза вооруженных нападений на советскую территорию со стороны Маньчжурии и Синьцзяна была отведена. А посему столь успешный опыт было решено перенести в Европу.

Семь выстрелов на улице Расин

Захват атамана Б. Анненкова и открытый процесс над ним посеяли определенные сомнения в умах многих русских эмигрантов не только в Китае, но и в Европе. Кроме того, на Лубянке были уверены, что в результате проводимой с 1922 года КРО ОГПУ операции «Трест» все более-менее значимые русские белоэмигрантские организации, и прежде всего РОВС, находятся под их полным контролем. А вот организации украинских националистов, действующие в Европе, наоборот, вызывали серьезные опасения, особенно, если найдется лидер, который сможет их объединить. Таким лидером из Москвы виделся проживавший в Париже С. Петлюра. И это вполне понятно, поскольку гетман П. Скоропадский не пользовался ни влиянием, ни авторитетом, а Е. Коновалец со своей УВО казался в середине 20-х годов деятелем мелкого масштаба.

Симон Васильевич Петлюра родился 10 мая 1879 года в Полтаве в семье мещан, происходившей из казаков. После школы он продолжил образование в Полтавской духовной семинарии, где вступил в политический кружок, который вскоре стал ядром Полтавской организации Революционной украинской партии (РУП). Однако в 1901 году Петлюру за революционную деятельность и членство в РУП из семинарии отчислили, и он был вынужден перейти на нелегальное положение. В 1903 году Петлюра был арестован полицией, но на следующий год вышел на свободу и продолжил партийную работу в РУП.

Первую мировую войну Петлюра встретил в Москве, где трудился бухгалтером в страховом обществе «Россия». Почти сразу после начала войны он опубликовал воззвание «Война и украинцы», в котором писал, что украинцы «выполнят долг граждан России в это тяжелое время до конца», и призывал военное командование к «толерантному отношению к украинскому населению Австро-Венгрии как части национального украинского целого, связанного с Россией».

После Февральской революции и образования на Украине Центральной Рады Украинской народной республики (УНР) Петлюра возглавил ее Военный комитет и объявил своей задачей немедленную украинизацию армии по территориальному принципу. Правда, деятельность Петлюры не шла дальше украинизации частей российской армии, находившихся на Украине, так как он не желал обострять отношения с Временным правительством. Но после Октябрьской революции и образования в декабре 1917 года в Харькове Советского правительства Украины Петлюра объявил себя сторонником независимости страны и непримиримым противником большевиков. При этом он утверждал, что «большевики готовят Украинской Народной республике удар в спину, они сосредотачивают свое войско на Волыни, в Гомеле и Брянске, чтобы идти походом на Украину».

В январе 1918 года отряды под командованием Петлюры сыграли решающую роль в подавлении большевистского восстания в Киеве. Однако будучи разбитым под Кругами и Киевом войсками Муравьева, Петлюра отступил на Западную Украину, где вскоре вступил в союз с немцами, начавшими оккупацию отошедшей им по Брестскому миру территории России. В 1925 году, оправдывая этот свой шаг, Петлюра писал:

«Нужно только одного не забывать: если бы Центральная Рада и не позвала бы немцев, то они бы сами пришли к нам. Немцы тогда были очень большой силой. И поскольку они очень хорошо знали, что фронта уже нет, а на Украине тоже нет ни большого дисциплинированного войска, ни твердой власти, то им дорога к нам будет свободной: никто не остановит».

После переворота, осуществленного гетманом Скоропадским в апреле 1918 года, ликвидации УНР и образования Украинской державы Петлюра был арестован. Однако в ноябре ему удалось вырваться на свободу, после чего он отправился в Белую Церковь, где поднял восстание против Скоропадского. В декабре войска Скоропадского были разгромлены, а Петлюра был избран сначала членом, а потом Главой Директории восстановленной Украинской Народной республики. Но как политический лидер и главнокомандующий армией УНР Петлюра в конце концов потерпел поражение. Его отрады были биты и красными, и белыми, и даже батькой Махно. Но зато петлюровцы прославились еврейскими погромами. По подсчетам историков, этих погромов «славные» бойцы Петлюры устроили более двухсот. Стоит отметить, что когда в 1919 году еврейская делегация из Житомира и Бердичева обратилась к Петлюре с просьбой остановить погромы, его атаманы Палиенко и Ковенко сказали: «Люди, на которых вы жалуетесь, составляют гордость Украины». А сам Петлюра на такую же просьбу другой, нееврейской делегации, состоявшей из социал-демократов, ответил: «Не ссорьте меня с моей армией!»[90]

Во время советско-польской войны остатки армии Петлюры присоединились к польским войскам. А после подписания в октябре 1920 года договора о перемирии Петлюра и члены правительства УНР эмигрировали в Польшу. О деятельности в Польше петлюровского правительства Украинской народной республики и других организаций, в том числе «Центрального штаба» под командованием Ю. Тютюнника, уже говорилось выше. Стоит только повторить, что в октябре 1921 года правительство Польши под нажимом Москвы было вынуждено выдворить Петлюру и рад других антисоветских деятелей за пределы страны. В результате он был вынужден перебраться в Будапешт, оттуда — в Вену, а с осени 1924 года обосновался в Париже, в Латинском квартале, близ Сорбонны, на улице Тенар.

Во Франции Петлюра жил весьма скромно. Снимал две комнаты: в одной жил сам, а в другой — его жена Ольга Афанасьевна и дочь Леся. Но такая показная скромность вовсе не означала, что он потерял свое влияние среди украинских эмигрантов или прекратил антисоветскую деятельность. Так, в апреле 1922 года во время проведения Генуэзской конференции советская разведка получила сведения о подготовке украинскими националистами террористических актов против членов советской делегации. В частности, была перехвачена переписка по этому вопросу между Петлюрой и В. Шульгиным. Своевременная и точная информация, представленная разведкой советскому руководству, помогла предотвратить готовящиеся теракты. Разумеется, такая активность Петлюры не могла оставаться без внимания со стороны советских спецслужб. В Париже за ним было установлено наблюдение, которое осуществляли агенты из числа украинцев-сменовеховцев, сочувствующих большевикам. Руководили ими секретарь сменовеховцев Норич-Дзиковски и А. Галип, бывший политический деятель УНР и один из лидеров общества «Молодая Украина». А после приезда в Париж Михаила Володина это наблюдение резко активизировалось.

К сожалению о Володине, одной из основных фигур в деле об убийстве Петлюры, сведений крайне мало. Достоверно известно, что после Октябрьской революции он возглавлял организацию так называемого Союза эсеров-максималистов на Дальнем Востоке. Эта лево-народническая группа широко практиковала индивидуальный террор, а сам Володин якобы организовал и провел на Дальнем Востоке в 1920 году ряд террористических актов. Впрочем, сам Володин утверждал, что лишь руководил профсоюзной организацией. В конце 1920 года Володин неизвестно как оказался в Чехии, откуда перебрался во Львов, где завел знакомство с «москвофилами», попутно занимаясь большевистской агитацией среди солдат УНР. Затем его следы обнаруживаются в Закарпатской Украине, а потом снова в Праге, где по некоторым данным он выполнял роль связника между советским полпредством и местными коммунистами. В 1922 году за участие в рабочих беспорядках в Кладно под Прагой он был выслан из Чехословакии и переехал в Германию.

Оказавшись в Берлине, Володин выдавал себя за анархиста. Там же при посредничестве левого эсера Штейнберга он познакомился с другим левым эсером Добковским. Однако связей с советским полпредством он не прерывал и даже, якобы, там работал. 8 августа 1925 года Володин приехал в Париж на конгресс французской Социалистической партии.

При этом поселился он на квартире бывшего генерала УНР Николая Шаповала. И тогда же он познакомился через Добковского с будущим убийцей Петлюры Шварцбардом.

О Шоломе (Самуиле) Шварцбарде известно гораздо больше. Он родился в 1886 году в городе Измаиле Бессарабской губернии (по другим данным в Смоленске), а молодость провел в Балте, уездном городе Подольской губернии, куда переехали его родители. До 10 лет Шварцбард учился в религиозной школе (хедере), а отец дома обучал его русскому языку, арифметике и географии. Позднее он освоил профессию часовщика, которая и стала его основным занятием. Тогда же Шварцбард присоединился к революционному движению, перевозил нелегальную литературу и оружие через границу, а в 1906 году был впервые арестован. После освобождения он бежал в Черновцы, где примкнул к анархистам.

В дальнейшем Шварцбард жил в Галиции, на Буковине, в Венгрии, в Швейцарии. В 1908 году он был арестован в Вене за кражу со взломом из денежной кассы в магазине, отсидел в каторжной тюрьме 4 месяца и был выслан в Будапешт. Но и там в 1909 году его поймали при попытке незаконного присвоения чужого имущества и административно выслали из Австро-Венгрии. В 1910 году Шварцбард приехал во Францию и поселился в Париже, где решил обосноваться надолго. Он женился, открыл часовой магазин, но его дальнейшим планам помешала Первая мировая война. В 1914 году он поступил в Иностранный легион, потом перешел в пехотный полк французской армии, был ранен на фронте и в 1916 году демобилизовался.

После Февральской революции Шварцбард решил вернуться в Россию. Для этого он обратился в русскую военную миссию во Франции и назвал себя «политическим русским эмигрантом». Благодаря этому ему летом 1917 года удалось вместе с женой попасть на пароход «Мельбурн», следующий в Архангельск. Во время плавания он вместе с некоторыми другими эмигрантами занимался «большевистской пропагандой», за что был арестован и по прибытию в Архангельск сдан российским властям. Но уже в сентябре 1917 года Шварцбард приезжает в Петроград, где после Октября вступает в ряды Красной Армии. В дальнейшем он воевал на Украине — в 1918 году против гайдамаков в Одессе, а позднее — против банды Григорьева и отрядов Петлюры. По некоторым данным Шварцбард был организатором еврейских частей у Котовского, а возможно, служил у него в обозе.

В конце 1920 года Шварцбард вновь оказался в Париже, где опять открыл часовой магазин на бульваре Менильмонтан и через некоторое время получил французское гражданство. Соседи считали его тихим и скромным работником. Но в то же время он близко сошелся с местными анархистами, в том числе Эммой Гольдман, Волиным, Беркманом и даже с Махно и его окружением, а потом устроил у себя дома что-то вроде «явочной квартиры». Позднее все отмечали, что он был совершенно равнодушен к религии, что, правда, не мешало ему поддерживать отношения с сионистами. Зато на судебном процессе он выдавал себя за религиозного фанатика, которого пророк Исайя послал мстить за евреев.

Как уже говорилось, в начале августа 1925 года Шварцбард познакомился с Володиным, который выдавал себя за безработного, нуждающегося в помощи и поддержке. В сентябре Володин уехал из Парижа и вернулся через четыре месяца, в январе 1926 года. С этого момента он стал встречаться со Шварцбардом практически каждый день.

Тогда же Шварцбард начал настойчиво узнавать, в том числе и через генерала Шаповала, парижский адрес Петлюры. Продолжил свое знакомство с Шаповалом и Володин. Когда же генерал 15 февраля 1926 года поселился в Латинском квартале, в доме № 13 по улице Сомерар, очень близко от квартиры Петлюры, Володин зачастил к нему, а за два месяца до убийства приходил почти каждый день. При этом он постоянно заводил разговоры о Петлюре, то хваля, то ругая его. В мае 1926 года Володин даже хотел попасть на съезд украинских эмигрантских организаций, но Шаповал отказался доставать для него билет. Что касается Шварцбарда, то он все это время вместе со сменовеховцами постоянно следил за Петлюрой.

В день убийства Петлюры, 25 мая 1926 года, Володин зашел к Шаповалу рано утром, но пробыл недолго и около 10 часов ушел в город. Тем временем Петлюра около часа дня вышел из дома и направился в ресторан Шартье на улице Расин, где имел обыкновение обедать. Обычно он обедал вместе с семьей, но в этот день жена приболела и Петлюра пошел один. Об этом наблюдавшие за ним агенты из сменовеховцев немедленно сообщили по телефону Володину и Шварцбарду. Последний, выйдя из соседнего магазина, куда его позвали к телефону, вернулся домой и, отказавшись от завтрака, который уже стоял на столе, направился на улицу Расин. Там его встретил Володин, которому он передал заранее написанное письмо для пневмопочты, сделав приписку, что его акт должен завершиться сегодня.

Около двух часов дня Петлюра закончил обедать и не-спеша направился домой. На углу улицы Расин и бульвара Сен-Мишель он остановился у столика книжного магазина Жильбер, как это делал частенько. В этот момент, в 2 часа 10 минут, и состоялось убийство. Андрей Яковлив, бывший деятель Директории, в то время проживавший в эмиграции в Париже и лично присутствовавший на процессе над Шварцбардом, описывает случившееся так:

«С противоположной стороны улицы, перейдя ее, приблизился к Петлюре субъект, одетый в рабочую белую блузу, без шапки, назвал Симона Васильевича по имени, а когда тот повернулся к нему лицом, выхватил из кармана револьвер, который держал наготове, и начал стрелять, целясь в Петлюру. Первая пуля попала ему в правое плечо и, хотя ранение было касательным, но от удара и неожиданности Симон Васильевич сильно откинулся назад, подняв руку, в которой держал трость, потерял равновесие и упал на колено, а потом на тротуар. Следующие пули попали в Петлюру, когда он лежал на земле и еще пытался подняться; вторая пуля попала в подбородок, третья и четвертая ударили в живот. Хотя эти две пули оставили тяжелые раны в кишечнике, но не они вызвали смерть — смертельным выстрелом был лишь пятый, пуля от которого ударила в грудь спереди, слева, на уровне сердца… Шестая и седьмая пули попали в брусчатку. Проходившая здесь публика при первых же выстрелах разбежалась, а когда прибежал полицейский, то убийца уже перестал стрелять, потому что гильза от седьмой пули осталась в револьвере и помешала сделать последний, восьмой выстрел. Полицейский отобрал у убийцы револьвер, а публика бросилась на убийцу и начала его бить. Лишь с помощью нескольких человек удалось защитить убийцу и отвести в комиссариат полиции. С.В. Петлюру, лежавшего на тротуаре без сознания, отвезли в больницу, где он, не приходя в сознание, скончался в 2 часа 40 минут пополудни»[91].

После того, как в 2 часа 15 минут Шварцбард был арестован полицией, Володин направился к почтовому бюро около Отель де Виль и опустил там письмо, на котором проставили штемпель «14 ч. 30 м. 25.V.26». После этого он пошел к Шаповалу, где якобы впервые услышал об убийстве Петлюры Шварцбардом. Володин оставался в Париже еще довольно продолжительное время, хотя и пытался с помощью советского генерального консула в Париже Отто Ауссема вернуться в СССР, так как, по его словам, среди различных эмигрантских кругов пошли слухи о его причастности к убийству Петлюры. Однако Ауссем посоветовал ему немного подождать, так как его внезапный отъезд в СССР мог бы скомпрометировать советское полпредство. Находясь в Париже, Володин продолжал тесно общаться с Шаповалом. Более того, в сентябре 1926 года в журнале «Украинский работник», издаваемом в Праге братом Шаповала Никитой, вышла его первая статья, а в октябре — вторая. В конце 1926 года Володин исчезает из Парижа, и дальнейшие его следы теряются.

Что касается Шварцбарда, то предварительное следствие по его делу началось 2 июня 1926 года и продолжалось до июля 1927 года.

Обвинительный акт был составлен 4 июля, а судебный процесс начался 18 октября 1927 года. Защищавшие Шварцбарда адвокаты Торрес и Кампинки с первого дня процесса вели его защиту в агрессивном, наступательном ключе, упирая на то, что убийство стало актом возмездия Петлюре за организацию на Украине еврейских погромов. Вот что, например, рассказывала адвокат Шварцбарда А. Торрес о заключительной части этого судебного процесса:

«Драматический инцидент произошел в связи с оглашением свидетельского показания украинского полковника Букатова, который, признавая факт погрома в Проскурове, назвал его „делом, внушенным богом“. После этого гнусного выступления… у меня было чувство, будто бы судили сам процесс. Некоторые присяжные с трудом скрывали свое волнение. Я встала и сделала заявление о том, что, прежде чем приступить к защите, я хочу отказаться от своих восьмидесяти свидетелей. Большинство из них спаслись от погромов Петлюры. Некоторые приехали из США, Канады, Уругвая и Аргентины специально для того, чтобы рассказать перед судом о пережитых страданиях, об убийстве их детей, чтобы показать свои искалеченные руки, переломанные ноги…»[92].

Такая линия защиты оправдала себя. Так, несколько месяцев спустя, в 1928 году, Анри Барбюс написал книгу, одна глава которой посвящена Шварцбарду. Оправдывая его поступок, Барбюс пишет:

«Петлюровские казаки… евреев раздевали догола и подвешивали за руки к потолку комнаты над горящими дровами… Одному старику сбрили бороду и заставили ее съесть, а потом, насладившись зрелищем, его зарезали… Людям отсекали руки, ноги, вырезали губы, выкалывали глаза; беременным женщинам вспарывали животы. И если в домах бандиты вершили свои казни только холодным оружием, то на улицах беглецов, выбрасывавшихся из окон, расстреливали из винтовок и пулеметов… С 1917 по 1920 год по самому приблизительному подсчету было убито сто тысяч ни в чем не повинных людей. Атаман Петлюра разрешал и даже поощрял подобную массовую резню…»

В октябре 1927 года суд оправдал Шварцбарда, что было вполне закономерно. В последующие годы он опубликовал свои воспоминания о Гражданской войне на Украине в лондонской газете «Цайт», а также в еврейских периодических изданиях в США, и выпустил в 1930–1934 годах в Чикаго две книги: «В споре с самим собой» и «В потоке времени». Кроме того, он якобы издал в 1920 году в Париже сборник стихотворений «Мечты и действительность», однако не совсем понятно, как он мог успеть это сделать, учитывая, что во Франции он появился лишь в конце того же года. Умер Шварцбард не в нацистском концлагере, как обычно пишут, а в 1938 году в Кейптауне (ЮАР).

Версия убийства Петлюры евреем-одиночкой, мстившим за погромы на Украине, стала официальной на долгие годы. Но украинские националисты считали и до сих пор считают, что убийство Петлюры было спланированной акцией советских чекистов. Например, тот же Шаповал, узнав об оправдании Шварцбарда, прямо заявил: «Главная формула моего признания по делу об убийстве Петлюры Шварцбардом состоит в утверждении, что: главным и фактическим организатором убийства является Володин Михаил, специально для этого прибывший во Францию в августе 1925 года»[93]. А упоминавшийся выше Добковский в своем письме прокурору после окончания процесса писал, что вскоре после убийства Петлюры Володин признался ему, что «помогал этому убийству». При этом он добавлял, что не сказал всей правды на процессе, поскольку, во-первых, Володин называл себя социалистом-максималистом, во-вторых, из-за того, что тот нашел себе сильных покровителей, и в третьих, потому, что Володин угрожал ему. Еще одним доказательством причастности советских спецслужб к убийству Петлюры украинские националисты считают заявление бежавшего в 1954 году в США бывшего сотрудника КГБ П. Дерябина, утверждавшего, что он «слышал в эмигрантском отделе КГБ, что убийство Петлюры было совершено этой организацией».

Как бы там ни было, но смерть Петлюры мало что изменила в отношении украинской эмиграции к советской власти на Украине. Скорее наоборот, она стимулировала создание в 1929 году Организации украинских националистов (ОУН), которую возглавил Е. Коновалец, и которая многие десятилетия вела непримиримую борьбу за независимую Украину Впрочем, это понимали и в СССР. Так, в циркулярном письме ГПУ Украины от 4 сентября 1926 года «Об украинском сепаратизме» по этому поводу прямо говорилось:

«В связи с убийством Петлюры среди разрозненных антисоветских украинских партий и группировок за кордоном была заметна тенденция к консолидации сил. Об этом в достаточной мере говорят факты: Павел Скоропадский едет на панихиду по своему непримиримому врагу Петлюре. Партия хлеборобов, стоявшая до последних дней в непримиримой оппозиции Петлюре, посылает делегацию на похороны и возлагает венок на могилу Петлюры. Почти вся зарубежная шовинистическая украинская пресса, представляющая собой отражение той или иной платформы, резко отличающихся друг от друга, со времени смерти Петлюры помещает статьи о необходимости единодушной борьбы против оккупантов всех националистических украинских группировок за кордоном. Кампания за объединение антисоветских украинских сил развертывается все шире и шире».


Часть вторая В ПЕРИОД «ВОЕННОЙ ТРЕВОГИ»

Погоня за секретарем Сталина

Ко второй половине 1920-х годов новый строй в России установился окончательно. Всякая оппозиция коммунистам внутри страны была полностью ликвидирована, и с этой стороны Кремль мог не ожидать какой-либо серьезной угрозы. Но будучи единственным в мире социалистическим государством (Монголия не в счет), СССР находился в окружении враждебных ему капиталистических держав, а потому для партии большевиков первоочередным вопросом стало обеспечение безопасности и независимости страны и своего режима. Впрочем, еще в марте 1921 года на X съезде РКП(б) была принята специальная резолюция «О грядущей империалистической войне», в которой утверждалось, что «буржуазия вновь готовится к грандиозной попытке обмануть рабочих, разжечь в них национальную ненависть и втянуть в величайшее побоище народы Америки, Азии и Европы, а вслед за этим неминуемо и остальных частей света. Приближается последний час буржуазии и пролетариат должен быть предупрежден»[94].

Однако предупреждение X съезда относительно «грядущей империалистической войны» оказалось преждевременным — в начале 20-х годов новая война не разразилась. Но на рубеже 1926—27 годов в результате проводимой Москвой политики, направленной на раздувание мировой революции, и вызвавшей разного рода дипломатические осложнения, международное положение СССР значительно ухудшилось. Так, в апреле 1927 года резко обострились отношения Кремля и режима Чан Кайши в Китае, вследствие чего Поднебесную вынуждены были покинуть советские политические и военные советники. 12 мая 1927 года в Лондоне в помещениях Всесоюзного кооперативного общества «Аркос» был произведен обыск, после чего 27 мая Великобритания разорвала с СССР дипломатические отношения. А в апреле 1927 года с громким треском лопнула знаменитая операция ОГПУ «Трест», что вызвало резкую активизацию террористической деятельности непримиримого крыла белой эмиграции.

Все это привело к тому, что в Кремле стала нарастать тревога по поводу возможного объединения западных буржуазных правительств и антисоветской эмиграции с целью осуществления новой интервенции в СССР. Примером тому может служить выступление Г. Зиновьева на пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1927 года, где он прямо заявил: «Война неизбежна, „вероятность“ войны была ясна и три года назад, теперь надо сказать — неизбежность». Эту тревогу разделяло и население страны, о чем говорит сводка Информационного отдела ОГПУ от 15 февраля 1927 года:

«После опубликования в прессе речей т.т. Ворошилова и Бухарина на XV Московской губпартконференции среди городского и сельского населения распространились по многим районам Союза слухи о близкой войне. На этой почве в отдельных местностях среди некоторой части городского и сельского населения создалось паническое настроение. Местами население старалось запастись предметами первой необходимости: солью, керосином, мукой и т. д. Иногда частичный недостаток некоторых наиболее ходовых товаров расценивался населением как признак приближающейся войны… Крестьяне пограничных районов стараются обменять советские деньги на золото… Отмечаются случаи отказа крестьян продавать хлеб и скот на советские деньги, благодаря чему сократился подвоз этих товаров на рынок»[95].

Поэтому не стоит удивляться тому, что 1 июня 1927 года ЦК ВКП(б) выступил с обращением «Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам», в котором призвал население страны быть готовым к отражению империалистической агрессии. 27 июня 1927 года Политбюро ЦК ВКП(б) признало «необходимым опубликовать обращение ЦК в связи с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл» и рекомендовало превратить назначенную с 10 по 17 июля «Неделю Обороны» в большую политическую кампанию. А Сталин, выступая на июльском, 1927 года, пленуме ЦК ВКП(б), заявил:

«Война неизбежна, — это не подлежит сомнению. Но значит ли это, что ее нельзя оттянуть хотя бы на несколько лет? Нет, не значит. Отсюда задача: оттянуть войну против СССР либо до момента вызревания революции на Западе, либо до момента, когда империализм получит более мощные удары со стороны колониальных стран (Китая и Индии)»[96].

Приняв директиву Сталина к исполнению, советские спецслужбы активизировали свою работу не только по добыванию информации о планах западных держав по вероятному вторжению в СССР, но и по проведению спецопераций, направленных на ликвидацию наиболее одиозных представителей эмиграции и некоторых зарубежных государственных деятелей. Более того, эта деятельность была централизована, для чего в начале 30-х годов в ОГПУ была создана Спецгруппа во главе с Я. Серебрянским, а в Разведупре — спецотделение «А» (диверсионное) во главе с Г. Туманяном. Разумеется, все эти мероприятия были совершенно секретными. А потому бегство 1 января 1928 года в Персию бывшего работника секретариата Сталина Б. Бажанова вызвало в Кремле настоящую панику.


Около 5 часов утра 1 января 1928 года двое мужчин с охотничьими карабинами на плечах вышли из небольшой железнодорожной станции Лютфабад, расположенной на самом юге Туркмении, и направились в сторону персидской границы. На ранних охотников никто не обратил никакого внимания — начальника погранзаставы о предстоящей охоте они предупредили накануне, а кроме того, все пограничники после новогодней ночи были мертвецки пьяны. Беспрепятственно пройдя несколько километров, мужчины перешли границу и через час оказались в персидском кишлаке, где потребовали от местных властей немедленно отправить их в ближайший административный центр. На заставе их хватились только через день, когда начальник 46-го пограничного отряда Иван Дорофеев получил из Ашхабада срочную телеграмму, в которой сообщалось о бегстве в Персию бывшего сотрудника ЦК ВКП(б) Бориса Бажанова и сексота ОГПУ Аркадия Максимова.

В начале 1990-х годов имя Бажанова очень часто мелькало в российских СМИ. О нем писали то как о «личном секретаре Сталина», то как «техническом секретаре заседаний Политбюро», который, увидев, какими методами Сталин расправляется со своими противниками, бежал на Запад, чтобы разоблачить перед мировой общественностью «механизм тоталитарной коммунистической власти». Между тем Борис Георгиевич Бажанов никогда не был ни идейным коммунистом, ни убежденным противником большевиков, а столь высокого положения в партийной иерархии достиг достаточно случайно. Он родился в 1900 году на Украине в городе Могилев-Подольском, где перед революцией окончил гимназию. В сентябре 1918 года он отправился в Киев с намерением продолжить образование на физико-математическом факультете Киевского университета. Однако уже в ноябре университет был закрыт, а сам Бажанов ранен в челюсть при разгоне петлюровцами студенческой демонстрации.

Вернувшись в Могилев-Подольский, Бажанов летом 1919 года вступил в РКП(б) и был избран секретарем укома. «Для нас, учащейся молодежи, — писал он впоследствии, — коммунизм представлялся в то время необычно интересной попыткой создания нового, социалистического общества. Если я хотел принять участие в политической жизни, то здесь, в моей провинциальной действительности, у меня был только выбор между украинским национализмом и коммунизмом. Украинский национализм меня ничуть не привлекал… Я отнюдь не был восхищен и практикой коммунизма, как она выглядела в окружающей меня жизни, но я говорил себе (и не я один), что нельзя многого требовать от этих малокультурных и примитивных большевиков из неграмотных рабочих и крестьян, которые понимали и претворяли в жизнь лозунги коммунизма по-дикому; и что как раз люди более образованные и разбирающиеся должны исправлять эти ошибки и строить новое общество так, чтобы это гораздо более соответствовало идеям вождей»[97].

Уже через год молодого коммуниста назначили секретарем ревкома в Ямполе, а затем — секретарем уездного райкома партии. Когда же Гражданская война закончилась, Бажанов решил продолжить образование. В ноябре 1920 года он приезжает в Москву, поступает в МВТУ и избирается там секретарем партячейки. А поскольку время было голодное, то Бажанов по протекции сокурсника А. Гольдштейна, брата убитого в июне 1918 года петроградского комиссара по делам печати, агитации и пропаганды В. Володарского, в январе 1922 года устроился за паек на «подработку» по вечерам в подотдел учета местного опыта Орготдела ЦК. На способного молодого человека вскоре обратил внимание зав. отделом Лазарь Каганович и предложил ему перейти в штат. Так весной 1922 года недоучившийся студент Бажанов стал инструктором Орготдела ЦК РКП(б).

Позднее в своим мемуарах, напоминающих монологи бессмертного Хлестакова, Бажанов будет величать себя «секретарем Сталина по Политбюро», автором и инициатором принятия нового устава партии и других важнейших государственных решений. Однако на самом деле он был рядовым сотрудником секретариата Сталина, до 1925 года входившего в Бюро секретариата ЦК, которое в 1926 году было реорганизовано в Секретный отдел ЦК ВКП(б). Начальником Бюро был Иван Товстуха, заместителем начальника — Лев Мехлис, которые одновременно являлись помощниками Сталина и руководили его секретариатом. Именно они в 1923 году, когда окончательно стало ясно, что Ленин смертельно болен, а нагрузка на аппарат Сталина сильно возросла, приняли решение ввести в секретариат генсека группу молодых сотрудников. Среди них оказался и Бажанов, назначенный 9 августа 1923 года помощником заведующего Бюро секретариата Товстухи.

В секретариате Сталина Бажанов исполнял обязанности дежурного секретаря, а его основной работой было ведение протокольных записей во время многочисленных совещаний в ЦК. Таких секретарей было несколько, поскольку должность эта являлась чисто технической, о чем говорит тот факт, что они как и стенографистки и машинистки работали попеременно в две смены. Что же касается основных помощников Сталина и технического секретаря Политбюро (им в то время была М. Буракова), то они приходили на работу к 9 часам (за час до Сталина) а уходили домой после него, в 11–12 часов вечера. В связи с этим контакты Бажанова со Сталиным, вопреки его утверждениям, были весьма ограничены, так как все задания и поручения генсека, а также отчеты об их исполнении шли через Товстуху и Мехлиса.

В своих мемуарах Бажанов писал, что во время работы в Политбюро стал антикоммунистом и это определило всю его дальнейшую жизнь, в том числе и решение бежать за границу. Однако по мнению сослуживца Бажанова по секретариату ЦК Алексея Балашова все обстояло совершенно иначе:

«Бажанов был человеком, который стремился в любой ситуации извлечь пользу для себя, получше устроиться. Я не осуждаю Бажанова — это его право, но об этом следовало бы честно сказать, а не изображать из себя борца с большевизмом. Для тех, кто его знал, эти потуги представить себя благородным и безупречным рыцарем выглядят просто смешно. Да и причина ухода из ЦК была не самая почтенная. В Высшем совете физкультуры Бажанов набрал целую кучу спортивного оборудования, закупленного на Западе. Через какое-то время его стали просить вернуть лыжи, коньки, палатку, лодку и еще какие-то вещи, предназначенные для тренировок и выступлений рабочих-спортсменов. Он повел себя очень высокомерно, решил, что ему все можно, и даже не стал отвечать товарищам из ВСФК. Они долго пытались как-то повлиять на него, а потом написали в ЦК Бажанову пришлось снаряжение вернуть и подать заявление об увольнении, которое Сталин подписал без разговоров. К таким поступкам относились очень строго и ему еще повезло, что дело не попало в Центральную контрольную комиссию (ЦКК). Но как он отреагировал на эту ситуацию? Обиделся. Не сумел сделать для себя правильные выводы и очень скоро совсем запутался»[98].

Из секретариата Сталина Бажанова уволили в мае 1924 года (сам он утверждал, что работал там до конца 1926 года), после чего его долгое время нигде не хотели брать на службу по причине молодости и незначительного опыта работы. И только когда Товстуха попросил за Бажанова наркома финансов Сокольникова, «бывшего личного секретаря Сталина» 13 января 1925 года назначили вторым помощником заведующего финансово-экономического бюро Наркомфина, то есть канцелярским работником, ответственным за своевременное прохождение служебных бумаг. Здесь первое время Бажанова ценили довольно высоко. Так, заведующий бюро М. Бронский в характеристике Бажанова, написанной 9 июля 1925 года, предлагает назначить его в ближайшее время «вторым замом нач. ФЭБа», отмечая при этом, что он «еще недостаточно гибок (молод)».

Однако больше Бронский таких предложений не выдвигал, поскольку разобрался в том, что представлял из себя на самом деле крайне амбициозный, недоучившийся студент. Этому поспособствовал и сам Бажанов, который после увольнения из ЦК «расслабился» и начал крутить многочисленные любовные романы. Среди его любовниц были служащая аппарата ЦК В. Зверде и сотрудница ЦК комсомола А. Андреева, жена крупного партийного работника П. Смородина. В 1926 году, находясь на отдыхе, они выяснили, что обе имеют по ребенку от Бажанова. Андреева шума поднимать не стала, а Зверде, женщина одинокая, обратилась с жалобой в ЦКК. В своем заявлении она написала, что Бажанов развратничает, что он включил в команду конькобежцев, с которой в декабре 1925 года ездил на соревнования в Норвегию, свою любовницу Андрееву, оформив ее как жену. Последствия не заставили себя ждать. 26 мая 1926 года партколлегия ЦКК рассмотрела персональное дело Бажанова и постановила: за устройство Андреевой в заграничную командировку за государственный счет в качестве жены объявить Бажанову строгий выговор, а материалы об Андреевой передать в конфликтную комиссию ЦК ВЛКСМ.

В результате на карьере Бажанова был поставлен крест. Уже 10 августа 1926 года он был освобожден от работы в финансово-экономическом бюро и переведен консультантом в Институт экономических исследований. Там он проработал всего пять месяцев и получил новое назначение: «Бажанова Б.Г…с 16 января 1927 г. надлежит числить временно по общему отделу Административно-организационного Управления на должности техника-специалиста (по водопроводу, канализации и вентиляции)»[99]. Поскольку в водопроводе и канализации Бажанов никогда ничего не понимал, то перевод на эту должность говорит о том, что в Наркомфине просто уже не знали, что с ним делать. Поэтому неудивительно, что 16 апреля 1927 года его назначили заведующим заочными курсами по переподготовке финансовых работников, а 16 сентября 1927 года приказом по наркомату откомандировали в распоряжение Наркомфина Узбекской ССР.

Оказавшись перед перспективой стать простым совслужащим в глухой провинции, Бажанов приложил все усилия для того, чтобы вернуться на партийную работу. И это ему удалось. Решением секретариата ЦК компартии Туркмении от 28 ноября 1927 года Бажанов был назначен управляющим делами и зав. секретариатом ЦК. Вероятно тогда же у Бажанова созрело решение бежать в Европу и спекулируя выпиской из решения Оргбюро о своем назначении помощником секретаря Сталина, которую он вопреки правилам оставил у себя, допытаться сделать карьеру на Западе.

