загрузка...
Перескочить к меню

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. II том (fb2)

- ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. II том (пер. П. Поляков, ...) (а.с. Сабатини. Избранное-2) (и.с. Моя большая книга) 15.21 Мб (скачать fb2) - Рафаэль Сабатини

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Рафаэль САБАТИНИ Избранные произведения II том


КАРОЛИНЕЦ (роман)

Гарольду Терри.

Мой дорогой Гарольд! Несколько лет назад мы вместе с Вами углублялись в романтическую историю Каролины, отыскивая материал для пьесы об американской войне за независимость. Теперь я использовал найденные факты в этой книге и посвящаю ее Вам. Я делаю так не только потому, что питаю к Вам глубокое уважение, но и сознавая свой долг.

С уверениями в искренней дружбе, Ваш Рафаэль Сабатини.

Посланник тайной организации мятежников «Каролинские Сыновья Свободы» Гарри Лэтимер пытается расшевелить людей в Джорджии, чтобы они поддержали северян, давно уже сопротивляющихся жестоким мерам королевского правительства. Однако, делая это, он будет рисковать всем, что ему дорого…

Часть I

Глава 1

ДВА ПИСЬМА

Гарри Лэтимер читал письмо, и лицо его постепенно каменело. Дочитав до конца, он бессильно выронил листки из рук.

В последнее время посланник тайной организации мятежников «Каролинские Сыновья Свободы» Лэтимер в интересах всей Колониальной партии пытался расшевелить людей в Джорджии, вывести их из апатии, чтобы они поддержали северян, давно уже сопротивляющихся жестоким мерам королевского правительства.

И вот, здесь, в прибрежном городке Саванна, его нагнала корреспонденция, адресованная в его чарлстонский дом и переправленная оттуда управляющим, одним из немногих людей, кого он в ту пору извещал о своих скрытых переездах. Первое письмо было написано дочерью его бывшего опекуна, сэра Эндрю Кэри; жениться на Миртль Кэри долгое время являлось самым сокровенным желанием молодого человека, но письмо перечеркнуло его надежды. Из сгибов листа выкатилось кольцо, некогда оставленное ему матерью и подаренное им девушке по случаю помолвки. Миртль Кэри писала, что ей стала известна подлинная причина долгого отсутствия Гарри в Чарлстоне[1] — оказывается, он стал изменником. Мисс Кэри потрясена резкой переменой, которая с ним произошла. Еще большее потрясение она испытала, когда узнала о его нелояльности по отношению к королю не только в мыслях или сердце, но даже в поступках. Ее жених принял участие в открытом мятеже! Все содержание письма указывало на хорошую осведомленность девушки о некоторых предприятиях мятежников. Она слышала, к примеру, что апрельское нападение на королевский арсенал было подготовлено и проведено под руководством Лэтимера. А в это время все, кроме его приятелей-бунтовщиков, думали, что он устраивает свои дела в Бостоне!

Завершалось письмо горькой фразой о том, что каковы бы ни были в прошлом ее чувства к Гарри, какая бы нежность к нему ни сохранилась еще в ее сердце, она не может выйти замуж за человека, виновного в ужасной измене. Лэтимер обесчестил себя навсегда, но мисс Кэри будет молить Бога, чтобы Гарри вновь обрел разум, и тогда, кто знает, возможно, он еще сможет избежать сурового наказания, которое рано или поздно настигает тех, кто идет по греховному пути.

Лэтимер перечитал письмо трижды и с каждым разом задумывался над ним все глубже. Боль в его душе росла, но удивление постепенно ослабевало. В самом деле, на что еще он мог рассчитывать, хорошо зная своего бывшего опекуна? К его яростным нападкам, когда ушей старого тори[2] достигнут вести об отступничестве воспитанника, Гарри Лэтимер, по правде говоря, был подсознательно готов, ибо во всей Америке не найдется большего фанатика-лоялиста, чем сэр Эндрю Кэри. Любовь к королю стала для него чуть ли не религией, и, подобно тому, как гонения лишь укрепляют веру, преданность сэра Эндрю вспыхнула еще горячей, едва в воздухе запахло мятежом.

В свое время монархические убеждения сэра Эндрю повлияли на Гарри и заставили его колебаться, когда он задумал вступить в борьбу за Свободу; но четыре месяца назад, в Массачусетсе, увидев, до какой степени беден и угнетен народ в этой провинции, он принял окончательное решение.

Баронет воспитывал Гарри с раннего детства, и тот чувствовал глубокую привязанность к нему за доброту и многолетнюю неустанную заботу. Поэтому, когда Лэтимер с жаром взялся за дело, подсказанное ему совестью и чувством справедливости, пыл молодого человека постоянно охлаждали мысли о том горе, которое принесет сэру Эндрю известие о разрыве его воспитанника с партией тори, и о неизбежном вслед за этим разрыве с самим баронетом. А ведь Кэри был ему почти отцом.

Одного только Гарри до сих пор не вполне себе представлял: для Миртль, воспитанной в атмосфере абсолютной преданности трону, верность королю так же свята, как для ее отца. Письмо расставило все по своим местам.

Прочитав его в первый раз, Лэтимер ощутил горечь и бессильный гнев. Как она смеет его обвинять, да еще в таких выражениях! Как смеет, ничего не зная, осуждать его образ действий! Но, поразмыслив, он решил быть более терпимым — ведь для Миртль компромисс со своей совестью так же неприемлем, как для него самого. До сих пор Лэтимер был готов на все, лишь бы добиться ее руки, и нет такой жертвы, думал Гарри, которую он не принес бы ради этого, ибо не представлял себе большего горя, чем потеря Миртль. Но имеет ли он право руководствоваться сугубо личными мотивами, когда речь идет о долге, о деле, которому он поклялся служить? Поступившись своей совестью, он так или иначе станет недостоин Миртль. Он вспомнил слова Ловеласа: «Я не смог бы, дорогая, так сильно любить тебя, когда бы честь не возлюбил еще сильнее».

Выбора не было.

Лэтимер взял перо и начал быстро писать — чересчур, видимо, быстро, потому что, вопреки собственному желанию, излил свою горечь:

«Вы слишком нетерпимы, а нетерпимость всегда порождает жестокость и несправедливость. Вам никогда не поступить более жестоко и несправедливо, потому что Вы никогда не найдете столь же любящего, и оттого так остро страдающего сердца. Я принимаю это страдание как первую рану, полученную в служении избранному делу. И я вынужден смириться с нею, ибо не вправе поступиться своей совестью, чувством справедливости и изменить долгу даже ради Вас».

Он запер на два оборота захлопнутую ею дверь; упрямство и одержимость воздвигли стену между двумя сердцами.

Лэтимер сложил письмо, перевязал его бечевкой и запечатал, затем позвонил своему слуге Джонсу, высокому и подвижному молодому негру, неизменному спутнику в скитаниях, и приказал проследить за отправкой почты.

Потом Лэтимер надолго застыл в оцепенении; глубокая морщина прорезала его лоб над переносицей. Наконец он очнулся, вздохнул и протянул руку ко второму письму, тоже полученному нынешним утром и еще не распечатанному. Адрес был надписан знакомым почерком его друга — Тома Айзарда. Сестра Тома не так давно вышла замуж за королевского губернатора провинции Южная Каролина, сэра Уильяма Кемпбелла. Скорее всего, в письме, как обычно, содержатся новости чарлстонской светской жизни, однако Лэтимера сейчас нимало не интересовала светская жизнь. Так и не сорвав печать, он отложил письмо в сторону и устало поднялся из-за стола. Подойдя к окну, остановился, потерянно глядя сквозь стекло.

Двадцати пяти лет отроду, высокий и по-юношески стройный, Лэтимер одевался со скромной элегантностью аристократа. Он не носил парика; его каштановая густая шевелюра хорошо сочеталась с матовой чистой кожей, и бледность худого лица не казалась нездоровой. Тонкая линия слегка крючковатого носа, четко очерченные насмешливые губы и твердый подбородок говорили о решительности характера. Ярко-голубые, иногда казавшиеся зелеными, глаза обычно глядели на белый свет с изрядной долей иронии, но сейчас из-за острой душевной муки потускнели и наполнились тоской.

Стоя у окна, он снова и снова обдумывал свое положение, пока, наконец, взгляд его не ожил. Он немного расслабился. То, что случилось, конечно, скверно, но нет худа без добра. По крайней мере не надо больше думать о соблюдении секретности. Тайное стало явным; сэр Эндрю узнал обо всем, и как бы тяжело это ни ударило сейчас по Гарри, ему отныне можно не опасаться угрозы неожиданного разоблачения, и Лэтимера больше не будет угнетать мысль о том, что он обманывает сэра Эндрю.

С размышлений о значении письма он вдруг перескочил к тому, каким образом все это открылось. Они, конечно, могли прослышать о его отступничестве смутно или в общих чертах, но откуда им стало известно о его участии в апрельском нападении на арсенал? Никто, кроме членов Генерального комитета Провинциального конгресса[3], не знал о пребывании Лэтимера в Чарлстоне. Да, комитет слишком многочислен, а тайну не сохранить, если она доверена многим. Кто-то, к сожалению, оказался недостаточно сдержан. Если уж быть точным, то настолько болтлив, что узнай губернатор, кто руководил нападением, которое ничуть не уступало грабежу или подстрекательству к бунту и могло считаться почти боевыми действиями, — и Лэтимера вместе с двадцатью соучастниками по мятежному предприятию ждала бы виселица.

Да, но ведь, если о его деятельности осведомлены даже домочадцы сэра Эндрю, то о ней наверняка знает и губернатор! Лэтимер достаточно изучил сэра Эндрю, чтобы не обольщаться на его счет: несмотря на все, что их связывает, баронет первый поделился бы сведениями с лордом Уильямом.

Теперь ему стало ясно, что это была не просто неосторожность. По неосторожности можно раскрыть какие-то общие обстоятельства, но никак не те подробности, которые знала Миртль; более того — столь важную и опасную для жизни многих людей тайну трудно выдать случайно. Лэтимера охватили подозрения, что тут поработал активный, сознательный предатель, и он понял: необходимо связаться с друзьями в Чарлстоне, чтобы предупредить их. Он немедленно напишет Молтри, своему другу и одному из самых больших патриотов Южной Каролины.

С этой мыслью он вернулся за письменный стол, и ему снова попалось на глаза письмо Тома Айзарда. А может, в сплетнях Тома он найдет какую-то зацепку? Лэтимер сломал печать и развернул лист бумаги. Содержание этого письма превзошло все его ожидания.

«Мой дорогой Гарри, — писал словоохотливый завсегдатай светских приемов, — где бы ты ни находился и чем бы ни занимался, советую тебе отложить все и вернуться, чтобы заняться делами, которые настоятельно требуют твоего присутствия. Хотя по возвращении ты вполне можешь вызвать меня на дуэль за то, что я осмеливаюсь намекнуть на возможную неверность Миртль, я не могу оставить тебя в неведении относительно того, что произошло в Фэргроуве. Тебе, я полагаю, известно, что вскоре после боя при Лексингтоне[4] генерал Гэйдж прислал сюда из Бостона капитана Мендвилла, дабы с его помощью придать надлежащую жесткость исполнению вице-губернатором обязанностей, возложенных на него королем. Так вот, капитан Мендвилл обосновался у нас, и за два месяца приобрел такую хватку в делах провинции Южная Каролина, что фактически стал руководителем и наставником моего шурина, лорда Уильяма, который две недели назад прибыл из Англии. Мендвилл, назначенный теперь конюшим, стоя в тени губернаторского кресла, стал реальным правителем Южной Каролины, если считать, что Южная Каролина все еще управляется королевской администрацией. Все это, может статься, тебе известно, но, я уверен, для тебя будет новостью близость — истинная или притворная — между этим субъектом и твоим бывшим опекуном, сэром Эндрю Кэри. Старый упрямец пригрел сей оплот королевской власти на своей широкой груди. Когда служба не удерживает его в городе, галантный капитан постоянно торчит в Фэргроуве. Позволь заметить, что Мендвилл, несомненно, человек способный и пользуется большим успехом у женщин — сведения из надежного источника. За ним закрепилась дурная репутация охотника за приданым. Он стеснен в средствах и, как многим в Англии хорошо известно, поступил на колониальную службу с нескрываемым намерением найти выгодную партию. Мендвилл обладает не только красивой фигурой и изысканными манерами — у него есть еще и дядя, граф Челфонт, и капитан является его ближайшим наследником. Как я понимаю, они в настоящее время в натянутых отношениях. Не могу себе представить, зачем человеку с его амбициями и талантами столь усердно посещать Фэргроув, не будь у него надежды найти в семье Кэри то, что он ищет. Ты очень рассердишься на меня, я знаю. Но каким я был бы тебе другом, если бы побоялся вызвать твой гнев; и лучше уж я отважусь на это сейчас, чем потом услышу твои упреки, что не предупредил тебя вовремя».