Здесь надо сказать, что вместе с Бажановым в Ашхабад отправился и Аркадий Романович Максимов (Биргер), двоюродный брат убийцы германского посла Мирбаха Якова Блюмкина. В годы Гражданской войны Максимов служил начальником хозяйственной части одного из кавалерийских полков Красной Армии, но после ее окончания за хищения был исключен из партии и уволен из РККА. После этого он продолжительное время болтался без работы, пока в 1925 году Блюмкин не устроил его секретным агентом ОГПУ. По утверждению Бажанова главной задачей Максимова была слежка за ним, но скорее всего такое задание он получил после того, как по предложению Бажанова поехал в Ашхабад. И здесь Бажанову не откажешь в сообразительности — он правильно рассудил, что без надзора его не оставят, а поэтому лучше иметь рядом с собой Максимова, чем другого неизвестного агента ОГПУ.

Устроившись в Ашхабаде, Бажанов приступил к поискам возможных путей для бегства. В декабре 1927 года он написал трогательное и слезное письмо Андреевой, в котором пригласил ее приехать в расположенный рядом с границей дом отдыха ЦК в Фирюзе. Андреева, тронутая письмом, простила Бажанова и, бросив мужа, приехала к нему.

В доме отдыха, разыгрывая из себя страстного охотника, Бажанов начал проверять надежность охраны границы. Однажды он взял Андрееву на охоту, а потом предложил ей на время разойтись, указав, в каком направлении она должна двигаться. Вскоре после этого Андреева наткнулась на пограничный наряд, который задержал ее до выяснения причин появления в пограничной зоне. Установив, что в районе Фирюзы граница надежно охраняется, Бажанов принял решение бежать в Персию в районе железнодорожной станции Лютфабад.

Получив разрешение на охоту в приграничной полосе, Бажанов и Максимов 31 декабря 1927 года выехали в Лютфабад, где сообщили начальнику погранзаставы о своем желании рано утром отправиться на охоту. Тот, разумеется, не посмел отказать высоким гостям и даже пригласил их на ужин в честь Нового года. Но Бажанов от приглашения отказался и направился спать. Рано утром 1 января Бажанов и Максимов, как уже говорилось, отправились на охоту и очень скоро достигли границы. Там, у пограничного столба, по утверждению Бажанова произошло следующее:

«Позавтракав, я встаю, у нас по карабину, но патроны еще все у меня. Я говорю: „Аркадий Романович, это пограничный столб, и это — Персия. Вы — как хотите, а я — в Персию, и навсегда оставляю социалистический рай — пусть светлое строительство коммунизма продолжается без меня“. Максимов потерян: „Я же не могу обратно — меня же расстреляют за то, что я вас упустил“. Я предлагаю: „Хотите, я вас возьму и довезу до Европы, но предупреждаю, что с этого момента на вас будет такая же охота, как и на меня“. Максимов считает, что у него нет другого выхода — он со мной в Персию»[100].

Как бы там ни было, но Максимов решил бежал вместе с Бажановым.

Перейдя границу, они оказались в персидском кишлаке Лютфабад, а на следующий день выехали в уездный городок Махмед-Абад, откуда после разговора с местным начальником полиции Пасбаном направились через Кучан в Мешхед, центр провинции Хоросан. При этом по совету Пасбана они выехали в Кучан не по автотрассе в обход гор, а на лошадях через перевал Кухи-Назар, которым зимой обычно не пользовались, так как в это время года он покрыт снегом. Благодаря этому беглецы избежали немедленной гибели.

Дело в том, что в Ашхабаде и Ташкенте, где находилось полномочное представительство ОГПУ по Средней Азии, о бегстве Бажанова и Максимова стало известно уже утром 3 января. Председатель ГПУ Туркменской ССР Василий Каруцкий сразу же информировал о случившемся Москву, полпредство и резидентуру ИНО ОГПУ в Тегеране, а сам немедленно направил в Махмед-Абад группу пограничников для захвата беглецов. Но Бажанов и Максимов уже выехали в Мешхед, и пограничники возвратились ни с чем. Сорвалась и попытка перехватить беглецов по дороге в Кучан, о чем в начале января сообщил представителю НКИД в Узбекистане А. Знаменскому генеральный консул СССР в Мешхеде А. Дубсон:

«Первые сведения о бегстве 1 января Бажанова и Максимова в Персию мы получили только 6 января, когда они уже отправились из Махмед-Абада через Кучан в Мешхед. Соседи (представители ИНО ОГПУ и Разведупра РККА — авт.) предложили решить вопрос в ликвидационном порядке, но, к сожалению, не сумели этого проделать»[101].

Случилось же следующее. Пока Бажанов и Максимов пробирались по заснеженной тропе, ежечасно рискуя свалиться в пропасть, сотрудник Разведупра Алексей Пашаев, находившийся в Баджгиране под прикрытием работника торгпредств, вместе с агентом-курдом Аббасом Али поджидали их на автомобильной трассе. Когда же стало ясно, что беглецы избрали другой путь, Пашаев направился в Кучан, куда прибыл 7 января. Позднее, оправдываясь, Пашаев писал:

«Виноват во всем был Каруцкий, который слишком поздно меня известил. Дальше я спешно поехал в Кучан и приехал как раз в тот момент, когда Бажанов и Максимов садились в машину ехать в Мешхед. Посредством наших ребят я тоже устроился в одном с ними автомобиле, надеясь предпринять что-либо в пути. Но, к сожалению, ничего нельзя было сделать. Охранявшие их солдаты не отходили от них ни на шаг. Так мы приехали в Мешхед»[102].

Рассказ Пашаева необходимо дополнить. Во-первых, Бажанова и Максимова сопровождали не солдаты, а единственный проводник-перс. Но они успели сеть в автомобиль первыми, и Пашаеву с Аббасом Али пришлось всю дорогу сидеть к ним спиной. Во-вторых, на полпути к Мешхеду автомобиль остановила встречная машина. В ней находился резидент ИНО ОГПУ в Мешхеде Михаил Лагорский (настоящая фамилия Бродский), известный в Хоросане как секретарь консульства Осипов. Переговорив с Пашаевым, Лагорский протиснулся в автомобиль с беглецами и вместе с ними приехал в Мешхед.

В Мешхеде Бажанов и Максимов остановились в единственной гостинице «Доганов», находившейся на улице Арк. Пока они ожидали, когда слуги приберут номер, им подали кофе. «Мой спутник уже готов его пить, — пишет Бажанов, — я останавливаю его: от кофе идет сильный запах горького миндаля — это запах цианистого калия. От кофе мы отказываемся и поднимаемся в нашу комнату»[103]. Поскольку в номере отсутствовали дверные запоры, беглецы забаррикадировали дверь и легли спать. Но ночью их разбудила полиция. Оказывается, по приказу Лагорского его агент Колтухаев пробрался на балкон гостиницы с целью расстрелять беглецов из револьвера, но был задержан находившимися в засаде полицейскими. В результате, опасаясь новых покушений, местные власти утром перевели Бажанова и Максимова в полицейское управление, где они находились в относительной безопасности.

Тем временем из Москвы в Тегеран как по линии ОГПУ, так и по линии НКИД были направлены телеграммы с требованием немедленно добиться выдачи Бажанова и Максимова. Причем резидент в Тегеране Георгий Агабеков, работавший под «крышей» атташе посольства, получил дополнительный приказ от начальника ИНО ОГПУ Трилиссера немедленно ликвидировать Бажанова, продублированный таким же указанием полпреда ОГПУ в Средней Азии Льва Бельского. Посоветовавшись с полпредом СССР в Персии Яковом Давтяном, в прошлом — первым начальником ИНО ВЧК, и старым чекистом, советником полпредства Мечиславом Логановским, Агабеков на аэроплане вылетел в Мешхед. Тогда же в адрес консульства в Мешхеде была направлена следующая телеграмма:

«Первого января из Ахшабада скрылся в Персию Бажанов, управделами ЦК КП(б) Туркменистана. Настоятельно требуется принятие всех мер, чтобы убедить персов возвратить Бажанова в Ашхабад как крупного уголовного преступника. Он обвиняется в зверском, бандитском убийстве женщины, совершенном в Ташкенте. В случае отказа выдать этого преступника предложите администрации обмен Бажанова на одного из скрывающихся в Средней Азии персидских подданных, в получении которого заинтересованы власти Хоросана. Если для разрешения вопроса необходимо выделить администрации подарки, то обещайте таковые в сумме до 3 тысяч рублей золотом. Заключение следователя тов. Дубсону высылается. Это нужно, чтобы он мог развернуть всю картину убийства, устроенную Бажановым. Уполнаркоминдел в Узбекистане. А. Знаменский»[104].

С прибытием в Мешхед Агабекова деятельность советских представителей по нейтрализации Бажанова получила новый толчок. Консул Дубсон официально пытался добиться от властей Хоросана выдачи Бажанова, а Лагорский и Пашаев под руководством Агабекова организовали настоящую блокаду полицейского управления Мешхеда, в которой участвовали не только агенты резидентуры, но и прибывшая в город по приказу Каруцкого группа контрабандистов, которых он содержал специально для подобных операций. О том, как развивались события, можно судить по переписке Дубсона и Знаменского. 14 января Дубсон телеграфировал в Ташкент:

«Пока мне удалось получить от властей обещание задержать бежавшего и держать его в Мешхеде под арестом до получения от вас материалов. Телеграфируйте краткое содержание обвинения и фамилию пострадавшей. Досье прошу срочно выслать в Ашхабад, куда направляю дипкурьера. Если нужно будет сделать подарки, то сумма потребуется не менее 3 тысяч туманов».

15 января из Ташкента пришел ответ:

«Жертва преступления Мария Моршинова убита Бажановым еще в сентябре, но дело полностью было раскрыто только в конце ноября. Указанную девушку, знакомую Бажанову еще по Москве, он увлек в Ташкент обещаниями устроить здесь на работу и предоставить ей возможность учиться. Убийство явилось результатом личного разрыва и боязнью Бажанова, что Моршинова раскроет его уголовные дела, произведенные ранее в Москве. Постановление следователя о вызове Бажанова в Ташкент было отправлено через ЦК КП(б) Туркменистана в Ашхабад, Бажанов, как управдел, ознакомился с этим и, опасаясь ареста и суда, скрылся в Персию. Сегодня Вам посылается следственное определение по этому убийству, совершенному в гнуснейшей обстановке Бажановым. Для подарков можете распорядиться суммой в размере, Вами указанном».

23 января Дубсон докладывал Знаменскому:

«Получивши Вашу телеграмму, я немедленно поставил вопрос в официальном порядке перед местной администрацией и одновременно передал о происшедшем тов. Давтяну.

Бажанов еще в Махмед-Абаде сообщил, что он является ответственным политическим работником и едет во Францию; от всяких показаний там отказался, заявляя, что будет говорить только с генгубом (генерал-губернатором — авт.). В Мешхеде он виделся с генгубом и амиром, на которых, по-видимому, произвел „должное“ впечатление. Я в беседе с генгубом поставил вопрос о выдаче Бажанова, как уголовного преступника, убившего в Ташкенте женщину (согласно Вашей версии). К сожалению, Вы не сообщили никаких подробностей, и этим наша позиция затрудняется. Пока добился у генгуба обещания задержать Бажанова и Максимова в Мешхеде до получения от Вас обвинительного материала и содержания их под строгим арестом. В нужный момент попытаюсь использовать Ваши предложения об обмене и „подарках“. В случае необходимости применения последних сумма должна быть увеличена до 3000 туманов. Завтра посылаем машину с дипкурьером и надеемся обратной почтой получить Ваши материалы. Сделаем все, что в наших силах, чтобы добиться положительного для нас разрешения вопроса в Мешхеде, хотя это в настоящее время чрезвычайно трудно»[105].

Регулярно встречаясь с представителями местной администрации, Дубсон заявил, что Бажанов является не только убийцей, но и казнокрадом. По указанию генерал-губернатора Бажанова обыскали и обнаружили у него 1200 рублей, которые, как он заявил, являлись его зарплатой за два месяца работы в Ашхабаде. Наличие у Бажанова такой суммы (600 туманов или 7200 американских долларов по тогдашнему курсу) ни о чем конкретном не говорило, но сам обыск явился сигналом, что персидские власти могут выдать беглецов СССР. Тогда Бажанов перешел в наступление и добился встречи с командующим хоросанским военным округом генералом Шахзадом Амануллой Мирзой, которому сообщил, что министр двора персидского шаха Теймурташ является советским агентом. Информация Бажанова была немедленно передана в Тегеран, где полностью подтвердилась, после чего Теймурташ был незамедлительно казнен.

Между тем в начале февраля в Мешхед пришла телеграмма от начальника ИНО ОГПУ Трилиссера. Как воспоминал Агабеков, она гласила: «Николаю. Во изменение нашего номера… никаких активных мер против Бажанова и Максимова не принимать. Нарушение приказа подлежите революционному суду. Трилиссер»[106]. Причина такого решения была в том, что в Москве выяснили — во время работы в ЦК Бажанов никаких особенных тайн не знал, а значит, оказавшись на Западе, не мог выдать сколь-нибудь значительных секретов. Однако в Ташкенте продолжали настаивать на ликвидации Бажанова и Максимова. И чтобы разобраться в сложившейся ситуации, Агабеков выехал в Ашхабад. Там он встретился с Каруцким, который заявил, что имеет приказ первого зампреда ОГПУ Ягоды о ликвидации Бажанова. В ответ Агабеков заметил, что он подчиняется Трилиссеру, а если Каруцкий получил приказ от Ягоды, то пусть сам его и выполняет. Впрочем, эта размолвка не помешала старым знакомым завершить встречу дружеской попойкой.

Пока Агабеков находился в Ашхабаде, персидские власти приняли решение Бажанова и Максимова в СССР не возвращать, после чего 18 февраля генерал-губернатор Мешхеда сообщил британскому консулу о том, что направляет обоих русских в расположенный на границе с Индией город Дуздап. Об этом неожиданном решении английский вице-консул в Дуздапе капитан Маканн был информирован следующей телеграммой из Мешхеда от 22 февраля 1928 года:

«Двое русских, арестованных в Мешхеде, куда они прибыли из Туркестана, уже более двух месяцев содержатся в тюрьме. Пока нам не удалось установить их подлинные имена. Они заявляют, что принадлежат к партии Троцкого и хотели бы проследовать в Европу. Вначале местный генерал-губернатор намеревался отправить их в Тегеран, но 18-го числа он неожиданно информировал нашего атташе, что направляет их в Дуздап, откуда, по всей вероятности, они отправятся в Индию. Хотя атташе сообщил генерал-губернатору, что в Дуздапе визы на въезд в Индию не могут быть выданы без санкции британского консула в Мешхеде, губернатор игнорировал это обстоятельство и отправил русских под охраной в Дуздап 20-го числа»[107].

В тот же день Дубсон получает паническую телеграмму от Знаменского:

«Имеется известие о скором выезде Бажанова из Мешхеда в Дуздап. Это значит — он безнадежно от Вас ускользает. Если нельзя Бажанова получить легальным путем, то необходимо захватить либо устранить специальными средствами. Уход его в сторону Индии покажет полное наше бессилие и слабость всех Ваших связей — официальных и неофициальных. Очень просим принять решительно все меры и способы, чтобы ликвидировать это дело. Отпуск денег в прошенном Вами размере обеспечен, если нет в консульстве, можем перевести немедленно»[108].

Но переводить денег уже не было необходимости, о чем Дубсон сообщил в Ташкент 25 февраля:

«Бажанов и Максимов 20 февраля отправлены из Мешхеда в Дуздап в сопровождении сильной охраны. При создавшихся условиях мы бессильны что-либо предпринять для выполнения Вашего поручения»[109].

Однако в Ташкенте решили предпринять еще одну попытку ликвидировать Бажанова и Максимова. «Ташкентское ОГПУ телеграфно просило полпреда Давтяна оказать содействие в убийстве Бажанова, — писал в своих мемуарах Агабеков. — Советский консул в Сейстане Платт (В.И. Плятт, бывший сотрудник ВЧК — авт.) тем временем сообщил, что Бажанов и Максимов поселились в Дуздапе и что если нужно принять меры к их ликвидации, то он имеет в своем распоряжении все нужные средства. Бельский, полпред ОГПУ в Ташкенте, послал Платту пять тысяч долларов на расходы, необходимые для убийства Бажанова. Советский консул в Сейстане немедленно выехал в Дуздап для личного руководства убийством. Однако ничего ему не удалось, так как его приезд в Дуздап и появление в консульском автомобиле близ дома, где проживали беглецы, заставило персидское правительство скорее отправить беглецов в Индию»[110].

Впрочем, англичане не торопились пускать Бажанова и Максимова в Индию. Так, они получили возможность встретиться с Маканном лишь на шестой день своего пребывания в Дуздапе. После разговора с Бажановым вице-консул направил в Нью-Дели отчет, в котором предположил, что русские могут представлять интерес для английской разведки. В частности, Маканы писал: «Он владеют исключительно важными политическими секретами, которые хотели бы сообщить правительству Его Величества, но отказываются раскрывать их, находясь в Персии. Они готовы полностью сделать это, как только окажутся в Индии»[111]. Но в Нью-Дели справедливо посчитали, что утверждения беглецов о каких-то важных государственных секретах выглядит неубедительно, и отказались предоставлять им политическое убежище на британской территории.

Положение изменилось только после 3 апреля, когда с Бажановым встретился английский консул в провинции Сейстан Скрайн. Во время беседы Бажанов предъявил Скрайну свой главный козырь — выписку из решения Оргбюро, чем смог убедить англичанина в том, что он важная персона. Здесь Бажанову невольно помог и Плятт, 7 апреля приехавший в Дуздап в сопровождении двух человек. В результате уже 8 апреля англичане разрешили Бажанову и Максимову выехать из Дуздапа в Симлу, летнюю резиденцию британской колониальной администрации в Индии.

В Симле беглецов подвергли интенсивным допросам, которые проводили генерал Айсмонгер, полковник Сондерс из военной разведки и полковник Роуленсон из СИС. Очень скоро англичане поняли, что Бажанов ничего серьезного сообщить не может и потеряли к нему всяческий интерес. В Лондоне, куда были направлены протоколы допросов, даже не пожелали выдать ему визу для въезда в Англию. Тогда Бажанов обратился за визой во французское консульство, получил положительный ответ и 18 августа отплыл с Максимовым в Марсель, куда прибыл 1 сентября.

Однако и во Франции Бажанов с Максимовым оказались никому не нужны — ни западным спецслужбам, ни русским эмигрантам, ни даже троцкистам. Быстро осознав это, Бажанов в 1929 году опубликовал в парижских газетах несколько статей, а на следующий год выпустил книжку своих мемуаров, от которых за версту несло хлестаковщиной. Интересно, что даже Троцкий, прочтя опусы Бажанова, презрительно отозвался о нем как о человеке, который «получил свое воспитание в приемной у Сталина». В Москве также не интересовались судьбой Бажанова. Поэтому утверждение Бажанова о том, что прибывший в начале 1929 года в Париж Блюмкин встретился с Максимовым и приказал ему следить за ним с целью организации убийства, совершенно беспочвенно. В этот период Блюмкин занимался организацией прикрытия своей будущей нелегальной резидентуры в Палестине, и руководство ИНО вряд ли поручило бы ему ликвидацию Бажанова, так как это могло поставить под удар выполнение поставленной перед ним задачи.

Что же касается Максимова, то он, чтобы свести концы с концами, был вынужден браться за любую работу, но все равно влачил жалкое существование и в 1935 году покончил с собой, бросившись с Эйфелевой башни.

Потерпев неудачу с мемуарами, Бажанов начал активно сотрудничать с польским генштабом. После ввода в 1939 году частей Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию в руки сотрудников НКВД попал ряд документов спецслужб Польши, свидетельствовавших о тесном сотрудничестве Бажанова с польской разведкой. Так, 12 января 1937 года он направил во 2-й отдел Генштаба польской армии следующую аналитическую записку:

«1…Несомненно, влияние РККА на советское правительство налицо, и в последние три года оно все усиливается. „Советское правительство“ — термин довольно неточный. Чтобы не было недоразумений, скажем прямо, что вся власть в СССР принадлежит сейчас лично Сталину и отдельные, более или менее видные советские и партийные учреждения, только помогают ему ее осуществлять.

2…Сталинская власть осуществляется по двум линиям. Первая — укрепление его личного влияния и произвола.

Здесь на него никто не может влиять, и ко всему, что относится к этому больному вопросу, Сталин относится необычайно ревниво и подозрительно. Вторая линия — проведение какой-то политики и в партии, и в Коминтерне, и в стране, и в экономике…

Очень интересно отдать себе отчет в том, какой именно механизм влияния военных. Надо сказать, что благодаря особому положению Военного ведомства, которое формально далеко не имеет таких прав, как партийные и советские учреждения, а с другой стороны, представляющее строго дисциплинированный и иерархический механизм, влияние военных осуществляется очень своеобразными путями. Самый главный — это то влияние, которое имеет Ворошилов, напичканный и набитый всякими заключениями и уговорами своих помощников и крупных работников Военного ведомства, прямо на Сталина и других членов Политбюро при обсуждении всех важнейших политических и экономических вопросов. Известно, что Ворошилов — человек недалекий. Но вся машина Военного ведомства так внимательно следит за всеми сторонами экономической и политической жизни страны, что к постановке каждого важного вопроса на Политбюро в недрах Военного ведомства подготавливается серьезное и хорошо проработанное мнение, которое и вдалбливается в голову Ворошилову. А Ворошилов и на заседаниях Политбюро, и в личных разговорах со Сталиным проводит эту точку зрения, и, надо сказать, почти всегда с успехом, так как она почти всегда логически совпадает с общей военно-политической линией, о которой я говорил выше и которая является лейтмотивом всей работы партии и правительства.

Роль остальных крупных военных зависит главным образом от того, в какой мере они близки к Ворошилову»[112].

Во время советско-финской войны Бажанов с согласия председателя РОВС генерала А. Архангельского приехал в Финляндию, где приступил к формированию из советских военнопленных антибольшевистской Русской Народной Армии (РНА). Архангельский предоставил в распоряжение Бажанова Финляндский подотдел РОВС, которым руководил капитан Шульгин. Всего при участии Бажанова было сформировано пять так называемых «русских народных отрядов», которые, вероятно, и составили ту РНА, о которой Бажанов пишет в своих мемуарах. Однако какого-либо серьезного влияния на ход военных действий эти отряды численностью около 200 человек не оказали, что, впрочем, не помешало Архангельскому положительно оценить сам факт их создания. По этому поводу он 2 апреля 1940 года писал начальнику 1-го отдела РОВС генералу В. Витковскому следующее:

«На мой взгляд, уроки достигнутого интересны и „опыт“ дает нам право смотреть более или менее оптимистично на возможности нашего успеха. Правда, опыт был очень короткий и был произведен в очень малом масштабе, но все же представляет большой интерес. Сведения об опыте формирований из пленных красноармейцев мною почерпнуты из разговоров с господином Бажановым… Я видел господина Бажанова перед его поездкой в Финляндию и долго говорил с ним по телефону о нашем участии в борьбе в Финляндии, о формах, в которые она должна вылиться и т. п. Бажанов производит впечатление очень серьезного человека, ничего коммунистического в нем нет»[113].

Были и другие последствия антисоветской деятельности Бажанова в Финляндии. Вот что, например, говорит по этому поводу русский эмигрант «первой волны» граф Григорий Ламздорф:

«Власовцем я стал под влиянием бежавшего из СССР секретаря Сталина Бажанова. Прочел его книгу, ходил на его лекции. Он рассказывал о том, как в Финляндии у Маннергейма формировал отряды добровольцев из советских пленных. Тогда я узнал, что во время советско-финской войны русские солдаты сдавались батальонами, а в войне с немцами — чуть ли не дивизиями. Я понял, что должен ехать в Россию»[114].

После неудачи в Финляндии Бажанов окончательно отошел от политики и вел жизнь частного лица. В 1950 году органами МГБ СССР он был объявлен государственным преступником и подлежал розыску и аресту советскими властями. Однако арестован он не был, благодаря чему в 1980 году смог опубликовать дополненный вариант своих воспоминаний. А еще через два года он умер в собственной постели в возрасте 82 лет.

Смерть «черного барона»

Охота на Бажанова и Максимова, устроенная советскими спецслужбами в Персии, была, так сказать, мелким частным делом ПП ОГПУ в Средней Азии и РО штаба Среднеазиатского военного округа. Главной же целью спецопераций, проводимых спецслужбами за границей, были со второй половины 1920-х годов лидеры антисоветских эмигрантских организаций. И одним из главных объектов внимания ОГПУ среди белой эмиграции в Европе был, безусловно, создатель и первый руководитель Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) генерал-лейтенант Врангель.

Барон Петр Николаевич Врангель родился в 1878 году. Он окончил Ростовское реальное училище и Горный институт Императрицы Екатерины II в Санкт-Петербурге. На военную службу Врангель поступил 1 сентября 1901 года рядовым в Лейб-гвардии Конный полк. В 1902 году он выдержал испытание на корнета гвардии при Николаевском кавалерийском училище и был произведен в корнеты с зачислением в запас. Во время русско-японской войны Врангель добровольцем отправился на фронт. Проявив себя храбрым офицером, он в декабре 1904 года был произведен в сотники 2-го Верхнеудинского казачьего полка, а также награжден орденами Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава с мечами и бантом. В 1910 году поручик Врангель окончил Николаевскую академию Генерального штаба, после чего продолжил службу в Лейб-гвардии Конном полку. С самого начала Первой мировой войны он находился на фронте, и закончил ее в чине генерал-майора, командуя сводным конным корпусом.

Не приняв советскую власть, Врангель в августе 1918 года прибыл в Добровольческую армию. В годы Гражданской войны он командовал сначала бригадой, потом дивизий и корпусом, затем Добровольческой и Кавказской армиями, а в марте 1920 года был избран главнокомандующим Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР). Получивший в ходе боев чин генерал-лейтенанта, Врангель показал себя талантливым военачальником. Он разбил части Красной Армии под Ставрополем, нанес им поражение на Северном Кавказе и во главе Кавказкой армии занял Царицын. Но самой блестящей из его операций стала эвакуация из Крыма в октябре 1920 года 40-тысячной армии и 100 тысяч беженцев.

Понимая неизбежность поражения, Врангель заранее начал решать задачу эвакуации из Крыма всех солдат, их семей, а также тех гражданских лиц, которые пожелают уехать. Так как своих кораблей не хватало, Врангель обратился за помощью к союзникам. Союзники согласились помочь, но потребовали оплатить свои услуги. Не располагая, как Колчак, царским золотым запасом, Врангель пообещал отдать в качестве платы русские суда после перевозки людей в Турцию. Для того, чтобы скрыть приготовления, командованию Красной Армии была подброшена дезинформация о готовящейся десантной операции. В результате всех этих действий из Севастополя, Евпатории, Ялты, Судака и Керчи на 126 судах было эвакуировано 145 693 человека. При этом не было брошено ни одного раненого, ни одной женщины и ребенка. Поднявшись на борт крейсера «Генерал Корнилов» последним, Врангель оставил после себя только пустой причал Севастополя. Восхищенные французы послали ему телеграмму следующего содержания: «Адмирал, офицеры и матросы французского флота низко склоняют головы перед генералом Врангелем, отдавая честь его доблести».

В Турции армия была размещена в лагерях в Галлиполи, Чахалджи и Лемносе. Несмотря на то, что союзники, как уже говорилось, практически разоружили армию и оставили ее без обмундирования, Врангель, с честью выведший свои войска из тяжелого положения, пользовался у солдат и офицеров непререкаемым авторитетом. Поредевшие в боях дивизии были сведены в полки, насчитывающие в общей сложности 80 тысяч отборных солдат и казаков. Разумеется, как командующий сильной и хорошо организованной армии, генерал Врангель с первых дней эмиграции вызывал в Москве законное опасение. Агенты советских спецслужб вели за ним постоянное наблюдение, а 15 октября 1921 года на генерала было совершено покушение, которое предполагалось представить как морскую катастрофу.

Но покушение не удалось, Врангель остался жив и продолжал руководить армией, считая своей первоочередной задачей спасение ее от разложения. Дело в том, что вокруг армии крутились не только большевистские агенты, но и масса других людей, в частности, вербовщиков французского Иностранного легиона, собравшие немалый урожай.

Затем появились католические монахи, обещая нуждавшимся и отчаявшимся утешение и покой в лоне единственно благодатной Церкви…

Спокойный и владевший собой Врангель вспылил и заявил французам: «Если французское правительство настаивает на том, чтобы уничтожить русскую армию, наилучшим выходом было бы высадить ее с оружием в руках на берегу Черного моря, чтобы она могла по крайней мере достойно погибнуть»[115].

Осознав, что от бывших союзников, и прежде всего французов, помощи ожидать не стоит, Врангель стал решать задачу по обустройству ВСЮР самостоятельно. При этом он во всеуслышание заявил:

«Я ушел из Крыма с твердой надеждой, что мы не вынуждены будем протягивать руку за подаянием, а получим помощь от Франции как должное, за кровь, пролитую в войне, за нашу стойкость и верность общему делу спасения Европы. Правительство Франции, однако, приняло другое решение. Я не могу не считаться с этим и принимаю все меры, чтобы перевести наши войска в славянские земли, где они встретят братский прием»[116].

К концу 1921 года хлопоты Врангеля об устройстве частей русской армии в Сербии и Болгарии увенчались успехом, и полки ушли из Галлиполи и с Лемноса. После этого Врангель, перебравшийся в сербский город Сремски Карловицы, поставил перед собой задачу — объединить вокруг армии все политические организации белой эмиграции. А так как со временем армия как вооруженная сила перестала существовать, то 1 сентября 1924 года Врангель издал приказ № 35, подтвержденный 1 декабря того же года, согласно которому армия преобразовывалась в Русский Обще-Воинский Союз (РОВС). Во временном положении о РОВС говорилось, что этот союз «образуется с целью объединить русских воинов…укрепить духовную связь между ними и сохранить их как носителей лучших традиций и заветов Российской Императорской Армии». Первоначально РОВС состоял из четырех отделов, созданных по географическому признаку:

1-й отдел — Франция и Бельгия.

2-й отдел — Германия, Австрия, Венгрия, Латвия, Литва и Эстония.

3-й отдел — Болгария и Турция.

4-й отдел — Сербия, Греция и Румыния.

А поскольку позднее отделы РОВС были созданы практически во всех европейских странах, где проживали русские эмигранты, то в них вошли не только кадры ВСЮР, но и других белых армий.

Впрочем, деятельность Врангеля не всегда встречала поддержку со стороны других лидеров белой эмиграции. Непрекращающиеся межпартийные противоречия и интриги вокруг армии, по мнению Врангеля действующие на нее разлагающе, даже вынудили его еще 8 сентября 1923 года издать приказ № 82, запрещающий армейским чинам вступать в какие-либо политические организации.

Что касается конкретных действий против советской власти, то Врангель считал бесперспективной подпольную вооруженную борьбу на территории СССР и выступал противником всякой тайной деятельности, справедливо опасаясь провокаций со стороны ВЧК-ОГПУ. Поэтому, когда в марте 1924 года «местоблюститель престола» великий князь Николай Николаевич назначил генерала Кутепова руководителем тайных операций против большевиков, Врангель распоряжением № 14 от 21 марта 1924 года освободил его от обязанностей своего помощника.

Горячо возражал Врангель и против контактов Кутепова с так называемым МОЦР — Монархическим объединением Центральной России — под прикрытием которого контрразведывательный отдел ОГПУ проводил операцию «Трест», целью которой было подмять под себя эмигрантские организации и навязать им тактику, от которой они разложились бы от безделья. А после встречи в ноябре 1923 года с бывшим генерал-лейтенантом царской армии Н.М. Потаповым, работавшим на ОГПУ и посетившим Варшаву, Париж и Сремски Карловицы в качестве начальника штаба МОЦР, Врангель в очередной раз предостерег Кутепова и великого князя Николая Николаевича об угрозе советской азефовщины.

Не смог переубедить генерала и В. Шульгин, в декабре 1925 — феврале 1926 года при помощи главы МОЦР А. Якушева «нелегально» посетивший СССР с документами «советского ответработника» И.К. Шварца, и после этой поездки ставший горячим сторонником «Треста». Такая позиция Врангеля привела к тому, что он постепенно был отодвинут от тайной деятельности против СССР, проводимой Кутеповым. Возможно, именно поэтому ИНО ОГПУ в середине 20-х годов не проявлял к нему особого интереса.

Однако в 1927 году, после скандального разоблачения «Треста» и провала работы Боевой организации Кутепова на территории СССР отношение Врангеля к тайной антисоветской деятельности изменилось. В письме своему другу генералу И. Барбовичу от 9 июня 1927 года он с горечью констатировал:

«Разгром ряда организаций в России и появившиеся на страницах зарубежной русской печати разоблачения известного провокатора Опперпута-Стауница-Касаткина вскрывают в полной мере весь крах трехлетней работы А.П. Кутепова.

То, о чем я неоднократно говорил и Великому Князю, и самому Александру Павловичу, оказалось, к сожалению, правдой. А.П. попал всецело в руки советских Азефов, явившись невольным пособником излавливания именем Великого Князя внутри России врагов советской власти»[117].

После провала Кутепова Врангель, переехавший в сентябре 1926 года в Брюссель, стал для многих лидеров эмиграции, в том числе и для великого князя Николая Николаевича, потенциальным руководителем нелегальной антисоветской организации. Не желая на этот раз вновь доверить эту работу Кутепову, которого в данном вопросе он считал некомпетентным, Врангель предпринял попытку создать свой центр для ведения подпольной деятельности против Советского Союза. В июле 1927 года по указанию Врангеля генерал П. Шатилов составил записку с изложением основных задач нелегальной работы в СССР, целью которой являлось свержение советской власти. Для достижения этой цели Шатилов предлагал следующее:

«1) Непрекращающиеся террористические акты в отношении виднейших вождей нынешнего правительства и его представителей на местах; 2) нащупывание активных контрреволюционных элементов и образование среди них национальных ячеек; 3) искание связей с постоянным составом красной армии; 4) установление ячеек в рабочей среде и связь с районами крестьянских восстаний; 5) создание более крупных контрреволюционных центров с филиалами на местах»[118].

В качестве прикрытия для такого центра Шатилов предлагал использовать редакцию какой-нибудь белоэмигрантской газеты, которая имела бы на территории Финляндии, Эстонии, Литвы и Румынии свои представительства. Через них в СССР можно было переправлять агитационные материалы, оружие, боеприпасы и т. д. На самой советской территории предполагалось создать конспиративные пункты связи от границы до конечных центров. В прилагаемой к записке схеме предусматривалась организация 5 приграничных ячеек, 9 головных и 15 промежуточных пунктов для связи с 6 крупными центрами Советского Союза. Общие расходы на первый год работы центра, по расчетам Шатилова, должны были составить 360 400 французских франков или около 12 000 долларов.

Врангель одобрил предложения Шатилова, и даже утвердил первый годовой бюджет будущего центра. Он составил около 600 тысяч французских франков, а в дальнейшем предполагалось покрывать расходы внутри СССР путем печатания советских рублей. Однако внезапная «болезнь» и смерть Врангеля расстроили эти планы.

Все началось с того, что в начале марта 1928 года денщик Врангеля Яков Юдихин обратился к генералу с просьбой приютить на несколько дней в доме своего брата, тоже бывшего солдата, приехавшего к нему в гости. (Позднее выяснилось, что этот «брат», о котором Юдихин никогда раньше не говорил, был матросом советского торгового корабля, стоявшего в это время в Антверпене.) Врангель ответил на просьбу Юдихина согласием. Через несколько дней брат денщика уехал, и вслед за ним неожиданно пропал и сам Юдихин. А 18 марта Врангель неожиданно заболел. Осмотревший генерала русский врач Вейнерт определил у него грипп, прописал лекарства, но болезнь не отступала. По воспоминаниям матери генерала, баронессы Марии Дмитриевны Врангель, это были «тридцать восемь суток сплошного мученичества! Его пожирала 40-градусная температура… Он метался, отдавал приказания, порывался встать. Призывал секретаря, делал распоряжения до мельчайших подробностей».

Ввиду ухудшения состояния Врангеля, его обследовали авторитетные бельгийские врачи и приехавший из Парижа профессор медицины И. Алексинский. Они поставили ему диагноз «интенсивный туберкулез». Все домашние были крайне удивлены этим диагнозом: ведь за всю свою жизнь генерал ни разу не болел туберкулезом, и более того, никаких намеков на эту болезнь у него не было. Между тем болезнь удивительно быстро прогрессировала. Врангеля скрутило буквально за несколько дней, и 25 апреля 1928 года он умер. При вскрытии в его организме было обнаружено большое количество туберкулезных палочек явно внешнего происхождения. Такое могло случится только в том случае, если ему в еду подбросили туберкулин. А по воспоминаниям дочери генерала, Елены Петровны Мейендорф, их семья жила очень просто, и сделать это не составляло никакого труда.

Личность агента ОГПУ, отравившего Врангеля туберкулином, пока не установлена. Но то, что его смерть была результатом хорошо спланированной спецоперации, в настоящее время не вызывает сомнений.

Вот что пишет об этом историк Д. Волкогонов, долгое время работавший в самых закрытых советских архивах:

«Вечером (14 ноября 1992 года — авт.) мне позвонил из Нью-Йорка Петр Петрович Врангель — сын известного белого генерала. Ему 82 года. Старик хотел „перед смертью узнать правду о кончине отца, крепкого, здорового 48-летнего человека“. Я рассказал ему, что, как только Петр Николаевич Врангель оказался после печального исхода из России в Париже, ГПУ установило за ним слежку. Многие бедствующие белые офицеры быстро попадали в сети советских спецслужб. Недостатка в волонтерах у ГПУ не было. Некоторые пытались таким образом „заслужить“ себе право вернуться на родину Один из близких людей П.Н. Врангеля оказался сотрудником ГПУ и смог отравить генерала»[119].

Многие зарубежные и отечественные исследователи считают, что Врангель был убит из-за того, что чуть было не загубил карьеру агента ОГПУ в РОВС генерала Н. Скоблина. Их версия звучит так. Командир Корниловского полка генерал-майор Н.В. Скоблин был женат на знаменитой русской певице Надежде Плевицкой. В октябре 1926 года Плевицкая дала в Нью-Йорке серию концертов, на которые пригласила служащих советского посольства, а возмущенный этим фактом Врангель под давлением общественного мнения отдал 9 февраля 1927 года приказ об освобождении Скоблина от командования корниловцами, тем самым подписав себе смертный приговор.

Но при ближайшим рассмотрении эта версия не имеет под собой никаких оснований. Дело в том, что пытаясь укрепить влияние Врангеля среди ветеранов белой армии, генерал Шатилов в том же 1927 году убедил его вернуть Скоблина в Корниловский полк. Более того, Скоблин и Плевицкая были завербованы ОГПУ лишь в январе 1931 года. Так что у чекистов не было никаких оснований убивать Врангеля для того, чтобы ничего не значащий для них в тот момент генерал Скоблин занял его место.

Причины убийства Врангеля были гораздо глубже. Дело в том, что возвращение Врангеля к активной антисоветской деятельности было для ОГПУ неожиданным. Внедрить же в короткий срок в окружение генерала агентуру для освещения его тайной деятельности чекистам не удалось, поскольку Врангель полностью доверял лишь узкому кругу проверенных соратников. А так как в 1927 году активность белогвардейских боевиков как на территории СССР, так и за границей резко усилилась, не на шутку встревоженное кремлевское руководство решило принять кардинальные меры.

Кто убил маршала Чжан Цзолиня?

Не менее напряженным, чем на Западе, во второй половине 1920-х годов оставалось положение на восточных границах СССР. Захват советскими спецслужбами атамана Анненкова в марте 1926 года и открытый судебный процесс над ним, безусловно, нанесли белой эмиграции в Китае чувствительный удар. Но ее лидеры не сложили оружие и продолжали вынашивать планы антисоветских действий: от засылки на территорию СССР террористов-одиночек до фантастических замыслов подрыва железнодорожных тоннелей в Забайкалье и Приамурье. Так, например, генерал А. Андогский предложил сформировать несколько десятков летучих партизанских отрядов численностью порядка 25 человек каждый, хорошо вооруженных и знающих местность, для нападения на советскую территорию. Дальше пошел бывший атаман Забайкальского казачьего войска генерал Шильников, в свое время служивший у атамана Семенова. В пограничной зоне по реке Аргунь он создал казачьи посты, на основе которых позднее организовывались партизанские отряды, среди которых наиболее активными были бандгруппы под командованием полковника Г. Почекунина и казаков Гордеева и Мыльникова. Тогда же в районах станции Пограничной, Никольска-Уссурийского, Владивостока и Судана действовали отряды капитана Петрова и подполковника Емлина.

Так называемое «партизанское движение» в Северном Китае привлекло к себе внимание европейских лидеров белой эмиграции. Так, Высший монархический совет направил в Харбин особую группу под командованием капитана 1-го ранга К. Шуберта, в которую входили капитаны 2-го ранга Б. Апрелев, полковники Ю. Апрелев, Н. Флоров и ряд других офицеров. В их распоряжение было выделено 40 тыс. иен для формирования и финансирования партизанских отрядов. Позднее из Америки в Харбин с теми же целями прибыл представитель великого князя Николая Николаевича генерал-майор Н. Сахаров. Поддержало партизан и «Братство русской правды» во главе с генералом П. Красновым, выделив для них 2 тыс. долларов. А «Дальневосточный корпус русских добровольцев» со второй половины 20-х годов финансировал три регулярно действующих отряда, каждый численностью от 15 до 30 человек. Один из них, под командованием П. Вершинина, оперировал в Забайкалье, второй, под началом С. Марилова, — в Приморье, а третий, которым руководил старообрядец Н. Худаков, — в Амурской области. Оружие эти отряды получали из Харбина через Н. Мартынова, который сам неоднократно участвовал в набегах на советскую территорию.

Кроме вооруженных налетов на территорию СССР белоэмигрантские организации пытались проводить и акты индивидуального террора против находящих в Китае советских официальных представителей. Одним из них был полпред СССР в Пекине Лев Карахан, покушение на которого, как утверждает находившаяся в то время в Китае в качестве переводчика советских военных советников В. Вишнякова-Акимова, было предотвращено лишь благодаря вмешательству китайской полиции. «Когда в конце 1925 года он (Карахан — авт.) возвращался из отпуска, проведенного в Советском Союзе, — вспоминала она, — в Харбине были арестованы русские белогвардейцы, готовившие на него покушение»[120].

Разумеется, подобная активность белоэмигрантов не могла оставаться безнаказанной. Поэтому Восточно-Сибирским краевым ПП ОГПУ и местными органами госбезопасности на территории Маньчжурии регулярно проводились спецоперации по ликвидации предводителей и организаторов «партизанских» отрядов. Так, зимой 1926 года на улице города Манчжурия советскими агентами был похищен и вывезен в СССР полковник Ктиторов. Тогда же из Восточной Манчжурии (район Мулинских копий) с помощью хунхузов и агентов ОГПУ на копях С. Скидельского, Н. Брусиенко, Н. Гнедых и П. Малаховского были захвачены полковник Жилинский, партизаны А. Рудых, Овечкин-Петров, Понявкин и другие.

А через некоторое время в том же районе были убиты партизаны Синев, Стрелков, Шошлов, Рудых-младший и другие. Там же спустя два года агенты Гродековского отдела ОГПУ Баженко и Князев убили старого партизана Дудко по кличке «Монашек».

Кроме борьбы с белой эмиграцией советская разведка занималась в Китае и своим прямым делом — сбором политической и военной информации в этом далеко не спокойном регионе. Но при этом ИНО ОГПУ и Разведупр РККА не только внимательно отслеживали происходящие в Китае события, но и активно вмешивались в них, причем иногда дело доходило даже до физической ликвидации некоторых неугодных Кремлю китайских правителей. Примером тому может служить убийство 4 июня 1928 года главы мукденской группы китайских «милитаристов» маршала Чжан Цзолиня.

Родившийся в 1876 году, Чжан Цзолинь в молодости был хунхузом — так в Маньчжурии называли бандитов, объединившихся в многочисленные шайки и промышляющие грабежом и убийствами. Став со временем предводителем одной из таких банд, Чжан Цзолинь во время русско-японской войны 1904–1905 годов воевал на стороне японцев, которые использовали хунхузов для рейдов по тылам русской армии, где они совершили немало кровавых преступлений. После войны Чжан Цзолинь, будучи японской креатурой (в частности, ему покровительствовал будущий премьер-министр Гюити Танака), со своим отрядом был принят в регулярную китайскую армию и сделал там стремительную карьеру, дослужившись до генеральского чина и должности командира дивизии.

Свержение в 1911 году Цинской императорской династии еще больше упрочило положение Чжан Цзолиня, и в 1916 году, воспользовавшись слабостью пекинского правительства, он при тайной поддержке Японии попытался объявить Маньчжурию независимой от Китая. Пекин, боясь потерять богатые, с относительно развитой промышленностью северные области, назначил Чжан Цзолиня военным губернатором Мукдена и генерал-инспектором восточных провинций, пытаясь тем самым купить его лояльность. Но в 1917 году, после подавления в Пекине монархического путча генерала Чжан Сюня, Чжан Цзолинь окончательно перестал подчиняться центральному правительству и стал фактическим правителем Маньчжурии, превратившись тем самым в так называемого «провинциального милитариста».

Здесь необходимо пояснить, что китайский «провинциальный милитаризм» — явление весьма своеобразное и характеризуется системой дуцзюната, при которой военный губернатор провинции (дуцзюн), командовавший размещенными в ней войсками, совмещал функции военной и гражданской власти. В условиях ослабления центральной правительства роль дуцзюнов быстро выросла, они стали полновластными хозяевами контролируемых ими территорий, а очень скоро их власть распространилась на большую часть Китая. Опорой дуцзюнов были их наемные армии, с отсталой организацией и палочной дисциплиной, плохо вооруженные, но вполне пригодные для борьбы одного дуцзюна против другого. Если же говорить конкретно, то к 1918 году в Китае образовалось несколько основных группировки, претендующие на власть в стране: северные — фыньтяньская или мукденская во главе с Чжан Цзолинем, и аньфуистская во главе с Дуань Цижуем; центральная (чжилийская) во главе с Цао Кунем и У Пейфу; и южная, где главную роль играл лидер партии Гоминьдан Сунь Ятсен.

Что касается Чжан Цзолиня, то его шансы на победу были довольно высоки. Во-первых, он пользовался поддержкой Японии, во-вторых, в Маньчжурии была самая развитая в Китае железнодорожная сеть и находилась большая часть предприятий тяжелой промышленности, построенных, главным образом, японцами, и, в-третьих, он обладал необходимыми для лидера качествами. Вот, например, какую характеристику дает Чжан Цзолиню русский эмигрант П. Балакшин, никогда не замеченный в симпатиях к маршалу:

«Небольшого роста несмотря на свое маньчжурское происхождение, худощавый, вкрадчивый, с виду мягкий, но неуклонно стремящийся к своей цели, необразованный и даже неграмотный, Чжан Цзолинь проявил себя достойным правителем маньчжурского народа. В расшитом золотом мундире, увешанный звездами и орденами (местного или японского производства), в головном уборе с белым плюмажем, он производил на своих подчиненных внушительное впечатление.

Кроме природного ума, хитрости, политической изворотливости, в нем было много личного обаяния — если это выражение можно применить к типичному китайскому правителю того времени. Свои политические ставки Чжан Цзолинь всегда делал с расчетом извлечь выгоду для себя и укрепить свою власть. Он жаловал иностранцев и у него всегда находились иностранные советники, в том числе военный советник генерал Г.И. Клерже (бывший русский генерал, военный разведчик — авт.). Чжан Цзолинь играл немалую роль в проведении японских планов в отношении Маньчжурии и Китая, и при его штабе находились в качестве советников офицеры японского Генерального Штаба»[121].

Став главой мукденской группировки, Чжан Цзолинь при поддержке японцев к 1920 году взял под свой контроль Пекин. Тогда же лидеры чжилийского клана Цао Кунь и У Пейфу начали войну против аньфуистской группировки Дуань Цижуя. Чжан Цзолинь, давно мечтающий расширить свое влияние за пределы Северного Китая, присоединился к чжилийцам, после чего Дуань Цижуй потерпел поражение и бежал в Японию. В результате в июне 1920 года в Пекине было создано правительство сверхдуцзюней во главе с Цао Кунем, У Пейфу, Чжан Цзолинем и Ван Чэньюанём. Впрочем, этот союз оказался непрочным, и уже в декабре 1921 году Чжан Цзолинь был вынужден оставить Пекин и отвести свои войска в Маньчжурию. Но отказываться от своих планов он не собирался и, заключив союз с Сунь Ятсеном, в апреле 1922 года начал войну против чжилийской группировки. Однако уже в июне генерал У Пейфу, которого поддерживали англичане и американцы, разгромил войска Чжан Цзолиня и Сунь Ятсена, после чего последний был ненадолго отстранен от власти и бежал из Кантона (Гуан-чжоу) в Шанхай.

Поражение в войне с У Пейфу и слабость Японии на международной арене заставили Чжан Цзолиня выдвинуть лозунг «реорганизации Маньчжурии» с целью увеличения военно-экономического потенциала и достижения относительной экономической независимости. Его программа экономического развития Маньчжурии предусматривала активное использование природных ресурсов северо-восточных провинций, освоение пустующих земель, развитие промышленности и транспорта, улучшение системы образования. Кроме того, Чжан Цзолинь и вернувшийся в феврале 1923 года в Кантон Сунь Ятсена начали искать новых союзников. Таким мог стать Советский Союз, и весной 1923 года Сунь Ятсен послал в Москву делегацию во главе с Чан Кайши. Результатом этой поездки стало принятое в июне 1923 года III съездом компартии Китая решение о вступлении КПК в Гоминьдан при сохранении политической и организационной самостоятельности. А 26 января 1924 года Сунь Ятсеном и советским представителем в Китае Адольфом Иоффе было подписано советско-китайское соглашение, после чего для оказания помощи гоминьдановскому правительству в Кантон была направлена группа советских политических консультантов под началом Михаила Бородина, а в мае в Вампу при участии советских специалистов была открыта военная школа. Контролировавший центральное правительство в Пекине У Пейфу, увидев в сближении Сунь Ятсена с Москвой опасность для своей власти, также приступил к урегулированию отношений с СССР. И уже 31 мая 1924 года в Пекине было подписано соглашение «Об общих принципах урегулирования вопросов между СССР и Китайской республикой».

Однако Кремль уже сделал свой выбор, на который в немалой степени повлияло объединение Гоминьдана и КПК. 20 сентября 1924 года в Мукдене СССР заключил с Чжан Цзолинем соглашение о Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), по которому дорога переходила под совместное советско-китайское управление. А уже в конце сентября, согласно достигнутым договоренностям, СССР предоставил Китаю (точнее, правительству Сунь Ятсена) заем в 10 млн. юаней и начал поставлять оружие для формирующейся Народно-освободительной армии Китая. Кроме того, в октябре 1924 года в Гуаньчжоу прибыли первые советские военные советники во главе с В. Блюхером.

Заручившись таким образом поддержкой СССР, Чжан Цзолинь и Сунь Ятсен в сентябре 1924 года начали очередной поход против У Пейфу. Однако наступление кантонской армии на север окончилось поражением, что, правда, не спасло У Пейфу, так как против него выступил один из генералов чжилийской группировки Фын Юйсян, заявивший о своей поддержке национально-революционных идей Сунь Ятсена. В результате У Пейфу был разбит и оставил Пекин, после чего Чжан Цзолинь и Фын Юйсян сформировали новое правительство во главе с Дуань Цижуем. В декабре 1924 года в Пекин прибыл Сунь Ятсен, предложивший собрать Национальное собрание с целью объединения Китая. Но 12 марта 1925 года он скоропостижно умер, после чего между «провинциальными милитаристами» вновь началась борьба за власть.

Осенью 1925 года сторонник У Пейфу генерал Сунь Чуаньфан выступил против Чжан Цзолиня и в октябре захватил Шанхай. А в ноябре «национальная армия» Фын Юйсяна заняла Пекин. Положение мукденских войск осложнялось еще и тем, что в ноябре в Маньчжурии против Чжан Цзолиня поднял мятеж генерал Го Сунлин, войска которого быстро приближались к Мукдену. При этом советский управляющий КВЖД А. Иванов, следуя указаниям Кремля, который после смерти Сунь Ятсена не считал более Чжан Цзолиня своим союзником, пытался воспрепятствовать переброске фыньтяньских войск из Цицикарской провинции под Мукден. Однако японцы не могли допустить разгрома своего верного союзника и оказали Чжан Цзолиню военную помощь. В результате Го Сунлин потерпел поражение, был схвачен японцами и расстрелян. Это сильно ослабило позиции Фын Юйсяна, тем более, что Чжан Цзолинь и У Пейфу под нажимом Японии и Англии в декабре 1925 года заключили между собой союз для «борьбы с красными» и перешли в наступление на Пекин и Тяньцзинь. Итогом этого союза стало поражение войск Фын Юйсяна и кантонской Народно-освободительной армии, которая в июле 1926 года предприняла очередной поход на Север.

Боевые действия против Фын Юйсяна и Чан Кайши потребовали от мукденской группировки максимального использования всех имеющихся в ее распоряжении ресурсов, в том числе и КВЖД. Поэтому неудивительно, что в январе 1926 года на КВЖД возник острый конфликт по вопросу об уплате за мукденские военные перевозки по железной дороге. Согласно установленному порядку за эти перевозки должна была вноситься плата в размере 50 % обычного тарифа, но мукденские военные власти ничего не платили. К концу 1925 года долги за перевозки составили 14 млн. руб., и 1 декабря 1925 года управляющий КВЖД А. Иванов издал приказ о запрещении впредь бесплатно пользоваться железной дорогой для воинских частей и грузов. Но вместо того, чтобы уладить проблему мирным путем, Чжан Цзолинь пошел на обострение ситуации — 16 января 1926 года отряд китайских солдат захватил поезд на станции Куанченчзы, запретив отправление груженного состава. 17 и 18 января китайское военное командование самовольно отправляло поезда, угрожая железнодорожным бригадам расстрелом в случае отказа. 21 января Иванов издал приказ № 128 о прекращении движения по КВЖД от Харбина до Куанченцзы, тем более, что в результате действий китайской военной администрации вся Южная ветка дороги была парализована. В ответ 22 января он был арестован, что означало фактический захват Чжан Цзолинем КВЖД.

Конфликт Чжан Цзолиня с Москвой приобретал все большую остроту. Весной 1926 года Чжан Цзолинь заявил, что не признает Карахана полпредом Советского Союза в Китае и потребовал его отзыва. Тогда советское руководство сделало попытку надавить на Чжан Цзолиня.

16 апреля по предложению И. Сталина Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное решение, в котором, в частности, говорилось: «Направить немедленно т. Серебрякова в Мукден и обязать его требовать от Чжан Цзолиня гарантий, заявив ему, что ответственность за бесчинства в отношении нашего полпредства в Пекине будет нести лично Чжан Цзолинь». Кроме того, Л. Серебрякову была дана специальная инструкция, которая предписывала «при переговорах указать Чжан Цзолиню на то, что известные японские круги согласны на замену Чжан Цзолиня другим буферным генералом, но что мы не усматриваем оснований к замене Чжан Цзолиня другим лицом при условии установления нормальных отношений»[122]. Однако договориться с Чжан Цзолинем не удалось. В июне 1926 года он встретился в Пекине с У Пейфу для обсуждения дальнейших планов совместной борьбы с красными, а 21 августа 1926 года предъявил Правлению КВЖД следующие требования: передать мукденским властям все суда КВЖД и закрыть учебный отдел дороги. И несмотря на протесты советской стороны, в сентябре маршал осуществил свои угрозы.

Проводимая Чжан Цзолинем в отношении СССР политика, а также военные неудачи союзников Москвы Фын Юйсяна и Чан Кайши (с последним, правда, в марте 1926 года отношения также осложнились) привели к тому, что в Кремле решили изменить сложившееся положение кардинальным путем, а именно — физически ликвидировать строптивого маршала. Эта операция была поручена военному советнику Фын Юйсяна, сотруднику Разведупра РККА, опытному диверсанту Христофору Салныню. Разрабатывая план операции, Салнынь задействовал Леонида Бурлакова, о котором стоит сказать несколько слов отдельно.

Леонид Яковлевич Бурлаков родился 27 октября 1897 года в городе Бугульме Саратовской губернии. Его отец после русско-японской войны работал конторщиком на КВЖД, где свою трудовую деятельность начал и молодой Леонид. Октябрьскую революцию мастеровой-медник Бурлаков встретил в Свеаборге. А в июне 1918 года он уже был во Владивостоке, где вступает в красноармейский отряд, после захвата Приморья белыми работаете Хабаровском арсенале, затем служит недолго по призыву в колчаковской армии, дезертирует, уходит в подполье, затем к партизанам и до 1920 года воюет против белогвардейцев и интервентов. В марте 1920 года Бурлаков формально вступает в большевистскую партию, работает во Владивостокском горкоме и Приморском областном отделе Госполитохраны Дальневосточной республики. После «меркуловского переворота» (после свержения Советской власти во Владивостоке в 1921 году власть захватило белогвардейское правительство во главе с купцами братьями Спиридоном и Николаем Меркуловыми) он переходит на нелегальное положение и занимается во Владивостоке разведывательной работой, создав обширную агентурную сеть. А в мае 1922 года прибывший во Владивосток Салнынь, в то время один из руководителей разведотдела 5-й армии, поручает Бурлакову руководство агентурной сетью в Приморье и Китае, где сосредоточились белогвардейские войска. Не будучи кадровым разведчиком (официально Бурлаков являлся инструктором информационного отдела губкома РКП(б)), он привлекается к участию во многих важных операциях Разведупра РККА и ОГПУ: в 1923 году налаживал связь с агентурой в оккупированном японцами Сахалине, в 1924 году нелегально работает в Маньчжурии, в мае-июне 1925 года по заданию облотдела ОГПУ действует в Кантоне, а с 1926 года находится в подчинении у Салныня в качестве курьера.

Разработанный Салнынем план предполагал ликвидацию Чжан Цзолиня посредством взрыва мощной мины в его дворце в Мукдене. Пронести мину во дворец, установить ее в апартаментах маршала и поставить часовой механизм на ночное время должны были агенты Салныня в музыкальном оркестре, который в конце сентябре давал там концерт. А доставить мину в Маньчжурию было поручено Бурлакову[123].

24 сентября 1926 года Бурлаков с документами на имя Ивана Яковлевича Шугина прибыл на железнодорожную станцию Пограничная, где должен был передать мину агенту Салныня Медведеву, служившему в полиции КВЖД. Но Медведев уже находился под наблюдением спецслужб Чжан Цзолиня. Заметив его контакт с одним из советских пассажиров, полицейские обысками вагон и обнаружили мину, после чего Бурлаков, Медведев и его помощник Власенко были арестованы. После первых допросов Бурлаков совершил побег, но в трех километрах от станции был выдан стрелочником, у которого пытался спрятаться, избит и отправлен в Харбин.

Официальные советские власти незамедлительно отреклись от Бурлакова, назвав его «белобандитом», а подготовку покушения на Чжан Цзолиня свалили на эмигрантов, хотя этому мало кто поверил. Летом 1927 года харбинский суд приговорил Бурлакова к 9 годам и 2 месяцам каторжной тюрьмы, а Медведева и Власенко — к 5 годам. В мукденской тюрьме Бурлаков более двух лет находился в одиночке, закованный в кандалы, поскольку китайские власти сочли его «летающим человеком», т. е. склонным к побегу. Но в Разведупре не забыли о своих агентах. Жены Медведева и Власенко регулярно получали через сотрудника советского консульства в Харбине Власа Рахманова (резидента Разведупра «Марка») денежное содержание. Более того, готовился побег заключенных, не состоявшийся из-за усиления охраны тюрьмы. В 1929 году была предпринята попытка выкупить Бурлакова, для чего в Мукден приехала его жена Вера Петровна. Однако ей удалось за крупную взятку лишь освободить его от кандалов. На свободу Бурлаков, Медведев и Власенко вышли только 14 апреля 1930 года, когда их обменяли на пятерых китайских офицеров, взятых в плен во время боев на КВЖД.

После неудавшегося покушения отношения Чжан Цзолиня с Москвой приняли откровенно враждебный характер. В ноябре 1926 года он выступил против Народно-освободительной армии под командованием генерала Сунь Чуаньфана и нанес ей поражение в районе Цзюцзян-Нанкин. 1 декабря 1926 года он стал главой всех северных «милитаристов» и командующим объединенной армии Ань Гоцзюнь (Армия умиротворения государства), выступив с «антикрасным манифестом», в котором подверг нападкам КПК. Позднее среди населения Северо-Восточного Китая стали распространяться листовки, в которых, в частности, говорилось: «Большевизм идет подобно ядовитым змеям и хищным зверям… Наши надежды — армия Ань Гоцзюнь, которая, подобно дождю после засухи, придет и спасет нашу жизнь»[124].

Тогда же Чжан Цзолинь начал активно поддерживать Чан Кайши, который еще в марте 1926 года выгнал коммунистов из ряда частей Народно-освободительной армии, разорвал дипломатические отношения с СССР, а в апреле 1927 года подавил коммунистическое восстание в Шанхае и создал в Нанкине новое правогоминьдановское правительство Ху Ханмина (в противовес левого миньдановскому и коммунистическому правительству в Ухане во главе с Ван Цзинвэем), после чего советские военные и политические советники были вынуждены спешно покинуть Китай. В феврале 1927 года Чжан Цзолинь обнародовал свою новую политическую платформу, сочетавшую «развитие народного управления» и ликвидацию «красных экстремистов», а 25 июня направил Чан Кайши телеграмму, в которой заявил о своей готовности заключить союз для совместной борьбы с «красными». При этом он называл себя давним другом Сунь Ятсена, а свои действия характеризовал как осуществление его воли. В телеграмме также говорилось, что он выступает только против «красных» и именно против них ведет войну.

В начале 1927 года войска уханьского правительства и Фын Юйсяна начали очередное и поначалу успешное наступление на север. В ответ Чжан Цзолинь, опасаясь восстания в Маньчжурии, провел ряд акций против советских представительств: 11 марта был произведен обыск в харбинском торгпредстве, 16 марта была закрыта харбинская контора советского акционерного общества «Транспорт», 31 марта произведен обыск на квартирах председателя Дорпрофсожа (профсоюза рабочих железной дороги) Степаненко, инструктора Косолапова и заведующего харбинской телеграфной конторой КВЖД Вильдгрубе, а 6 апреля совершен налет на советское консульство в Пекине. В ходе обыска в помещениях военного атташата полиция изъяла огромное количество документов, в том числе шифры, списки агентуры и поставок оружия КПК, инструкции китайским коммунистам по оказанию помощи в разведработе. Тогда же были проведены массовые аресты китайских коммунистов в Пекине, из которых 25 человек, в том числе одного из основателей КПК Ли Дачжао, 28 апреля расстреляли.

Более того, 28 февраля 1927 года по приказу Чжан Цзолиня под Нанкином был захвачен советский пароход «Память Ильича» и арестованы находившиеся на нем три дипкурьера и жена главного советского политического советника Фаина Бородина. После этого Чжан Цзолинь попытался надавить на М. Бородина с целью добиться заключения перемирия между Югом и Севером. А когда в мае торг провалился, Ф. Бородину перевели в пекинскую тюрьму, где в июне она предстала перед судом по обвинению в перевозе оружия и агитационной литературы. Однако судью Хо удалось подкупить (ему была дана взятка в 200 тыс. долларов), после чего он 12 июля вынес оправдательный приговор и немедленно скрылся. Выпущенная на свободу Ф. Бородина некоторое время скрывалась в Пекине, а потом верблюжьими тропами через Синьцзян была вывезена в СССР.

Устраивая провокации против советских граждан и учреждений в самой Маньчжурии, Чжан Цзолинь активно подталкивал лидеров обосновавшихся в Северном Китае эмигрантских белогвардейских организаций и главарей банд хунхузов к вооруженным нападениям на советскую территорию. Так, только за 1927 год государственную границу СССР нарушило 57 войсковых групп, численность каждой из которых в среднем составляла около 10 человек. А за 1927–1928 годы согласно обзору Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ на советско-китайской границе белогвардейские отряды и хунхузские бандгруппы свыше 90 раз проникали на советскую территорию. При этом пограничниками было ликвидировано около 20 белогвардейских отрядов и бандгрупп, убито свыше 160 и ранено около 100 человек, задержано свыше 34 тыс. нарушителей границы[125].

Между тем положение Чжан Цзолиня продолжало оставаться весьма сложным. В конце 1927 — начале 1928 года он был вынужден воевать сначала против уханьской Народно-освободительной армии, а затем против войск Чан Кайши и присоединившегося к тому Фын Юйсяна. Поэтому в 1928 году Чжан Цзолинь через своего сына Чжан Сюэляна начал переговоры с японцами, пытаясь при их поддержке создать в Ceвepo-Восточном Китае «Независимую Маньчжурскую республику». В Токио против замыслов Чжан Цзолиня не возражали, но поставили следующие условия:

1) На территории Маньчжурии и Внутренней Монголии образуется под протекторатом Японии буферное государство под названием «Независимая Маньчжурская республика».

2) Япония берет на себя обязательство содействовать включению в новое буферное государство Внешней Монголии.

3) Новое маньчжурское государство отказывается от активных действий против правительства собственно Китая, но одновременно обязуется бороться против коммунистического движения.

4) Новое маньчжурское правительство обязуется вести агрессивную политику в отношении интересов СССР в Северной Маньчжурии[126].

Однако о переговорах Чжан Цзолиня с японцами вскоре стало известно резиденту ИНО ОГПУ в Харбине Науму Эйтингону, который немедленно сообщил о них в Москву. В Кремле увидели в этих переговорах прямую угрозу дальневосточным границам СССР и вновь приняли решение ликвидировать Чжан Цзолиня. Проведение этой операции было поручено Эйтингону и Салныню, который с 1927 года руководил нелегальной резидентурой в Шанхае. Привлечение Салныня к операции обуславливалось тем, что у него в Маньчжурии имелась многочисленная агентура как среди русских эмигрантов, так и китайцев, что позволяло провести ликвидацию таким образом, что все подозрения падали бы на японцев.

В ночь на 4 июня 1928 года спецпоезд Чжан Цзолиня отправился из Пекина в Мукден. Когда состав подошел к пригородам Мукдена, под вагон-салоном Чжан Цзолиня раздался мощный взрыв, в результате которого он был смертельно ранен в грудь и через несколько часов скончался в мукденском госпитале. Кроме него во время взрыва погибло еще 17 человек, в том числе и генерал У Цзяншен. В Мукдене на похоронах маршала присутствовали его сын генерал Чжан Сюэлян, глава делегации японского правительства генерал барон Хаяси, командующий японской армией в Маньчжурии генерал Хондзе, военный советник покойного японский генерал Нанао, его адъютант полковник Кэндзи Доихара (двое последних в ночь на 4 июля провожали Чжан Цзолиня на пекинском вокзале). Председатель правления японской акционерной компании Южно-Маньчжурской железной дороги Сюмэй Окава на похоронах не присутствовал вследствие нервного потрясения.

Поскольку мина была заложена в виадуке на стыке Пекин-Мукденской и Южно-Маньчурской железных дорог, который охранялся не китайскими, а японскими солдатами, все посчитали, что покушение было организовано японцами, которые, дескать, были недовольны контактами Чжан Цзолиня с Вашингтоном через ставшего его советником американца Свайнхэда, опасаясь потерять контроль над Маньчжурией. Называлось даже имя японского офицера, который привел в действие электрический детонатор — майор Томи. Впрочем, сами японцы обвинили в убийстве маршала гоминьдановских партизан.

Долгое время версия о ликвидации Чжан Цзолиня японцами никем не оспаривалась. Более того, в 1946-48 годах на Международном военном трибунале над японскими военными преступниками в Токио эта версия даже получила подтверждение в показаниях свидетелей. Так, свидетель адмирал Кэйсукэ Окада (бывший военно-морской и военный министр, в 1934–1936 годах — премьер-министр) показал, что руководители штаба японской армии в Маньчжурии во главе с генералом Хондзе, недовольные Чжан Цзолинем, стремились к скорейшей оккупации Маньчжурии. Группа офицеров штаба, по словам адмирала, организовала взрыв поезда, причем для свободы действий якобы «изолировала» генерала Хондзе. Также, по показаниям адмирала, премьер Танака, военный министр генерал Сиракава и сам Окада, крайне недовольные гибелью маршала, настаивали на расследовании убийства, но из-за оппозиции со стороны руководства генштаба вопрос был закрыт.

Другой свидетель генерал Рюкити Танака, в годы войны возглавлявший бюро военной службы и дисциплины военного министерства, говоря об убийстве Чжан Цзолиня, утверждал:

«Убийство Чжан Цзолиня планировалось старшим штабным офицером Квантунской армии полковником Кавамото… Целью являлось избавиться от Чжан Цзолиня и установить новое государство, отдельное от нанкинского правительства (Чан Кайши — авт.) во главе с Чжан Сюэляном…

В результате 4 июня 1928 года поезд, шедший из Пекина, был взорван… В этом покушении, в котором использовался динамит, участвовали часть офицеров и неофицерский состав из двадцатого саперного полка, прибывшего в Мукден из Кореи, и среди них капитан Одзаки»[127].