И далее постскриптум:

«Если твои обстоятельства таковы, что ты не сможешь вернуться и лично расставить все точки над «i», то не следует ли мне найти повод для ссоры с капитаном и проучить его? Я тебя люблю, и давно бы так сделал, но шурин мне никогда бы этого не простил, да и Салли была бы в ярости. Ведь бедный лорд Уильям окажется совершенно беспомощным без своего конюшего. Кроме того, я полагаю, этот Мендвилл, как и многие подобные мошенники, — отменный стрелок и чертовски ловко владеет шпагой».

В другое время такая приписка вызвала бы у Лэтимера улыбку, но сейчас его лицо осталось угрюмым, а губы сжатыми. Письмо Тома позволяет сделать определенное умозаключение. Дело не в том, сообщил или нет сэр Эндрю губернатору о мятежных делах Гарри Лэтимера, потому что все произошло как раз наоборот: этот тип, Мендвилл, о котором он уже слышал раз или два за последнее время, сообщил о них сэру Эндрю. Если намерения Мендвилла таковы, какими их представляет Том Айзард, то посеять вражду между Лэтимером и Кэри было, очевидно, в интересах капитана.

Но откуда эти сведения у Мендвилла? Возможен один-единственный ответ: в Совете Колониальной партии действует шпион.

Лэтимер вдруг принял решение: он не станет писать, а сам отправится в Чарлстон и разоблачит вражеского агента. Слишком велика угроза, исходящая от него.

По сравнению с этой задачей работа Лэтимера в Джорджии выглядела теперь второстепенной.

Глава 2

ЧИНИ

Командиром Второго Провинциального полка недавно был назначен Уильям Молтри из Нортхемптона. Об этом свидетельствовал сертификат, выданный Провинциальным конгрессом, который хотя и чувствовал себя уже достаточно уверенно, но пока не настолько, чтобы раздавать офицерские патенты.

Ранним июльским утром полковника разбудил полуодетый слуга. Полковник оторвал от подушки большую голову в ночном колпаке, повернул к нему широкое, заспанное лицо. Из-под нависших бровей блеснули маленькие доброжелательные глазки и тут же зажмурились от яркого света свечи, горящей в руках у негра.

— А-а-а… который час? — зевнув, пробормотал полковник.

— Около пяти часов, маса.

— Пя… пять часов! — Молтри окончательно проснулся и сел. — Какого черта, Том?..

Том протянул хозяину сложенный лист бумаги. Полковник протер глаза, озабоченно развернул его и начал читать. Затем откинул одеяло, спустил на пол волосатые ноги, нашаривая домашние туфли, и велел Тому подать халат, поднять шторы и ввести посетителя.

Несколько минут спустя в бледном утреннем свете перед полковником, забывшим скинуть ночной колпак, предстал Гарри Лэтимер.

— Что случилось, Гарри? — Старые друзья обменялись крепким рукопожатием. — Что заставило тебя вернуться? — Пытливые глаза Молтри скользнули по пыльным сапогам, забрызганном грязью верховом костюме и остановились на усталом лице молодого человека.

— Выслушав меня, вы решите, что я вернулся прямиком на виселицу. Но это было необходимо.

— Так что все-таки произошло? — голос полковника прозвучал резко.

Лэтимер сообщил главную новость:

— Губернатор знает о моей роли в нападении на арсенал.

— О-о! — поразился Молтри, — откуда тебе это известно?

— Прочтите эти письма — они все объяснят. Получены в Саванне три дня назад.

Полковник взял протянутые бумаги и, подойдя к окну, углубился в чтение.

Среднего роста, но крепкого сложения, полковник был на двадцать лет старше Гарри, которого знал с рождения. Молтри — один из близких друзей его отца, погибшего во время кампании Гранта против индейцев племени чероки, и потому Гарри и пришел в первую очередь к нему, а не к Чарлзу Пинкни, президенту не признанного королевским правительством Провинциального конгресса, или к Генри Лоренсу[5], президенту комитета безопасности, который королевское правительство признавало еще меньше. В соответствии с занимаемыми ими постами, тот или другой должны были первыми услышать столь важное конфиденциальное сообщение. Но как бы то ни было, Лэтимер предпочел обратиться к человеку, тесно связанному с ним лично.

Читая, Молтри раз-другой тихо выругался, затем в задумчивости почесал бровь и вернул письма Лэтимеру, тем временем присевшему к столу. Все так же молча полковник взял трубку и медленно набил ее табаком из оловянного ящичка.

— Клянусь честью, — проворчал он наконец, — твои подозрения небеспочвенны. Кому вне комитета могло прийти в голову, что ты приезжал сюда в апреле? Видит Бог, город кишит шпионами. Сначала этот парень, что служил в милиции, — Кекленд. Он, видимо, поддерживал связь между лордом Уильямом и тори из дальних районов. Мы остерегались его трогать, пока он не дезертировал и не приехал опрометчиво в Чарлстон вместе со вторым негодяем, по имени Чини. Но не успели мы до него добраться, как лорд Уильям отправил его на военный корабль, который вышел из порта и стоит теперь на рейде. Чини, правда, повезло меньше. Хотя он-то ведь не дезертир, черт возьми, и что с ним делать — ума не приложу. А в том, что он шпион, только дурак может сомневаться.

— Да-да, — нетерпеливо прервал его Лэтимер, — но те шпионы — мелкая сошка по сравнению с этим. — И он возбужденно постучал костяшками пальцев по письмам на столе.

Молтри раскуривал трубку от пламени свечи, оставленной негром. Он посмотрел на Гарри, и Лэтимер ответил ему гневным взглядом.

— Этот человек — в нашем совете; он один из нас! И один Бог знает, каких бед он натворит, если мы его не разоблачим и не расправимся с ним. Жизнь двадцати человек уже в опасности. Не думаете же вы, что он выдал губернатору меня и не назвал всех остальных?

Трубка раскурилась, Молтри затянулся и задумчиво выпустил дым из ноздрей. Он старался не поддаться возбуждению, охватившему Гарри, и успокаивающе положил руку ему на плечо:

— Угроза твоей жизни, мой мальчик, не очень серьезна — во всяком случае, пока. Ни губернатор, ни его верный лоцман капитан Мендвилл не захотят здесь второго Лексингтона. А его не избежать, если они попытаются кого-нибудь повесить. Что же касается остального — тут ты прав. Мы обязаны найти этого мерзавца. И это кто-то из девяноста членов генерального комитета. Однако, клянусь, это все равно, что искать иголку в стоге сена. — Полковник остановился, покачал головой, потом спросил: — Полагаю, ты еще не думал, с какой стороны подступиться к этому делу?

— Весь путь от Саванны я не мог думать ни о чем другом, кроме как об этом, но не нашел ответа.

— Попросим помощи, — решил Молтри. — В конце концов, твой долг поставить в известность Пинкни и Лоренса.

— Чем меньшему количеству людей мы расскажем, тем лучше.

— Конечно, конечно. Самое большее — полудюжине, и только тем, кто вне подозрений.

В тот же день шестеро джентльменов, занимавших крупные посты в колониальной партии, прибыли по срочному вызову полковника в его дом на Боард-стрит. Помимо Лоренса и Пинкни, пришел Кристофер Гедсден, длинный жилистый человек в синей форме недавно сформированного Первого Провинциального полка, командиром которого его только что назначили. Смутьян со стажем, президент «Южно-Каролинских Сыновей Свободы», он уже сейчас выступал за независимость Америки и готов был идти в борьбе за нее до конца. С ним приехал изысканный и элегантный Уильям Генри Драйтон из Драйтон-Холла

— новый, как и Лэтимер, человек в партии Свободы, постоянно проявлявший свойственные новичкам восторженность и нетерпение. Присутствие Драйтона было обусловлено его обязанностями председателя Тайного комитета. Остальные двое были членами Континентального конгресса[6] — тридцатипятилетний адвокат Джон Ратледж[7], снискавший известность десять лет назад своими выступлениями против закона о гербовом сборе[8] и с тех пор знаменитый, и его младший брат Эдвард[9].

Собравшись в библиотеке за столом, с полковником Молтри во главе, эти шестеро внимательно выслушали речь Лэтимера, утверждавшего, что в рядах оппозиции есть предатель.

— В результате двадцать человек, — заключил Лэтимер, — зависят от милости королевского правительства. Лорд Уильям обладает доказательствами, на основании которых может при удобном случае нас повесить. Это уже достаточно мрачно, но станет еще хуже, если мы не примем меры, не обнаружим предателя в нашей среде и не устраним его любым приемлемым для вас способом.

После этого разговор ушел в сторону. Джентльмены потребовали от Лэтимера сообщить, откуда он получил нужные сведения, и жаждали услышать подробности, которые тот предпочел бы утаить. Они не сдерживали гнева и неистово проклинали неизвестного предателя, предлагая различные способы возмездия, когда его обнаружат. Возбужденные и встревоженные, они кричали все разом, и собрание на время превратилось в базар.

Драйтон воспользовался случаем и вновь выдвинул когда-то уже отвергнутое Генеральным комитетом требование арестовать губернатора. Молтри отвечал, что это нецелесообразно. Гедсден поддержал Драйтона и яростно требовал, чтобы ему ответили, какого дьявола это нецелесообразно. Наконец Джон Ратледж, до сих пор молчаливый и загадочный, словно каменный сфинкс, холодно заметил:

— Сейчас не время дебатировать, целесообразно это или нет. Разве мы обсуждаем вопрос о губернаторе? — И добавил, отчасти высокомерно: — Или мы не в состоянии держаться одного предмета обсуждения?

Что-то, заключавшееся скорее в его манере и интонации, нежели в словах, мгновенно охладило их пыл. Корректность и подчеркнутая требовательность к самому себе словно давали ему право командовать другими. Кроме того, было в его внешности нечто, что привлекало и располагало. Его лицо с мягкими чертами и широко поставленными, спокойными глазами было своеобразно красиво. В фигуре ощущался намек, что с годами придет полнота. Одет он был тщательно и неброско, и хотя свой парик Ратледж завивал сверх всякой меры, его строгая симметричность снимала с владельца подозрение в фатовстве.

После его слов ненадолго воцарилась полная тишина. Затем Драйтон, справедливо полагая, что упрек частично относится и к нему, ответил насмешкой на насмешку:

— Разумеется, давайте придерживаться темы. После долгого обсуждения мы придем к выводу, что измену обнаружить проще, чем изменника. Это будет невероятно полезно — так же, как полезен был решительный арест Чини нашим комитетом, не способным принять какое-либо решение.

Чрезвычайный совет вновь увело в сторону от нужного русла.