Однако уже в конце 40-х годов японцы категорически отказались от своей причастности к убийству Чжан Цзолиня, утверждая, что для ликвидации маршала у них не было никаких причин. Более того, выяснилось, что генерал Рюкити Танака, находясь в советском плену, был завербован в качестве осведомителя МГБ СССР, а на Токийском процессе давал показания, продиктованные советской стороной, за что был переведен из обвиняемых в свидетели. Делалось это следующим образом:

«Приступая к следствию, сотрудник (госбезопасности — авт.) определял, кто из группы обвиняемых должен стать основным разоблачителем, при этом учитывались психические и моральные качества человека. Зачастую таковым становился агент (секретный сотрудник, осведомитель). В течение определенного времени заготовлялся так называемый „ключевой протокол допроса“, в котором разоблачитель признавал свою руководящую роль в группе, называл ее участников и преступные цели, ставившиеся ею… Готовый документ тщательно корректировался руководящим составом Управления НКВД так, чтобы „комар носа не подточил“. Лишь после этого он считался окончательным, и разоблачитель подписывал его. Черновые записи, сделанные на предыдущих допросах, следователь уничтожал»[128].

Таким разоблачителем на Токийском процессе и был Рюкити Танака. Что же до убийства Чжан Цзолиня, то в начале 90-х годов историк Д. Волкогонов, имевший доступ к самым закрытым советским архивам, говоря об организаторе убийства Льва Троцкого Н. Эйтингоне, признал, «что в его биографии есть эпизоды, связанные с „делом Чжан Цзолиня“»[129]. Впрочем, Британская энциклопедия (и вслед за ней ряд других изданных на Западе справочников) в 90-х годах в статье о Чжан Цзолине продолжали возлагать ответственность за его убийство на «японских экстремистов», которые якобы надеялись спровоцировать таким образом японскую оккупацию Маньчжурии.

Однако ликвидация Чжан Цзолиня не принесла Москве желаемых результатов. Преемник маршала, его сын Чжан Сюэлян в январе 1929 года вступил в союз с Чан Кайши, признал нанкинское правительство, а в августе начал подготовку к вооруженному столкновению с СССР, которое произошло 17–20 ноября 1929 года в районе КВЖД. Более того, потеряв после смерти Чжан Цзолиня контроль над Северным Китаем, Япония в 1931 году оккупировала Маньчжурию и создала на ее территории марионеточное государство Маньчжоу-Го, получив тем самым возможность развернуть Квантунскую армию у самых границ СССР.

Готовясь к вооруженному столкновению с СССР, Чжан Сюэлян сквозь пальцы смотрел на активизацию белоэмигрантского партизанского движения. Между тем в начале 1929 года в Харбин прибыли представители РОВС во главе с капитаном К. Шубертом. Встретившись с Н. Мартыновым, Шуберт обсудил с ним способы проведения диверсионных операций на советской территории, после чего у него состоялись переговоры с генералом Н. Сахаровым, во время которых был поднят вопрос об объединении всех партизанских отрядов под единым командованием. Но из-за разногласий между партизанскими командирами дальше обсуждения дело так и не сдвинулось. Например, глава находившейся в Маньчжурии группировки «Центр действий» полковник Ф. Назаров настаивал на том, чтобы именно он руководил партизанами и требовал от Шуберта и Сахарова только денег и оружия. Пытаясь доказать обоснованность своих претензий, Назаров со своим отрядом дважды проникал на советскую территорию, но каждый раз с большими потерями был вынужден бежать в Китай. В июне 1930 года отряд Назарова вновь совершил рейд на советскую территорию, но 17 июня был окружен войсками ОГПУ. Видя, что плен неизбежен, Назаров покончил жизнь самоубийством.

Плачевно закончились и другие попытки Шуберта и Сахарова организовать партизанские рейды в СССР. Так, в октябре 1929 года в Приморье, в горах Сихотэ-Алинь войсками ОГПУ был уничтожен отряд бывшего командира Омского стрелкового полка полковника Мохова.

Тогда же в Амурской области пограничники разгромили отряд полковника В. Дуганова. Всего же только пограничниками в период с января по октябрь 1929 года было ликвидировано шесть вооруженных белогвардейских групп, проникших на советскую территорию с разведывательно-диверсионными целями.

Неудачи партизанского движения во многом связаны с отличной работой советских спецслужб, которые своевременно добывали информацию о планах белой эмиграции. Так, например, в докладе Разведупра Штаба РККА руководству страны от 20 сентября 1929 года говорилось:

«Белые продолжают деятельность по формированию отрядов. Базами формируемых белых отрядов являются Харбин (генерал Сахаров, Савич), Муланские копи (ст. Мулан) по всей линии КВЖД и Маньчжурско-Хайларский район. Количество всех активных белых в Северной Маньчжурии достигает 5–6 тысяч человек. Работу по формированию белые ведут в основном с белокитайцами или пытаются создать партизанские отряды для переброски на нашу территорию. Случаи таких перебросок в составе небольших отрядов уже неоднократно имели место, но нашими контрмерами быстро ликвидировались. Переброски в составе крупных отрядов в последнее время не отмечались. Белых формирований как самостоятельных отрядов в китайских войсках не обнаружено. Отмечаются лишь небольшие группы белых и китайских войсках и совместные действия против наших пограничников. В штабах китайских войск имеются белые офицеры в качестве советников.

По последним данным, в связи с появившейся возможностью для безработных устроиться на службу на КВЖД и с нашими ответными мероприятиями (решительный отпор всем попыткам белоотрядов проникнуть на нашу территорию) среди белобанд наблюдается развал, приток добровольцев в белоотряды идет слабо. Имеются сведения о прибытии в Шанхай для следования в Маньчжурию белых офицеров из Парижа.

Следует отметить, вместе с тем, ряд случаев вынесения китайским населением пограничной полосы резолюций с просьбой о применении арестов в отношении белобандитов и прекращении их активной деятельности. В Харбине по приказу из Мукдена 28 августа распущена фашистская белая организация по борьбе с Коминтерном»[130].

Однако еще об одном моменте, подорвавшем партизанское движение, до сих пор стараются не говорить. Дело в том, что в сентябре 1929 года по приказу Москвы Управлением пограничной охраны и войск ПП ОГПУ Дальневосточного края был сформирован спецотряд, состоящий из агентов ОГПУ, жителей приаргунских казачьих станиц. 1 октября отряд совершил рейд на поселения казаков-эмигрантов в районе Трехречья, после которого мобилизационная база партизан значительно сократилась. Какими методами это было достигнуто, можно судить по воспоминаниям чудом оставшихся в живых казаков-эмигрантов, в частности, некой жительницы станицы Тынхе, даже через несколько десятков лет не пожелавшей назвать свое имя:

«Всех выгоняли из землянок. Строили отдельно мужчин, отдельно женщин и детей. Крикнули нам в окно: „Выходи!“ Муж вышел раздетым.

Я пошла за ним с одеждой. Один из них сказал: „Не понадобиться ему одежда. Сейчас тепло“… Всего забрали 64 человека, среди них 6 мальчиков двенадцати лет. Моя сестра видела, что их повели в распадок. Страшно, а виду показывать не надо. Я пошла доить коров.

Услышала выстрелы. Мы с соседкой Аникеевой побежали туда. Навстречу нам бежал окровавленный мальчик. Он сказал, что всех перебили. Лицо у него свело судорогой, больше говорить он не мог, побежал дальше. Следующим навстречу попал Иван Герасимович Волгин. Весь залитый кровью, но не раненый. У него убили взрослого сына и старика отца.

Он был как помешенный. Ни слова не говоря, он запряг телегу и привез трупы сына и отца. Привез их и сложил друг на друга в кладовку. Дальше мы увидели, как несут на потниках Ивана Матвеевича Гаськова. Он был живой. На нем было восемнадцать ран. Потом он умер по дороге в больницу в Хайлар.

Он сказывал: „Когда нас пригнали в распадок, поставили всех около рытвины на колени по обеим сторонам. Мальчишки кричали: „Не убивайте нас!“ Потом предложили напоследок закурить. Потом подали сигнал бить по головам. Я упал раненый. Выстрелы стали тише и тише. Я приподнял голову. Один заметил и говорит: „Ой, один живой, в черном полушубке“. Он вернулся и ударил меня кинжалом в живот. Я почувствовал, что у меня внутри все перевернулось. Я чужим кулаком заткнул себе рот и не выдал боли. Они ушли“»[131].

После оккупации японскими войсками в 1931 году Маньчжурии и создания там марионеточного государства Маньчжоу-Го белоэмигранты вновь попытались организовать партизанское движение. Так, назначенный начальником Дальневосточного отдела РОВС генерал М. Дитерихс обратился к эмигрантам в Китае с призывом сплотиться для борьбы против советской власти, но по утверждению Балакшина «большого энтузиазма его призыв не встретил». Кроме того, отношение японских властей к Дитерихсу и его помощнику генералу Г. Вержбицкому было более чем прохладным, хотя главой японской военной миссии генералом Комацу-бара им было предложено сформировать не отряды, а целую партизанскую дивизию со специальными техническими частями. Вержбицкий от имени Дитерихса принял японское предложение, но выдвинул неприемлемые для Токио условия, после чего был выдворен за пределы Маньчжоу-Го. Таким образом очередная попытка реанимировать партизанское движение завершилась ничем.

В то же время выдвижение японской Квантунской армии к границам СССР и отказ Японии в декабре 1931 года от предложения советского правительства подписать японо-советский пакт о ненападении заставили резидентуры ИНО ОГПУ в Китае и разведотдел Дальневосточного ПП ОГПУ не только активизировать работу по сбору сведений о военно-политических планах кабинета премьер-министра Танака, но и усилить деятельность по нейтрализации белой эмиграции. Так, в директиве ИНО ОГПУ, направленной в резидентуры на Дальнем Востоке, в частности, говорилось:

«Желательно получать от вас периодические краткие обзоры настроений и планов белогвардейских группировок. Вскрывайте посредством более глубокого анализа действительную подоплеку тех или других мероприятий „белых вождей“, специально заостряя внимание на командирах-партизанах, учитывая их конкретную работу по подготовке диверсионных и террористических актов… Выявляйте нити связи с Европой — какие оттуда поступают директивы, кто заинтересован в их осуществлении и т. д. Всегда надо пытаться выяснить, кто стоит за спиной той или иной белой группировки. Надо выявлять среди враждебно настроенной белой эмиграции английскую, французскую и особенно японскую агентуру»[132].

Практически все положения этой директивы вскоре были воплощены в жизнь. Уже в 1931 году на территории Маньчжурии сотрудниками разведотдела Дальневосточного ПП ОГПУ был захвачен и выведен в СССР крупный монгольский политический деятель Мэрсэ (Го Даофу). С начала 20-х годов он являлся лидером так называемого «Движения молодых монголов» и даже входил в руководство Профинтерна. Возглавлявшаяся им Народно-революционная партия Внутренней Монголии при поддержке властей Монгольской Народной Республики периодически устраивала вооруженные выступления в Северном Китае. Но в конце 20-х годов Мэрсэ вошел в состав гоминьдановского Комитета по делам Монголии и Тибета, а после оккупации японцами Барги вновь сменил хозяев, став сторонником Токио. Тогда нелегальная резидентура Дальневосточного ПП ОГПУ в Маньчжурии под руководством Николая Шилова («Кук») провела спецоперацию по нейтрализации Мэрсэ. Косвенным результатом этой операции стало снятие с поста руководителя японской разведки в Манчжурии полковника Уэда.

В 1932 году Иностранное (разведывательное) отделение Особого отдела Восточно-Сибирского ПП ОГПУ в Иркутске, которое возглавил переведенный из Москвы (где он работал в центральном аппарате контрразведки) Борис Гудзь, начало проводить операцию «Мечтатели», дальневосточный аналог знаменитого «Треста». Чекистами была создана мнимая подпольная антисоветская организация, где роль связного с китайскими эмигрантами выполнял ни о чем не подозревавший сын репрессированного священника В. Олейников, действовавший под контролем агента ОГПУ — бывшего священника, ставшего учителем школы в приграничном поселке В. Серебрякова. По аналогии с «Трестом», которым руководил агент ОГПУ бывший царский генерал А. Зайончковский, «контрреволюционную группу» чекисты попросили возглавить бывшего белого генерала Я. Лопшакова. Через бывшего полковника, советского служащего в Иркутске, Алексея Кобылкина, который после 6 месяцев тюремного заключения за антисоветскую агитацию в 1927 году, стал лояльно относиться к советской власти, была установлена связь с его братом, также полковником Иннокентием Кобылкиным, одним из руководителей белой эмиграции в Маньчжуриии, возглавившим после смерти генерала Шильникова в 1934 году отделение РОВС в Харбине. Экономист треста «Сибзолото» Б. Гудков играл роль хозяина конспиративной квартиры в Чите.

Вскоре через границу в адрес псевдоподполья начали поступать деньги, оружие и антисоветская литература. В Харбине побывал в качестве представителя организации Серебряков, встречавшийся с И. Кобылкиным и разведчиками из японской военной миссии. В апреле 1935 года границу перешел И. Кобылкин, побывавший в Чите и Иркутске, где он и был арестован в начале мая, но этот факт держался в секрете. А затем в том же мае того же года через «окно» на территорию СССР попыталась проникнуть вооруженная группа в составе братьев В. и М. Олейниковых и В. Кустова (В. Олейников был арестован, двое других при задержании убиты). На открытом процессе в Иркутске в августе того же года И. Кобылкин, В. Олейников и Е. Переладов дали подробные исчерпывающие показания о своей связи с японской разведкой и были приговорены к расстрелу. Так закончилась эта удачная операция советской контрразведки, проведенная в течение трех лет под руководством Б. Гудзя, начальников особого отдела ПП ОГПУ-УНКВД Восточно-Сибирского края А. Борисова и И. Чибисова и полпреда ОГПУ (затем начальника УНКВД) Я. Зирниса.

В 1932 году красные партизаны и хунхузы, действующие на китайской территории, разгромили под станцией Эхо отряд «Братства Русской Правды» во главе с И. Стрельниковым. Из всего отряда спасся только один человек. А в декабре 1932 года в Харбине был убит руководитель Дальневосточного отдела все того же «Братства Русской Правды» полковник Аргунов, после чего деятельность этой организации в Китае сошла на нет. В 1933 году сотрудники Гудзя провели очередную дерзкую операцию на территории Манчьжурии. Группой местных бурят — агентов ОГПУ был выкраден из поезда, проходившего близ советско-китайской границы, и вывезен в санях на территорию СССР соратник атамана Семенова полковник Топхаев (содействие чекистам оказал завербованный ими начальник китайской полиции г. Маньчжурия, арестовавший Топхаева как японского агента, и отправивший его на поезде в тюрьму г. Хайлара). Топхаев был расстрелян, маньчжурский кучер, управлявший санями, получил советское гражданство, а чекисты — благодарности от правительства и поощрения по службе. В декабре того же года красные китайские партизаны захватили князя Ф. Ухтомского, командира охраны парохода «Тунсан», плавающего по реке Амур вдоль советской территории. Он был передан советским властям, в апреле 1934 года приговорен «тройкой» к расстрелу по ст. 58-9 УК и 23 декабря казнен. А в августе 1935 года в Трехречье был убит бывший помощник Семенова генерал-майор А. Тирбах и ликвидированы действующие на территории СССР группы «Российской фашистской партии» под командованием Сорокина и Комиссарова.

Кроме Маньчжурии значительное число белоэмигрантов осело в северо-западной китайской провинции Синьцзян, занимающей важное стратегическое положение, богатой полезными ископаемыми и населенной, главным образом, исповедующими ислам уйгурами и дунганами. Большую часть эмигрантов составляли несколько тысяч офицеров, солдат и гражданских беженцев бывшей армии генерала А. Дутова, командование над которыми после его убийства и ухода в Туву генерала А. Бакича принял начальник штаба полковник барон Паппенгут. В марте 1921 года в Синьцзяне нашли убежище участники Западно-Сибирского крестьянского восстания, потом басмачи, а с началом коллективизации туда начали бежать, спасаясь от голода, крестьяне из Казахстана и Средней Азии.

Появление в Синьцзяне значительного числа беженцев, недовольных советской властью, способствовало активизации деятельности в провинции белоэмигрантских организаций. В 1928 году при участии Паппенута, который до этого старался политикой не заниматься, в Урумчи была создана «Российская крестьянская партия». А при партии стараниями бывшего колчаковского офицера Владимира Саянова-Заплавского сформирован «Штаб черной армии», главной задачей которого было поддерживать оружием и людьми любое восстание против советской власти в Казахстане. Кроме Саянова-Заплавского в штаб вошли Паппенгут и полковник Вяткин, благодаря чему эта организация начала быстро расти и к началу 30-х годов имела значительное число агентов на территории Казахстана, которые периодически устраивали диверсии и убивали советских и партийных работников.

Между тем японцы, оккупировав в 1931 году Маньчжурию, обратили свои взоры на Синьцзян. И уже на следующий год японские эмиссары начали активно подталкивать местное уйгурское и дунганское население к вооруженным выступлениям против китайских властей с требованием предоставления Синьцзяну автономии. В результате в конце 1932 года в Синьцзяне началось восстание мусульман-дунган, которое поддержал губернатор соседней провинции Гансу генерал Ма Чунин. Войска губернатора (дубаня) Синьцзяня У Чжунсина, слабо дисциплинированные и плохо вооруженные, терпели поражение за поражением. А так как единственной боеспособной частью в Синьцзяне был отряд Паппенгута, то У Чжунсин обратился к нему за помощью. Одновременно У Чжунсин установил тайные контакты с советским представителем в Урумчи Погодиным, который пообещал поддержку Москвы в обмен на предоставление СССР права управления рядом промышленных предприятий и привилегий в торговле.

Однако возможное усиления советского влияния в Синьцзяне вызвало недовольство у многих местных чиновников и, разумеется, белоэмигрантов. В результате в апреле 1933 года начальник штаба Синьцзянского военного округа генерал Шен Шицай, заручившись поддержкой Паппенгута, совершил военный переворот, сверг У Чжунсина и стал дубанем провинции. Однако и ему не удалось справиться с восставшими, которые продолжали разорять провинцию, пользуясь тем, что солдаты Паппенгута вынуждены были находиться в Урумчи, обеспечивая устойчивость новой власти. Кроме того, в конце 1933 года у Шен Шицая возник конфликт с Пекином, и центральное правительство направило в Синьцзян 35-ю и 36-ю дивизии, большую часть личного состава которых составляли дунганы. После этого положение дубаня стало критическим — отряд Паппенгута с трудом удерживал Урумчи, а о контроле над остальной территорией не приходилось даже мечтать.

Все это вынудило Шен Шицая тайно искать пути сближения с Москвой. Советское руководство, опасаясь появления у границ СССР нового марионеточного государства под протекторатом Токио, как это случилось в Маньчжурии, приняло решение оказать Шен Шицаю помощь и ввести в Синьцзян войска. Но при этом Кремль потребовал выдачи отряда Паппенгута. Однако Шен Шицай, не желавший терять единственную боеспособную часть своей армии, предложил Погодину сохранить отряд Паппенгута, проведя предварительно «чистку» его личного состава. Пока шли переговоры, агенты ОГПУ установили контакты с помощником Паппенгута полковником Н. Бехтеевым, которому было обещано в случае ликвидации Паппенгута полное прощение и командная должность в Красной Армии. В результате в декабре 1933 года Паппенгут и несколько других антисоветски настроенных офицеров были схвачены людьми Бехтеева и выданы советским представителем. Их переправили в СССР и немедленно расстреляли.

После этого в начале 1934 года в Синьцзян была введена Алтайская добровольческая армия, в состав которой вошли подразделения Среднеазиатского военного округа и около 10 тыс. офицеров и солдат китайского генерала Ма Чунина, вытесненные японцами в 1931 году из Маньчжурии в СССР, где их и интернировали в лагеря для военнопленных. В Урумчи к Алтайской армии присоединился бывший отряд Паппенгута, но уже под командованием Бехтеева, которому Шен Шицай присвоил генеральское звание и разрешил тратить на себя значительные суммы из предназначенных на «представительство» денег[133].

Несмотря на то, что в первых боях «алтайцы» несли большие потери, к лету 1934 года 35-я дунганская дивизия была полностью разгромлена, а 36-я оттеснена на юг, в округ Хотин. После этого части Красной Армии были выведены в СССР, а в Синьцзяне остались лишь несколько десятков военных советников под началом сотрудника Разведупра РККА Ади Маликова, официально числившегося старшим военным советником Шен Шицая. В июне 1934 года Бехтеев был назначен командующим Южным фронтом, а его помощником стал командир РККА, будущий маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко, которого официально называли «русским генералом китайской службы». В ноябре 1934 года русский отряд (4 белых полка и конный артиллерийский дивизион, всего 2200 человек) был сведен в полк, командиром которого назначили аполитичного полковника Чернева. Что же касается антисоветски настроенных эмигрантов и членов Российской крестьянской партии, то они еще в начале года были вынуждены срочно покинуть Синьцзян.

Впрочем, полного умиротворения Синьцзяна не произошло. В 1936 году в провинции снова началось восстание уйгуров, для подавления которого в июле 1937 года в Синьцзян опять были введены советские войска, которые оставались там до 1948 года. Что же касается Шен Шицая, то он всем своим поведением старался демонстрировать полную лояльность Кремлю. В сентябре 1938 года он посетил Москву, где встречался с Ворошиловым, а затем попросил принять его в компартию, но не в китайскую, а в ВКП(б). После продолжительных раздумий Сталин дал указания принять «товарища Шена» в партию, но приказал ему скрывать свое членство в Синьцзяне. Однако с началом Великой Отечественной войны Шен Шицай обратил свои взоры в сторону Токио, что не укрылось от советской разведки. В Москву было направлено сообщение, в котором говорилось, что Шен Шицай «внешне демонстрирует свою дружбу к нашей стране, но являясь воспитанником японской военщины, стал проявлять прояпонскую ориентацию»[134]. В 1942 году Чан Кайши снял Шен Шицая с поста дубаня, а после победы в Китае коммунистов он окончательно перестал быть кому-либо нужен. Так что неудивительно, что в 1948 году Шен Шицай погиб при загадочных обстоятельствах.

От уклона до предательства путь недолог

Одним из самых ярких эпизодов мировой истории считается убийство Троцкого. Об этом написаны книги и сняты фильмы. Однако ликвидация Троцкого была не первым случаем в истории мирового коммунистического движения.

Уже с 1920-х гг. советскими спецслужбами предпринимались жесткие меры против оппозиционеров внутри коммунистических партий за границей, вставших на путь сотрудничества с полициями своих государств. Примером может служить история, произошедшая с Михаилом Гуриным-Морозовским.

Этот западно-белорусский коммунист, известный также как Гуринович, Василевич, Ян, Стах, родился в 1893 году. Примкнув в совсем юном возрасте к эсерам, в 1908 году он был первый раз арестован, затем работал учителем в Пскове, откуда в 1913 году был выслан в Вологодскую губернию. Во время Первой мировой войны служил в русской армии, получил офицерский чин. В 1918 году в Полтаве вступил в большевистскую партию, в 1920 году работал в Москве в белорусском комиссариате наркомата по делам национальностей РСФСР, а в следующем году вернулся на родину. В Минске он работал в ЦК КП(б) Белоруссии, с 1922 года редактировал газету «Советская Белоруссия».

В начале 1924 года Гурин был направлен на подпольную работу в оккупированную Польшей Западную Белоруссию. В феврале того же года в Вильно он вошел в состав ЦК компартии Западной Белоруссии, которая, как и компартия Западной Украины, была частью компартии Польши, и возглавил центральную редакцию ЦК. Уже в ноябре того же года Гурин возглавил так называемую «сецессию», ставшую фракцией внутри КПЗБ. О своих взглядах оппозиция заявила на 2-й конференции КПЗБ в Вильно 30 ноября. «Сецессионисты» выступили против всяких организационных связей КПЗБ с компартией Польши, добиваясь подчинения непосредственно исполкому Коминтерна. Гурин и его сторонники (его поддержали секретарь Виленского окружного комитета партии А. Томашевский-Старый, еще в 1922 году выступавший против объединения Виленской организации с КПП, секретарь Гродненского комитета Л. Родзевич-Сталевич и член ЦК КПЗБ А. Капуцкий-Хвостов, позднее отошедшие от Гурина) отрицали классовое расслоение среди крестьянства Западной Белоруссии, выступали против лозунга «диктатуры пролетариата», за союз с бывшими эсерами.

Наиболее опасным для партийной работы было отстаивание Гуриным и его группой идей продолжения партизанской борьбы против поляков, бесперспективность которой к тому времени уже проявилась, причем гуринцы успех восстания связывали не с общим развитием революционного движения в Польше, а с приходом Красной Армии, толкая, таким образом, Советский Союз к войне с Польшей. В конце декабря 1924 года, воспользовавшись отъездом руководства партии в Москву на 3-й съезд компартии Польши, Гурин и его группа провозгласили себя «временным ЦК» и захватили типографию и издания КПЗБ — «Большевик» и «Червоный стяг» («Красное знамя»), в которых и обнародовали свою программу.

Съезд польских коммунистов, ЦК компартии Белоруссии в Минске и исполком Коминтерна осудили фракционеров. Из Минска в Вильно и Гродно был направлен специальный представитель ЦК КП(б)Б под псевдонимом «П», настоящая фамилия которого до сих пор не установлена. Большинство сторонников Гурина, признав ошибки, вернулись в партийные ряды. Сам он, отказавшись вернуться в СССР, в сентябре 1925 года был арестован польской полицией, с которой начал активно сотрудничать. Так, он выступал свидетелем обвинения на судебных процессах над своими бывшими товарищами по партии, готовился выступить на очередном процессе с обвинениями в связях с советским полпредством в Варшаве против западно-белорусского демократического движения «Громада». Закономерным итогом предательства стало удачное покушение на Гурина в Вильно. 16 марта 1928 года он был застрелен членом КПЗБ С. Клинцевичем. Подробности организации покушения и роли советских органов безопасности до сих пор неизвестны. В 1932 году Семен Александрович Клинцевич, участник гражданской войны в России, осужденный польским судом к пожизненному тюремному заключению, был освобожден и выехал в СССР, в порядке обмена заключенными. В Советском Союзе Клинцевич работал в хозяйственных учреждениях в Минске, был репрессирован и посмертно реабилитирован.

Охота за последним курбаши

В конце 1920-х гг. для ликвидации противников режима советским органам безопасности приходилось проводить вооруженные операции за границей. Весной и летом 1929 года чекисты ловили в соседнем Афганистане крупного басмача Ибрагим-бека. Этот сын чиновника эмира Бухарского, уроженец кишлака Такташ в Гиссарской долине, выпускник медресе, именовавший себя «главнокомандующим армией ислама», курбаши (этот титул ему присвоили другие командиры басмачей на совещании в Восточной Бухаре в сентябре 1921 года), с начала 1920-х гг. действовал против большевиков в Таджикистане, возглавив басмачей в районе Локая (к юго-западу от Душанбе). В ноябре 1921 года Ибрагимово время встречи с Энвер-пашой арестовал его, но по требованию бухарского эмира освободил его. Вместе с Энвером Ибрагим участвовал во взятии Душанбе в феврале 1922 года, но вскоре поссорился с ним и ушел со своим отрядом в горы. В 1923 году бухарский эмир назначил его курбаши Восточной Бухары и своим наместником. В начале 1924 года Ибрагим-бек вступил в переговоры с советскими властями, используя тактику проволочек (требовал изменения состава делегации, отложения капитуляции на год). Переговоры закончились неудачей, и вооруженная борьба продолжилась. В апреле 1925 года ревком Таджикской АССР был вынужден объявить военное положение в республике. В июне 1926 года вместе с 24 басмачами Ибрагим-бек переправился через реку Пяндж в Афганистан, где уже находился свергнутый в 1920 году эмир Бухары.

Своими врагами бек считал не только большевиков. Он призвал афганских узбеков и таджиков к выступлению против режима Амануллы-хана в Кабуле. Во главе вооруженных отрядов Ибрагим-бек захватил города Таликан и Чаяб (провинция Ханабад), стремясь создать свое государство — «Афганский Туркестан». Планам бека (о них сообщал в Ташкент внедренный ОГПУ в окружение Ибрагима Мулло Закир Касиров) способствовал захват власти в Кабуле в январе 1929 года авантюристом таджикского происхождения Бачаи-Сакао, которого (как и Ибрагим-бека) поддерживали английские спецслужбы.

В конце апреля 1929 года руководство СССР приняло решение о рейде по приграничным районам северного Афганистана, на основании советско-афганского договора «О нейтралитете и взаимном ненападении» 1926 года, согласно которому стороны обязывались не допускать на своей территории враждебных друг другу вооруженных сил. Рейд совпал с мятежом басмачей в Гармской области Таджикской АССР, быстро подавленным войсками Среднеазиатского военного округа.

Отряд, включавший в себя артиллерийские и кавалерийские части, а также отряд специального назначения ОГПУ, возглавил командир 8-й кавбригады САВО Иван Ефимович Петров, впоследствии генерал армии, Герой Советского Союза. Уже 1 мая в бою банда Ибрагим-бека, насчитывавшая около 5000 бойцов, потеряла убитыми 2500 человек, и более 100 пленными, но самого вожака тогда ликвидировать не удалось. В октябре того же года к власти в Кабуле пришел Надир-хан, родственник свергнутого Амануллы, продолживший политику дружественных отношений с СССР. Ибрагим-бек был объявлен врагом афганского народа, в результате боев с войсками эмира его отряды отступили к реке Амударье. Весной 1931 года Ибрагим-бек во главе отряда численностью в 3000 человек перешел афгано-советскую границу, и вторгся на территорию Таджикской ССР. Войска РККА — пехотные, кавалерийские, артиллерийские части и авиация разгромили в боях отряд Ибрагим-бека. Для поимки самого бека была создана специальная опергруппа ГПУ Таджикистана во главе с Абдуллой Валишевым, воевавшим еще против Энвер-паши, а в 1929 году, уже в качестве сотрудника ОГПУ участвовавшего в рейде в Афганистан. Опергруппе был подчинен дивизион войск ОГПУ под командованием А. Васильева и добровольческий отряд М. Султанова. Днем 23 июня 1931 года при попытке переправиться через реку Каферниган, все подходы к которой были блокированы чекистами, Ибрагим-бек вместе со своими людьми был взят в плен и доставлен в Душанбе. Валишев впоследствии, с 1932 по 1935 год, выполнял особое задание в Афганистане, участвовал в Великой Отечественной войне. События, связанные с захватом Ибрагим-бека, А.Н. Валишев описал в мемуарах «Чекистские были», изданных в 1988 году, а историю рейда 1929 года рассказал в своей статье его сын А.А. Валишев («Военно-исторический журнал». 1994. № 8).

Похищение генерала Кутепова

Проводимые советскими спецслужбами в конце 20-х годов в Китае операции по ликвидации командиров белых партизан, безусловно, снизили напряженность вооруженного противостояния с белоэмигрантами на восточных границах СССР. Но окончательно этот вопрос был снят с повестки дня только в 1945 году после оккупации советскими войсками Маньчжурии. Не принесла Москве очевидных выгод и ликвидация Чжан Цзолиня. Аналогичным образом обстояли дела и в Европе.

Смерть Врангеля привела к тому, что председателем РОВС стал генерал-лейтенант Кутепов, который в отличие от своего предшественника был ярым сторонником самой активной борьбы с большевиками, в том числе и террористическими методами.

Биография Александра Павловича Кутепова довольно необычна. Он родился 16 сентября 1882 года в Череповце в семье лесничего. После окончания шести классов классической гимназии в Архангельске Кутепов поступил в Петербургское пехотное юнкерское училище, из которого был выпущен в 1904 году в чине фельдфебеля. Когда разразилась русско-японская война, он попросился в действующую армию, где начал службу в полковой команде разведчиков и за отличия в боях был награжден орденом св. Владимира с мечами и бантом. После войны поручик Кутепов был переведен командиром учебной роты в Лейб-гвардии Преображенский полк. Во время Первой мировой войны он командовал ротой и батальоном преображенцев, был трижды ранен, награжден орденом св. Георгия. В 1916 году за бои на реке Стоход получил Георгиевское оружие и чин полковника. После Февральской революции Кутепов стал командиром Преображенского полка, а когда фронт развалился и солдаты разбежались по домам, уехал на Дон и вступил в Добровольческую армию генерала Корнилова.

Во время первого кубанского похода Кутепов командовал третьей ротой 1-го офицерского полка, а после смерти полковника Неженцева был назначен командиром знаменитого Корниловского полка. В самом начале второго кубанского похода Кутепов принял 1-ю дивизию, а в январе 1919 года — 1-й армейский корпус. За победу над частями Красной Армии под Харьковом Кутепов был произведен в генерал-лейтенанты. В марте 1920 года, после ухода Деникина с поста Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России, Кутепову предложили занять его место. Но он категорически отказался, предложив кандидатуру Врангеля.

Оказавшись в эмиграции, Кутепов не собирался прекращать борьбу с большевиками. Военный до мозга костей, он не видел иного пути, кроме вооруженного. Монархист по убеждению, Кутепов был против имущественной реституции после свержения большевиков, и стоял за передачу земли крестьянам. Вырабатывая свою программу, он сотрудничал с людьми разных политических взглядов и постепенно стал крупным лидером белой эмиграции. Поэтому не случайно, что именно ему в начале 1924 года великий князь Николай Николаевич предложил возглавить подпольную борьбу против Советского Союза. Кутепов это предложение принял, и в его Боевую организацию, которую он создал еще в конце 1922 года, пришли многие бывшие офицеры Белой армии, не примирившиеся с поражением. Всего Боевая организация насчитывала чуть более 30 человек, главным образом молодых офицеров (в том числе и произведенных в Белой армии из юнкеров) и выпускников зарубежных русских кадетских корпусов. Однако официально руководство подпольной антисоветской деятельностью Кутепов принял 21 марта 1924 года, когда Врангель своим приказом освободил его от обязанностей помощника Главнокомандующего и начальника Галлиполийской группы в Болгарии.

Но, как уже говорилось, за действиями лидеров белогвардейского движения за рубежом внимательно наблюдало ОГПУ. А весной 1922 года для дестабилизации эмигрантских организаций начальником КРО ОГПУ А. Артузовым была разработана операция «Трест». В результате на территории СССР возникло глубоко законспирированное «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР) во главе с бывшим генерал-лейтенантом царской армии А. Зайончковским. Его ближайшими помощниками были генерал-лейтенант Н. Потапов, после революции перешедший на сторону большевиков и ставший членом коллегии Народного комиссариата по военным делам, и бывший действительный статский советник, агент ОГПУ, А. Якушев. В конце 1922 года Якушев, игравший роль члена Политсовета МОЦР, выехал во Францию, где произошла его первая встреча с лидерами некоторых белоэмигрантских движений. А в августе 1923 года он встречался в Париже с великим князем Николаем Николаевичем и Кутеповым, на которой присутствовал и приехавший вместе с Якушевым Потапов. Во время этой встречи Якушев сумел убедить Николая Николаевича и Кутепова в реальности и силе МОЦР, хотя генерал Врангель настойчиво предупреждал великого князя и своего помощника о возможной большевистской провокации.

Но Кутепов не внял предупреждениям Врангеля, и в сентябре 1923 года в СССР с его благословения отправились члены РОВС Мария Захарченко и Георгий Радкевич, снабженные документами на имя супругов Шульц. Их задачей была организация связи между МОЦР и генералом Кутеповым. Таким образом, операция «Трест» вступила в следующую фазу. Основным успехами «Треста» можно назвать завлечение на территорию СССР и арест 27 сентября 1925 года бывшего сотрудника английской разведки Сиднея Рейли, и нелегальную поездку в декабре 1925 — феврале 1926 года в СССР бывшего депутата 4-й Государственной думы Василия Шульгина, опубликовавшего по возвращению в Европу книгу «Три столицы», в которой он положительно охарактеризовал перемены, произошедшие в России с 1920 по 1925 год. Кроме того, постоянно убеждая Кутепова в бесперспективности вооруженной борьбы, члены МОЦР постепенно вносили разлад и уныние в ряды его Боевой организации.

Однако в апреле 1927 года Кутепова постигло жестокое разочарование. Агент ОПТУ Опперпут, участвующий в «Тресте», сообщил М. Захарченко о истинном назначении МОЦР и бежал с ней и Г. Радкевичем в Финляндию. Предание гласности подробностей «Треста» нанесло огромный ущерб авторитету Кутепова и его Боевой организации. Великий князь Николай Николаевич в 1927 году сообщал своим близким о своем глубоком разочаровании в Кутепове. А Врангель вновь начал убеждать его отказаться от попыток какой-либо тайной деятельности на территории СССР. Об этом он 21 июня 1927 года написал генералу И. Барбовичу:

«С А.П. Кутеповым я говорил совершенно откровенно, высказав ему мое мнение, что он преувеличил свои силы, взялся задело, к которому не подготовлен, и указал, что нравственный долг его после обнаружившегося краха его трехлетней работы от этого дела отойти. Однако, едва ли он это сделает. Ведь это было бы открытое признание своей несостоятельности. Для того, чтобы на это решиться, надо быть человеком исключительной честности и гражданского мужества»[135].

Как и предсказывал Врангель, отговорить Кутепова отойти от тайной антисоветской деятельности было невозможно. Разоблачение МОЦР наоборот подтолкнуло его к еще более рискованным и активным действиям. Более того, он поддержал идею Опперпута и Захарченко о создании «Союза национальных террористов» (СНТ), основной задачей которого должно было стать развязывание террора в СССР. О замыслах лидеров СНТ можно судить по записке Опперпута, направленной Кутепову в мае 1927 года:

«После первых ударов по живым целям, центр тяжести должен быть перенесен на промышленность, транспорт, склады, порты и элеваторы, чтобы сорвать экспорт хлеба и тем подорвать базу советской валюты. Я полагаю, что для уничтожения южных портов на каждый из них нужно не более 5-10 человек, причем это необходимо сделать одновременно, ибо после первых же выступлений в этом направлении охрана их будет значительно усилена. Сейчас же вообще никакой вооруженной охраны их нет. После первых же выступлений необходимо широко опубликовать и разослать всем хлебным биржам и крупным хлебно-фуражным фирмам сообщение Союза Национальных Террористов, в котором они извещают, что все члены СНТ, находящиеся в России, не только будут сдавать советским ссыпным пунктам и элеваторам свой хлеб отравленным, но будут отравлять и хлеб, сдаваемый другими. Я не сомневаюсь, что даже частичное отравление 3–4 пароходов, груженных советским хлебом, независимо от того, где это будет сделано, удержит все солидные фирмы от покупки советского хлеба. Конечно, о каждом случае отравления немедленно, весьма широко, должна быть извещена пресса, чтобы не имели место случаи действительного отравления иностранцев. То же самое можно будет сделать с другими советскими экспортными съестными продуктами, например, с сибирским маслом. При введении своих людей в грузчики, портовые и таможенные служащие, это будет сделать не трудно. Этим был бы нанесен советам удар, почти равносильный блокаде… Помимо этого, уничтожение элеваторов не только сильно удорожит хлеб, но и ухудшит его качество. Я совершенно не сомневаюсь, что на это не трудно будет получить в достаточном количестве технические средства, вплоть до хорошо вооруженных моторных лодок. Если бы таковые были получены, то можно было бы развить и некоторое пиратство для потопления советских пароходов… Ведь сейчас имеются моторные лодки, более быстроходные, чем миноносцы. При наличии моторного судна можно было бы устроить потопление долженствующего скоро возвращаться из Америки советского учебного парусника „Товарищ“. При медленном его ходе настигнуть его в открытом океане и потопить так, чтобы и следов не осталось, не так уже было бы трудно. А на нем ведь исключительно комсомольцы и коммунисты. Эффект получился бы потрясающий. Потопление советских нефтеналивных судов могло бы повлечь к нарушению контрактов на поставку нефтепродуктов и колоссальные неустойки. Здесь мы найдем широкую поддержку от нефтяных компаний. Когда американские контрабандисты имеют свои подводные лодки и аэропланы, разве нам откажут в получении хороших моторных лодок, если мы докажем свое?

Надо немедленно начать отправку в Россию различными способами агитационной литературы с призывам к террору и к самоорганизации террористических ячеек, выступающих от имени СНТ. Я думаю, что применительно к советским сокращениям, организация могла бы сокращенно именоваться „Сент“ или „Сенто“, а члены — „Сентоки“ или „Сентисты“.

Необходимо, чтобы отправляемые террористы при выступлениях всегда бросали записки, что покушение или акт сделан такой-то группой СНТ, постоянно меняя нумерацию, чтобы создать иллюзию мощи СНТ и сбить с толку ГПУ…

Для уничтожения личного состава компартии придется главным образом применить культуру микробов эпидемических болезней (холера, оспа, тиф, чума, сибирская язва, сап и т. д.). Этот способ, правда, наиболее безопасен для террориста, и если удастся наладить отправку в Россию культур болезней, то один террорист сумеет вывести в расход сотни коммунистов… Организовать отправку культур микробов очень легко через дипломатов-контрабандистов. Очень многие дипломаты лимитрофных государств занимаются провозом в Москву контрабанды и возят ее сразу до 10 пудов (3–4 чемодана). За провоз берут от 150 до 300 долларов за чемодан… При некоторой осторожности через них можно будет отправлять и газы и взрывчатые вещества. Только всем этим предметам нужно придавать товарный вид, то есть, чтобы дипломаты и посредники не знали, что они в действительности везут. Помимо того, чемоданы должны быть с особо хорошими замками, чтобы дипломат из-за любопытства не полез бы туда…

Культуры бацилл отправлять лучше всего в упаковке от духов, одеколона, эссенции, ликеров и т. д. Газы под видом каких-либо лаков в жестяной или стальной упаковке. Взрывчатые вещества под видом красок, ванили, которая пересылается в жестяных коробках…

При выборе целей для таких терр. актов надо иметь в виду только те учреждения, где все без исключения служащие, а также посетители, являются коммунистами. Таковы: 1) Все областные комитеты ВКП(б), все губернские комитеты ВКП(б), все партийные школы, войска ГПУ и органы ГПУ… (далее следует список из 75 учреждений в Петрограде и Москве с их адресами — авт.[136].

Такого рода диспозиции и планы имели практически все белоэмигрантские организации. И говорить о том, что эти планы остались только на бумаге, было бы грубой ошибкой. Вот лишь небольшая (и далеко неполная) хроника терактов против СССР, совершенных белоэмигрантскими боевиками в первой половине 1920-х годов.

1923 год.

10 мая белоэмигранты Конради и Полунин убили генерального секретаря советской делегации на Лозаннской конференции, полпреда СССР в Италии В. Воровского.

1926 год.

5 февраля совершено покушение на советских дипкурьеров Теодора Нетте и Иоганна Махмасталя. Нетте был убит. Тяжело раненный Махмасталь убил покушавшихся — неких братьев Габриловичей.

9 июня в Париже эмигрантом-меньшевиком Мерабашвили был убит редактор советской газеты «Новая Грузия» Г. Вешапели.

26 сентября было совершено покушение на полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе (ему подчинялись территориальные чекистские органы Северо-Запада РСФСР) Станислава Мессинга. Покушавшийся, некий Анатолий Труба, проник в кабинет Мессинга, несколько раз выстрелил в него из револьвера, но промахнулся.

Также в этом году была предпринята попытка покушения на руководителей Советской Украины Г. Петровского и В. Чубаря.

Немаловажным было и то обстоятельство, что Кутепова продолжала поддерживать английская разведка, из секретных фондов которой он в 1927 году получил 200 тысяч французских франков. Благодаря этому финансовому вливанию Кутепов и его сторонники смогли организовать несколько террористических вылазок в СССР.

В мае 1927 года члены Боевой организации Захарченко, Опперпут и Вознесенский нелегально переправились в СССР и 3 июня попытались организовать взрыв дома в Москве, где проживали сотрудники ОГПУ. Но диверсия не удалась, а сами они погибли. 7 июня 1927 года боевики Кутепова Ларионов, Мономахов и Соловьев организовали взрыв в помещении Ленинградского партклуба и благополучно вернулись в Финляндию. 22 августа 1927 года около села Шуя в Карелии были арестованы Болмасов и Сольский, направленные в СССР для совершения терактов. Такая же участь постигла боевиков Шорина и Соловьева, убитых 24 августа 1927 года после перехода границы под Петрозаводском. 6 июля 1928 года Радкевич и Мономахов бросили бомбу в бюро пропусков ОГПУ в Москве (при задержании Радкевич был убит, по другим данным застрелился, Мономахов арестован и впоследствии расстрелян). А в мае-июне 1928 года другой боевик Кутепова, Бубнов, безуспешно провел две недели в Москве с целью организации убийства Н. Бухарина.

Кроме того, имели место теракты, организованные не связанными с Кутеповым и его Боевой организацией белоэмигрантами. Так, в мае 1927 года ОГПУ была раскрыта подготовка взрыва в Большом театре в Кремле в день торжественного собрания, посвященного 10-летию Октябрьской революции, в которой участвовали бывшие колчаковские офицеры. 7 июня 1927 года в подстроенной боевиками «Братства русской правды» (есть также версия об участии польских спецслужб) железнодорожной катастрофе погиб заместитель полномочного представителя ОГПУ по Белорусскому военному округу И. Опанский. В тот же день в Варшаве белоэмигрант Борис Коверда убил советского полпреда в Польше П. Войкова. 10 августа 1927 года некая А. Щепкина совершила покушение на сотрудника полпредства СССР во Франции Фомина. 1 сентября 1927 года П. Трайкович при попытке совершить теракт в полпредстве СССР в Варшаве убил курьера Шлейхера. В ноябре 1927 года некто А. Ерохин совершил покушение на секретаря советского консульства в Дайрене Черкасова. В мае 1928 года белоэмигрант Ю. Войцеховский совершил покушение на советского торгпреда в Варшаве А. Лизарева. А в августе 1928 года нелегально прибывший в Москву из Польши Л. Любарский пытался совершить теракт против М. Калинина и Н. Бухарина, но не встретив ни того, ни другого, убил одного из руководителей Политуправления РККА Шапошникова.

Временный размах белого террора вызвал серьезное, но, возможно, несколько преувеличенное беспокойство как на Лубянке, так и в Кремле. Дело в том, что число боевиков за все время существования Боевой организации Кутепова составило 32 человека. А после своего пребывания в Москве Бубнов составил для Кутепова доклад, в котором категорически утверждал, что организовать систематический террор в СССР невозможно и нецелесообразно. Но руководство ОГПУ, преувеличивая истинную силу белоэмигрантского террористического движения, получив разрешение Кремля, приняло решение нейтрализовать Кутепова, который к тому же после смерти Врангеля стал в апреле 1928 года председателем РОВС. А так как заманить на территорию СССР Кутепова не удалось, летом 1929 года было решено его похитить и вывести в Москву.

Похищение Кутепова стало одним из первых серьезных заданий, порученных Спецгруппе при ИНО ОГПУ, руководителем которой был Я. Серебрянский. (Формально Спец-группа была образована в 1930 году после заседания Политбюро ЦК ВКП(б), посвященного возможной войне).

То, что похищение Кутепова было поручено Серебрянскому и его людям, было далеко не случайным. К 1930 году Серебрянский уже считался опытным разведчиком-нелегалом. В органах госбезопасности он начал работать еще в 1920 году во время похода Красной Армии в Персию. А в ИНО пришел в 1923 году и сразу же был направлен в Палестину в качестве заместителя нелегального резидента Я. Блюмкина. Через год, сменив Блюмкина на посту резидента, он смог проникнуть в боевое сионистское движение, а также завербовать большую группу эмигрантов — уроженцев России: А. Ананьева (он же Кауфман), Ю. Волкова, Р. Эске-Рачковского, Н. Захарова, А. Турыжникова и ряд других. Позднее именно они и составили костяк Спецгруппы. В 1925-28 годах Серебрянский успешно работал в качестве нелегального резидента в Бельгии и во Франции, а в апреле 1929 года был назначен начальником 1-го отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ.

Кроме сотрудников группы Серебрянского для организации похищения Кутепова в Париж был направлен помощник начальника КРО ОГПУ С. Пузицкий. По мнению В. Бурцева, в операции также участвовали советские дипломаты — генеральный консул в Париже Н. Кузьмин и сотрудник полпредства А. Фехнер, что представляется весьма сомнительным.

Утром в воскресенье 26 января 1930 года Кутепов в 10 часов 30 минут вышел из своей квартиры в доме № 26 по рю Русселе, сказав жене, что направляется на панихиду по генералу Каульбарсу в церковь «Союза галлиполийцев», а перед этим встретится с одним хорошо известным ему человеком. Но на панихиду генерал так и не пришел.

В 3 часа дня обеспокоенная семья Кутепова подняла тревогу и заявила об исчезновении генерала в полицию. Подозревая возможность похищения Кутепова, французские власти срочно известили пограничные пункты, порты и аэропорты. Но все оказалось напрасным. Больше Кутепова никто никогда не видел. Расследование, проведенное французской полицией, установило, что Кутепов был похищен около 11 часов на углу рю Удино и рю Русселе. По версии полиции двое неизвестных в желтых пальто неожиданно схватили проходившего мимо генерала и втолкнули в стоявший рядом серо-зеленый автомобиль. На происходящее спокойно смотрел находившийся на углу полицейский, который затем сел в автомобиль рядом с водителем, после чего похитители уехали в сторону бульвара Инвалидов. Вслед за автомобилем поехало и находившееся рядом красное такси. Присутствие человека, одетого в полицейскую форму, дало повод случайному свидетелю Огюсту Стеймницу, уборщику католической клиники св. Иоанна, расположенной на рю Удино, считать произошедшее обычным полицейским арестом.

Но на самом деле все было несколько по-другому. На Кутепова чекистов вывел агент ОГПУ генерал Дьяконов, о котором стоит рассказать чуть подробнее. Участник русско-японской войны и выпускник 1905 года Николаевской академии Генерального штаба, генерал-майор Павел Павлович Дьяконов во время Первой мировой войны был помощником российского военного атташе в Лондоне, и исполнял свои обязанности вплоть до мая 1920 года, когда русская военная миссия в Великобритании была закрыта. После этого оказавшийся не у дел генерал переехал на постоянное место жительство в Париж. Но будучи в эмиграции, Дьяконов никогда не высказывал враждебного отношения к новой власти к России, что, впрочем, и неудивительно, поскольку в вождях белого движения он разочаровался довольно быстро. Желая вернуться на родину, Дьяконов на встречах с советскими представителями неоднократно говорил о том, что хотел бы выехать в Советский Союз. Но все его просьбы оставались без ответа. В марте 1924 года Дьяконов в очередной раз пришел в советское полпредство в Париже и, обращаясь к дежурному коменданту, сказал, что хотел бы встретиться с полпредом по поводу известных ему данных о заговоре против СССР. Слово заговор произвело магическое действие, и Дьяконова пригласили в отдельный кабинет, где он написал следующее письмо:

«Настоящим заявляю, что, будучи в прошлом человеком, враждебно настроенным по отношению к Советской власти, в настоящее время я решительно изменил свое отношение к ней. Обязуюсь охранять, защищать и служить интересам Союза Советских Социалистических Республик и его правительства. П. Дьяконов, Париж, март 1924 г.»[137]

Письмо Дьяконова попало к начальнику ИНО ОГПУ Трилиссеру, который принял, наконец, решение направить к генералу оперативного сотрудника разведки Д. Смирнова. Их встреча состоялась в мае 1924 года в Лондоне. Во время разговора Дьяконов заверил собеседника в своей преданности Советской власти и написал следующее обязательство:

«Настоящим я заявляю, что будучи в прошлом человеком, враждебно настроенным по отношению к Советской Власти, в настоящее время я решительно изменил свое отношение к ней. Желая доказать свою преданность Советскому Правительству я добровольно и сознательно беру на себя обязательство быть секретным осведомителем Советского Правительства о деятельности правых (антисоветских) партий. Равным образом обязуюсь сообщать своевременно о всех прочих контрреволюционных группах, что мне станет известно о их деятельности.

Все директивы, мною получаемые в связи с моей осведомительской работой, обязуюсь исполнять точно и своевременно. О своей деятельности и получаемых мною заданиях обязуюсь хранить полное молчание.

Лондон, 26 мая 1924 г. Павел Павлович Дьяконов.

Впредь свои сообщения буду подписывать „Виноградов“»[138].

Основным объектом деятельности Дьяконова как агента ОГПУ стал образованный в сентябре 1924 года РОВС. Кроме того, используя связи Дьяконова во французском Генштабе, И НО ОГПУ довел до сведения французской разведки данные о профашистски настроенных русских генералах и офицерах. Но главным заданием Дьяконова следует считать участие в похищении Кутепова.

Именно с помощью Дьяконова Кутепову написали записку, в которой неизвестное лицо выразило желание встретиться с ним по денежному вопросу. Встреча была назначена на воскресенье. Те два человека в желтых пальто, что запихнули Кутепова в машину, на самом деле были французскими коммунистами и агентами группы Серебрянского. Роль постового исполнил офицер французской полиции (также агент ОГПУ). А в красном такси находились непосредственные руководители операции на месте — Турыжников и Эске-Рачковский. Посадив Кутепова в машину, чекисты проехали весь центр Парижа, после чего повернули к окраине. А когда заволновавшийся Кутепов спросил их: «Куда вы меня везете?», театрально ответили: «Можете говорить по-русски, генерал. Мы — сотрудники ОГПУ СССР». После этого Кутепова усыпили хлороформом и в спящем состоянии доставили в Марсель. На борт советского судна «Спартак» генерала провели под видом сильно загулявшего члена экипажа, после чего корабль взял курс на Новороссийск. Но больное сердце генерала не выдержало последствий наркоза, и он умер от сердечного приступа в сотне миль от Новороссийска. (Существует и другая версия — Кутепов умер вечером 26 января и был тайно похоронен в саду дома, принадлежащего вышеуказанному французскому полицейскому.) Впрочем, несмотря на смерть Кутепова, организатор похищения главы РОВС Я. Серебрянский 30 марта 1930 года был награжден орденом Красного Знамени.

В Москве с самого начала категорически отрицали причастность своих спецслужб к похищению генерала Кутепова. Так, в газете «Известия» от 3 февраля 1930 года была напечатана заметка, в которой утверждалось, что Кутепов похитил деньги РОВС и бежал с ними в Южную Америку. И только в 1965 году было сделано неожиданное и, скорее всего, случайное признание. 22 сентября газета «Красная звезда» опубликовала заметку генерал-полковника авиации в запасе Н. Шиманова, в которой говорилось: «…комиссар государственной безопасности 2-го ранга (на самом деле 3-го ранга — авт.) Сергей Васильевич Пузицкий… участвовал не только в поимке бандита Савинкова и в разгроме контрреволюционной организации „Трест“, но и блестяще провел операцию по аресту Кутепова и ряда других белогвардейских организаторов и вдохновителей иностранной интервенции и Гражданской войны».

Что же касается генерала Дьяконова, то после исчезновения Кутепова эмигрантская газета «Возрождение» назвала его «чекистским агентом» и прямым участником похищения главы РОВС. После этого Дьяконову пришлось потратить немало сил и времени, чтобы французский суд, рассмотрев материалы следствия по делу «Генерал Дьяконов против газеты „Возрождение“», признал обвинения необоснованными и заставил редакцию принести генералу извинения. Агент «Виноградов» продолжал работать на советскую разведку до оккупации Франции немецкими войсками, а в конце мая 1941 года при помощи советского полпредства в Париже вместе с дочерью выехал в СССР Через месяц после начала Великой Отечественной войны его арестовали, но спустя четыре месяца благодаря заступничеству начальника 1-го (разведывательного) управления НКВД СССР П. Фитина выпустили на свободу. Умер П.П. Дьяконов 28 января 1943 года в Казахстане, куда он был эвакуирован.

Ликвидация Кутепова имела далеко идущие последствия. Во-первых, всем лидерам белой эмиграции было показано, что и за границей они не могут быть гарантированы от насильственной смерти от рук агентов ОГПУ, а полиция и спецслужбы стран пребывания не способны не только обеспечить им защиту, но и даже провести квалифицированное расследование. Во-вторых, РОВС как претендующая на лидерство среди эмигрантов организация стал гораздо менее влиятельным, поскольку сменивший Кутепова на посту председателя генерал Е. Миллер не пользовался большим авторитетом. И в-третьих, в результате непродуманной, начатой белыми эмигрантами под влиянием эмоций террористической кампании 1927–1928 годов значительные силы эмиграции, нацеленные на борьбу с большевизмом вооруженным путем, были уничтожены. Впрочем, иначе и быть не могло, так как государственные спецслужбы всегда были, да и должны быть неизмеримо сильнее каких бы там ни было террористов.

Дело Георга Земмельмана

В начале 30-х годов террористическая активность белоэмигрантских организаций пошла на спад, а осуществленные теракты можно пересчитать по пальцам. Так, в марте 1930 года некий белоэмигрант Ников покушался в Париже на советского гражданина Гершельмана. В апреле того же года почти одновременно были предотвращены попытки взрывов советского консульства во Львове (и убийство консула Литинского) и полпредства в Варшаве, которое готовил некий Ян Полянский. А на следующий год ИНО ОГПУ получило информацию о планах террористической группы РОВС в Чехословакии, возглавляемой генералом Хоржевским, совершить покушение на Сталина, а также планах убийства М. Горького и наркома иностранных дел СССР М. Литвинова, вынашиваемых террористической группой РОВС в Югославии, которой руководил генерал А. Туркул. 16 ноября 1931 года заброшенный в СССР член РОВС Я.Л. Огарев, он же Платонов-Петин, случайно встретив Сталина, проходившего в сопровождении небольшой охраны по улице Ильинка в Москве, хотел выстрелить в него, но, поняв, что не успеет достать из кармана пистолет, отказался от этого намерения (в тот же день Огарев, за которым уже вело наблюдение ОГПУ, был арестован).

Тогда же несколько стабилизировалась международная ситуация вокруг СССР. 3 октября 1929 года были восстановлены дипломатические отношения с Великобританией. В октябре того же года войска Особой Дальневосточной армии под командованием В. Блюхера в ходе вооруженного конфликта на КВЖД разбили войска Чан Кайши и Чжан Сюэляна, после чего в декабре 1929 года был подписан Хабаровский протокол, восстанавливавший ранее существовавшее на КВЖД положение. А несколько позднее, 16, ноября 1933 года, СССР установил дипломатические отношения с США.

Но в то же время возрастало число партийных функционеров, советских специалистов, сотрудников и агентов спецслужб, которые по тем или иным причинам становились в оппозицию существующему строю и бежали из СССР (или оставались за границей). В этом плане показательна история Я. Блюмкина, в 1928-29 годах находившегося в Палестине в качестве нелегального резидента ИНО ОГПУ. Узнав в марте 1929 года о высылке Л. Троцкого из СССР, он сразу же поспешил в Константинополь. Позднее, в письме начальнику ИНО М. Трилиссеру он писал:

«Высылка Троцкого меня потрясла. В продолжении двух дней я находился в прямо болезненном состоянии. Мои надежды, что радиус расхождения между партией и троцкистской оппозицией суживается и кризис изживается, что Троцкий будет сохранен для партии, не оправдались»[139].

В Константинополе Блюмкин несколько раз встречался с Троцким и его сыном Львом Седовым, оказал им ряд услуг, а возвращаясь в Москву согласился взять письма Троцкого его сторонникам в СССР. Однако в Москве очень быстро узнали о связях Блюмкина с Троцким. И уже 15 октября 1929 года он был арестован, а 3 ноября «за повторную измену делу пролетарской революции и измену революционной чекистской армии» расстрелян.

В том же 1929 году, 3 октября, бежал из советского полпредства в Париже поверенный в делах СССР во Франции Григорий Беседовский.

Сын торговца готовым платьем из Полтавы, Беседовский в годы Первой мировой войны был анархистом-оборонцем, после февраля 1917 года вступил в партию кадетов, а в 1918 году стал левым эсером. Но позднее, разочаровавшись в эсерах, он вступил в РКП (б) и сделал неплохую дипломатическую карьеру. В 1922 году он — консул Украины в Вене, в 1923-24 годах — советский консул в Париже, в 1925 году консул СССР в Токио. Но ко времени своей второй командировки во Францию, куда он выехал в мае 1927 года в качестве советника полпредства, Беседовский окончательно разочаровался в идеях коммунизма и установившимся в СССР режиме. А когда его решили отправить как не вызывающего доверия в Москву, перелез через стену здания полпредства и попросил у французских властей политического убежища.

В дальнейшем Беседовский занимал крайне антисоветские позиции, а с 1930 года начал издавать газету «Борьба», лелея мысль объединить под своим крылом довольно многочисленный к тому времени круг «невозвращенцев», насчитывающий несколько сот человек. Однако из этой затеи ничего не вышло, и после издания в 1931 году мемуаров «На путях к термидору» Беседовский пошел по пути известного фальсификатора В. Орлова, публикуя многочисленные апокрифы и не забывая отводить в них себе лично огромную роль.

Впрочем, несмотря на свои экстравагантные выходки, Беседовский не стал объектом охоты для советских спецслужб, чего нельзя сказать об агенте ИНО ОГПУ Георге Земмельмане. Дело Земмельмана, несмотря на свою «заурядность», интересно тем, что в нем как в капле воды отразилась кадровая политика русских и европейских коммунистов, принимавших в свои ряды проходимцев и доверявших им весьма деликатные поручения. Такой беспринципный подход к подбору агентов и доверенных лиц советских спецслужб часто приводил к тому, что их работа ставилась на грань провала.

Начать следует с того, что Земмельман, родившийся в 1899 году, первоначально придерживался крайне правых взглядов. Он входил в состав немецкого Союза офицеров, союза «Олимпия», союза фронтовиков «Берлин-Штеглиц» и являлся членом Национал-социалистической свободной партии. Более того, Земмельман был еще и завзятым мошенником и аферистом. После увольнения из кайзеровской армии он каким-то образом раздобыл себе офицерское удостоверение и с его помощью поступал на службу в расплодившиеся тогда в Германии многочисленные фрайкоры, а также в полицейские отделения и части рейхсвера. Но этого ему показалось мало, и он занялся торговлей оружием.

Впрочем, этот бизнес не принес ему удачи. Один из сообщников выдал Земмельмана полиции, после чего суд в 1925 году приговорил его к году тюремного заключения и поражению в правах на два года. Находясь в камере предварительного заключения потсдамской тюрьмы, Земмельман познакомился с неким коммунистом Грюнертом, которому, очевидно, удалось склонить его к сотрудничеству с компартией Германии. В результате благодаря Грюнерту Земмельман получил адвоката от КП Г, который добился для него отсрочки заключения и отмены приговора о лишении гражданских прав. Более того, сразу же после освобождения из тюрьмы 24 марта 1924 года Земмельман приступил к работе в разведывательной службе КПГ (так называемый N-аппарат), полностью контролировавшейся ОГПУ и Коминтерном.

По поручению своих новых партийных начальников Земмельман возобновил переписку со старыми знакомыми в Лейпциге и Кельне, занимавшими руководящие посты в фашистской организации «Стальной шлем». Помимо этого под предлогом того, что он якобы является сотрудником министерства рейхсвера, Земмельман запрашивал в государственных учреждениях сведения о военных союзах. Таким путем ему удалось получить весьма важные сведения о «Стальном шлеме», о союзах «Оберланд», «Викинг», «Юнгдо» и «Олимпия», о их связях с рейхсвером, а также о вооружении германской армии.

Тем временем разведывательная служба КПГ предпринимала усилия для отмены вынесенного Земмельману приговора, а так же для облегчения ему доступа к источникам информации. С этой целью в сентябре 1925 года он под видом отставного обер-лейтенанта вступил в группу «Медная колесница», являвшуюся частью союза «Танненберг», и создал в Берлине ее отделение, которое сам и возглавил. В мае 1926 года, когда Земмельмана направили в Баварию, он передал свой пост Гансу Бариону по кличке «Курт Мертес». Сам же Земмельман, получив от разведывательной службы КПГ фальшивые документы на имя доктора Финка, стал работать заместителем Фрица Риттера фон Краусера, руководителя Южно-немецкого округа союза «Танненберг» в Мюнхене. На все запросы о докторе Финке Краусер получил из Берлина от Мертенса положительные ответы, благодаря чему Земмельману удалось вступить в относящиеся к союзу «Танненберг» объединения «Народный офицерский союз» и «Старый имперский флаг». В результате он не раз принимал участие в совещаниях руководства союза Танненберга, а также в переговорах с народными союзами Австрии и Италии. Находясь в Баварии, Земмельман поддерживал связь с руководителем разведывательной службы КПГ в южнобаварском округе К. Ганцем, и несколько раз встречался с членом ЦК КПГ О. Брауном. Всего же в период с 17 мая по 15 октября 1926 года он передал в Берлин в разведслужбу КПГ и резидентуру ИНО ОГПУ около 45 подробных рапортов о положении в Баварии.

Однако работа Земмельмана на разведку КПГ длилась недолго. Дело в том, что когда в августе 1926 года из Бюро немецкого офицерского союза в Баварии исчезли атлас рейхсвера и карта военных округов, Краусер написал заявление в полицию. В результате 16 сентября 1926 года был арестован К. Ганц, у которого обнаружили конверт на имя доктора Финка, в котором находились бумаги Земмельмана. Земмельмана также арестовали, и 7 июля 1928 года уголовный сенат имперского суда приговорил его к двум с половиной годам тюремного заключения.

Но в тюрьме Земмельман вновь не задержался, так как вскоре был освобожден по амнистии. Выйдя на свободу, он продолжил свои контакты с КПГ, а затем был передан в распоряжение ИНО ОГПУ. Его устроили в филиал торгпредства СССР в Гамбурге, после чего он начал выполнять задания непосредственно советской разведки. Так, в конце 20-х — начале 30-х годов он выполнял задания в Румынии, за что румынским судом был заочно осужден на 14 лет тюремного заключения. Будучи вынужденным бежать из Румынии, он сначала перебрался в Кельн, а потом в Вену. Весной 1931 года Земмельман женился на немецкой девушке, что привело к неожиданным для него результатам.

Узнав о его женитьбе, на Лубянке решили, что после этого он стал представлять угрозу разведывательной работе и немедленно исключили из списков агентов. Обиженный увольнением с хорошо оплачиваемой работы, Земмельман обратился в редакцию одной из венских газет с предложением написать серию статей о советском шпионаже в Германии, Австрии и ряде других стран. В частности, Земмельман собирался рассказать о подпольных фабриках по изготовлению фальшивых паспортов для советских спецслужб и об использовании компартии Германии в целях привлечения военных к промышленному шпионажу.

Особое место в его разоблачениях должно было занять описание подлинной деятельности Ганса Киппенбергера, члена Политбюро ЦК компартии Германии. Киппенбергер, отвечающий в Политбюро ЦК КПГ за связь партийного подполья с советской разведкой, в 1930 году был избран депутатом парламента. В течение трех лет, до захвата власти нацистами, он продолжал работать на советскую разведку, пользуясь депутатской неприкосновенностью и членством в комиссии по военным делам рейхстага.

Однако совершить эти разоблачения Земмельман не успел, так как его угрозы вызвали быструю реакцию со стороны Москвы. Днем 27 июля 1931 года неизвестный Земмельману человек спокойно вошел в его квартиру и, достав из карманов два пистолета, двумя выстрелами в голову убил хозяина. Молодая жена Земмельмана, услышав выстрелы, подняла крик, однако самого убийства она не видела, поскольку находилась в другой комнате. Прибежавшие в квартиру полицейские увидели молодого человека с двумя пистолетами в руках, который при их появлении бросил оружие и без сопротивления дал себя арестовать.

На первом допросе арестованный назвался Андреем Пикловичем, студентом-медиком, и заявил, что убил Земмельмана по собственной инициативе. Такой же линии поведения советовал ему придерживаться в дальнейшем и посетивший его на следующий день адвокат Натан Коркес. Однако в ходе следствия Пиклович признал, что ему близки идеи анархо-коммунистов, а посему угрозы Земмельмана вызвали у него законное возмущение. На состоявшемся в первых числах марта 1932 года судебном процессе Пиклович признал себя виновным в убийстве, но при этом заявил, «что будет до конца бороться с капиталистическим режимом и что если бы Земмельман остался в живых, то предал бы многих пролетарских борцов»[140].

До и во время суда над Пикловичем по указанию Москвы в западной коммунистической прессе была развернута компания в его защиту, проходившая на фоне инспирированных коммунистами демонстраций в его поддержку. В результате суд присяжных не смог прийти к единому решению (5 присяжных — виновен, 7 — не виновен), и Пиклович был оправдан по обвинению в убийстве. Его присудили к штрафу за контрабанду оружия, конфисковали два пистолета и 4 марта 1932 года освободили из-под стражи, обязав немедленно покинуть Австрию.

При этом настоящая личность подсудимого так и не была установлена. На самом же деле Пикловичем назвался Эгон Шпильмам, родившийся в 1903 в Сербии. В начале 20-х годов он приехал в Австрию для продолжения образования, но в 1925 году был выслан из страны за принадлежность к местным коммунистам. После этого он полулегально обосновался во Франции и до 1930 года работал металлургом на заводе, поддерживая тесные связи с КПФ. В 1930 году он выехал в СССР на учебу, где был завербован ОГПУ и направлен в Австрию для ликвидации Земмельмана.