— И в этом все дело, между прочим, — пробасил своей луженой глоткой Гедсден, который уже десять лет, со времен беспорядков из-за гербового сбора, подбивал мастеровых Чарлстона к мятежу. — Вот почему мы не продвинулись ни на шаг. Комитет — всего лишь бесполезное сборище болтунов; он так и будет разводить дебаты, пока красные мундиры не схватят нас за горло. Мы даже не смеем повесить негодяя вроде Чини. Черт подери! Если бы этот подлец знал нас получше, он перестал бы дрожать от ужаса.

— Он дрожит от ужаса? — вырвалось у Лэтимера. Его вопрос утихомирил начавший было снова разрастаться всеобщий гвалт. При упоминании Чини Лэтимер вспомнил слова Молтри об этом парне. Смутная пока идея забрезжила в его мозгу. — Значит, вы говорите, Чини озабочен своим будущим?

Гедсден издал презрительный смешок.

— Озабочен? Да он перепуган до смерти. Чини невдомек, что единственное, на что мы способны — это болтовня, вот и чудится ему запах дегтя и щекотание перьев.

Ратледж подчеркнуто вежливо обратился к председателю:

— Осмелюсь спросить, сэр, какое все это имеет отношение к нашему делу?

Лэтимер, возбужденно жестикулируя, нетерпеливо наклонился вперед:

— С вашего позволения, мистер Ратледж, это может иметь гораздо большее отношение к нашему делу, чем вы думаете. — Он повернулся к Молтри: — Умоляю, скажите мне, каковы истинные намерения комитета? Как вы собираетесь поступить с Чини?

Молтри переадресовал вопрос президенту комитета безопасности, почтенному и мягкосердечному Лоренсу. Тот беспомощно пожал плечами:

— Мы решили отпустить его, потому что не можем предъявить никакого обвинения.

— Никакого обвинения?! — возмутился Гедсден. — Да он отъявленный мошенник и шпион!

— Минуту, полковник, — остановил его Лэтимер и снова обратился к Лоренсу, — Но Чини? Чини вы известили о своих намерениях?

— Нет еще.

Лэтимер откинулся в кресле и задумался.

— И ему, вы говорите, страшно…

— Он в панике, — заверил Лоренс, — думаю, он готов продать кого угодно и что угодно, лишь бы спасти свою грязную шкуру.

Лэтимер вскочил.

— Это как раз то, что мне хотелось выяснить. Сэр, если ваш комитет отдаст мне этого человека и позволит поступить с ним, как я сочту нужным, возможно, через него я смогу до чего-нибудь докопаться.

Все посмотрели на него удивленно и с некоторым сомнением. Лоренс высказал его вслух:

— А если он ничего не знает? — спросил он. — Почему вы полагаете, что ему что-то известно?

— Сэр, я сказал: через него, а не от него. Позвольте мне поступить по-своему. Дайте мне двадцать четыре часа, и не позднее завтрашнего вечера я, быть может, смогу объяснить вам все более подробно.

Последовала долгая пауза. Наконец Ратледж холодным, лишенным выражения и казавшимся оттого надменным тоном спросил:

— А что будет, если вы потерпите неудачу?

Лэтимер посмотрел на него; губы его чуть заметно дрогнули в улыбке.

— В таком случае, сэр, вы попробуете сами.

Гедсден криво усмехнулся, что раздосадовало бы кого угодно, только не Ратледжа.

На этом, разумеется, ничего не кончилось. Стараясь выяснить намерения Лэтимера, на него пытались всячески надавить, но он не поддался на уговоры. Он потребовал, чтобы ему доверяли и дали возможность соблюсти тайну. В конце концов Лоренс взял ответственность на себя, и они позволили Лэтимеру действовать от имени комитета.

Два или три часа спустя Лэтимера ввели в камеру городской тюрьмы, где содержался Чини. Но этот Лэтимер не был похож на прежнего, одетого всегда модно и элегантно Лэтимера. Он облачился в поношенную коричневую куртку и бриджи, толстые шерстяные носки и грубые башмаки; его густые волосы свободно ниспадали на плечи.

— Я прислан комитетом безопасности, — объявил он жалкому пленнику, который забился в угол на скамью и смотрел оттуда затравленно и злобно. Лэтимер подождал немного, но, видя, что Чини не собирается отвечать, продолжил: — Едва ли вы так глупы, чтобы не понимать, какая участь вас ожидает. Вы знали, что делали, и знаете, как обычно поступают с вашим братом, когда ловят.

И без того отталкивающая физиономия Чини болезненно посерела. Он облизал губы и дрожащим голосом закричал:

— У них нет никаких доказательств, никаких!

— Когда есть уверенность, доказательства не имеют значения.

— Имеют! Имеют значение! — Чини вскочил, хрипя, как загнанный зверь, — они не посмеют расправиться со мной без суда — законного суда — и знают это! Что вы имеете против меня? Какие обвинения? Я дважды представал перед комитетом, но они не предъявили мне ничего такого, что посмели бы передать в суд.

— Мне это известно, — спокойно ответил Лэтимер, — и именно поэтому меня прислали сообщить, что завтра утром комитет отпускает вас на свободу.

Заросший многодневной щетиной рот Чини раскрылся от изумления. Тяжело дыша, он уставился на Лэтимера и дрожащими руками ухватился за край грубого стола.

— Они… выпускают меня?! — хрипло выговорил он. Его поведение стало постепенно меняться. Теперь, когда забрезжила гарантия освобождения, в его тоне засквозило даже некоторое злорадство. Он засмеялся, как пьяный, брызжа слюной, — Я знал это! Я знал — они не посмеют учинить расправу. Если бы они это сделали, им бы не поздоровилось. Они ответили бы перед губернатором. Нельзя расправиться с человеком просто так.

— Комитет понимает это, — вежливо согласился Лэтимер, — поэтому мне и разрешили прийти сюда. Однако вы чересчур обольщаетесь, мой друг. Не будьте столь опрометчивы, думая, что все безнаказанно сойдет вам с рук.

— Что?! Что? — Злорадство Чини опять сменилось ужасом.

— Я отвечу вам. Завтра утром, когда вас освободят, вы увидите меня — я буду ждать за воротами тюрьмы. А со мною — не меньше сотни городских парней; все они Сыновья Свободы, все извещены о намерении комитета и не позволят вам продолжать свой грязный шпионаж. Их ни в коей мере не смутит то, что комитет не решился вас осудить, ведь не сможет губернатор привлечь к ответу толпу. Догадываетесь, что тогда произойдет?

Бегающие глаза Чини остекленели, лицо застыло, а рот был разинут в безмолвном крике.

— Деготь и перья! — рассеял Лэтимер последние сомнения в его охваченном паникой мозгу.

— Господи! — заскулил Чини. Колени у него подогнулись, и он плюхнулся на скамью, — Боже!

— С другой стороны, — невозмутимо продолжал Лэтимер, — может статься, там и не будет никакой толпы, и я один встречу вас и пригляжу, чтобы вы покинули Чарлстон без ущерба для здоровья. Но это зависит от вас, от желания по мере сил исправить причиненное вами зло.

— Что вам нужно? Ради Бога, чего вы хотите? Не мучьте меня!

— Вы меня не знаете, — ответил Лэтимер, — я скажу вам свое имя: меня зовут Дик Уильямс. Я был сержантом у Кекленда.

— Вы никогда им не были! — воскликнул Чини.

Лэтимер многозначительно улыбнулся.

— Для того, чтобы избежать дегтя и перьев, необходимо поверить в это. Убедите себя, что я — Дик Уильямс и был сержантом Кекленда. Мы вместе нанесем завтра визит губернатору, и там вы сделаете то, что я прикажу. Если же поступите по-другому, то за воротами поместья губернатора встретитесь с моими парнями. — И он перешел к подробностям, которым Чини внимал, как зачарованный. — А теперь решайте, как вы поступите, — дружелюбно закончил мистер Лэтимер. — Я не собираюсь ни принуждать вас, ни переубеждать. Я предлагаю альтернативу и оставляю за вами свободу выбора.

Глава 3

ГУБЕРНАТОР ЮЖНОЙ КАРОЛИНЫ

Мистер Селвин Иннес, секретарь лорда Уильяма Кемпбелла в бытность того губернатором провинции Южная Каролина, вел переписку с некой дамой из Оксфордшира. Письма его отличались полнотой, изобиловали подробностями и, вместе с тем, были весьма тенденциозны. Они, по счастью, сохранились и дают представление о личном взгляде их автора на события, развивавшиеся при непосредственном его участии; их можно считать memoires pour servir[10] — это не та история, которая обязана ограничиваться лишь более или менее общим очертанием актов человеческой драмы и вынуждена касаться только главных исполнителей.

В одном из этих многословных писем есть такая фраза: «Мы сидим, как на вулкане; в любой миг могут извергнуться огонь и сера, а мой хозяин озабочен исключительно своей прической и покроем мундира и ничего не предпринимает — лишь любезничает с дамами на концертах да не пропускает ни одних скачек в округе».

Этот и многие ему подобные отрывки из эпистолярных опусов секретаря свидетельствуют о недостаточно доброжелательном и искреннем отношении к дружелюбному, довольно великодушному и не слишком удачливому молодому дворянину, которому он служил. Но, собственно говоря, секретарь — всего лишь разновидность слуги — интеллектуального слуги — а слугам, как известно, хозяева никогда не кажутся героями. Сейчас, когда с момента описываемых событий прошел большой промежуток времени, мы оцениваемых более объективно и понимаем, что мистер Иннес был несправедлив к его светлости. Твердолобое английское правительство переживало кризис, и на молодого губернатора свалилось непосильное бремя ответственности. Будучи, вопреки мнению мистера Иннеса, человеком мудрым, он с унылым юмором предавался созерцанию происходящего и проводил время, как умел, в ожидании либо когда спадет напор обстоятельств, либо когда прибудет сил, чтобы его вынести.

Несмотря на то, что будучи верным слугой короны, он привык повиноваться не задавая вопросов, его натуре претило подобострастие. Лорд Уильям не находил для себя ответа на сложный вопрос о причинах неурядиц в империи, а после того, как взял в жены девушку из колонии, до некоторой степени утратил предвзятость своего официального положения и незаметно перешел на позицию большинства обитателей не только колоний, но и метрополии. А большинство считало, что несчастья и беды будут неизбежно сопутствовать политике кабинета, послушного воле своенравного, деспотичного монарха, который лучше разбирается в разведении репы, чем в делах империи. Кемпбелл не мог отделаться от ощущения, что правительство, которому он служит, пожинает плоды, посеянные Гринвиллом с его законом о гербовом сборе, и упрямо держится политики, пропитавшей, по выражению Питта[11], горностаевую мантию британского короля кровью его подданных. Лорд Уильям понимал — да это и не требовало особой проницательности — что угнетение порождает сопротивление, а сопротивление провоцирует еще большее угнетение. Поэтому он, пока мог, старался держаться в тени событий и не намеревался выполнять жесткие указы, поступающие из-за океана; он все еще надеялся на примирительные меры, с помощью которых рассчитывал восстановить согласие между материнской державой и ее доведенным до неповиновения детищем; а потому лучшее, что ему оставалось — вести себя беспечно и приветливо, будто он не правитель, а благодарный гость колонии. Он открыто появлялся на скачках, балах и других развлечениях со своей, как писал мистер Иннес, колониальной женой и закрывал глаза на все, что попахивало антиправительственной деятельностью.

Мистер Иннес — это прослеживается по его посланиям — в конце концов пришел к пониманию чего-то подобного, и не исключено, что свои открытия он начал делать во вторник, июльским утром рокового 1775 года, когда около восьми часов утра к лорду Уильяму явился капитан Мендвилл, конюший его светлости.

Капитан Мендвилл, квартировавший в губернаторской резиденции на Митинг-стрит, вошел без доклада в светлую, просторную верхнюю комнату, служившую лорду Уильяму кабинетом. Его светлость развалился в кресле в стеганом халате багрового атласа; его парикмахер Дюмерг в фартуке священнодействовал гребнем, щипцами и помадой над густыми каштановыми волосами молодого губернатора. Мистер Иннес сидел за письменным столом в середине комнаты. Письменный стол с изогнутыми ножками, инкрустированный позолоченной бронзой, представлял собой великолепный образец французской мебели.

Лорд Уильям приветствовал своего конюшего вялым кивком. Прошлой ночью его светлость допоздна танцевал в доме своего тестя, старого Ральфа Айзарда, что вполне объясняло его утомленный вид.

— А, Мендвилл! Доброе утро! Вы сегодня чуть свет.

— На то есть причины, — угрюмо, едва ли не грубо ответил капитан, затем, спохватившись, отвесил поклон и добавил спокойнее: — Доброе утро.

Лорд Уильям взглянул на него с любопытством. Не было человека, который владел бы собой лучше Роберта Мендвилла, ибо он дотошно следовал первой заповеди хорошо воспитанного джентльмена: всегда, везде и при любых обстоятельствах держать себя в руках и не выставлять напоказ свои чувства. И этот Мендвилл, образец поведения, позволил себе пренебречь этикетом! Его волнение выдавал не только голос — на чисто выбритом, обычно довольно надменном лице проступил румянец, а во вьющихся светлых волосах были заметны крупинки пудры. Всегда тщательно следящий за своей внешностью капитан на сей раз явно очень спешил.

— Почему… Что за причины? — поинтересовался губернатор.

Капитан Мендвилл посмотрел на Иннеса, не отвечая на его поклон, затем на слугу, занятого прической его светлости.

— Дело может подождать, пусть Дюмерг закончит, — Он прошелся по комнате и выглянул в окно, распахнутое на широкий балкон, украшенный, наподобие портика, колоннами. С балкона открывался вид на пышный сад и широкую гладь залива за ним. Вода сверкала на утреннем солнце, лучи которого пробивались сквозь шатром раскинувшиеся кроны великолепных магнолий.

Его светлость проследовал взглядом за статной фигурой офицера в ярко-алом мундире с золочеными эполетами и шпагой на перевязи — скорее по последней моде, нежели по военному уставу. Любопытство лорда Уильяма разгоралось, и вместе с ним нарастала тревога, непременно охватывавшая его всякий раз, когда предстояло заниматься беспокойными делами провинции.

— Иннес, — сказал он, — пока капитан Мендвилл ждет, дайте ему письмо лорда Хиллсборо, — и добавил, обращаясь к Мендвиллу, — которое час назад доставлено на берег капитаном шлюпа «Чероки».

Тут Дюмерг прервал его светлость, дав ему в руки зеркало и держа второе у него за головой.

— Voyez, milor’, — пригласил он. — Les boucles un peu plus serres qu’a l’ordinaire[12].

Парикмахер морщил лоб, склонял голову к плечу, и взгляд его выражал крайнюю степень беспокойства.

Двигая рукой с зеркалом, его светлость внимательно обозрел свой затылок, отраженный во втором зеркале, и в конце концов милостиво кивнул.

— Да, так мне больше нравится. Очень недурно, Дюмерг.

Послышался облегченный вздох. Дюмерг убрал зеркало и занялся широкой лентой черного шелка.

Лорд Уильям опустил свое зеркало и возобновил наблюдение за продолжавшим читать письмо конюшим.

— Итак, Мендвилл, что вы об этом думаете?

— Я думаю, это весьма своевременно.

— Своевременно! Боже милосердный! Иннес, он считает, что это своевременно!

Прилизанный юный мистер Иннес осторожно улыбнулся и даже позволил себе слегка пожать плечами.

— Так и должно быть, — осторожно ответил он. — Ведь капитан Мендвилл — последовательный сторонник… м-м… сильных мер.

Его светлость фыркнул.

— Сильные меры хороши для сильных, а делать, как нам приказывает лорд Хиллсборо… — он оборвал себя, потому что капитан Мендвилл предостерегающе поднял руку с письмом.

— Когда будет закончен туалет вашей светлости…

— Очень хорошо, — согласился лорд Уильям. — Поторопитесь, Дюмерг.

Дюмерг недовольно запротестовал:

— O, milor’! Une chevelure pareille… une coiffure si belle…[13]

— Поторопитесь! — в голосе его светлости появилась непривычная для него властная нота.

Дюмерг вздохнул. Напоследок он поспешно перевязал лентой косицу, потом собрал полотенце, ножницы, гребень, щипцы для завивки и помаду в глубокий таз, поклонился и с оскорбленным видом удалился.

— Итак, Мендвилл? — его светлость возлег на диван и, закинув ногу за ногу, принялся самодовольно их рассматривать. Собственные стройные ноги, затянутые в серые, с жемчужным отливом, шелковые чулки, входили в число очень ограниченного круга вещей, созерцание которых доставляло его светлости ничем не омрачаемое удовольствие.

Но капитан переключил внимание лорда Уильяма на материи совсем другого рода.

— Лорд Хиллсборо дает точные и ясные инструкции.

— Вольно ж этому чертову политикану, сидя у себя в Лондоне, давать точные инструкции, — сварливо проворчал лорд Кемпбелл.

Капитан Мендвилл не обратил внимания на последний комментарий. Он опустил глаза и прочитал вслух:

— «Правительство решило положить конец, и скорый конец, неблагодарному и дерзкому неповиновению американских колоний, которое заставляет министров его величества так сильно страдать».

— О, проклятье! Они, видите ли, страдают! — сказал представитель кабинета в Южной Каролине.

Конюший продолжал:

— «До сих пор мы проявляли чрезмерную снисходительность, но теперь она должна быть решительно отброшена. Чтобы утихомирить бунтовщиков, необходимо принуждение.

Поэтому я желаю, чтобы вы, ваша светлость, без промедления конфисковали все оружие и снаряжение, принадлежащее провинции, насколько возможно привели в готовность провинциальные отряды и подготовились к приему британских регулярных войск, которые будут отправлены в самое ближайшее время».

— Написано не без юмора, Мендвилл, — рассмеялся его светлость, — этакого невольного юмора с трагикомическим оттенком. Привести в готовность провинциальные отряды! Нет слов! Как будто провинциальные отряды сами не пребывают в полной готовности. Я никого ни о чем не спрашиваю, ломаю эту проклятую комедию, делая вид, что понятия не имею, к чему они готовятся, и что продолжаю считать их обыкновенной милицией, а они даже не утруждают себя притворством. Они разгуливают по улицам, как у себя дома, превратили город в свой гарнизон, устраивают смотры и учения прямо у меня под носом. Удивительно, как они еще не приходят ко мне за подписями на патенты для своих офицеров. Но если бы пришли, я, полагаю, подписал бы. А лорд Хиллсборо неплохо устроился у себя в Англии и шлет мне приказы! Боже мой!

Последние фразы своей мрачно-саркастической тирады он почти выкрикивал, в запальчивости вскочив с места.

— Значит, вы, Мендвилл, считаете письмо своевременным!

— Оно своевременно, и это подтверждается делом, которое меня сюда привело, — сказал конюший. — Вы забываете о деревенских жителях. Чарлстон сам по себе может стать очагом мятежа, но выше по реке Брод-ривер люди остались верны королю и поддерживают тори. Они горят желанием сражаться.

— Кто собирается сражаться? — нетерпеливо перебил его лорд Уильям. — Последние распоряжения, которые получил, отправляясь сюда, заключались в том, что я должен примирить противников. Это единственная разумная для меня роль, и только такую роль, я уверен, мне необходимо было исполнять. Теперь я получаю другие распоряжения — применять насилие, вооружаться, готовиться к прибытию британских войск. Последнее сделать я могу. Но остальное…

— Остальное тоже, если пожелаете, — заметил Мендвилл.

— Как я могу этого желать? И кто может этого желать, пока остается хотя бы малейшая надежда на примирение? И почему нельзя его добиться?

— Потому что эти люди его не хотят. Лексингтон вполне продемонстрировал это. В Массачусетсе…

— Да-да. Но здесь не Массачусетс. Указы, действующие в северных провинциях, жителей Южной Каролины не касаются.

— Но возбуждают недовольство, — напомнил капитан Мендвилл. — И здесь бродят достаточно взрывоопасные настроения, которыми легко управлять и довести до кипения.

— Большинство не сдвинется с места; каждый предпочитает блюсти собственные интересы. Нам незачем подталкивать их.

— И все-таки Провинциальный конгресс существует, существуют очень активные его комитеты, и все эти противозаконные группировки управляют провинцией, то есть вами.

— Управляют мною? — возмутился лорд Уильям. — Да я их не признаю!

— Это ничего не меняет. Они есть — признаете вы их или нет. Они приходят к вам со своими антиправительственными требованиями в конституционной обертке, приставляют их ножом к горлу, и выставляют вашу власть на посмешище.

— Но им не нравится идти на поклон, как не понравилось бы и нам; и коль скоро они сильнее нас, но не пользуются своей силой, то получается, что они, по сути, лояльны и стремятся к сохранению мира. В душе я уверен в этом — да что там — я это знаю. У меня есть родственники среди тех, кого вы называете мятежниками.

— А как называет их ваша светлость?

Лицо лорда Уильяма исказил гнев, но он все же сдержался. Как ни досадно, он вынужден был признать, что Мендвилл, который провел в Чарлстоне уже два месяца, гораздо лучше разбирается в каролинских делах, чем он, приехавший лишь две недели назад. В противоборстве с конституционной Палатой Общин Ассамблеи, незаконно преобразованной в Провинциальный конгресс и действовавшей через такие же незаконные подчиненные комитеты, губернатор всецело зависел от Мендвилла. Поэтому ему и приходится сносить дерзость конюшего, которую при других обстоятельствах он никогда бы не стерпел.

— Как, право, назвать их иначе? — сменил тон Мендвилл, хотя настойчивости не убавил. Потом, с радостным оживлением, добавил: — Да, чуть не забыл: у меня для вашей светлости припасено еще кое-что. Пришел Чини.

Губернатор изумился:

— Чини?

— Его отпустили.

Лицо сэра Уильяма просветлело:

— Вот видите! Это доказывает их миролюбие!

— Но они никак не объяснили его арест и не извинились. Чини сам обо всем расскажет, если вы захотите его принять.

— Конечно, я поговорю с ним.

— Вместе с ним его друг, видно, тоже из захолустья, с виду неглупый парень. Он был сержантом у Кекленда.

— Впустите обоих.

Мендвилл вернул Иннесу письмо лорда Хиллсборо и покинул кабинет. Губернатор приблизился к окну и начал рассеянно глядеть на улицу, теребя подбородок.

Последнюю новость лорд Уильям воспринял с облегчением; дело угрожало его авторитету, потому что требование освободить Чини открыто игнорировалось. Возможно, именно поэтому, когда капитан Мендвилл ввел Чини вместе с Диком Уильямсом, им был оказан радушный прием.

— Он служил сержантом у Кекленда, — повторил капитан Мендвилл, представляя Дика Уильямса.

— А перед тем? — поинтересовался его светлость из чистого любопытства, которое пробудил в нем молодой человеком в поношенном платье, но благородной и привлекательной внешности.

— Скромный владелец табачной плантации, — ответил Уильямс. — У меня немного земли между Салудой и Брод-ривер. Подарок короля — так, Чини?

— Угу. Это факт, — сказал тот, не подымая глаз.

Его светлость подумал, что понял источник верноподданности парня.

— Вы, следовательно, многим ему обязаны, сэр? Это очень хорошо. Хотел бы я, чтобы все были так же верны долгу, как люди в вашей глуши. Ну, а вы, Чини? Какие основания для вашего ареста предъявил комитет?

— Только то, что я приехал вместе с Кеклендом, как вот и Дик. Дику повезло, что его не видели в компании с Кеклендом.

— Но не могли же они преследовать вас только за то, что вы были с Кеклендом?