Здесь интересно отметить, что в октябре 1931 года находящийся проездом в Вене перебежчик Г. Агабеков, желая оказать помощь австрийским властям, якобы опознал в Пикловиче своего бывшего коллегу по ИНО ОГПУ И. Шульмана. Шульман, по утверждению Агабекова, был членом РКП(б) с 1918 года, в 1923-24 годах осуществлял под видом дипломатического курьера связь между резидентурами ИНО ОГПУ в Берлине и Лондоне, с 1925 года заведовал спецлабораторией резидентуры ИНО в Италии, а с 1929 года возглавлял в Москве так называемый «черный кабинет», занимавшийся изготовлением фальшивых документов. Более того, Агабеков заявил, что именно Шульман в свое время лично приготовил для него фальшивый персидский паспорт, по которому он легализовался в Стамбуле. Правда, утверждения Агабекова подтверждения не получили, и Пиклович остался для суда Пикловичем. Что же касается Агабекова, то его разоблачения сослужили ему плохую службу.

Операция «Филомена»

Георгий Агабеков, о котором пойдет далее речь, был кадровым сотрудником советской разведки, ставшим невозвращенцем, а позднее и предателем. При этом своей изменой он нанес агентурной сети ИНО ОГПУ огромный ущерб, особенно на Ближнем и Среднем Востоке. Кроме того, в своих опубликованных на Западе мемуарах он подробно рассказал о структуре и методах работы ОГПУ, а также его руководителях, чего до него не делал никто. И поэтому не следует удивляться тому, что вскоре за ним началась настоящая охота.

Георгий Сергеевич Агабеков (настоящая фамилия Арутюнов) родился в 1895 году в Ашхабаде. Перед Первой мировой войной он учился в Ташкентской гимназии, но с началом военных действий в 1914 году был мобилизован в армию и до октября 1916 года воевал на фронте. Потом он был направлен в Ташкентскую школу прапорщиков, после окончания которой служил командиром взвода и переводчиком с турецкого языка при штабе 46-го полка на Румынском фронте. Февральскую революцию Агабеков воспринял с воодушевлением, а сразу же после Октября покинул армию и в марте 1918 года в Одессе вступил в отряд Красной гвардии.

С 1918 по 1920 год Агабеков служил в Красной Армии. Он воевал в Туркестане, где командовал частями Красной гвардии, а затем в Сибири против армии Колчака. Впрочем, существует и противоположная версия, по которой Агабеков якобы служил у Колчака и только в конце 1919 года перешел на сторону красных. Во всяком случае точно известно, что в 1920 году он вступил в ряды РКП(б) (партийный билет № 539303) и был назначен командиром батальона войск внутренней службы в Екатеринбурге. В том же году Агабекова переводят в ЧК Екатеринбурга, где он занимает должность помощника уполномоченного по борьбе с контрреволюцией и ведает секретной агентурой, а в 1921 году командируется в Тюменскую губернию, где участвует в подавлении крестьянского восстания в Ялуторовском уезде.

В конце 1921 года, учитывая знание Агабековым турецкого и персидского языков, его переводят в центральный аппарат ВЧК в Москве, в начале следующего года — в ЧК Туркестанского фронта, а затем в контрразведывательный отдел ТуркГПУ, где он занимался проблемами Средней Азии и Афганистана. В 1922 году он был направлен в Бухару в качестве начальника агентуры. Там он наладил дело таким образом, что в его руки попал весь разведывательный аппарат бухарского штаба. Кроме того, по собственным утверждениям, он принимал непосредственное участие в деле Энвер-паши. Его активность и способности были замечены руководством ОГПУ. В результате в 1924 году Агабеков был переведен в центральный аппарат ИНО ОГПУ и в апреле того же года направлен в Кабул. В Афганистане он работал под прикрытием должности помощника заведующего бюро печати полпредства, одновременно считаясь уполномоченным советского торгпредства по Кабульскому району.

В конце 1926 года Агабекова назначают резидентом ИНО ОГПУ в Тегеране. Там он добился больших успехов в приобретении шифров и перехвате корреспонденции аккредитованных в Иране консулов иностранных государств. «Английское генеральное консульство в Мешхеде состоит из генерального консула и военного атташе, являющегося одновременно представителем индийского генерального штаба (имеется в виду штаб английских войск в Индии — авт.), — вспоминал Агабеков. — Оба переписываются с британским посланником в Тегеране и с индийским генеральным штабом. Штаб информирует военного атташе о положении на Востоке посредством месячных и шестимесячных сводок. Всю эту переписку мы аккуратно получали и пересылали в ОГПУ в Москву»[141].

Кроме того, Агабеков успешно организует возвращение из Афганистана и Персии беженцев, вербует в качестве агентов русских эмигрантов, подкупает вождей белуджских и курдских племен с целью вооруженного выступления против Англии ввиду предполагаемой войны Великобритании с СССР. Но были у него и провалы. Например, как уже говорилось выше, несмотря на все усилия, ему не удалось задержать и доставить обратно в СССР бежавших в Персию в январе 1928 года бывшего сотрудника секретариата Сталина Б. Бажанова и сексота ОГПУ А. Максимова. Кроме того, имеются данные, что он не отличался нравственной чистоплотностью. Так, в сентябре 1928 года генеральный консул СССР в Хоросане А. Дубсон получил письмо от одного из своих подчиненных О. Бельта, в котором тот обвинил Агабекова в домогательствах к своей жене, которые имели место в Мешхеде в 1926 году. Позднее Агабеков якобы сфальсифицировал телеграмму из Москвы, в которой говорилось о болезни матери жены Бельта, а когда та выехала в СССР, навязался ей в попутчики и в Ашхабаде потребовал развестись с мужем, суля все богатства мира.

Но как бы там ни было, в апреле 1928 года Агабеков возвращается в Москву и назначается начальником сектора по Ближнему и Среднему Востоку ИНО ОГПУ. Здесь необходимо отметить, что назначение на столь высокий пост свидетельствовало о доверии к нему не только со стороны ОГПУ, но и высшего руководства страны. На этой должности он остается до октября 1929 года. А затем его направляют нелегальным резидентом в Турцию на место арестованного за связь с Троцким и позднее расстрелянного Я. Блюмкина. 27 октября 1929 года на пароходе «Чичерин» он прибыл в Стамбул с документами на имя армянского коммерсанта Нерсеса Овсепяна. В сферу будущей деятельности Агабекова, помимо самой Турции, входили Сирия, Палестина и Египет. Кроме того, перед ним стояла задача не только организовать сбор интересующей советскую разведку информации, но и разработать планы антибританской деятельности на Ближнем Востоке.

Но к тому времени, по утверждению самого Агабекова, его отношение к советской власти меняется на 180 градусов.

«Читая в Стамбуле информационные сводки ОГПУ, — пишет он, — я все более убеждался в том, что народное хозяйство разрушается и гибнет, пока наверху идет драка за власть. В частных письмах мне сообщали, что положение все более ухудшается, что приближается новый, 1931 голодный год. Постепенно становилось ясно, что в создавшемся положении виноваты не отдельные личности, но вся система управления. Зрела мысль о борьбе с руководителями преступной политики. Ехать обратно в СССР и начать там открыто выступать — это значило в лучшем случае сесть куда-нибудь в концентрационный лагерь. Я решил ехать на Запад»[142].

В конце концов осенью 1929 года Агабеков принимает решение не возвращаться в СССР. А в конце января 1930 года он обращается к английским властям в Стамбуле с просьбой предоставить ему политическое убежище. Явившись к военному атташе британского посольства, он сообщил ему свое настоящее имя и должность и пообещал предоставить всю известную ему информацию о советской разведке. Военный атташе внимательно выслушал Агабекова и пообещал передать его предложения заинтересованным лицам. Выждав несколько недель, Агабеков повторил свое предложение, на этот раз сотруднику английского консульства в Стамбуле Роджерсу, и вновь без особого успеха. И только в мае 1930 года англичане попросили его написать автобиографию, приложив к ней свой послужной список. Агабеков незамедлительно представил требуемые бумаги, в конце которых приписал:

«По причинам личного характера я не намерен возвращаться в Россию. Обращаясь к вам, я снова подтверждаю, что готов выехать в Лондон или в любое другое место, которое вы установите, для окончательных переговоров. Если же в конечном счете выяснится, что вы не заинтересованы в моих услугах, я буду просить только оплатить мне расходы по переезду. Остаюсь в ожидании ответа.

Н. Овсепян»[143].

Тут необходимо остановиться на причинах личного характера, о которых упоминает Агабеков. Дело в том, что все же настоящей причиной предательства Агабекова была, как это не удивительно, любовь. Нелегальный резидент ИНО как мальчишка влюбился в 20-летнюю англичанку Изабел Стритер, у которой брал уроки английского языка.

Роман, начавшийся как легкий флирт, вскоре стал единственным смыслом его жизни. Родители Изабел, пришедшие в ужас от ее выбора, отправили дочь во Францию. Но Агабеков последовал за ней, и ценой предательства добился своего — в ноябре 1930 года они поженились. Об этом свидетельствует следующий доклад французского военного атташата в Стамбуле:

«Строго секретно… Бухарест. Г-ну полковнику Паллас, французскому военному атташе в Бухаресте.

…Агабеков вошел в сношение с машинисткой-стенографисткой английского посольства мисс И. Стритер, на которой женился, сообщив англичанам важные сведения, особенно касающиеся работы Советов в Афганистане.

Начальник секции… Бюро военного атташе»[144].

Забегая вперед, скажем, что их бурная любовь вскоре кончилась. В апреле 1936 года они разошлись, и Изабел, вернув себе девичью фамилию, уехала в Англию. В 50-е годы она работала стенографисткой в британском парламенте, а затем в английских посольствах за границей. Умерла Изабел Стритер в возрасте 62 лет 27 ноября 1971 года в Нью-Йорке, где она служила в английской миссии ООН.

Но вернемся к нашему рассказу. Получив от Агабекова требуемые бумаги, англичане так и не могли решить, кто перед ними — провокатор или настоящий перебежчик. Тем временем, как уже говорилось, родители отправили Изабел во Францию. Тогда потерявший голову Агабеков 19 июня 1930 года на пароходе «Тадла» отправляется из Стамбула в Марсель, а оттуда в Париж, где открыто порывает с советской разведкой и делает соответствующие заявления во французской и эмигрантской прессе.

«До настоящего времени работал честно и преданно для Советской России, — писал он сразу после бегства в одной из эмигрантских газет Парижа. — В последние два года я стал замечать, что революционный энтузиазм в СССР стал переходить среди коммунистических низов в подхалимство и бюрократизм, вырождаясь в заботу о сохранении своих мест и боязни лишиться куска хлеба. Среди коммунистических верхов вопрос о революции свелся к борьбе за портфели.

В то время как эта привилегированная группа варится в собственном соку и, бросая революционные фразы о свободе и пр., на самом деле душит всякое проявление свободы — в это время рабочий класс приносит колоссальные материальные и моральные жертвы для осуществления преступно-фантастической пятилетки и физически истребляется, а крестьянство загоняется в колхозы и разоряется дотла, ибо, фактически разрушая индивидуальное хозяйство, сталинское правительство не дает взамен ничего. Результаты этого — перманентный голод в такой аграрной стране как Россия. В области внешней политики — лживые революционные призывы к рабочим Запада. Одновременно с провозглашением лозунга „освобождение угнетенного Востока“ сталинское правительство ведет империалистическую политику в Китае, Персии, Афганистане и на всем Ближнем Востоке, что я докажу фактами в своей готовящейся к печати книге.

В области торговли я считаю преступным при наличии фактического голода в России вывоз из СССР продуктов и трату вырученных денег на заполнение карманов совчиновников и поддержку компартий других стран.

С режимом, создающим невыносимую жизнь громадному стопятидесятимиллионному народу СССР и властвующим силой штыков, несознательности армии и неорганизованности классов рабочих и крестьян, — я обещаю отныне бороться.

Я имею сотни честных друзей-коммунистов, сотрудников ОГПУ, которые так же мыслят, как и я, но, боясь мести за рубежом СССР, не рискуют совершить то, что делаю я.

Я — первый из них, и пусть я послужу примером всем остальным честным моим товарищам, мысль которых еще окончательно не заедена демагогией нынешнего ЦК.

Я зову вас на борьбу за подлинную, реальную, настоящую свободу!»[145]

Став невозвращенцем, Агабеков рассчитывал заработать на жизнь публикацией своих мемуаров. Однако британская газета «Дейли мейл» на предложение о публикации мемуаров ответила: «Без гарантий, что мистер Агабеков не провокатор, мы не можем поставить ни строчки, так как если выйдет скандал с его сенсацией и разоблачениями, то в английском общественном мнении… газета может проиграть, и поэтому мы воздерживаемся. Конечно, если у Агабекова есть документы, тогда другое дело»[146].

Впрочем, в сентябре 1930 года мемуары Агабекова под названием «ОГПУ» все-таки были опубликованы в парижской эмигрантской газете «Последние новости». А в 1931 году они вышли отдельной книгой на английском языке в Нью-Йорке и назывались «ОГПУ: русский секретный террор». Вскоре после этого вышел и русский оригинал книги, подготовленный к печати при помощи русских эмигрантов, проживающих в Берлине.

Появление книги Агабекова для очень многих обернулось трагедией. Так, в Иране она вызвала настоящий переполох. Дело закончилось тем, что в июле-августе 1932 года власти арестовали более 400 человек, связанных с советскими спецслужбами. (250 в Тегеране, 130 — в Хорасане, 50 — в Западном Азербайджане). Четверо из них были расстреляны, а 27 приговорены к тюремному заключению. А до этого, 1 июля 1931 года, был принят «Закон о наказании лиц, занимающихся деятельностью, направленной против безопасности и независимости страны», наказания по которому предусматривали осуждение на срок от 3 до 15 лет и смертную казнь. Результатом этих действий властей стал разгром в Иране просоветского коммунистического и национально-освободительного движения. Другим важнейшим последствием выхода в свет мемуаров Агабекова стало то, что доверие правящего в то время в Иране Реза-шаха Пехлеви к СССР было подорвано, и с его стороны были приложены немалые усилия к тому, чтобы по возможности в наибольшей степени сократить сотрудничество с Москвой.

Кроме того, за всеми сотрудниками советского полпредства в Иране был установлен жесткий контроль, что очень затрудняло работу резидентур ИНО ОГПУ и Разведупра РККА. И это только в одном Иране. А ведь не следует забывать, что Агабеков сдал всю известную ему агентурную сеть не только в Иране, но и на всем Ближнем Востоке и в Центральной Азии.

Впрочем, в ИНО ОГПУ старались преуменьшить значение разоблачений Агабекова. Так, в докладной записке на имя начальника ИНО А. Артузова о мемуарах Агабекова говорилось таким образом:

«Он (Агабеков — авт.) останавливается на некоторых „фактах“, оценка которых, по нашим данным, может быть дана следующая:

История с Захаридисом. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в аппарате, ни в составе сети на Ближнем Востоке и в Аравии Захаридиса не было и нет. Торговая операция с Захаридисом — сплошная выдумка.

„Убийство“ Белова. Данные об „убийстве“ члена нашей организации Белова — сплошная выдумка.

Палестинские события. Плохое изложение газетных информаций о деятельности Коминтерна на Ближнем Востоке.

История с Жиро. Ничего подобного в нашей работе на Востоке не было. Факт выдуман.

Агентурная работа. В воспоминаниях А. пишет о своей работе в Константинополе. В бытность в Константинополе никаких агентурных разработок не вел и никакой сети не имел. Все сообщенное им в материалах сплошная выдумка.

Нач. 5-го отделения ИНО ОГПУ Федоров»[147].

Думается, не лишним будет привести здесь и заметку «Агабеков», опубликованную 15 августа 1936 года в парижской эмигрантской газете «Возрождение» под рубрикой «Письмо в редакцию». Автор заметки — князь Г. Львов, в прошлом глава двух кабинетов Временного правительства:

«Милостивый государь, господин редактор! Два дня назад я получил от своего приятеля, живущего в Персии, человека с большим положением в прошлом и безупречной репутацией, письмо, содержащее характеристику личности Агабекова. Вот выдержка, касающаяся этого человека:

„В последних номерах „Возрождения“ и „Последних новостей“ много пишут об Агабекове… Этот мерзавец теперь перебежал к эмиграции и выпускает книгу на русском, французском, английском и персидском языках о деятельности большевиков на Востоке и в Персии. Агабеков большой негодяй, и ему никто не должен верить. В Персии хорошо знают этого мерзавца, потому очень интересуются его книгой. В Тегеране он гордо заявил, что собственноручно расстрелял не менее 50 человек“.

Подобная, более чем определенная, характеристика, быть может, послужит вам, господин редактор, для целей установления роли этого перебежчика…»

Несмотря на стремление приуменьшить последствия измены Агабекова, в ОГПУ после публикаций мемуаров не собирались прощать ему предательства. Уже 2 июля 1930 года во все резидентуры были разосланы шифротелеграммы с перечнем оперативных сотрудников и агентов, которых было необходимо отозвать в Москву или временно заморозить их деятельность. Тогда же было принято решение о незамедлительной ликвидации изменника. Вначале с этой целью в Париж выехали сотрудники Спецгруппы во главе с Я. Серебрянским. Потом такое же задание получил нелегальный резидент ИНО в Италии Е. Мицкевич.

Но с наскока убрать Агабекова не удалось, поскольку французские власти, не желая осложнять дипломатические отношения с СССР, выслали его в августе 1931 года в Бельгию. Поэтому в конце 1931 года в ИНО ОГПУ была разработана операция «Филомена», имевшая целью заманить Агабекова в Болгарию, там похитить и доставить в СССР.

При осуществлении этого плана было решено использовать советского эмигранта греческого происхождения Нестора Филию, который стремился вывезти из СССР свою жену Евдокию и дочь Анну, оставшихся в городе Николаеве. Пытаясь найти людей, которые могли бы помочь ему, Филия познакомился с французским инженером Александром Огюстом Лекоком и уроженцем Одессы, греком Жаном Паниотисом, оказавшимся агентом ОГПУ. Узнав о том, что жена Филии имеет в одном из женевских банков счет на 100 миллионов франков, Паниотис рассказал об этом другому агенту ОГПУ в Париже Сергею Минцу.

Убедившись, что счет мадам Филия в Женеве не фикция, они сообщили об этом в Москву, где решили использовать сложившуюся ситуацию для похищения Агабекова. Предполагалось, убедив его в подлинности истории Нестора Филин, предложить ему как бывшему работнику ОГПУ организовать за приличную плату побег двух женщин из СССР, заманить в ловушку и вывезти в Москву. Паниотис и Минц привлекли к операции своего знакомого англичанина Альберта Стопфорда, который в конце сентября 1931 года встретился с Агабековым и сначала попросил только совета — как добыть заграничные паспорта в Москве.

Но уже спустя несколько дней он предложил Агабекову самому организовать выезд двух женщин из России, разумеется, за соответствующее вознаграждение. В середине октября в Брюсселе состоялась еще одна встреча Агабекова со Стопфордом и другим агентом ОГПУ, действовавшим в Швейцарии под псевдонимом Отто Эгер. Последний, якобы, должен был финансировать операцию.

Месяц спустя Агабеков выехал в Болгарию. По дороге он нанес ОГПУ целый ряд ощутимых ударов. Так, будучи в Вене, он задержался на 10 дней, дав показания австрийской полиции по так называемому «делу Земмельмана». Кроме того, он назвал имя бывшего резидента ИНО в Вене М. Горба, работавшего под прикрытием атташе по печати в советском полпредстве в Вене, и его помощника И. Лебединского, занимающего должность заведующего паспортным отделом. Но по прибытии в Софию его вызвал к себе шеф болгарской полиции Прелявский, который заявил, что в интересах самого Агабекова следует немедленно покинуть Болгарию, не заезжая в Варну — конечный пункт его путешествия. В результате Агабекову ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно в Брюссель.

Однако на Лубянке решили не отказываться от намеченного плана, заменив Варну румынским портом Констанца. Но на этот раз Агабеков заподозрил неладное и поставил в известность о предложении Филии своих покровителей из западных спецслужб, после чего 23 декабря выехал из Брюсселя в Бухарест. В это время ОГПУ тщательно готовилось к похищению. В Марселе было зафрахтовано греческое судно «Елена Филомена» с командой в 20 человек, из которых семерых сразу же заменили агентами ОГПУ. Капитаном судна был грек Катаподис, с которым находилась и его «невеста» — немка по фамилии Гаублер.

В конце декабря 1931 года Агабеков одновременно с Лекоком прибыл в Констанцу. Здесь Лекок представил предполагаемой жертве еще одного компаньона — болгарина. На самом деле это был советский разведчик, резидент нелегальной резидентуры в Турции Г. Цончев, действовавший под прикрытием владельца фирмы «Цончев-Герон». Но Агабеков уже не сомневался, что все дело Филии — провокация советской разведки с целью его похищения.

9 января 1932 года в Констанцу прибыла «Филомена». На ее борту находился агент ОГПУ Г. Алексеев, которому была отведена роль исполнителя похищения или, в зависимости от обстоятельств, убийства.

Однако в течение следующих двух дней заманить Агабекова на борт судна не удалось. Румынская секретная служба, установившая постоянное наблюдение за Агабековым с момента пересечения им границы, вечером 11 января задержала с поличным Алексеева возле ресторана «Юбилейный», когда тот пытался застрелить Агабекова. «Филомена» была конфискована, ее команда во главе с капитаном арестована, также были задержаны Цончев и Лекок. Кроме того, во время следствия были разоблачены еще несколько советских агентов в Бухаресте, Стамбуле и некоторых других европейских столицах.

Здесь интересно будет добавить, что история с «Филоменой» снова всплыла в 1934 году, когда судно зафрахтовал «Совторгфлот» для перевозки леса в египетский порт Александрия. Прибыв в Египет в феврале, капитан Катаподис вместо того, чтобы сдать груз заказчикам, заявил, что продаст лес с аукциона в возмещение убытков, понесенных при попытке похищения Агабекова. Советские официальные представители в Египте были вынуждены обратиться в суд, после чего вновь разразился громкий скандал.

Что до Агабекова, то после очередного провала почти всей агентуры ОГПУ на Балканах и продолжающихся публичных разоблачений оставлять его безнаказанным с точки зрения руководства страны и ОГПУ, разумеется, было нельзя. Поэтому охота за ним не прекращалась и длилась еще девять лет, закончившись только весной 1938 года.

Убийство в Булонском лесу

Если Агабекову удавалось до 1938 года избегать мести со стороны советских спецслужб, то другие чекисты и работники Разведупра РККА, заподозренные в измене, в большинстве своем были безжалостно ликвидированы. Так, 22 мая 1932 года в Гамбурге был убит курьер ИНО ОГПУ Ганс Виссингер. Обстоятельства его ликвидации до сих пор в деталях неизвестны, но если верить Яну Валтину (Рихарду Кребсу), немецкому коммунисту, одному из руководящих работников Коминтерна в Германии, порвавшему с советским режимом в марте 1938 года, убийство Виссингера совершил агент ИНО ОГПУ американец Джордж Минк. А произошло оно следующим образом:

«В начале 1932 года произошел следующий инцидент, в котором Минку была отведена вполне конкретная и зловещая роль.

Капитан находившегося в море лайнера „Милуоки“, принадлежавшего компании „Гамбург — Америка“, получил шифровку, в которой сообщалось, что трое стюардов лайнера: Фердинанд Барт, Камилло Ф. и Карл Р., являются агентами ГПУ и везут с собой шпионские материалы. В каютах стюардов был произведен обыск, который выявил огромное количество спрятанных в матрацах фотопленок, машинописных документов, чертежей, кодированных сообщений и т. п. — результат работы советского шпионского аппарата в США всего лишь за один месяц. Стюардов арестовали и передали полиции для допроса. Один из членов гамбургского „аппарата“, обеспечивающего этот канал, на следующий день после инцидента подал в отставку. Но функционерам ГПУ, которые знают секреты, никогда не позволяют уходить в отставку.

Этому человеку, которого звали Ганс Виссингер, предложили поехать в Советский Союз, но он отказался. Было принято решение ликвидировать Виссингера. Среди тех, кому поручили эту миссию, были Гуго Маркс и Джордж Минк — ягоды одного поля.

ГПУ совершенно не интересовало, был ли Виссингер виновен в чем-то. Утром 22 мая Ганса Виссингера нашли мертвым в постели в его квартире на Мюленштрассе… Чтобы сбить людей с толку, коммунистическая пресса писала, что убийство Виссингера — дело рук нацистов.

На следующий день я встретился с Минком на проходящем как раз в тот момент в Гамбурге Международном конгрессе моряков. Он сидел в ресторане, довольно пьяный и веселый, в компании партийных стенографисток. Мне удалось на короткое время оттащить его от этих девиц.

— Ты знал Виссингера? — спросил я.

— А почему тебя это интересует? — нагло ответил он.

— Может быть, он ни в чем не был виноват. Может быть, ты совершил ошибку.

— Мы никогда не ошибаемся и никогда не наказываем невиновных, — был стандартный для ГПУ ответ»[148].

Другая малоизвестная до настоящего времени история связана с именем нелегала Разведупра Витольда Штурм де Штрема. Родившийся в Польше, Штурм де Штрем в молодости вступил в партию Ю. Пилсудского (ППС — Революционная фракция), занимавшую правый фланг в движении социалистов, но в 1919 году перешел в компартию Польши. В апреле 1921 года, будучи одним из руководителей военного аппарата партии и кандидатом в члены ЦК, он участвовал в переговорах о создании так называемой «социалистической организации в войске», на базе военного аппарата компартии и офицеров-пилсудчиков из числа членов Польской организации войсковой (ПОВ). Кроме него в переговорах участвовали В. Гжех-Ковальский от компартии, а от ПОВ его брат Тадеуш, С. Воевудский и другие. Но из этой затеи ничего не вышло, и уже в 1922 году Штурм де Штрем работает в Разведупре РККА, где становится разведчиком-нелегалом.

Но в 1933 году в СССР органы ОГПУ начинают раскручивать «дело ПОВ», после чего репрессиям подвергаются бывшие сторонники Пилсудского, якобы специально засланных в ряды ВКП(б) со шпионскими заданиями. Среди них — бывший участник упомянутых выше переговоров С. Воевудский, а также бывшие соратники Штурм де Штрема по ППС — Т. Жарский, Е. Чешейко-Сохатский, П. Ладан и другие. Сам Штурм де Штрем был убит в декабре 1933 года в Вене. Точные причины его ликвидации неизвестны. Но примечательно то, что в ней принимали участие другие будущие «невозвращенцы» — В. Кривицкий и Н. Рейсс, о которых речь пойдет дальше. По позднейшему признанию начальника внешней разведки ОГПУ-НКВД А.Х. Артузова (в письме Н.И. Ежову в ноябре 1936 г.) в операции против Штурм де Штрема участвовал К. Баранский, в то время — начальник 4-го отделения ИНО ОГПУ.

Иностранные коммунисты, находившиеся в политической эмиграции в СССР и считавшиеся по каким-либо причинам «уклонистами», становились объектами интереса советских органов безопасности и даже ликвидировались. Не всегда это проходило открыто. Характерна история гибели Макса Гельца.

Родившийся в 1889 году в крестьянской семье, ставший рабочим, Гельц вступил в компартию Германии сразу после ее основания. В 1918–1919 гг. он возглавлял рабочий совет в городе Фалькенштейне. В 1920 году он командовал вооруженными отрядами рабочих в Фогтланде, воевавшими с войсками генерала Каппа, попытавшегося осуществить военный переворот. Во время мартовского восстания 1921 года Гельц в Мансфельде во главе рабочих отрядов сражался против правительственных войск и жандармерии. За нарушения партийной дисциплины Гельц был исключен из партии, но в 1922 году, находясь в тюрьме, куда был заключен по обвинению в убийстве, вновь вступил в КПГ. Гельц был приговорен к пожизненным каторжным работам. После кампании протеста в СССР и европейских странах (в его защиту выступили Б. Брехт, К. Кольвиц, Т. и Г. Манны, А. Эйнштейн, очерк в «Правде» напечатал М. Кольцов, получивший разрешение германских властей на встречу с Гельцем в тюрьме) немецкий коммунист был освобожден и приехал в Москву. Ранее, 7 ноября 1927 года, Гельц, вместе с Кларой Цеткин, был награжден орденом Красного Знамени. В СССР были напечатаны его книги «Жизнь-борьба» и «От белого креста к красному знамени». Его имя в Советском Союзе присваивалось рабочим бригадам, школам, заводам, колхозам, он стал почетным красноармейцем, чекистом и милиционером, почетным депутатом Ленинградского совета, посетил множество городов, где выступал на митингах, партийных и советских форумах.

Но была и другая сторона жизни Гельца. Никогда не отличавшийся послушанием, он не поддержал тельмановское руководство КПГ, и искал, уже в московской эмиграции, таких же оппозиционеров. 5 марта 1933 года в Москве на квартире супругов Германа и Эльзы Таубенберг Гельц присутствовал на встрече немецких коммунистов. Товарищи по партии собрались для того, чтобы послушать по немецкому радио результаты выборов в рейхстаг. На встрече был и Эрих Волленберг, немецкий коммунист, занимавшийся в партии военной работой, критически относившийся не только к руководству КПГ, но и к Сталину и другим советским вождям, которых он знал лично. О собрании стало известно ОГПУ.

В сентябре 1933 года в советских газетах появились некрологи Гельца, утонувшего 15 сентября в реке Оке во время своего пребывания в Горьком. По свидетельству перебежчика В. Кривицкого, работавшего в то время в ИНО ОГПУ и лично знакомого с Тельцем, последний хотел выехать за границу, что и послужило причиной его ликвидации чекистами. Вопрос об обстоятельствах гибели Макса Тельца остается открытым. Следует отметить, что Волленберг в 1934 году, используя иностранный паспорт, сумел выехать из СССР, где был позднее объявлен троцкистом и фашистским агентом, а их единомышленница Ценцла Мюзам, вдова убитого нацистами в концлагере поэта-анархиста Эриха Мюзама, приехавшая в 1936 году из Праги в Москву, была арестована НКВД.

Впрочем, целью спецопераций были далеко не только разведчики-«невозвращенцы» и отклонившиеся от «генеральной линии» иностранные товарищи. Так, в ноябре 1936 года ИНО НКВД, возможно, готовилась операция против бывшего председателя Учредительного собрания Виктора Михайловича Чернова. Будучи весьма популярным революционером, защищающим в первую очередь интересы российских крестьян, он не принял взятого большевиками курса, и, находясь в эмиграции, начал искать пути «исправления ошибок революции». Несколько раз он писал Сталину, а в ноябре 1926 года в Праге даже встречался с его личным посланником и вел переговоры по поводу своего возможного возвращения в СССР. Однако, посчитав, что его просто хотят заманить в Москву и расстрелять, от дальнейших контактов с советскими представителями Чернов отказался.

В дальнейшем Чернов возглавил «конструктивное» крыло эсеров и начал искать альтернативу большевистской политике в России. Благодаря его усилиям в конце 20-х годов стала выходить газета левых эсеров «Знамя борьбы», в которой печатались такие острые статьи, как «Голос революционеров из российских тюрем», «О причинах кронштадтского восстания», «О задачах левонародничества» и другие, получившие широкий резонанс среди русских эмигрантов. Но с началом в СССР коллективизации Чернов почувствовал за собой слежку со стороны агентов ОГПУ. Вот что пишет об этом Д. Волкогонов:

«Из архива ИНО ОГПУ явствует, что за Черновым следили сразу несколько агентов: „Лорд“, „Лоуренс“, „Лука“, „Сухой“. В сводке „Лорда“ от 30 ноября 1936 года подробно рассказывается, например, как с помощью дворника Г. Фурманюка установлено постоянное наблюдение за квартирой В.М. Чернова по улице короля Александра, 17, в Праге.

Подробно описываются соседи, окружение, подходы к дому, пути быстрого ухода из квартиры. Видимо, готовилась „акция“, но Чернов почувствовав неладное, выехал из города»[149].

Благодаря тому, что Чернов вовремя сменил место жительства, ему удалось избежать гибели от рук советских агентов. А вот невозвращенцу Дмитрию Навашину повезло меньше, и в январе 1937 года он был убит в Париже в Булонском лесу. Это убийство, как и похищение генерала Кутепова, так и не было раскрыто французской полицией, что породило несколько версий гибели Навашина. А поскольку в советской и российской прессе о Навашине публикаций практически не было, то мы посчитали необходимым рассказать об это деле как можно более подробно.

Дмитрий Сергеевич Навашин родился в 1889 году в семье известного киевского профессора-ботаника, специалиста в области цитологии и эмбриологии. Решив в молодости стать юристом, он начал изучать юриспруденцию в Киевском университете святого Владимира. Тогда же он увлекся поэзией и приобрел некоторую известность как молодой поэт-символист. Позднее, уже будучи в Москве, он посещал московский Литературно-художественный кружок, где иногда читал свои стихи. Сохранилось даже письмо Валерия Брюсова Андрею Белому, написанное 4 апреля 1909 года:

«Дорогой Борис Николаевич!

Позвольте рекомендовать вам Дмитрия Сергеевича Навашина, молодого поэта, который читал мне свои очень интересные стихи и сказки. Надеюсь на ваше к нему внимание. Ваш всегда Валерий Брюсов».

Впрочем, Андрей Белый довольно сдержанно отзывался о произведениях Навашина: «…единственное их достоинство, — писал он, — та юная свежесть, которая присуща и многим другим начинающим, не попавшим однако на страницы „Северных цветов“».

Несмотря на поэтические упражнения, Навашин не забывал и о грубой прозе жизни. После окончания университета он некоторое время работал помощником присяжного поверенного в Москве, а затем поступил на службу в Петроградское отделение Главного управления Красного Креста на должность представителя Союза городов. Перед Первой мировой войной ему удалось сколотить некоторый капитал на финансово-промышленных операциях в Сибири, а когда начались боевые действия, его направили представителем Красного Креста в Копенгаген. В 1916 году он вернулся в Россию и тогда же вступил в масонскую ложу «Астрея», оставаясь с тех пор до самой смерти в радах «вольных каменщиков».

Когда произошла Октябрьская революция, Навашина чуть было не расстреляли. Как позднее рассказывал он сам, в связи с покушением 30 августа 1918 года на Ленина, совершенного Ф. Каплан, его арестовала ВЧК. Однако после того, как он пообещал чекистам «чудодейственные» планы экономического и финансового возрождения России, его под честное слово отпустили домой. И тогда он во избежание неминуемого расстрела немедленно бежал в Стокгольм. Но весной 1921 года Навашин неожиданно возвратился в Советскую Россию, где при содействии Л. Красина начал работать в наркомате внешней торговли. А затем после короткой командировки за границу его назначают директором Промбанка, которым он руководит в течение трех лет.

В начале 20-х годов Навашин был направлен в командировку в Париж. Официально он занимал должность технического советника торгпредства СССР и вице-директора (а позднее и директора) советского банка «Банк де Пэи дю Нор» на авеню де л’Опера, через который шла вся франко-советская торговля. Но кроме того, он являлся информатором ИНО ОГПУ и, как сейчас говорят, «агентом влияния». Вот что, например, пишет об этом в своих мемуарах Г. Беседовский:

«Помимо секретных сотрудников он (сотрудник парижской резидентуры ИНО ОГПУ Янович, он же 3. Волович — авт.) пользовался услугами некоторых чиновников торгпредства и банка, по роду своей деятельности встречавшихся с разными французскими политическими деятелями. Эти чиновники, под страхом увольнения, обязаны были представлять ему подробнейшие сообщения в письменной форме обо всех своих разговорах с иностранцами. Среди лиц, писавших такие сообщения, был и директор советского банка в Париже Навашин»[150].