— Смогли бы, если б я этого не отрицал. Я клялся и божился, что их агент, донесший, будто я состоял в личной охране Кекленда, обознался. Я упирал на то, что мы повстречались случайно за городом, на Индейской тропе, и вместе только въехали. Но я ничего не знал о том, что он дезертировал из Провинциальной армии. Я твердил одно и то же, хотя они пытались сбить меня с толку. Они позволили мне уйти только после того, как поняли, что ничего от меня не добьются. Но мне небезопасно задерживаться в Чарлстоне, сэр.

— Почему же? Раз уж они тебя отпустили…

— Да-да, но они могут разузнать что-нибудь новое, схватят меня снова, и тогда… — он замолчал со скорбным выражением на уныло-туповатом лице.

— Что тогда?

Уильямс ответил вместо него.

— Они вымажут его дегтем и обваляют в перьях, — небрежно пояснил он.

— За что? За то, что он человек короля? Да это просто какой-то жупел. Почему бы им тогда не вымазать дегтем и меня?

Нечто похожее на полуулыбку промелькнуло на худом лице лже-Дика Уильямса.

— Ваша светлость — большой человек; вас защищает ваше положение. А мы — мелкая сошка, исчезновения которой никто не заметит. Мы играем своими жизнями, и когда нас казнят… — Он усмехнулся и пожал плечами. — Нет, никто не станет ничего предпринимать.

— Вы не правы. Я бы проследил, чтобы виновных наказали.

— Это утвердило бы ваше влияние, но едва ли принесло бы нам пользу.

— Они не посмеют этого сделать. Нет, не посмеют! — веско сказал лорд Уильям.

— Они сделали бы это с Кеклендом, если б схватили его — правда, Чини?

— Да, это факт, — сказал Чини. — Комитет этого не скрывал. Они казнили бы Кекленда, попади он к ним в лапы, как всякого шпиона.

— Выходит, они обвиняли его в том, что он шпион?

— Да; и будь у них достаточно оснований обвинить меня в том же, я не стоял бы сейчас перед вами. Если вы не возьмете меня под свою защиту… Мне страшно, ваша светлость.

Лорд Уильям обратился к молчавшему конюшему:

— Что с ними делать, Мендвилл?

— Отправить обоих с Кеклендом, — коротко посоветовал тот.

Наступило недолгое молчание.

— Да, но куда вы отправите Кекленда? — спохватился Уильямс.

— Пока не решено, — ответил лорд Уильям, — сейчас он в безопасности на борту «Тамар».

Мнимый сержант беспечно рассмеялся:

— Если угодно вашей светлости, посылайте с ним Чини — он боится. Мне рано опускать знамена. Я пришел служить моему королю… ну, и себе маленько. Мне еще надо свести старые счеты с одним парнем по имени Гарри Фицрой Лэтимер.

Упоминание этого имени пробудило в Мендвилле новый интерес к Дику Уильямсу. Он устремил на него испытующий взгляд, обладавший, казалось, особенной проницательностью оттого, что темные глаза капитана контрастировали с его светлыми волосами.

— Лэтимер! — воскликнул он и после паузы добавил: — А что у вас с этим Лэтимером?

Уильямс заколебался, будто резкий тон насторожил его.

— …Ваша честь его знает?

— Я задал вопрос, — жестко сказал капитан.

Уильямс, как бы раздумывая, предостерег:

— Мой ответ может обидеть вас, капитан, если Лэтимер — ваш друг.

— Мой друг! — неприязненно скривился Мендвилл, — вы полагаете, у меня есть друзья среди мятежников?

— О нет, только этот, — Уильямс повернулся к его светлости. — Мистер Лэтимер — один из богатейших плантаторов в провинции, а может, и во всех тринадцати колониях, и у него множество друзей среди тори. Взять, например, сэра Эндрю Кэри, барона Фэргроува, — он из самых ярых тори, а Лэтимер собирается жениться на его дочери.

Мендвилл посмотрел на него высокомерно. Оказывается, парень не слишком хорошо информирован.

— Это была случайность. Теперь дело обстоит иначе. Сэр Эндрю — мой друг и мой родственник, и я лично слышал от него, что негодяй Лэтимер никогда больше не переступит порога его дома. Добавлю, что я с Лэтимером не знаком и никогда его прежде не встречал, хотя мне отлично известны его делишки — как, впрочем, и лорду Уильяму.

— Да, уж, — проворчал его светлость, — этот тип — паршивая овца в стаде. Если бы провинция избавилась от таких, как он да еще смутьян Гедсден, все было бы проще.

— Ну, так говорите смело — что вы о нем думаете? — предложил конюший. — Какая кошка между вами пробежала?

— Всего лишь тяжба. Эта алчная лиса самовольно передвинула границы и оттяпала около пятидесяти акров от подаренной мне земли, — голос Уильямса вибрировал от презрения. — Вот вам и благородный джентльмен. Человек, богатый, как Крез, не побрезговал кражей земли у Лазаря вроде меня. Таковы душонки этих бандитов с большой дороги. Все они одним миром мазаны. У них нет ни верности своему королю, ни страха перед Богом, ничего святого.

— Но вы имеете право апеллировать к закону, — напомнил лорд Уильям, пораженный подобной низостью.

— Закон! — саркастически воскликнул Дик Уильямс. — Законы у нас в Южной Каролине стряпают такие, как мистер Лэтимер. Богатые плантаторы правят провинцией и никогда не станут издавать законов друг против друга.

— Мы изменим их, Уильямс, когда уладим беспорядки.

— На это я и надеюсь, сэр, за то и сражаюсь. — В его синих глазах вспыхнуло пламя, худое бледное лицо покрылось пятнами румянца, — Потому я и готов жизнь положить за короля, чтобы мы могли, наконец, судить набобов, подобных мистеру Лэтимеру. Он и без награбленного жил, словно князь. Хищный мерзавец!

— Его мы будем судить, не сомневайтесь, — веско произнес капитан Мендвилл. — Он сам затягивает петлю на своей шее. Фактически он уже затянул ее!

— Что вы говорите, капитан? — оживился Уильямс.

— То, что сказал, — отвечал Мендвилл, но обсуждать эту тему не стал.

Однако Уильямс желал продолжить и переминался, вертя шляпу в грязноватых руках. Тогда лорд Уильям направил беседу в другое русло, вернее, вернул ее к тому, с чего она начиналась.

— Что вы намерены делать дальше, Уильямс? Куда отправитесь?

— Я? Почему бы не туда, откуда приехал? Обратно, за Брод-ривер. Так что, если ваша светлость имеет какие-нибудь сообщения или письма для Флетчелла, Куннингхэмов, Браунов либо других верных людей, то я как раз тот, кто может их передать.

— Письма… — улыбнулся лорд Уильям. — И вы еще говорите, что служили у Кекленда. Нет, нет. Да и нет у меня для них писем.

— Если бы вы сочли меня таким же внушающим доверие, как другие — те, кто уже выполнял поручения вашей светлости…

— Другие? — удивился губернатор. — Я не отправлял никаких писем. Кто вам сказал?

— Я всего лишь предположил, ваша светлость. Ибо как еще поддерживать связь с далекими местами?

— Только не письмами, — губернатор с видом знатока скептически покачал головой из стороны в сторону.

— Тогда устно. Поверьте, я всецело ваш человек. Вы не хотите передать никаких сообщений?

— Никаких. Передайте только, чтобы держали людей наготове.

— Разве вы не приказываете им начать вооружаться?

— Нет. Пока нет, если только у них не припасено в достатке вооружения и они не решат, что уже достаточно сильны.

Красивое юное лицо Уильямса разочарованно вытянулось.

— О, сил у них мало, и оружия тоже — это мне известно. Кроме того, там побывал Драйтон со своими антиправительственными речами, и ряды наши поредели.

— Новости несвежие, — вставил капитан Мендвилл.

— Да, по-видимому, это так, — вздохнул Уильямс. — Если бы мы могли рассчитывать на войска его величества!

— Потерпите, — отвечал ему лорд Уильям, — вы их непременно получите. Господь нам их посылает или кто-то другой, но вскоре ожидается их прибытие.

Взгляд Уильямса вновь зажегся нетерпением.

— Неужели, ваша светлость? — спросил он, затаив дыхание.

Молодой губернатор прошел за письменный стол.

— Вчера я еще не смог бы этого утверждать. Но сегодня получено письмо от королевского секретаря, — он указал на конверт, и Уильямс заметил, как омрачилось его лицо, а глаза погрустнели. — Его величество решил привести к повиновению весь континент — целиком. Так всем и передайте.

— Сэр, это развеселит их сердца, как развеселило мое. Ваша светлость имеет в виду, что к нам посланы солдаты из самой Англии?

— Да, именно так — сюда, в Чарлстон. — Но в голосе лорда Кемпбелла не чувствовалось радости. — Если мятежники не склонят свои упрямые головы, город очень скоро превратится в театр военных действий.

— Добрая весть, честное слово! — Молодой человек не сдерживал ликования. Капитан Мендвилл и даже безмолвный секретарь снисходительно улыбнулись, глядя на его оживление, но лорд Уильям оставался угрюмым. — Лишь одна новость обрадовала бы меня сильнее, — добавил Уильямс, — это если бы я узнал и был уверен наверняка, что Лэтимера повесят — как вы, ваша честь, пообещали. Но если вы подразумевали наказание за его поездки в Бостон или куда-то еще, то я сомневаюсь, что для обвинения хватит оснований. Ведь вам известно — он не так активен, как Драйтон и прочие. Если уж не удается привлечь к суду Драйтона — что можно сделать с Лэтимером?

— Против него у нас имеется кое-что посерьезнее, — сказал лорд Уильям.

— Если не хватает доказательств, мне доставило бы удовольствие получить их для вашей светлости.

— Не нужно, — благосклонно произнес губернатор, — я думаю, доказательства собраны полностью. Вы хороший парень, Уильямс. Я хочу показать вам нечто, благодаря чему вы вернете вашу землю, причем, возможно, с процентами — несколько акров мистера Лэтимера вам не повредят. Это должно вдохновить вас и в дальнейшем верно служить королю, как служили вы до сих пор. Иннес, подайте апрельский список, — обратился он к секретарю.

Мендвилл склонился к его светлости:

— Вы полагаете, это… благоразумно? — спросил он вполголоса.

Лорд Уильям нахмурился: ему показалось, что капитан Мендвилл чересчур много себе позволяет.

— Благоразумно? В чем, по-вашему, тут может заключаться неблагоразумие? Разве я выдаю что-то, чего нельзя разглашать?

Мендвилл поджал губы:

— Необходимо принять меры к неразглашению источника информации. Он слишком ценен, чтобы им рисковать.

— Ваш талант, Мендвилл, — указывать на очевидное.

— Это оттого, что очевидное зачастую ускользает от вашей светлости, — возразил Мендвилл со спокойной дерзостью, которую не склонен был скрывать.

— Будьте вы прокляты с вашим лестным мнением обо мне! Успокойте свое робкое сердце тем, что теперь очевидное от меня не укроется. — Он принял документ, протянутый Иннесом, и развернул, держа его в руках так, чтобы Уильямс мог прочесть. — Чье имя вы видите вот тут, в самом верху?

Дик Уильямс будто с усилием вчитывался.

— Я… Я неважно читаю, — сказал он.

Темные глаза Мендвилла внезапно метнули на него подозрительный взгляд.

— Но по вашей речи, сэр, — едко заметил он, — трудно предположить, что вы плохо читаете.

— О, я умею читать, — без тени волнения парировал Уильямс, — я большой любитель книг. Но мне редко приходилось читать написанное от руки, — все время, пока он говорил, глаза его были прикованы к испещренному строчками листу, — а здесь к тому же неразборчиво. Какой бы плут это ни писал, его следовало бы отправить в школу обучаться крючкам и палочкам… Понял наконец! Скорее угадал, ей-Богу. Ну, конечно, это Гарри Лэтимер.

— Именно Гарри Лэтимер, — подтвердил губернатор, сворачивая бумагу и возвращая ее секретарю. — Он в начале списка; а это перечень тех, кто участвовал в налете на наш королевский арсенал, когда Булль оставался моим заместителем. Лэтимер — вожак всей шайки. Ограбление и высшая степень измены одновременно — вот что будет предъявлено ему в обвинении, когда в один прекрасный день разбойнику придется отвечать за содеянное.

Дик Уильямс выглядел удивленным и озадаченным.

— Но, мне казалось, он был тогда в Бостоне.

— Очень многим так казалось. На самом же деле он провел три дня в Чарлстоне. И это было только одно из его дел.

Дик Уильямс мрачно смотрел на губернатора.

— И человек, составивший список, даст в суде показания?

— Когда придет время.

— Тогда почему бы вам не арестовать Лэтимера?

— Арестовать?

— Он сейчас в Чарлстоне, — сказал Уильямс, и капитан Мендвилл стремительно отреагировал:

— Откуда вам это известно?

— Утром, по пути сюда мы видели его на Брод-стрит, верно, Чини?

Чини, вздрогнув, очнулся от тревожного уныния, в котором давно пребывал.

— Это факт, — подтвердил он.

Мендвилл, казалось, начал размышлять вслух:

— Выходит, он вернулся. Вот как…

— Да, вернулся. Это ваш шанс, если только вам удастся вытащить на свет Божий вашего свидетеля.

Лорд Уильям махнул рукой:

— Дружище, даже если офицеры шерифа исполнят мой приказ, в чем я сомневаюсь, раскрывать моего свидетеля пока нежелательно. Но мы ничего не потеряем, если подождем, уверяю вас.

— Я понимаю, — сказал Уильямс, — открыть свидетеля означало бы потерять агента во вражеском лагере. Ясно, — он вздохнул. — Ладно, я буду терпелив, сэр, пока мы не сможем предъявить счет нашему благородному джентльмену. — Он оживился: — Я передам ваши слова у себя в округе. Я отправляюсь немедленно — нет смысла задерживаться в Чарлстоне. Если ваша светлость желает сказать что-нибудь еще…

— Нет. Думаю, нет. Буду вам обязан, если вы передадите то, о чем мы говорили, и сообщите мне, когда будете здесь в следующий раз. Теперь осталось определить, как быть с вами, Чини.

— Как прикажет ваша светлость, — промямлил Чини.

Но деятельный Дик Уильямс опередил:

— Возвращайся со мной, Чини. За Брод-ривер ты будешь в относительной безопасности. А из Чарлстона сравнительно легко выбраться через пристань. Кроме того, с мушкетом в руках ты принесешь своему королю больше пользы, чем прячась на борту военной посудины.

— Честное слово, мне все равно куда идти, лишь бы не оставаться в Чарлстоне.

— Ну, так ты поедешь со мной, дружище.

— Да, да. Так будет лучше, — сказал Чини, не имевший, казалось, ни единой собственной мысли.

— Полагаю, и в самом деле, так будет лучше, — согласился лорд Кемпбелл и обратился к секретарю: — Иннес, выдайте по десять гиней каждому.

Но Уильямс отшатнулся:

— Сэр! — в голосе его прозвучала укоризна.

— Черт возьми! В чем дело? — изумленно воззрился на него губернатор.

— Я шпион, сэр, говорю без обиняков. Я шпион и горжусь этим. Но деньги я не беру. Я шпионю из чувства долга, да еще ради развлечения — оно скрашивает скуку.

Глядя в его насмешливые смелые глаза, лорд Уильям без труда поверил такому нелепому заявлению.

— Ей Богу, мистер Уильямс, — сказал капитан Мендвилл, — странное у вас чувство юмора.

— Так и есть, не правда ли, Чини?

— Это факт, — заученно повторил Чини, подставляя ладонь, в которую секретарь насыпал золота.

Вслед за тем они ушли, и лорд Уильям расположился на диване.

— Занятный и славный малый… — проговорил он, шаря рукой в поисках табакерки. — Впервые беседовал со шпионом без отвращения. Нет, он не похож на настоящего шпиона. Он слишком мало рассказал о себе.

— Зато он сообщил кое-что интересное о Гарри Лэтимере, — в раздумье произнес от окна Мендвилл.

— Интересное — возможно. Но вряд ли полезное. Если бы Уильямс предстал перед комитетом вместо этого болвана Чини, мы могли бы что-нибудь через него выяснить.

— Возможно, мы выяснили бы что-нибудь и у Чини, если бы вы его расспросили.

Его светлость зевнул.

— Я забыл, — сказал он. — И Уильямс так много говорил. А, не имеет значения. Какой прок в информации, если нельзя ее использовать? И слава Богу, что нельзя. — И он рассеянно набрал щепоть табаку из табакерки.

Глава 4

ФЭРГРОУВ

В верхней комнате своего особняка у бухты Лэтимер старался привести себя в порядок. Требовалось снять грим и сменить костюм Дика Уильямса на более подобающее случаю платье. Но когда Джонсон почтительно спросил, что оденет его честь, тот отослал слугу, закутался в халат, присел к туалетному столику и задумался, удрученно опустив голову. Вошедший через четверть часа Джулиус застал его все в том же положении. Джулиус, невысокий пожилой негр с курчавыми седыми волосами, выглядевшими, словно парик, поставил возле хозяина поднос, налил в серебряную чашку дымящегося шоколада и, повинуясь нетерпеливому жесту Лэтимера, быстро удалился.

Лэтимер снова остался наедине со своими мыслями. Этим утром он достиг цели, и даже с большим успехом, чем можно было предполагать. Он видел список и узнал все, что хотел. Однако успех не поднимал настроения, а, напротив, нагонял глубокую тоску: список был составлен знакомой рукой. Гарри не хуже своего знал почерк Габриэля Фезерстона, сына управляющего имением Фэргроув.

Управляющий прослужил у сэра Эндрю Кэри тридцать лет, и пользовался доверием и благосклонностью баронета, которые распространялись и на молодого Фезерстона. Когда для юного Лэтимера выписали учителя, Габриэль посещал уроки вместе со своим сверстником. Целых два года они вдвоем корпели над учебниками, а когда Лэтимер уехал завершать образование в Англию, еще долго переписывались. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Гарри хорошо помнил и сразу узнал его почерк.

Открытие того факта, что Фезерстон работает на лорда Уильяма, позволяло сделать вполне определенные выводы. Сейчас Лэтимер удивлялся собственной ненаблюдательности, а сейчас как будто пелена упала с глаз.

С того момента, как Габриэль Фезерстон переметнулся к Каролинским Сыновьям Свободы и добился своего избрания в Генеральный комитет Провинциального конгресса, Лэтимер обязан был учитывать вероятность двурушничества в его поведении. Теперь он это сознавал, а тогда, благодаря собственному стремительному обращению в новую веру, воспринимал поступок Габриэля, как должное. Лэтимеру следовало помнить, что молодой Фезерстон находится в сильной зависимости от сэра Эндрю, ведь Кэри, узнав, что сын его управляющего — изменник, немедленно выгнал бы старика. Однако этого не произошло; следовательно, в деле замешан сам баронет. Скорее всего, так оно и было — Габриэля послали шпионить за Провинциальным конгрессом по совету сэра Эндрю.

Теперь Лэтимер стоял перед необходимостью объявить о своем открытии. Чрезвычайное совещание, уполномочившее его провести расследование, должно было вновь собраться в шесть часов вечера в доме Генри Лоренса. Отчитаться Лэтимер был обязан любой ценой, но цена казалась непомерно высокой.

Дело не в том, что он жалел Фезерстона или симпатизировал ему. Прежде Гарри питал к нему дружеские чувства, но теперь это не имело значения — от них не осталось и следа. Фезерстон — негодяй и продажная тварь, и только глупец будет попусту расходовать свое сочувствие на того, кто без колебаний готов накинуть петлю на шею ближнего. Однако остается сэр Эндрю. В отношениях Гарри со своим бывшим опекуном и ближайшим другом, отцом Миртль, уже произошел перелом, но до последнего времени Лэтимер надеялся на их восстановление. Теперь разрыв должен стать окончательным и бесповоротным, ибо можно не сомневаться в том, что последует за разоблачением Фезерстона. Как бы ни колебались остальные члены Совета безопасности, Гедсден настоит на казни предателя. Фезерстон поплатится жизнью за дела, в которые его вовлек сэр Эндрю, и уж тогда Гарри бесполезно ждать снисхождения от своего приемного отца. Миртль будет потеряна для него навсегда.

И все же он обязан разоблачить Фезерстона.

Удача обернулась тяжелой дилеммой; Лэтимер оказался меж двух огней. Прошло немало времени, прежде чем его осенило: существует компромиссное решение! Можно устранить Фезерстона, не покушаясь на его жизнь и одновременно положить конец шпионажу.

Лэтимер быстро принимал решения, и, как только эта идея пришла ему в голову, немедленно начал действовать. Мешкать нельзя было ни минуты. Он поднялся, позвонил в колокольчик и, когда вошел слуга, приказал отправить посыльного к мистеру Айзарду с просьбой о встрече, а затем принести костюм для верховой езды.

Приблизительно в то же время, около полудня, капитан Мендвилл выехал верхом в Фэргроув, обширное имение сэра Эндрю на берегу Бэк-ривер.

При виде всадника на чистокровной вороной кобыле — красавца в алом мундире с золотым шитьем, белых лосинах и лаковых кавалерийских сапогах — дрогнуло бы сердце любой горничной, случись ей украдкой заглядеться на него сквозь зеленые жалюзи, когда он проезжал мимо.

Сто лет назад Калпипер спроектировал Чарлстон на открытой местности, допускавшей просторную, геометрически правильную планировку, которой не сыщешь в Старом Свете. На европейский взгляд губернаторского конюшего, Митинг-стрит, откуда он начал свое путешествие, выглядела не улицей, а живописной вязовой аллеей. Дома по обе стороны окружали ухоженные сады; темно-красные кирпичные стены домов недавней постройки были увиты виноградными лозами; старые, добротные дома, сложенные из бревен черного кипариса, смотрели на улицу торцами, а фасады с широкими верандами утопали в зелени. Тонкий аромат поздних тюльпанов, завезенных сюда первыми поселенцами из Голландии, смешивался с густым запахом жасмина, жимолости и нагретой солнцем сосновой смолы.

Капитан свернул на Брод-стрит. Проскакав мимо церкви святого Михаила с высоким шпилем, очень напоминающей творение Рена[14], и церковь св. Мартина-в-Полях, он выбрался на площадь, украшенную статуей Питта, которую лет пять назад соорудили в знак уважения провинции великому выходцу из народа. Здесь множество экипажей и пешеходов вынудили капитана перейти на шаг. Ему попадались компании моряков всех рангов, сошедшие с кораблей поглазеть на город; на перекрестке под наблюдением смуглого надсмотрщика толпились негры в ярких полотняных одеждах; навстречу куда-то спешили три индейца племени катоба, увенчанные перьями и закутанные в шерстяные одеяла кричащей расцветки. Каждый из них вел под уздцы вьючную лошадь с товарами, полученными в обмен на шкуры, привезенные из-за Камдена. Не раз капитан Мендвилл натягивал поводья, уступая дорогу тяжелой карете богатого плантатора, высокому фаэтону с невозмутимыми, как бронзовые изваяния, ливрейными грумами на запятках или крытым носилкам на ременных лямках, в которых за черными занавесками модницы совершали экскурсии по галантерейным лавкам.