Надо отметить, что Навашин был достаточно ценным «агентом влияния», особенно в области экономики и финансов. Приехав в Париж, он на короткое время вернулся в масонскую ложу «Астрея», в которой состоял в России в 1916–1917 годах, однако затем перешел во французе кую ложу. Так что неудивительно, что вскоре у него завязались громадные связи во французских деловых и политических кругах. Среди его ближайших друзей были не только масоны Великого Востока и видные банкиры, но и министры и сенаторы Франции, например, министр путей сообщения Анатоль де Монзи, благодаря которому он вошел в местную ложу. При этом вокруг Навашина, по словам де Монзи, крутились десятки дельцов, занимавшихся учетом советских векселей на крайне выгодных для них условиях, поскольку в те годы советские векселя не учитывались в Банк де Франс. Не забывал Навашин и о научной деятельности, и, живя в Париже, выпустил две книги по политэкономии на французском языке, а также периодически публиковал статьи во французских журналах.

Но после бегства Г. Беседовского о связях Навашина с ОГПУ стало известно в эмигрантских кругах. А неутомимый разоблачитель советских провокаторов В. Бурцев в 1930 году на страницах газеты «Общее дело» открыто обвинил его в сотрудничестве с Москвой. После этой публикации состоялась личная встреча Навашина с Бурцевым, во время которой Навашин, якобы, не отрицал преступления сталинского режима и даже согласился с тем, что похищение генерала Кутепова — дело рук агентов ОГПУ. Но подобные акции он, по словам Бурцева, «находил неизбежными в условиях тогдашней русской жизни и говорил, что это только и позволяет большевикам спасать Россию». «О себе он говорил как о небольшевике, — пишет далее Бурцев, — но что он ради России должен поддерживать большевиков… Особенно он возражал мне, когда я называл его помощником чекистов»[151].

Интересное описание деятельности Навашина во Франции было дано после его убийства и в статье «Таинственный Навашин», опубликованной в эмигрантской газете «Меч» от 13 марта 1937 года:

«В 1922 году мы застаем Навашина уже в Париже, в качестве агента „КРО“ — отдел экономической и финансовой разведки Чека. Начальником этого отдела был Артузов. Навашин за свою работу в Париже получал хорошее вознаграждение — около 800 долларов в месяц. Деньги он получал через небезызвестное общество „Аркос“, во главе которого стоял Скобелев, бывший министр временного правительства Керенского. Сам Скобелев был назначен на свой пост благодаря влиянию Навашина. В это время финансовой работой большевиков за границей заведовал Красин. Общество „Аркос“ служило ширмой для коммерческой работы большевиков во Франции, где в 1923 году они не могли еще выступать открыто.

Задачей Навашина было устройство коммерческих дел и примирение левых французских кругов с большевиками. В обоих отношениях Навашин преуспевал. Участие СССР в известных Лионских ярмарках началось благодаря его стараниям. Он же добился расширения франко-советского товарообмена.

Политическая работа Навашина сводилась к пропаганде в масонских кругах. Навашин был видным масоном. В это время масонство в СССР подвергалось сильному преследованию. В 1924 году, когда во Франции пришел к власти левый картель, Навашин процветал. Он вращался в правительственных кругах. Масонам он обещал, что в СССР их деятельность снова будет разрешена. Чека согласилась на это, желая поднять авторитет Навашина во французских кругах. Видные масоны в СССР были выпущены из тюрьмы. Ложи в Москве и Ленинграде были восстановлены. Но одновременно эти ложи были взяты под пристальное наблюдение Чека. Специальный отдел Чека под руководством Пивоварова проводил это наблюдение.

Когда советские масонские ложи в Москве и Ленинграде хотели восстановить связь с ложей „Великого Востока“ во Франции, то эта связь осуществлялась через двух доверенных курьеров — Окурко и Богуна, — оба агенты Чека. Эти люди втерлись в масонскую организацию через посредство „брата Навашина“. Таким образом, Пивоваров и его высшее начальство, Дзержинский, были в курсе дел не только русских, но и французских масонов»[152].

Деятельностью Навашина во Франции интересовались не только русские эмигранты, но и, весьма вероятно, представители западных, в том числе британских, спецслужб. Прямых доказательств тому нет, но в цитируемой выше статье «Таинственный Навашин» по этому поводу говорится следующее:

«Таким образом, Навашин успешно вел в Париже свою работу, что в конце концов обратило внимание могущественной и деятельной английской контрразведывательной организации, известной под именем „Интеллидженс Сервис“. Эта организация постановила привлечь Навашина к сотрудничеству. Тут, по-видимому, были пущены в ход сразу две пружины. Во-первых, Навашин имел какие-то связи с „Интеллидженс Сервис“ еще во время великой войны в России, где эта организация работала очень энергично, и роль ее была довольно двусмысленной. Навашин сохранил связь с этой организацией и впоследствии, в первое время революции. Таким образом, Навашин был, вероятно, в ее руках. С другой стороны, „Интеллидженс Сервис“ решило воздействовать на громадное честолюбие Навашина, который мечтал о политической роли. Перед ним раскрыли самые радужные перспективы, если он согласится работать на постепенное „примирение большевиков с Западом“.

Тем крупным агентом английской организации, которому было поручено привлечь Навашина, был бывший офицер английской армии Виктор Лич. По поручению своей организации, он вел ожесточенную борьбу с большевиками в первые годы революции. Он последовательно участвовал в попытках переворота — латыша Берзина, в восстаниях в Ярославле, Самаре, Казани, Пензе. Он помогал в организации и снабжении антибольшевиков деньгами. Он принимал деятельное участие в работе „Центрокаспа“ — якобы независимого правительства, обосновавшегося при английской поддержке в Баку. Все эти попытки провалились. Теперь он явился к Навашину в Париже, переговорил с ним, и, после некоторых колебаний, Навашин согласился сотрудничать с „Интеллидженс Сервис“ — все в той же экономической области. Он должен был снабжать английскую разведку данными об экономике СССР…

Навашин стал агентом английской разведки „№ 178“. Он продолжал свою работу, систематизируя для англичан сведения об экономике СССР и ведя пропаганду во французских кругах. В скором времени Навашин был вызван в Берлин, в советское полпредство. Его хотел видеть крупный чекист-ревизор Гольденштейн, приехавший за границу, чтобы наводить порядки среди агентов. Но сам Гольденштейн не стал разговаривать с Навашиным, а сдал его на руки одному из своих помощников Миронову. От этого последнего Навашин узнал, что ему нужно выехать в Москву. Навашина пожелали видеть стоявшие в то время у власти Ягода и Трилиссер.

Навашин опасался ехать в Москву. Он испросил разрешение предварительно закончить некоторые дела в Париже, что ему было позволено. Тут Навашин встретился с Личем и сообщил ему о вызове в Москву. „Интеллидженс Сервис“ дало Навашину крупные деньги (5000 фунтов) и указало, что в СССР он должен войти в связь с двумя агентами английской разведки — Василием Шпиреном и Андреем Чернухиным, из которых последний был служащим Наркомвнешторга. Навашин поехал в Москву».

Впрочем, в Москве Навашин долго не задержался, и вскоре вернулся во Францию. Но оба английских агента, Шпирен и Чернухин, были расстреляны ГПУ (в 1928 и в 1929 году). Разумеется, эта поездка в Москву не была для Навашина единственной — за время работы в Париже он неоднократно бывал в СССР по служебным надобностям. Однако в 1931 году, когда ему предложили вернуться в Москву и занять высокий пост в одном из комиссариатов, он вдруг решил остаться во Франции. Впрочем, невозвращенцем он стал без лишнего шума, уволился из банка и ушел в частную жизнь.

Но при этом материальное положение Навашина не изменилось. Он по-прежнему жил в особняке, который обходился ему около 20 тысяч франков в год, бывал на приемах у государственных деятелей Франции, принимал их у себя, держал двух секретарш и по утрам ходил гулять в Булонский лес с двумя породистыми собаками. Что до его политических пристрастий, то тут есть смысл вновь процитировать Бурцева:

«Как ни был Навашин близок к большевикам, он после 1930 г., несмотря на их вызов, ехать в Россию не решился, и с партией большевиков формально порвал. Но по существу он все время продолжал поддерживать связи если не с центральными организациями, где господствовал Сталин, то с теми оппозиционными течениями, где организаторами были Пятаков, Раковский и другие»[153].

О том, что Бурцев близок к истине, говорят несколько фактов. Во-первых, Навашин был близким другом Семена Борисовича Членова, который еще до революции состоял в подпольной социал-демократической организации, объединяющей воспитанников средних учебных заведений Москвы и курировал ее по указанию Н. Бухарина и Г. Сокольникова, тогда членов Московского комитета РСДРП(б). После революции Членов работал в наркомате внешней торговли, а в 20-х годах находился во Франции в качестве юрисконсульта советского полпредства в Париже. Вернувшись в СССР, он стал в НКВТ главным юрисконсультом, а в 1936 году был арестован НКВД. Следователи планировали пустить его в качестве одного из фигурантов по делу, «параллельного антисоветского центра» вместе с Пятаковым и Радеком, но Сталин по только ему известным причинам вычеркнул его фамилию из списка обвиняемых и заменил другой. Во-вторых, когда 23 января 1937 года в Москве начался процесс над Пятаковым, Радеком, Сокольнковым, Серебряковым и другими (т. н. «процесс семнадцати»), где многие подсудимые были друзьями Навашина, он публично высказал несогласие с предъявленными им обвинениями, отстаивая тем самым репутацию старых большевиков и обличая террор, развязанный Сталиным. И в-третьих, после публикации материалов следственного дела бывшего начальника ИНО А. Артузова не осталось никаких сомнений в том, что Навашин до конца своих дней оставался его наиболее доверенным агентом во Франции. Интересно и то, что убили Навашина через два дня после начала московского процесса — 25 января 1937 года.

О том, как произошло убийство, писали многие французские газеты. Вот, например, что сообщала по этому поводу все та же эмигрантская газета «Меч» от 31 января 1937 года в статье «Загадочное убийство невозвращенца»:

«Д.С. Навашин имел обыкновение каждое утро совершать прогулку в Булонском лесу, вблизи которого он жил.

25 января он, как обыкновенно, в 9 часов утра вышел на прогулку, держа на привязи двух своих собак. На нем был спортивный, элегантный костюм; в руке он держал тяжелую палку с острым железным наконечником, которая, в случае надобности, могла бы послужить и оружием.

В 10 час.30 мин. он прошел мимо молочной фермы и свернул с дороги в лес.

То, что произошло дальше, стало известным из показания единственного свидетеля убийства, счетовода ле Вефа.

— Прогулка моя в лесу, — рассказывает ле Веф, — была прервана начавшим накрапывать дождем. Поджидая автобус, я заметил в нескольких десятках метров, среди кустарника, двух субъектов, которые не то боролись, не то дрались.

Продолжалось это всего несколько секунд. Затем раздалось три выстрела. Один из боровшихся упал на землю, другой бросился бежать в сторону Сюрен, держа в руке револьвер. Судя по тому, как он бежал, этому человеку не больше 25–30 лет. Это человек спортивного вида. Одет он был в серую фуфайку. Пиджака на нем не было…

Я подбежал к месту происшествия. Собаки выли, и мне пришлось отогнать их камнями от тела хозяина. Человек лет пятидесяти лежал, уткнувшись ничком в землю. Правая щека его была изуродована пулей. По-видимому, другая пуля попала в сердце, потому что на груди также быстро показалась кровь. Неизвестный был убит наповал.

Ле Веф дал знать полиции. На убитом не нашли никаких документов. Труп опознала служанка, которую жена Навашина, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, послала на поиски.

Экспертиза, проведенная полицейским врачом, показала, что Навашин был убит кинжалом, напоминающим штык, а не револьверной пулей…

Сходясь во мнении, что убийство совершено на политической почве, газеты высказывают различные предположения. Большинство газет связывают убийство с московским процессом, считая его делом ГПУ, тем более, что на месте убийства найден кусок „Humanite“ (газета французских коммунистов — авт.), выпавший из кармана убийцы. Газеты крайнего левого лагеря стараются перебросить обвинение на Гестапо, указывая на антифашистскую деятельность Навашина».

В Москве откликнулись на убийство Навашина моментально. Уже 27 января все центральные и многие местные советские газеты опубликовали следующее заявление ТАСС:

«По сообщениям агентства ГАВАС 25 января в Булонском лесу в Париже убит невозвращенец, некий Навашин. Все газеты подчеркивают, что убийство совершено на политической почве. Для политической характеристики Навашина важны два момента. „Попюлер“ подчеркивает, что Навашин в последнее время активно разоблачал происки германского фашизма в Румынии и Польше, в странах Северной Европы и высказывает предположение, что убийство Навашина является делом рук гестапо. Газета „Тан“ в свою очередь указывает, что Навашин в свое время был близок с Пятаковым и Сокольниковым — руководителями антисоветского троцкистского центра. Газета „Тан“ добавляет, что имеются основания предположить, что Навашин был хорошо осведомлен о деятельности этого центра. В связи с этим обстоятельством ряд газет отмечают возможность, что Навашин убит троцкистами, опасавшимися разоблачений.

В этой связи особый интерес приобретает более чем подозрительная торопливость, с которой Троцкий и его сын Седов выступают с „опровержениями“, отрицающими их заинтересованность в устранении Навашина. В спешке Троцкий и Седов, очевидно, не успели достаточно согласовать свои „опровержения“, в результате чего между обоими „опровержениями“ имеются серьезные противоречия, на которые указывают парижские газеты, а именно: Седов заявляет, что ни он, ни Троцкий никогда не встречались с Навашиным и не имели с ним никаких отношений. Троцкий же в своем „опровержении“ приводит о Навашине данные, свидетельствующие, что он его хорошо знал».

В ходе следствия по делу об убийстве Навашина, предпринятого Сюрте Женераль, были допрошены десятки людей, начиная с его жены и дочери и кончая министром де Монзи, дававшим показания при закрытых дверях. Для дачи показаний даже был привезен недавний перебежчик, большевик Крюков-Ангарский, порвавший с Москвой в 1930 году и живший теперь под другой фамилией. По его мнению, Навашин «и порвал, и не порвал» с Москвой и, может быть, только делал вид, что протестует против подготовки московских процессов. Примечательно, что родственники Навашина отмечали, что движущим стимулом его жизни была «жажда политических и коммерческих авантюр», что он был тесно связан с М. Литвиновым и полностью отрицали как советские версии убийства Навашина (гестапо и троцкистами), так и западные (органами НКВД). При этом они заявили, что убийство скорее всего уголовное, а версию о причастности НКВД отметали по причине того, что «стилет — чисто европейское орудие убийства», а «закат Литвинова еще не стал свершившимся фактом».

Впрочем, следствие не дало никаких результатов. Убийца, якобы молодой блондин в спортивном пальто, которого издали видел единственный свидетель — счетовод ле Веф — так никогда и не был найден.

Несмотря на тщательную проверку банковского счета и записных книжек Навашина, ни один след не привел к аресту убийцы. В результате дело было закрыто. И только сейчас появилась возможность назвать его имя, мало известное даже в компетентных кругах — Пантелеймон Тахчианов. Нам оно стало известно благодаря ныне покойному высокопоставленному сотруднику КГБ, который поведал о многих интересных деталях его биографии.

Пантелеймон Иванович Тахчианов родился 20 сентября 1906 года в селе Веришам Соганлунского участка бывшей Карской области (ныне территория Турции) в безземельной крестьянской семье, глава которой арендовал казенный участок. В семь лет он пошел в сельскую школу, где проучился четыре года, помогая летом отцу в небольшом хозяйстве. В 1918 году, когда русские войска вынуждены были оставить Карскую область, семья Тахчиановых бежала в Россию и обосновалась в Крыму, сначала в Феодосии, а затем в деревне Товмай Перекопского уезда Таврической губернии. Там с августа молодой Тахчианов работа батраком у местных немцев-колонистов. Но когда в 1921 году в Крыму начался голод, он уехал в Джанкой, а затем в Симферополь, где в июне стал стрелком части особого назначения по борьбе с бандитизмом. После расформирования части в январе 1922 года Тахчианов некоторое время состоял на бирже труда в Симферополе, а с сентября 1922 года работал на частном кожевенном предприятии «Крымкожтрест», а потом башмачником в кустарной обувной мастерской.

Однако поскольку Тахчианов с 1925 года был членом ВЛКСМ, решением Крымского обкома ВКП(б) его в октябре 1926 года послали на учебу в Крымскую областную совпартшколу. А сразу после окончания школы в июне 1928 года кандидат в члены ВКП(б) Тахчианов был направлен на работу в органы ГПУ Крыма, где он последовательно занимал следующие должности: штатный практикант ГПУ Крыма в Симферополе (1928–1929 гг.), помощник оперуполномоченного и контролер Феодосийской пограничной комендатуры в Феодосии и Симферополе (1929–1930 гг.), уполномоченный особого отдела 8-го полка 3-й Крымской дивизии (1930–1931 гг.), уполномоченный КРО и ИНО ГПУ Крыма в Симферополе (1931–1932 гг.). В это же время отличавшийся поразительными способностями к языкам Тахчианов продолжил свое образование и в 1931 году окончил вечернюю среднюю школу в Симферополе. А за два года до этого его приняли в члены ВКП(б).

В сентябре 1932 года в жизни 26-летнего чекиста Тахчианова произошел крутой перелом. Как владеющего турецким, греческим и французским языками.(позднее он овладел еще и английским, итальянским и немецким) и хорошо показавшего себя на последней должности, его вызвали в Москву и зачислили в особый резерв ИНО ОГПУ, после чего он приступил к подготовке к длительной командировке в качестве разведчика-нелегала. Осваивая специальные дисциплины, Тахчианов одновременно учился в московском Институте востоковедения им. Нариманова, который окончил в сентябре 1933 года. Тогда же он был выведен из особого резерва и направлен за границу. Как начиналась нелегальная деятельность Тахчианова — неизвестно, но в 1936 году он с документами турка-эмигранта оказывается во Франции, с которой, главным образом, и была связана его работа в довоенные годы. Убийство Навашина было не единственной проведенной им ликвидацией, но об этом будет рассказано позже.

Если кто убил Навашина теперь установлено, то о причинах его неожиданной ликвидации можно только догадываться. Вряд ли это было связано с его выступлениями по поводу очередного московского процесса. Также маловероятно, что его ликвидировали за контакты с британской разведкой, хотя сотрудник СИС Виктор Лич, якобы завербовавший Навашина, незадолго до этого сам был убит в Монте-Карло при загадочных обстоятельствах. Скорее всего, убийство Навашина стало очередным шагом в раскручивании маховика репрессий против оппозиции, и прежде всего троцкистов. Навашин же, согласно имеющимся сведениям, некоторое время был банкиром Троцкого, так как с 1930 года все средства, поступавшие в распоряжение Троцкого со всего света и даже из СССР, посылались в Париж на имя Навашина. И тут уместно напомнить, что приказ ликвидировать Троцкого Сталин отдал после февральско-мартовского, 1937 года, пленума ЦК ВКП(б), и тогда же началась масштабная охота на троцкистов по всему миру, прежде всего во Франции и Испании.

И еще. Покровители Навашина в НКВД к началу 1937 года находились в опале. Так, бывший начальник ИНО А. Артузов 11 января 1937 года был освобожден от должности зам. начальника Разведупра РККА и назначен научным сотрудником 8-го отдела ГУГБ НКВД. А 13 мая он был арестован как активный участник «антисоветского заговора в НКВД» и 21 августа расстрелян. То же можно сказать и о Г. Бокие, начальнике спецотдела при ГУГБ НКВД. Согласно утверждению его зятя Л. Разгона, он впал в немилость у Сталина после назначения Н. Ежова главой НКВД в октябре 1936 года. А уже 7 июня 1937 года Бокия вызвали в кабинет Ежова, где и арестовали. На следствии, которое было поручено полуграмотному следователю Али Кутебарову, он «признался», что является троцкистом, членом контрреволюционной масонской организации «Единое трудовое братство», руководителем антисоветского спиритического кружка, а также в шпионаже в пользу Англии. 15 ноября 1937 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Бокия к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение.

Исчезновение Джульет Пойнтц

Дмитрий Навашин стал одной из первых жертв начавшегося в 1937 году уничтожения находящихся за границей представителей оппозиции (прежде всего троцкистов) и тех, кто так или иначе был с ними связан. Тогда же началась чистка зарубежного аппарата советских спецслужб и его агентуры. При этом ликвидации подлежали не те, кто совершал ошибки, пусть даже и приведшие к серьезным провалам, а усомнившиеся в правильности советской политики и грозившие публично выступить с разоблачениями шпионской деятельности СССР. Весьма характерной в этом плане была судьба агента Разведупра американки Джульет Пойнтц.

Джульет Стюарт Пойнтц родилась 25 ноября 1886 года в Омахе, штат Небраска, в семье ирландских католиков, глава которой работал адвокатом. В 19 лет Пойнтц покинула родительский дом и отправилась в Нью-Йорк, где закончила Бернард-колледж Колумбийского университета и получила звание магистра искусств. Свое образование она продолжила в Англии в Оксфордском университете и в Лондонской школе экономики, куда была приглашена Генеральной федерацией женских клубов.

Будучи сторонником модных в то время на Западе левых взглядов, Пойнтц после возвращения в США в 1909 году вступила в Социалистическую партию. Обосновавшись в Нью-Йорке, она в 1908-10 годах работала в эмиграционной комиссии США, а затем в Американской ассоциации по трудовому законодательству и в Бюро трудовых исследований школы Рэнда, директором которой была в 1914-15 годах. В 1915-19 годах она занимала пост председателя международного профсоюза портних и по совместительству преподавала в Колумбийском университете. В 1913 году Пойнтц вышла замуж за доктора Фредерика Франца Людвига Глезера, атташе германского консульства в Нью-Йорке.

Это было довольно странное замужество, учитывая радикальные социалистические взгляды Пойнтц. Недаром по этому поводу в западной литературе встречается совершенно анекдотическая версия, по которой Пойнтц вышла замуж за немецкого дипломата с целью шпионить за немецкой деятельностью в США и передавать эту информацию русским большевикам.

Несмотря на то, что она была левой социалисткой, Пойнтц в 1919 году после образования Коммунистической партии США вступила в ее ряды и почти сразу же выдвинулась в число партийных лидеров. Однако вскоре она подверглась критике за свои связи с одним из партийных оппозиционеров Людвигом Лоре. Лоре был исключен из КП США и некоторое время работал на ИНО ОГПУ, пока его не уличили в том что он сам фабриковал свои донесения. Впрочем, сама Пойнтц избежала исключения из партии вместе с Лоре. Более того, она продолжала занимать видные посты в КП США, была директором Нью-Йоркской рабочей школы, руководила женским отделом партии и некоторое время являлась секретарем американской секции МОПР. А на рубеже 30-х годов Пойнтц даже была членом Женского секретариата Профинтерна, то есть поднялась уже до международного уровня в коммунистическом движении. В этот же период она баллотировалась от КП США на должность Генерального прокурора штата Нью-Йорк, являлась организатором «Общества дружбы с СССР» и коммунистического профсоюза Лиги «Единство» в США.

Однако в начале 30-х годов в связи с прекращающимися дрязгами внутри Компартии США над Пойнтц вновь нависла угроза исключения. Тогда же (очевидно, в 1934 году) советская разведка сделала ей предложение выйти из партии и переключиться на работу в пользу Разведупра РККА. Впрочем, по некоторым данным, Пойнтц и до этого предложения выполняла отдельные задания советских спецслужб в Европе и Китае. Так или иначе, но в 1934 году, после инструктажа в Москве, она вернулась в Америку и с огромной энергией и энтузиазмом приступила к работе, о которой Д. Даллин пишет следующее:

«По возвращении в Соединенные Штаты она приобрела себе комфортабельный дом в Нью-Йорке, и ее первой задачей была вербовка новых агентов. Она принимала высокопоставленных людей, приезжающих из Москвы, предлагала им кандидатов, устраивала встречи[154]. Разного рода контакты, ленчи, обеды в роскошных ресторанах — все это со стороны выглядело очень захватывающе, а по существу оказалось скучным делом.

Прошло немного времени, и Джульет Пойнтц со своим коммунистическим опытом, приобретенным как дома, так и в России, начала испытывать колебания в своей вере. Ее сомнения усилились, когда она узнала о судьбах уклонистов в России и о судебных процессах над „предателями“. К концу 1936 года она полностью разочаровалась и начала писать книгу мемуаров. Этот факт не остался в секрете от ее друзей и руководителей»[155].

Одним из тех, кому Пойнтц в начале 1937 года сообщила о своем решении, был ее старый друг Карло Треска, человек, заслуживающий того, чтобы рассказать о нем чуть подробнее. В отличие от многих других своих товарищей — итальянских анархистов, Он прожил сравнительно долгую жизнь. Но назвать эту жизнь спокойной довольно трудно: достаточно сказать, что Треска за свои 64 года пережил 36 арестов и пять покушений. Родился он в Италии в Абруцци в 1879 году в семье богатого землевладельца, в ранней молодости примкнул к социалистическому движению и уже в 20-летнем возрасте был избран руководителем профсоюза железнодорожников. Вскоре он стал редактором левой газеты «Иль Жерм», а позднее попал в тюрьму за «клевету на общественные порядки» и монархический строй. После освобождения Треска эмигрировал в Швейцарию, где познакомился с Муссолини, в то время еще игравшим большую роль в ИСП, и в конце концов оказался в Соединенных Штатах.

В Америке Треска стал издавать революционные журналы на итальянском языке, и активно сотрудничал с местными социалистами. Но в 1907 году он покинул итальянскую социалистическую федерацию в США, поскольку еще в 1905 году примкнул к организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), где большим влиянием пользовались анархисты. В результате Треска эволюционировал к анархизму и вскоре стал одним из наиболее талантливых публичных деятелей ИРМ. Однако в 1917 году он по не совсем понятным причинам разорвал с ИРМ всякие связи.

Будучи пропагандистом «всеобщего освобождения» трудящихся, борцом за соблюдение прав человека, Треска с симпатией встретил русскую революцию, а в разных левых газетах и журналах начали появляться его статьи, в которых он с воодушевлением писал о происходящих в СССР колоссальных изменениях. Принимал он участие и в многочисленных кампаниях солидарности со страной Советов. А вот новость об установлении в Италии фашистского режима Треска воспринял болезненно. Из итальянских журналистов, проживавших в 20-е годы в США, он был, пожалуй, одной из наиболее талантливых фигур, вставших на путь идеологической борьбы с режимом Муссолини. В результате при участии агентов итальянских спецслужб и консула Италии в Нью-Йорке в 1923 году против Трески было возбуждено уголовное дело, а суд первой инстанции приговорил анархиста к году и шести месяцам тюремного заключения. Но и после тюрьмы Треска не прекратил участия в антифашистском движении. А в 1923 году произошла первая встреча Трески с молодым итальянским коммунистом Витторио Видали. Несмотря на принадлежность к разным течениям рабочего движения, они вскоре стали друзьями, и Треска не раз помогал Видали ценными советами. Поскольку Видали еще не раз будет упомянут на страницах этой книги, то о нем следует рассказать более подробно.

Витторио Видали, также известный как Энеас Сорменти, Артуро Сорменти, Карлос Хорхе Контрерас, команданте Карлос, родился 17 сентября 1900 года в Муджии, недалеко от Триеста, в семье рабочего-механика. После окончания начальной школы он сначала проучился четыре года в техникуме, а затем в академии коммерции в Триесте, по окончанию которой получил диплом бухгалтера. В ноябре 1916 года Видали вступил в Федерацию молодых социалистов Триеста, а когда Италия аннексировала Триест, целиком посвятил себя политической деятельности. В 1918 году он был избран в ЦК ФСМ, где примкнул к левой фракции во главе с Бордигой, а в 1921 году после конгресса в Ливорно и образования Коммунистической партии Италии, вступил в ее ряды и стал одним из активистов. Вскоре он уже играл руководящую роль в Федерации молодых коммунистов, был членом исполнительного комитета ИКП в Триесте и активным борцом против фашизма.

Следует отметить, что в этот период Видали неоднократно задерживался полицией. Первый арест имел место в 1917 году. Впоследствии его арестовывали каждый год, а в 1921 году — даже дважды: первый раз в феврале, во второй — после 1-го мая. После этого ареста он был приговорен к четырем месяцам заключения и к экспатриации.

Выйдя на свободу, Видали нелегально перебрался в Австрию, затем в Чехословакию и Германию, там был задержан, изгнан из страны, и вновь нелегально вернулся в Италию, где продолжил антифашистскую деятельность и участвовал в столкновениях с фашистами. В частности, 22 июня 1922 года он был ранен во время сквадристского выступления в Алессандрии, куда его направили для организации отпора фашистам. Очередной его арест произошел после марша протеста в Риме. Когда же в феврале 1923 года он вышел из тюрьмы, то под давлением властей был вынужден нелегально эмигрировать в США.

В Америке Видали очень скоро стал секретарем итальянского отделения американской компартии, основателем и директором газеты «Трудящийся», а в 1926 году он избирается секретарем антифашистского альянса Северной Америки под именем Энеаса Сорменти.

Однако уже 17 октября 1926 года Видали был арестован полицией. Будучи временно оставленным на свободе до середины марта 1927 года, он в июле был выслан из США за незаконное проживание на территории страны.

Тогда Видали перебрался в Мексику, где стал работать под псевдонимом Артуро Сорменти, еще питая надежду тайно вернуться США. В Мексике Видали становится представителем Коминтерна и вступает в ряды мексиканской компартии. В это время его основной задачей было руководство Антиимпериалистической Лигой в странах Латинской Америки. В 1928 году он в составе делегации компартии Мексики участвует как Карлос Хорхе Контрерас в VI конгрессе Коминтерна.

В 1929 году имя Видали всплыло в связи с гибелью кубинского коммуниста Хулио Антонио Мелья, исключенного из компартии за контакты с левой оппозицией и убитого на улице Мехико женой Видали коммунисткой Тиной Модотти, с которой он познакомился в Мехико, где она работала фотографом. Вечером 10 января 1929 года Мелья видели прогуливающимся под руку с Тиной, а через некоторое время он был найден мертвым. Местная пресса назвала этот случай «чисто коммунистической мероприятием», но Тина написала опровержение, обвинив полицию в махинациях, направленных на то, чтобы скрыть следы террористов — агентов кубинского диктатора Мачадо. В итоге убийство было списано на Мачадо, несмотря на то, что некоторые из коммунистов называли в этой связи имя Карлоса Хорхе Контрераса, который якобы имел с Мелья свои счеты.

В 1930 году Видали вместе с Тиной выехал в Москву, где несколько лет под псевдонимом Карлос Контрерас работал в латиноамериканской секции «Международной красной помощи» вместе с Еленой Стасовой. Из СССР он ненадолго выезжал в Испанию, Германию, Францию, Бельгию, Австрию и в скандинавские страны, пока, наконец, в декабре 1934 года его не направили в Испанию помощником эмиссара Коминтерна Витторио Кодовильи.

Что касается Трески, то его разрыв со сталинистами произошел в середине 30-х годов. В 1934 году он жестко осудил «штрейкбрехерскую» позицию сторонников Москвы, занятую ими во время стачки работников отелей в Нью-Йорке, руководство которой принадлежало троцкистским активистам. Не являясь сторонником Троцкого, Треска твердо выступил против его шельмования сталинистами, порвал связи с американской компартией и в 1936 году вошел в «Комитет защиты Льва Троцкого».

Вот этому человеку Пойнтц и сообщила, что разочаровалась в СССР и решила отойти от шпионской деятельности, а также о том, что напишет мемуары, в которых расскажет все, что знает о неприглядных сторонах международного коммунистического движения. Однако 3 июня 1937 года, вскоре после разговора с Треской, она исчезла из своей нью-йоркской квартиры. Несколько позднее Пойнтц якобы видели возле ее апартаментов на Манхеттене в Американской женской ассоциации, после чего она пропала окончательно. Об исчезновении Пойнтц объявил ее поверенный Элис Либерман, который заявил, что проник в занимаемую ей квартиру, где обнаружил нетронутую одежду и ценные вещи. Нетронутым оставался и банковский счет Пойнтц на 10 тысяч долларов (позднее, в 1944 году, когда она была официально признана умершей, деньги были переданы ее сестре Юлели Пойнтц).

Нью-Йоркская секция службы поиска пропавших людей искала Джульет Пойнтц длительное время, в том числе официально обращаясь в коммунистические ячейки, штаб-квартиру партии и в партийные газеты. Однако никаких следов Пойнтц обнаружено не было. В это время Треска также развернул широкую кампанию поисков Пойнтц. Он обращался в различные американские газеты, но также без всякого успеха. Тогда 7 февраля 1938 года Треска провел первую пресс-конференцию, во время которой познакомил присутствующих с известными ему фактами. Он связал исчезновение Пойнтц с делом супругов Робинсонов-Рубинсов — советских агентов, в 1937 году отозванных из США в СССР и там репрессированных. Треска также отметил, что муж Пойнтц доктор Глезер, умерший в 1933 году, работал в немецком консульстве в Нью-Йорке. Кроме того, Треска обратился в официальные органы и попросил Верховного Федерального судью засвидетельствовать исчезновение Пойнтц. Во время приема он повторил свои обвинения:

«Джульет Стюарт Пойнтц захвачена советскими спецслужбами и вывезена в СССР, так как слишком много знала»[156].

В ответ в декабре 1937 года руководитель пресс-службы КП США Адамсон и член Политбюро Хатавей сделали официальные заявления о том, что в компартии ничего не знают о судьбе Пойнтц, которая покинула ее ряды в 1934 году. А центральный орган партии газета «Дейли Уокер» обвинил Треску в том, что он выдумал историю с исчезнувшей американской гражданкой: Однако Треска продолжал свою кампанию, заявив, что к похищению Пойнтц причастны два советских шпиона — Шахно Эпштейн и уже упоминавшийся в связи с убийством Г. Виссингера Джордж Минк.