Из всех городов Северной Америки Чарлстон в наибольшей степени сочетал в себе роскошь и изысканность Старого Света с благополучием и изобилием Нового. Понятно, что безбедное существование жителей города не способствовало широкому распространению революционных настроений. Попадались, правда, горячие головы вроде Кристофера Гедсдена и новоявленного республиканца Гарри Лэтимера; была неуправляемая толпа ремесленников, мастеровых и прочих, кому почти нечего было терять и кто всегда готов на любые авантюры; но тон задавала состоятельная олигархия плантаторов и торговцев — они обладали в Южной Каролине неоспоримой властью и, в общем-то сочувствуя обиженным северянам и противникам деспотизма королевских чиновников, заняли тем не менее выжидательную позицию и не предпринимали активных действий. Ведь в случае поражения им грозила утрата личного состояния и благополучия.

Такая же пассивность охватила и убежденных тори. Среди них тоже имелись фанатики, которые, подобно Эндрю Кэри и Флетчеллу, отбрасывали всякие расчеты, когда речь заходила о верности трону. Но в основном, как и противная сторона, тори стремились прежде всего избежать открытого столкновения.

Судьба определила Каролине второстепенную роль в конфликте с метрополией. Известие о стычке при Лексингтоне сначала вызвало брожение умов, но вскоре все снова улеглось. Конгресс выработал очередную петицию королю, и люди предпочитали надеяться, что согласие будет достигнуто и жизнь войдет в нормальную колею.

Мендвилл смотрел на будущее колоний пессимистически. Однако, не лишенный чувства юмора, он забавлялся тем, что невозмутимо обменивался приветствиями с офицерами в голубых мундирах Провинциальной милиции. Эти полузаконно созданные отряды ополченцев предназначались для антиправительственных действий. Когда капитан проезжал мимо, офицеры приподнимали свои шляпы с черными кокардами, но Мендвилла не обманывало их показное дружелюбие: его мундир был для них, конечно, что красная тряпка для быка, и, несмотря на приятельские улыбки — со многими капитан играл, охотился или заключал пари на петушиных боях и скачках — они, когда наступит срок, так же улыбаясь, перережут ему глотку.

Мендвилл ко всему этому привык. Он приехал в колонию служить своему королю. О себе капитан, вздыхая, думал как о «бедняге младшем сыне». В действительности он был даже младшим сыном младшего сына. В лучших традициях младших отпрысков знатных домов он промотал значительное состояние, унаследованное от матери — его отец в свое время женился на богатой наследнице — и попал в зависимость от государства, что в Британии свойственно исключительно младшим сыновьям в семье[15].

Правда, Мендвилл являлся наследником титула и состояния своего бездетного дяди, графа Челфонта. Но энергичный дядюшка отличался в свои пятьдесят пять лет отменным здоровьем, жили в роду Мендвиллов подолгу, и капитан не льстил себе надеждой на кончину графа, которая могла наступить очень не скоро. Мендвилл не стал губить молодые годы в бесплодных мечтаниях и отправился, как было принято в его кругу, на королевскую службу в колонии, собираясь одновременно сослужить службу и себе — по примеру своего отца, а равно и лорда Уильяма Кемпбелла, тоже младшего сына, женившегося на Салли Айзард и приданом в пятьдесят тысяч фунтов. Колонии представляли собой, можно сказать, обширные охотничьи угодья, где колониальные наследницы служили вожделенной добычей для младших сыновей, великолепно умевших использовать в качестве приманки знатное имя. Ко всему прочему, капитан Мендвилл отправлялся в Америку, заранее зная, где искать дичь. Сэр Эндрю Кэри, богатый и влиятельный южнокаролинский тори, по материнской линии происходил от первого владетельного лорда Мендвилла и так гордился этим, что склонен был считать свою принадлежность к знатному древнему роду гораздо менее отдаленной, чем на самом деле. Сэру Эндрю не посчастливилось обзавестись сыновьями, он воспитывал единственную дочь, и ему, естественно, будет лестно выдать ее за Мендвилла, укрепив этим родством свои геральдические притязания.

Лишь одно упустил из виду дальновидный капитан — существование мистера Гарри Фицроя Лэтимера из Санти Бродс, хозяина баронства Лэтимерского на реке Салуда, — и это упущение могло свести на нет все его расчеты, если б не особая милость провидения, благодаря которой Лэтимер обвинялся нынче в мятеже.

Оскорбленный сэр Эндрю намекнул «племяннику», что отношения с Лэтимером напоминают ему басню о змее и дровосеке, но роль дровосека он играть не намерен.

Когда глаза капитана Мендвилла, от внимания которого ускользало весьма немногое, заметили исчезновение с пальца Миртль усыпанного бриллиантами золотого обручального кольца, он счел заочный поединок почти выигранным и старался не придавать значения ее бледности и апатии.

В совершенстве владея собой, Мендвилл, пока она горевала, никак не проявлял своих намерений, но втайне подумывал о будущем. Он знал, на чем держится мир, знал и человеческую природу: не было еще такой сердечной раны, которую не исцелило бы время. Нужно только набраться терпения и сдерживаться, пока процесс заживления не продвинется достаточно далеко; с остальным он справится играючи.

Надежды капитана Мендвилла были не так уж беспочвенны. Миртль не скрывала, что он ей симпатичен, и сейчас, когда она так страдала и нуждалась в утешении, ее отношение к «кузену» Роберту неизбежно становилось все теплее. Вдобавок он заручился заверениями сэра Эндрю в полной благосклонности и поддержке. Сэр Эндрю весьма прозрачно намекал, что не потерпит в зятьях отступника Лэтимера — этого неблагодарного негодяя, которого он не пустит даже на порог своего дома — из чего капитан не без удовольствия заключил, что путь к сватовству расчищен. До сих пор он продвигался вперед по этому пути осторожно, а сейчас, чуя близкую удачу, скакал в Фэргроув с ворохом новостей, полученных от Дика Уильямса.

Мендвилл свернул на Кинг-стрит, где движение было не слишком оживленным, и, ослабив поводья, устремился к городским воротам. На песчаной пустоши за недостроенными укреплениями, возведение которых началось около двадцати лет назад, но потом было заброшено, он увидел большой отряд милиции, обучавшийся строевым приемам. Провинциальная милиция состояла главным образом из молодых мастеровых. Вид красного мундира Мендвилла вызвал среди них пяток непристойных шуток, отпущенных ему вслед, правда, в относительно добродушном тоне.

Не обращая на них внимания, капитан поскакал во весь опор по старой Индейской тропе через сосновые пустоши — безлюдные песчаные дюны, не оживленные никакой растительностью, кроме сосен, казавшихся черными и источавшими на солнце терпкий аромат. Вскоре он подъехал к рукаву Купера, Бэк-ривер, где дед нынешнего Кэри выстроил Фэргроув. Дорога вела через болото; за ним местность приобретала, наконец, более цветущий вид.

Около двух часов пополудни Мендвилл на взмыленной лошади миновал железные ворота Фэргроува. От них начиналась широкая, приблизительно в милю длиной, аллея, засаженная вирджинскими дубами и рассекавшая надвое парк, разбитый вокруг величественного особняка Эндрю Кэри.

Фэргроув, прямоугольное здание классической архитектуры в стиле королевы Анны[16], с белыми жалюзи на высоких окнах, был построен пятьдесят, а то и больше, лет тому назад из кирпича, вывезенного из Англии вместо балласта на кораблях. За прошедшие годы дом немного постарел и потускнел от непогоды, что только дополнительно придало ему благородства. Выходя с аллеи на полукруглую, усыпанную гравием дорожку, можно было легко вообразить себя перед английским сельским замком где-нибудь в Кенте или Суррее. Подъездная дорожка вела к парадной лестнице и портику, а по обе стороны от нее под сенью кряжистых кедров тянулись подстриженные газоны; на севере парк обрывался крутым спуском к реке.

Черный грум принял лошадь капитана. Дворецкий Римус провел его в длинную прохладную столовую, где сэр Эндрю, только что вернувшийся с плантации, подкреплялся утренним пуншем. Он был в кавалерийских сапогах; на столе лежали брошенные им перчатки и отделанный серебром хлыст. Сэру Эндрю прислуживала дочь, которая выглядела какой-то вялой отрешенной. Утром она получила письмо от Гарри из Саванны; содержание письма разительно отличалось от того, на что она в душе надеялась, и жизнь казалась ей конченой.

Сэр Эндрю, крупный и грубоватый, выглядевший в своем сером сюртуке и бриджах типичным английским сквайром, поднялся навстречу гостю.

— Роберт, мой мальчик, мы чрезвычайно рады. Римус, пунш для капитана Мендвилла.

Интонация, с которой были произнесены эти сами по себе малозначащие слова, была самой сердечной, а лицо хозяина выражало искреннюю радость.

Мендвилл склонился перед Миртль и поцеловал кончики ее пальцев. Это была высокая и стройная девушка в узком сиреневом платье; темные локоны обрамляли ее лицо и шею. Она одарила кузена искренней дружеской улыбкой, на мгновение тронувшей ее безжизненные губы, затем подошла к массивному буфету и вместе с Римусом занялась приготовлением пунша.

— Вижу, скука вас порядком уморила, — добродушно пошутил сэр Эдрью. — Непохоже, чтобы губернатор перегружал вас работой.

— Вероятно, это продлится недолго, и, клянусь, чем скорее кончится, тем лучше. — Мендвилл взял с подноса бокал с пуншем и поблагодарил мисс Кэри.

— За погибель всех заговорщиков! — провозгласил он тост и пригубил напиток.

— Аминь, аминь, — торжественно пробасил сэр Эндрю, тогда как Миртль изменилась в лице и отвернулась.

Хозяин и капитан уселись за стол друг напротив друга. Стекло и серебро, казалось, плыли по его гладкой полированной поверхности, отражавшей, словно вода в омуте, силуэт сидящей у окна мисс Кэри. Она повернулась спиной к свету, чтобы никто не заметил ее переживаний.

Сэр Эндрю набил длинную трубку табаком из серебряной табакерки, и Римус поспешил к нему с тонкой зажженной лучиной.

— Предлагать вам трубку, разумеется, бесполезно, — прошамкал баронет с мундштуком в зубах, и брезгливый Мендвилл, не выносивший табачного дыма, с улыбкой согласился.

— Вы многое теряете, Боб. Попробуйте — это же прекрасный табак. С плантаций Лэтимера. — По лицу сэра Эндрю пробежала тень. Он вздохнул: — Негодяй обучился этому делу в Вирджинии, но сам от всех держит в секрете. Скрытная лиса — впрочем, как и во всем остальном. Вам надо попробовать трубку, Мендвилл, она здорово успокаивает.

Но капитан, еще раз улыбнувшись, покачал головой.

— Что нового в Чарлстоне? Мы здесь отрезаны от мира. Вы были вчера на балу у старого Айзарда? Я тоже там был, но Миртль не ездила. Хандрит из-за черной неблагодарности проклятого мерзавца, который мизинца ее не стоит.

— Вы должны привезти ее в четверг на бал к миссис Брютон.

— Непременно.

— Мне туда не хочется, — откликнулась Миртль неуверенно, но капитан мягко возразил:

— Нет-нет, моя дорогая Миртль! Это долг, никак не меньше. Бал дается в честь губернатора, и считается официальным мероприятием. В эти печальные времена лорду Уильяму требуется поддержка каждого лояльно настроенного мужчины и каждой женщины. В самом деле, сэр Эндрю, он просил передать, что сожалеет о вашем отъезде из Чарлстона и что вам лучше было бы вернуться.

Сэр Эндрю начал горячо уверять, что без промедления вернулся бы в город, но там слишком смердит — смрад измены вызывает у него тошноту. В самом деле: сидеть в имении в это время года было для него необычно, и он наверняка не остался бы тут после приезда губернатора, если бы не обстоятельства его последнего посещения Чарлстона и не данная сэром Эндрю клятва, что он не вернется туда до тех пор, пока в этом мерзком месте витает дух мятежа.