Эпштейн Александр (Шахно) Борисович родился в 1883 году в Литве в семье раввина. В 1903 году он вступил в Бунд и участвовал в революционной деятельности, за что был арестован. В 1906 году он бежал из России и поселился сначала в Австрии, а потом в Швейцарии. В 1909-17 годах Эпштейн жил в США и активно печатался в еврейской социалистической печати. В 1917 году после Февральской революции он вернулся в Россию, стал одним из активистов Бунда, а в 1919 году вступил в РКП(б). С 1921 по 1929 год Эпштейн находился в США, где принимал самое деятельное участие в еврейском коммунистическом движении. По возвращении в СССР он работал редактором в различных еврейских и русских изданиях, а в 30-е годы его вновь направили за рубеж, на этот раз с секретными заданиями, в том числе по линии разведки. В дальнейшем он занимал пост ответственного секретаря Еврейского антифашистского комитета и умер 21 июля 1945 года. По версии Трески Шахно работал на ОГПУ с 1930 года, являлся любовником Пойнтц и вовлек ее в шпионскую деятельность. Их видели вместе в Нью-Йорке в конце мая 1937 года, а кроме того, он также якобы сопровождал Джульет во время ее встречи с Треской. 11 августа 1937 года Эпштейн покинул Америку на корабле «Королева Мэри» и вернулся в СССР.

Второго шпиона, Джорджа Минка, Треска считал непосредственным убийцей или, по крайней мере, организатором убийства Пойнтц. Минк (он же Сорменти и Джордж Хирш) родился в России, но потом эмигрировал в США и работал водителем такси в Филадельфии. После 1917 года по рекомендации своего родственника С. Лозовского он, никогда не имевший ничего общего с морским делом, становится председателем американского отделения Союза моряков и транспортных рабочих (прокоммунистический профсоюз, тесно связанный с советской разведкой — авт.). Все, знавшие его в этот период, отзывались о нем как о высокомерном, жестоком и хвастливом человеке. С 1930 года Минк в основном жил в Москве и официально работал в Профинтерне, периодически выезжая за границу, в том числе и в Германию. Но на самом деле он являлся агентом Разведупра РККА.

В 1934 году Минка направили в Копенгаген, где его летом следующего года арестовала полиция за попытку изнасилования горничной в отеле. Во время ареста при нем нашли шифры, адреса конспиративных квартир и фальшивые паспорта. В ходе расследования полиция также арестовала Леона Джозефсона, американского коммуниста и агента Разведупра, и еще несколько человек, связанных с советской разведкой. Всем им было предъявлено обвинение в шпионаже, подготовке покушения на Гитлера и связях с компартией Германии. Минк получил 18 месяцев тюремного заключения, однако уже через год вернулся в СССР. В Москве ему пришлось давать объяснения по поводу этого колоссального провала, но он сумел вывернуться, заявив, что его подставила горничная, агент гестапо, которая и выдала всю агентурную сеть датским и немецким властям.

Объяснения Минка были приняты. А в ноябре 1936 года его якобы видели в Москве в компании Джульет Пойнтц. Позднее он участвовал в гражданской войне в Испании и в 1937 году, возможно, входил в барселонскую оперативную группу НКВД и участвовал в ряде ликвидаций в американской интербригаде им. Линкольна. Вот что говорится по этому поводу у Д. Даллина:

«В 1937 году его послали в Испанию вести наблюдение за бригадой Линкольна. „Я встретил Джорджа Минка, — писал Листон Лук, бывший коммунистический издатель, — он хвастался своим участием в создании испанской разведки и предлагал мне следить за ненадежными добровольцами, например, такими, как члены Британской независимой трудовой партии и Американской социалистической партии“. Вильям Маккуистион, близкий друг Минка до 1936 года, рассказывал после, что присутствовал при том, как два человека из ГБ, Джордж Минк и Тони Дельмайо, убили двух членов бригады, потому что те задумали сбежать из Испании или были замечены в уклонизме — свидетели не могли точно сказать»[157].

В том, как закончилась жизнь Минка, существовало несколько версий. По одной Минк был отозван из Испании и расстрелян в СССР. А по другой, высказанной главой ФБР Эдгаром Гувером в октябре 1940 года, еще до покушения на Троцкого в мае 1940 года Минк был убит группой троцкистом во главе с секретарем Троцкого Джозефом Хансеном, а его труп был сброшен в кратер вулкана. Утверждают также, что фотография Минка была направлена Троцкому в Койокан, где в апреле 1938 года его опознал на улице один мексиканский троцкист.

Однако на самом деле Минк погиб в 1938 году во время войны в Испании. В списке погибших советских добровольцев по этому поводу говорится:

«МИНК Джордис Самойлович, чл. ВКП(б), 1899 г. р., г. Житомир. Дата, место и обстоятельства его гибели в Испании неизвестны»[158].

Что же касается обвинений Трески по поводу похищения Пойнтц, то никаких конкретных доказательств в пользу своей версии он не привел, и об истории с исчезновением американки вскоре наверняка забыли, если бы не ее неожиданное продолжение. 11 января 1943 года двое неизвестных застрелили самого Треску в тот момент, когда он выходил из редакции своей газеты «Иль Мартелло», а затем скрылись на автомобиле с места преступления. Это убийство так и осталось нераскрытым, и существуют по крайней мере три версии случившегося.

По первой из них убийство было делом рук мафии. Считалось, что в нем замешан местный криминальный «авторитет» Кармине Галанте, а известный гангстер «Лакки» Лучано даже заявил, что может опознать убийц. Вторая версия приписывает убийство Трески итальянским фашистам, которым он чрезвычайно досаждал своей неуемной активностью. По третьей версии убийство Трески — дело рук НКВД. Ему, якобы, не могли простить участия в «Комитете в защиту Льва Троцкого» и членства в комиссии Дьюи, разоблачений Шахно Эпштейна и Джорджа Минка, а также многолетней кампании по поводу пропавших супругов Робинсонов-Рубинсов и Джульет Стюарт Пойнтц.

Последняя версия кажется наиболее вероятной, поскольку в конце 1930-х — начале 1940-х годов наиболее резко Треска критиковал именно Коминтерн и советские спецслужбы. С началом Второй мировой войны, не переставая осуждать сталинизм, Треска в то же время заявил, что сейчас главным противником для всех прогрессивных сил является именно фашизм. Он основал так называемое «общество Мадзини», членами которого стали сотни проживающих в Соединенных Штатах итальянских рабочих и демократических активистов, как правило, беспартийных противников фашизма и монархии. Деятельность «общества Мадзини» во многом противоречила интересам компартии Италии, лидеры которой, таким образом, тоже имели заинтересованность в устранении непокладистого Трески. Недаром в 1938 году Пьетро Аллегро, член итальянской национальной комиссии американской коммунистической партии, написал работу «Моральное самоубийство Карло Трески», в которой утверждал, что долг последнего — положить конец своей гнусной деятельности как подлинного врага антифашистов. А та же итальянская национальная комиссия в свою очередь в газете «Рабочее единство» от 28 февраля 1938 года писала, что нужно дать понять Треске, что полицейские доносчики отныне будут преследоваться политическим рабочим движением.

В материалах следствия часто встречается имя человека, который обвинялся в убийстве Трески — его бывший друг Витторио Видали. К моменту своей гибели Треска уже давно порвал с ним всякие отношения. А правоверный сталинист не мог поддерживать добрые связи с анархистом, гневно осуждавшим политику Коминтерна. Более того, в номере «Иль Мартелло» от 15 мая 1942 года Треска посвятил целую страницу разоблачению Видали как «главаря шпионов, похитителей и убийц» и высказал предположение, что тот имеет отношение к гибели Троцкого. А за несколько недель до смерти Треска, узнав, что Видали находится в Нью-Йорке, сообщил своим друзьям: «В его присутствии я чувствую запах смерти. Я спрашиваю себя, кто будет следующей жертвой»[159].

В недавно изданной книге Э. Ставинского «Зарубины. Семейная резидентура» утверждается, что к исчезновению Пойнтц был причастен известный нелегал ИНО НКВД капитан госбезопасности (впоследствии генерал-майор) В.М. Зарубин. Эти сведения, представленные компетентным автором, несомненно, очень важны[160].


Часть третья БОЛЬШОЙ ТЕРРОР

Испанская мясорубка

Репрессии, имевшие место в СССР в 1937-39 годах, с легкой руки британского исследователя Роберта Конквеста вошли в историю как период «Большого террора». При этом следует отметить, что как работы самого Конквеста, так и многие другие публикации на тему сталинских репрессий содержат искаженные, сильно преувеличенные данные о числе их жертв. Зачастую встречаются совершенно фантастические утверждения о десятках миллионов расстрелянных. Между тем сегодня, после открытия советских архивов, выясняется, что масштабы «большого террора» были гораздо более скромными. Так, с 1921 по 1953 год за «контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления» было осуждено к смертной казни около 800 тыс. человек, свыше 2,6 млн. было приговорено к заключению, 414 тыс. к ссылке и высылке и 216 тыс. к прочим мерам наказания[161].

Не вдаваясь в споры по поводу причин, вызвавших к жизни столь массовые репрессии, отметим, что к концу 30-х годов всякая оппозиция сталинскому режиму внутри СССР была ликвидирована полностью и окончательно. Но если внутри страны режим сумел достигнуть, пусть чисто внешней, консолидации общества, что, в принципе, было необходимо ввиду нарастающей международной напряженности и хронического невыполнения плана советским военно-промышленным комплексом[162], то в рядах международного коммунистического движения дело обстояло совершенно иным образом. Так, несмотря на то, что Сталину во второй половине 30-х годов удалось «навести порядок» в Коминтерне, многие его руководители второго уровня и рядовые члены после известий о репрессиях в СССР покинули его ряды и даже вышли из своих компартий. При этом все они резко критиковали как советский режим, так и лично Сталина, что не могло способствовать укреплению международного авторитета Москвы в глазах мирового рабочего движения. Более того, многие разочаровавшиеся примкнули к Троцкому, а это уже представляло для Коминтерна и ВКП(б) серьезную угрозу.

Сейчас многие исследователи, особенно на Западе, считают, что реальное влияние Троцкого на мировое коммунистическое движение после его высылки из СССР в феврале 1929 года неуклонно падало. Например, Р. Конквест в своей книге «Большой террор» утверждает:

«Троцкий пытался организовать политическое движение в мировом масштабе. Некоторые крайние секты коммунистического направления присоединились к его IV Интернационалу. Но его влияние… было практически равно нулю»[163].

Но на самом деле не все обстояло так просто. Дело в том, что уже к началу 1930-х годов троцкистские группы действовали практически по всему миру. Весьма сильными были троцкистские организации в США, Германии и Италии, причем в последней лидером троцкистов был Пьетро Трессо (Бланки), ранее — секретарь одной из окружных организаций ИКП. Многочисленным было троцкистское движение в Греции, где дело дошло до того, что один из секретарей греческой компартии (КПГ) Панделис Пулиопулос объявил себя сторонником Троцкого. В Испании один из основателей Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ) Андрес Нин был в свое время секретарем Троцкого и во второй половине 30-х годов не раз приглашал его приехать в Каталонию. В Китае троцкистскую оппозицию возглавлял бывший секретарь КПК Чэнь Дусюн, а в Индокитае троцкистская Интернациональная коммунистическая лига (ИКЛ) во главе с Та Ту Тхау стала приобретать такое влияние, что в 1937 году отвечавший за это направление в Коминтерне Жак Дюкло в своей директиве запретил местным компартиям всякое сотрудничество с ней. Не тратил время зря и сам Троцкий, создавший так называемый ГУ Интернационал, учредительный съезд которого открылся 3 сентября 1938 года в Париже. Дальнейшее усиление троцкистов движения грозило расколом в международном коммунистическом движении и поэтому борьба с троцкизмом любыми средствами стала для Москвы реальной необходимостью.

Другой оппозиционной СССР силой оставалась белая эмиграция, и прежде всего РОВС. Его новый председатель генерал Миллер продолжал придерживаться антисоветского курса своего предшественника Кутепова и пытался вести разведывательно-диверсионную деятельность на территории СССР. После прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 году в руководстве РОВС начали циркулировать идеи о том, что «национальные русские элементы могут и, казалось бы, должны встретиться с руководителями германской политики для общих целей обеих сторон»[164]. А в циркуляре РОВС от 2 января 1937 года Миллер прямо писал:

«Мною уже неоднократно указывалось о необходимости всем чинам Русского Обще-Воинского Союза быть основательно осведомленными не только с теорией фашизма (национал-социализма), но и с тем, как на практике применяют эти теории в государственном порядке — в Италии, Германии, Португалии и др. Указывалось мною и на то, что в настоящее время фашизм со всеми его видоизменениями, обусловленными особенностями данных государств, завоевывает все больше и больше последователей и не будет преувеличением сказать, что переживаемая нами эпоха может быть охарактеризована как эпоха борьбы новых, фашистских форм государственного устройства с отжившей формой — парламентарного демократизма. Ввиду изложенного, а также потому, что мы, чины Русского Обще-Воинского Союза, являемся как бы (так в оригинале — авт.) идейными фашистами, ознакомиться с теорией и практикой фашизма для нас обязательно»[165].

Такая позиция руководителей РОВС не могла не вызывать обеспокоенности в Кремле, а значит и борьба с ним не снималась с повестки дня. Как, впрочем, и борьба с другими представителями эмиграции за границей — например, с украинскими националистами, чей новый лидер Е. Коновалец также активно сотрудничал с фашистской Германией. Одной из форм этой борьбы было осуществление за рубежом спецопераций, которые в годы Большого террора проводились с не меньшей интенсивностью, чем раньше.


Как уже было сказано, со второй половины 1930-х годов главным противником Москвы за рубежом кремлевское руководство во главе со Сталиным считало Троцкого и его сторонников Это нашло отражение в постановлении по докладу наркома внутренних дел Н. Ежова на февральско-мартовском, 1937 года, пленуме ЦК ВКП(б), в котором НКВД было указано следующее:

«Обязать Наркомвнудел довести дело разоблачения и разгрома троцкистских и иных агентов до конца, с тем, чтобы подавить малейшее проявление их антисоветской деятельности.

Укрепить кадры ГУГБ, Секретно-политического отдела надежными людьми.

Добиться организации надежной агентуры в стране и за рубежом.

Укрепить кадры разведки»[166].

В НКВД правильно поняли, чего требует Кремль. В результате после пленума началось планомерное уничтожение троцкистов за границей. Первый удар был нанесен по испанским троцкистам, их союзникам и всем другим инакомыслящим антифашистам, попадавшим под ярлык троцкистов и объявленных «троцкистскими агентами фашизма». Этому способствовало то обстоятельство, что в Испании с 1936 года шла гражданская война и сотрудники НКВД находились там вполне официально. Впрочем, имевшие место в Испании события, закончившиеся физическим уничтожением оппозиции промосковскому республиканскому правительству, не следует воспринимать лишь как борьбу с троцкизмом. На самом деле все обстояло гораздо сложнее.

Начать следует с того, что в 20-х годах Испания не была объектом пристального внимания со стороны Москвы. Все изменилось только в 1931 году, после апрельской революции, приведшей к падению монархии. В испанских событиях Москва увидела подтверждение выдвинутого на VI конгрессе III Интернационала тезиса о начале эпохи революций и войн. В связи с этим в Испанию была направлена большая группа представителей Коминтерна под руководством Жюля Эмбер-Дро. С их помощью во главе компартии Испании стал выпускник Международной ленинской школы в Москве Хосе Диас, а численность партии выросла с 800 до 12 000 человек. Но у испанских коммунистов были сильные конкуренты; анархисты в лице Национальной конфедерации труда (НКТ), Испанская социалистическая рабочая партия (ИСРП) и Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ — Partido Obrero de Unificacion Marxista), возглавляемая троцкистом Андресом Нином.

Впрочем, различия в политических программах не помешали образованию в 1935 году Испанского Народного фронта, в который вошли коммунисты, республиканцы, ИСРП и ПОУМ. На выборах 16 февраля 1936 года Народный фронт сумел победить, получив 269 мест в парламенте. Правые партии получили только 157 мест, а партии центра — 48.

По итогам выборов было сформировано республиканское правительство, которое возглавил социалист Ларго Кабальеро. Потерпев поражение на выборах, правые решили взять власть насильственным путем, что привело к вооруженному мятежу генералов Мола и Франко, развязавших в июле 1936 года кровопролитную гражданскую войну. Но если в лагере фашистов царило полное единомыслие и единство, то республиканцев раздирали внутрипартийные противоречия, отрицательно сказывающиеся на ходе военных действий.

Главными виновниками сложившегося положения как в Москве, так и в советских представительствах в Испании считали руководителей ПОУМ, их союзников анархо-синдикалистов, имевших сильные позиции в Каталонии, и прежде всего лидера ПОУМ, видного испанского марксиста Андреса Нина. Фигура Нина настолько интересна, что стоит остановиться на ней более подробно.

Родившийся в 1892 году в Каталонии Андрес Нин, будучи поборником права каталонцев на самоопределение, еще до Первой мировой войны примкнул к социалистическому движению и в 1913 году вступил в соцпартию Испании. С 1918 года он принимал активное участие в деятельности НКТ и в 1920 был избран в состав секретариата Национального комитета НКТ. Но уже на следующий год Нин выехал в Советскую Россию, где стал близким соратником Троцкого и даже вступил в РКП(б). Вскоре он был назначен председателем Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна) и вошел в руководство Коминтерна. Более того, Нин принял советское гражданство, женился на русской девушке и даже был избран депутатом Моссовета. В 20-е годы он неоднократно по линии Коминтерна выезжал на нелегальную работу в Германию и Италию, и тогда же в коммунистической прессе начали часто появляться его статьи, в которых говорилось об актуальных проблемах рабочего движения.

Однако длительное пребывание в СССР привело к тому, что Нин пересмотрел свои прежние идиллические взгляды на советскую действительность и в 1926 году установил контакты с некоторыми представителями оппозиционных Сталину кругов в ВКП(б) (т. н. объединенная левая оппозиция). Позднее Нин писал о том, что уже в то время он остро почувствовал «двойную мораль сталинизма», подмену диктатуры пролетариата диктатурой партаппарата и отход от ленинских принципов в национальной политике. Не принимал он полностью и социально-экономическую политику постнэповского периода. В ходе многочисленных командировок за рубеж Нин установил на личностном уровне хорошие отношения со многими европейскими сторонниками Троцкого.

Есть сведения о том, что находясь в 1926 году во Франции, Нин выполнял, помимо прочего, личные поручения самого Троцкого. Так или иначе, но именно за активные связи с «левой оппозицией» Нин в 1927 году был исключен из ВКП(б), выведен из руководства Профинтерна и Коминтерна и переведен на хозяйственную работу. Тем не менее он не оставил попыток наладить взаимодействие с оппозицией, за что в 1930 году был выслан из СССР за «антисоветскую деятельность».

Вернувшись в Испанию, Нин установил связь с местными троцкистами и примкнул к испанской секции Левой оппозиции. Именно на начало 30-х годов приходятся наиболее интенсивные контакты между Нином и Троцким, также высланным из СССР. Но в 1933 году эти контакты прерываются. Дело в том, что Нин и многие его испанские сторонники осудили тактику энтризма, которую Троцкий проповедовал в первой половине 30-х годов в отношении социал-демократических партий. Нин отказался следовать рекомендациям Троцкого, предлагавшего своим сторонникам в Испании вступить в ИСРП и в ее рядах организовать стойкое марксистское и революционное течение. Большая часть движения «Испанская коммунистическая левая», созданного еще в 1932 году, поддержала Нина в данном вопросе. Многие испанские левые коммунисты также приняли предложение Нина прекратить перманентную конфронтацию с промосковской КПИ и во имя достижения единства рабочего движения вступить в союз и с КПИ, и с ИСРП, сохранив при этом организационную самостоятельность.

После разрыва с Троцким Нин и его коллеги отказались примкнуть к его «Движению за IV Интернационал» и сделали выбор в пользу создания независимой левой, свободной от влияния бюрократизма, сталинизма и социал-реформизма партии. При этом Нин настаивал на том, чтобы в идейном плане новая рабочая партия стояла на твердых марксистских позициях. В итоге осенью 1935 года на базе действующего, главным образом, в Каталонии Рабоче-крестьянского блока и «Испанской коммунистической левой» возникла ПОУМ, а Нин был избран членом Исполкома новой партии. Большая часть последовательных сторонников Троцкого решила примкнуть к Нину, поскольку программа ПОУМ, на их взгляд, была близка к троцкистской идеологии. Однако подписание в 1935 году руководством ПОУМ предвыборного пакта Народного фронта привело к разрыву между последовательными троцкистами и большей частью партии. Троцкий заявил, что Нин и его соратники «предали пролетариат в интересах альянса с буржуазией», после чего его сторонники начали выходить из партии. Но выход троцкистов из ПОУМ не сблизил партию с КПИ — коммунисты в своей прессе называли ПОУМ не иначе, как «врагом Народного фронта» и противником СССР. Возмущало испанских коммунистов и то, что Нин, несмотря на серьезные идейно-политические разногласия с Троцким, публично осудил Московские процессы и даже обратился к правительству Республики с предложением предоставить Троцкому политическое убежище в Испании, конкретно — в Каталонии.

В самом начале гражданской войны путчистами был казнен лидер ПОУМ Хоакин Марин, после чего Нин был избран политическим секретарем партии. А поскольку с первых же дней войны руководство ПОУМ заявило о полной лояльности республиканскому правительству и призвало членов партии вступать добровольцами в вооруженные силы, лидеры ПОУМ получили приглашение принять участие в военно-политических органах республиканцев. Сам Нин по квоте партии в середине 1936 года вошел в Центральный комитет антифашистских милиций Каталонии и активно участвовал в обороне Барселоны, а после образования автономного правительства Каталонии занял в нем пост министра юстиции. На этом важнейшем посту Нин показал себя толковым администратором. При нем в Каталонии успешно боролись с дезертирами и мародерами, милиция помогала властям осуществлять программу революционных преобразований, органы правопорядка неплохо боролись с франкистской агентурой.

Но в то же время Нин и другие лидеры ПОУМ отвергли предложение Коминтерна об укреплении Народного фронта и взяли курс на осуществление социалистической революции, создание рабоче-крестьянского правительства, передачу предприятий рабочим, замену армии милицией, а государственных учреждений — Советами. Кроме того, Нин и его сторонники не раз вступали в открытое противостояние с коммунистами и советскими представителями в Испании, стремящимися установить собственные порядки в Каталонии. А весной 1937 года в поумовской прессе появилось немало материалов, где осторожно, но принципиально подвергалась сомнению дееспособность ИСРП и КПИ, выражалось неприятие процессов бюрократизации республиканской армии и госаппарата. Некоторые из этих публикаций принадлежали перу Нина, который все более жестко полемизировал с социалистами и коммунистами.

В условиях гражданской войны политическая программа ПОУМ и ее конфронтация с коммунистами были теми факторами, которые могли привести к поражению республиканское правительство Испании. Безусловно, это обстоятельство беспокоило как руководство СССР, так и советских представителей в Испании, посылавших в Москву тревожные сообщения. Так, 22 февраля 1937 года представитель НКВД в Испании Александр Орлов («Швед») направил в Центр доклад, в котором говорилось:

«Основная организация ПОУМ находится в Каталонии. Согласно более или менее проверенной информации, в количественном отношении она представляет следующую картину: в Барселоне имеется около 5000 человек и примерно столько же сочувствующих; в Таррагоне — около 2000 человек; в Жероне — около 1000 и примерно 3000 в других городах и населенных пунктах Каталонии. Кроме того, в Барселоне у них имеется отряд в 2000 человек, примерно половина которых вооружены. В течение некоторого времени сотрудничество ПОУМ с федерацией испанских анархистов принимало антисоветскую направленность, которая вызвана последним судом над троцкистами (в СССР — авт.).

Центральный комитет ПОУМ находится в Барселоне, в него входят четыре человека: Нин, Андраде, Усо и Кол»[167].

А 27 февраля в Москву ушло следующее сообщение Орлова:

«Правительство Испании обладает всеми возможностями для победоносной войны. Оно имеет хорошее вооружение, прекрасную авиацию, танки, громадный резерв людей, флот и значительную территорию с базой военной промышленности, достаточной для такой „малой“ войны (заводы Испано-Суиза и др.), продовольственную базу и прочее. Численность правительственных войск значительно превосходит войска неприятеля.

Вся эта машина, все эти ресурсы разъедаются:

1. Межпартийной борьбой, при которой главная энергия людей употребляется на завоевание большего авторитета и власти в стране для своей партии и дискредитирования других, а не на борьбу с фашизмом.

2. Гнилым составом правительства, часть которого ничего общего с революцией не имеющая, пассивно относящаяся к событиям и думающая лишь о своевременном бегстве в случае крушения…

4. Безответственностью и саботажем правительственных аппаратов и штабов по обеспечению армии и ее операций…

7. Внутренней контрреволюцией и шпионажем…»[168]

В тот же день Орлов направил советскому руководству телеграмму, в которой предлагал следующие шаги по исправлению сложившейся ситуации:

«Мне кажется, что настал такой момент, когда необходимо проанализировать наступившее грозное положение и в особом порядке поставить перед испанским правительством (и лидерами партий) вопрос о всей серьезности положения и предложить необходимые мероприятия:

1. Оздоровление армии и ее руководства (расстрел за дезертирство, дисциплина и т. д.) и

2. Прекращение межпартийной грызни, если испанское правительство действительно хочет помощи от нас.

Если перед лицом нависшей сейчас опасности мы не приведем испанское правительство в чувство, дело примет катастрофический оборот. Падение Мадрида повлечет за собой деморализацию армии, восстание внутри и измену со стороны отдельных районов Каталонии»[169].

Регулярно получая такого рода сообщения из Испании советские руководители, и прежде всего Сталин, развернувший в это время бескомпромиссную борьбу с Троцким и его сторонниками по всему миру, очень скоро стали относиться к ПОУМ и ее лидерам более чем враждебно. Враждебность эта возрастала по мере усиления активности в Испании сторонников Троцкого, призывавших ПОУМ к открытой борьбе с Народным фронтом. С этой целью в стране был создан «Революционный фронт молодежи» — молодежная организация, объединившая молодых анархистов и поумовцев. А приехавшие со всего мира лидеры небольших групп, исключенные в разное время из компартий за правые или левые уклоны, даже попытались провести в Барселоне свою объединительную конференцию. Этот вызов, брошенный Сталину в тот момент, когда советское влияние в Испании укрепилось после победы республиканской армии при Гвадалахаре, стал для Нина и его сторонников фатальным. При этом необходимо учитывать и то, что Сталину важно было показать, что троцкисты действуют как предатели не только в СССР, но и в демократических странах, управляемых правительствами Народного фронта.

5 марта 1937 года лидер испанских коммунистов Хосе Диас выступил на закрытом собрании исполкома компартии с обращением, в котором заклеймил членов ПОУМ как «агентов фашизма, укрывшихся за якобы революционными лозунгами». Тогда же представитель Коминтерна Степанов (болгарский коммунист С. Иванов-Минев), советский полпред Л. Гайкис и Орлов предложили отправить в отставку премьер-министра Ларго Кабальеро, отказавшегося санкционировать чистку ПОУМ, и заменить его более сговорчивым министром финансов Хуаном Негрином, который поддерживал коммунистов. У Орлова были все основания требовать смещения Кабальеро. Ведь еще в декабре 1936 года от агентов, внедренных в ПОУМ, он получил сведения, что поумовцами и анархистами готовится вооруженное выступление в Барселоне. А в начале 1937 года подтверждение этой информации пришло из берлинской резидентуры ИНО НКВД, которая получила анонимное сообщение (как впоследствии оказалось от X. Шульце-Бойзена, одного из будущих руководителей нелегальной резидентуры ИНО НКВД в Германии «Красная капелла»), что германские агенты проникли в троцкистские круги в Барселоне с намерением в ближайшее время организовать путч. Кроме того, у Орлова имелись сведения, что лидеры ПОУМ готовятся начать террористические акты против коммунистов. Об этом свидетельствует донесение Орлова, отправленное в Москву в начале марта 1937 года:

«В настоящее время ряд лиц утверждены ЦК ПОУМ для террористической деятельности. Для руководства молодежной организацией ПОУМ назначены, во-первых, Теодор Санс, во-вторых, Мендес, в-третьих, еще один из руководителей организации по имени Лоренсо. Все они являются опытными террористами и принимали участие в различных вооруженных рейдах. Установлено, что группа Бланко (члена ПОУМ — авт.) готовила террористический акт против Рамона Горерро, бывшего комсомольского лидера, секретаря городской ячейки города Кордовы… В этом же году 3 или 4 февраля Муэль Себастьяно, секретарь окружной комсомольской ячейки Мадрида, получил анонимное письмо, в котором ему советовали оставить этот пост, угрожая в противном случае ликвидировать его и его семью. Письмо было подписано следующим образом: „Да здравствует испанская фаланга! Да здравствует ПОУМ!“».[170]

Однако в марте 1937 года, несмотря на нажим советских представителей, правительство Кабальеро устояло. И тогда Орлов (безусловно, с одобрения Москвы) приступил к так называемым «литерным операциям» против ПОУМ и ее союзников. Первой жертвой стал журналист Марк Рейн, сын высланного из России известного меньшевика Рафаила Абрамовича, руководителя II Интернационала. Родившийся в 1909 году, Рейн был антикоммунистом, активным участником движения норвежских и немецких крайних левых, в 20-х — начале 30-х годов жил в Германии, а после 1933 года эмигрировал во Францию. В Париже он стал председателем Союза германской социал-демократической молодежи и членом леворадикальной группы «Нойе бегинен». Позднее он перебрался в Стокгольм, где работал редактором газеты «Социал-демократик кратен». Рейн сочувствовал испанским левакам, а в Каталонии представлял ряд левых шведских и французских изданий. В ночь с 9 на 10 апреля он исчез из своего номера в барселонском отеле и больше его никто не видел. Через несколько дней друзья обнаружили его исчезновение и подняли тревогу. Позднее один из них, будущий канцлер Германии Вилли Брандт, вспоминал, что «исчезновение» Рейна произвело на него тягостное впечатление.

Известность отца Рейна, а также непрекращающиеся его поиски, взбудоражили общественное мнение в Европе, что заставило испанское правительство начать расследование. В результате к июлю 1937 года было выяснено, что к похищению Рейна приложили руки руководители «Группы информации» (Grupo de information) каталонских секретных служб (SSI) Альфред Герц и Гомес Эмперадору, а также их агент SSI-29, работавшие на Орлова. Впрочем, судьбу Рейна это не прояснило, хотя уже в правление Франко агент SSI-29 (настоящая фамилия Ларенцик) был арестован, отдан под военный суд и казнен как агент НКВД.

Между тем обстановка в Каталонии накалялась и начале мая вылилась в вооруженное выступление сторонников ПОУМ и анархистов, более известное как Барселонский мятеж. Поводом для него послужил приезд в Барселону президента Асаньи и его обращение к провинциальному совету Каталонии. На следующий день, 3 мая, воспользовавшись постановлением совета взять под контроль телефонную станцию, анархисты при активной поддержке ПОУМ подняли вооруженный мятеж против республиканского правительства Народного фронта. Буквально в одночасье начались бои, продолжавшиеся три дня. Об ожесточенности столкновений можно судить по следующему донесению Орлова в Москву:

«События в Барселоне начались несколько дней тому назад рядом столкновений и инцидентов. Основным сигналом к восстанию послужило убийство 7 анархистов из правительственных частей при занятии правительственными войсками границы у Ауксерда. 4 мая началась вооруженная борьба между элементами ФАП (фашисты-анархисты-поумовцы — авт.), с одной стороны, и частями Генералидада (правительство Каталонии — авт.) и ПСУК (Объединенная социалистическая партия Каталонии — авт.) — с другой. Сегодня, 7 мая, борьба носит жестокий характер, есть много раненых и убитых. Среди убитых генеральный секретарь Всеобщего союза трудящихся Сес и тяжело ранен начальник внутренней охраны Каталонии Эскобар. Убийства совершены при входе в Генералидад. Участие ПОУМ в путче на стороне анархистов самое активное. Троцкистские барселонские газеты от 5 мая призывали к вооруженному восстанию. По радио передавался призыв к бедным каталонским рабочим покончить с… марксистами и мирно соединиться с войсками Франко на арагонском фронте»[171].

Волнения произошли и на фронте в поумовских и анархистских частях. В итоге восстание было подавлено лишь тогда, когда в Барселону были введены части штурмовой гвардии, прибывшие из Валенсии и других мест. Прямым результатом барселонского мятежа была гибель только в одной Барселоне 350 человек при 2600 раненых. Но гораздо более тяжелыми были военно-политические последствия этой акции: срыв тщательно подготовленного наступления на Северном фронте и потеря республиканцами Басконии, подрыв международного авторитета республики и кризис Народного фронта.

Однако в своем донесении Орлов умалчивает о том, что во время мятежа ему удалось ликвидировать большое число анархистов и в том числе философа-анархиста, полит-комиссара анархистской колонны «Справедливость и свобода» или «Колонны Росселли», редактора газеты «Guerra di Classe» («Война классов») Камилло Бернери и его соратника Франциско Барбиери. Обстоятельства гибели Бернери и Барбиери тщательно расследовал уже упоминавшийся ранее К. Треска, позднее опубликовавший их в троцкистской печати[172].

Согласно Треске, 4 мая на квартиру, расположенную на площади дель Анхель в Барселоне, где находились в то время Бернери со своей женой, Барбиери и некоторые другие их товарищи, пришли двое агентов Альфреда Герца, назвавшиеся друзьями и антифашистами, А через несколько часов в той же квартире был произведен тщательный обыск, в котором участвовали те же двое агентов, но уже с красными нарукавными повязками с буквами ПСУК. Они забрали оружие и документы и приказали всем под страхом расстрела не выходить из дома.

Когда же Бернери и Барбиери попросили объяснений, им было сказано, что правительству стало известно об их контактах с итальянскими вооруженными анархистами.

В среду 5 мая, в 6 часов утра в квартиру вошли двенадцать человек, из них шесть полицейских и шесть членов ПСУК во главе с Герцем. Они приказали Бернери и Барбиери выйти и обращались с ними как с арестованными. А в ночь с 5 на 6 мая Бернери и Барбиери были убиты. Днем 6 мая представители полиции пришли в дом на площади дель Анхель и сказали товарищам задержанных, что заключенные будут выпущены на свободу в полдень того же дня. Но в этот же самый день семьи задержанных узнали из газет, что на улице, недалеко от здания Генералидада, были найдены тела Бернери и Барбиери со следами множественных ранений. При этом Треска от себя добавляет, что организатором и исполнителем этого убийства был член американской компартии Герц, «заливший Барселону кровью наших лучших товарищей»[173]. Более того, Треска утверждает, что под именем Герца в Испании действовал Джордж Минк. Однако это утверждение не соответствует действительности, поскольку Минк, как уже говорилось ранее, находился в Испании под своим именем как кадровый сотрудник Разведупра РККА.

Кроме Бернери и Барбиери во время мятежа в Барселоне было ликвидировано и множество других анархистов. Среди них можно назвать секретаря «Анархистской молодежи Каталонии» Альфредо Мартиниса, который считался особо опасным оппозиционером, так как возглавляемая им организация объединяла молодежные организации анархистов, ПОУМ и социалистов. В арестах анархистов принимал активное участие будущий советский разведчик-нелегал Иосиф Григулевич, чья история заслуживает отде