Он покинул город в середине февраля, на следующий день после объявленного Провинциальным конгрессом «Дня смирения, поста и молитвы перед всемогущим Господом с благоговейной просьбой к Нему ниспослать королю истинную мудрость, помочь обретению свободы Северной Америкой и отвратить бедствия гражданской войны».

Ничего более кощунственного сэр Эндрю не мог себе представить. Это казалось ему самым великим богохульством, когда-либо исходившим из человеческих уст. Когда же он услыхал, что все места богослужения в Чарлстоне переполнились бездельниками и глупцами, собравшимися на бунтовщическую молитву, когда собственными глазами увидал членов Провинциального конгресса во главе со спикером Палаты общин Лаундсом в пурпурной мантии, аллонжевом парике и с серебряным жезлом, которые торжественной процессией шли к церкви святого Филиппа, негодование сэра Эндрю не позволило ему оставаться более в городе, который, как он ожидал, могла в любую минуту постичь та же кара, что обрушилась на Содом и Гоморру.

Он метался в бессильной ярости; немногим мог он выразить свое отвращение к этому событию, но это немногое сделал — закрыл свою резиденцию на Тредд-стрит и уехал, отряхнув со своих ног прах измены.

С тех пор Кэри поселился на плантации и оставался бы там безвыездно, не вызови его вице-король, повиноваться которому он почитал своим святым долгом.

— Мы будем там завтра, Боб, живыми или мертвыми, и умножим число друзей короля. — Поставив таким образом на этом точку, он осведомился о новостях.

Мендвилл напустил на себя печальный вид и, как бы сожалея, что приходится об этом говорить, дал подробный отчет об утренней беседе у губернатора, особо остановившись на выдвинутом Диком Уильямсом обвинении Лэтимера в подлости по отношению к менее влиятельному соседу.

Сэр Эндрю протянул с сомнением:

— На Гарри Лэтимера это непохоже.

Миртль резко поднялась и шагнула к ним от окна.

— Это неправда! — сказала она гневно.

— Я и сам с трудом в это поверил, — дипломатично согласился капитан. — Люди не часто совершают бесчестные поступки не имея на то серьезных оснований, а какие мотивы могли быть у богатого мистера Лэтимера для мелкого воровства? И все же… и все же… — Он на мгновение запнулся, будто преодолевая колебания. — Тот, кто способен забыть свою честь и долг перед королем… — Он не стал продолжать.

— Да, да, — уступил сэр Эндрю с глухим недовольным ворчанием.

— О нет, вы неправы, неправы! — настаивала его дочь. — Между этими поступками — огромная пропасть. Каким бы ни был Гарри, — он не вор; никто не заставит меня поверить в обратное.

Мендвилл понял, что время еще не начинало своей целительной работы.

— Никто не заставит тебя поверить, что он изменник, — раздраженно подхватил баронет, — никто не заставит тебя поверить в его скрытность — а он приезжает и уезжает украдкой, как вор.

— Кстати, это напомнило мне, — произнес капитан Мендвилл, — что он сейчас в Чарлстоне.

В изумленных взглядах обоих застыл немой вопрос.

— Я узнал об этом все от того же Уильямса. Он утверждал, что видел его сегодня утром.

— Так почему, ради всего святого, вы его не арестовали?

— Нет, папа! — Миртль положила руку ему на плечо.

— Девочка моя! Этот субъект больше тебе никто.

Мендвилл желал бы разделить его уверенность. Между тем, он отвечал на возмущенное восклицание сэра Эндрю:

— Лорд Уильям уже собирался подписать ордер, но… — он заколебался.

— Ну? Что «но»?

— Я убедил его не делать этого.

— Вы убедили его?! — весь облик сэра Эндрю выражал недоумение, — Но почему?

— Это было бы неразумно. Мы хотим избежать открытого конфликта и избегаем любых действий, которые могут к нему привести. Мистер Лэтимер — нечто вроде героя черни, а мы не хотим провоцировать толпу на поступки, требующие возмездия.

— Видит Бог, они его заслуживают.

— Может быть. И все же это опасно. Лорд Уильям это понимает. Кроме того, сэр Эндрю, есть и другая причина. Что бы ни сделал мистер Лэтимер, он все же дорог вашему сердцу.

— Я вырвал его оттуда, — гневно отрубил сэр Эндрю.

— Но остается еще Миртль, — со вздохом сказал капитан.

— Как вы добры! — Глаза Миртль благодарно увлажнились.

— Добры! — прорычал баронет, — Добры! Пренебречь своей прямой обязанностью!

— Сомневаюсь, что мне следует выполнять свои обязанности ценою вашего страдания, пускай даже легкого. Вы стали так мне дороги за эти месяцы, что я не могу не считаться с вашими чувствами.

Вдруг, прежде чем сэр Кэри или Миртль успели найти подходящие слова в ответ на подобное признание, дверь распахнулась, и Римус радостно объявил:

— Маса Гарри, сэр.

Старому дворецкому никогда не пришло бы в голову, что для визита мастера Гарри могут существовать какие-то препятствия, поэтому и проводил его сразу в столовую, где находился сэр Эндрю.

Глава 5

МЯТЕЖНИК

Быстрыми, легкими шагами, с треуголкой и тяжелым хлыстом под мышкой, в комнату вошел Гарри Лэтимер.

Старый негр прикрыл дверь снаружи, и в комнате воцарилось молчание.

Сэр Эндрю, капитан Мендвилл и мисс Кэри застыли на месте. Оба джентльмена — старый и молодой — сидели; девушка, чье дыхание участилось, стояла позади отца, держась рукою за высокую спинку кресла.

Читатель, разумеется, представляет, сколь противоречивые чувства бушевали в душе каждого из них, и понимает, что над всеми этими чувствами в тот момент преобладало нескрываемое изумление. Самым глубоким оно было у капитана Мендвилла. Он был не просто изумлен — он был озадачен. Ибо высокий и стройный молодой человек, стоящий перед ними и стягивающий перчатки, кого-то сильно ему напоминал. Он где-то уже видел этого человека и говорил с ним. Капитан Мендвилл напряг свою память, лихорадочно вспоминая, когда и где это могло произойти. Но только одну минуту. Постепенно фигура, с которой он не сводил глаз, подверглась перед его внутренним взором метаморфозе. Модно скроенный, длинный сюртук уступил место поношенной коричневой куртке; изящные холеные руки стали грубыми и неопрятными; волнистые бронзовые волосы с аккуратно вплетенной в косицу муаровой лентой свободно рассыпались вокруг худой бледной физиономии с пронзительно синими глазами и насмешливым ртом.

Кулак капитана Мендвилла обрушился на красное дерево с такой силой, что бокалы и серебро на столе задребезжали; он привстал в кресле, потеряв самообладание.

— Дик Уильямс! — вскричал он и простонал: — Боже мой!

Мистер Лэтимер поклонился с сардонической усмешкой:

— Ваш покорный слуга, капитан Мендвилл. Я разделяю ваши чувства.

Мендвилл ничего не ответил. Его мысли мгновенно перенеслись к событиям сегодняшнего утра. Он попытался сообразить, как много сведений разнюхал этот дерзкий шпион, который полностью одурачил их с губернатором при помощи Чини, чья необъяснимая измена теперь тоже стала очевидной.

Сэр Эндрю, слишком поглощенный собственными чувствами, чтобы обратить должное внимание на этот непонятный обмен репликами, яростно взорвался:

— Мой Бог! И у тебя хватило наглости показаться нам на глаза? Теперь, когда с тебя сорвана личина и мы знаем, кто ты таков?

— Сэр, вы не знаете обо мне ничего такого, чего я мог бы стыдиться.

— Потому что у тебя нет стыда! — задохнулся сэр Эндрю и нетерпеливо сбросил с плеча трепещущую ладонь Миртль.

Лэтимер глядел на него с грустью.

— Сэр Эндрю, — подчеркнуто мягко начал он, — разве между нами непременно должна идти война, если мы по-разному смотрим на вопросы политики и правосудия? Во всем мире нет человека, которого я уважал бы больше, чем вас…

— Избавьте меня от этого, — оборвал баронет. — Когда я встречу более неблагодарного предателя, я, может быть, возненавижу его сильнее. Но вряд ли такой отыщется.

Бледность Лэтимера усилилась, под его глазами обозначились тени.

— Чем же я неблагодарный? — спросил он тихо.

— Вам еще требуется объяснять? Мог ли любой отец сделать для вас больше, чем сделал я? Годами, пока вы были мальчиком, пока учились в Англии, я управлял вашими имениями, присматривал за ними, подчас в ущерб своему собственному. Ваш отец оставил вас состоятельным человеком, но моими усилиями ваше состояние утроилось, и теперь вы богатейший человек в Каролине, а может быть, и во всей Америке. И это приумноженное мной состояние вы транжирите, стараясь разрушить все, что мне дорого и свято, и намереваясь уничтожить алтари, которым я поклоняюсь.

— А если я сумею доказать, что это алтари ложных богов?

— Ложных богов?! Вы мне омерзительны!..

— Сэр Эндрю! — Лэтимер умоляюще протянул руки, — дайте мне возможность оправдаться.

— Оправдаться! Какие могут быть оправдания тому, что вы творите и что уже натворили?

Он не добавил бы к этому ничего, но на помощь Лэтимеру пришла Миртль:

— Папа, ведь нужно только выслушать. — Ее просьба возникла из глубоко затаенного в сердце желания: она надеялась найти в его словах что-нибудь такое, что могло бы смягчить приговор, вынесенный в ее письме и не достигший своей настоящей цели — вернуть Гарри с неправедной стези.

Мендвилл, мысленно проклиная болтливость и доверчивость губернатора, совершенно растерялся и не знал, как теперь себя вести. Ему теперь необходимо было заботиться о соблюдении своих же взаимоисключающих интересов, и он молча выжидал — словно игрок, который не может решить, какую выбрать тактику.

— Сэр Эндрю, — начал Лэтимер, — вы живете в богатой, беззаботной провинции, еще по-настоящему не ощутившей тяжелую руку короля, и не имеете представления о том, что происходит на Севере.

Однако сэр Эндрю не собирался вступать в политический диспут.

— Не могу? — И он закашлялся язвительным смехом. — Я не могу! Предательство — вот что происходит на Севере! И вы приложили к этому руку, замышляя против своего короля Бог весть какие козни.

— В ваших словах мало правды, — возразил Лэтимер.

— Вы полагаете, нам не было доложено?

— Доложено… — Лэтимер обратил проницательный взгляд на капитана Мендвилла и чуть поклонился ему, — похоже, я становлюсь важной птицей, если имею честь быть предметом ваших докладов, сэр.

— Мне, как конюшему его светлости губернатора, вменены определенные обязанности. — Мендвилл пожал плечами. — Возможно, мистер Лэтимер, вы не принимаете этого в расчет.

— Помилуйте, сэр! — Свойственная Лэтимеру сдержанная ирония, за которой при желании можно было углядеть скрытую издевку, уже начинала раздражать капитана. — Утром я удовлетворил свое любопытство касательно круга ваших обязанностей. — Капитан невольно покраснел. — Но ваши доклады — или, по меньшей мере, выводы из них — не вполне точны. У меня даже сложилось впечатление, что верные умозаключения не входят в обязанности чиновников.

Он опять обратился к сэру Эндрю, который с трудом себя сдерживал и только наполовину понимал происходящее между Лэтимером и конюшим.

— Возможно, я и строил козни, но никак не против короля. Я не отношу себя к экстремистам, требующим немедленной независимости. Напротив, я из тех, кто пытается, вопреки всем провокациям, сохранить мир и поддержать конституционализм против попыток ввергнуть провинцию в пучину насилия.

Баронет ограничился насмешкой:

— Так это заботясь о мире, вы организовали налет на арсенал?

Лэтимер снова метнул взгляд на Мендвилла.

— Ваши доклады были очень подробными, капитан Мендвилл.

На сей раз капитан ответил колкостью на колкость:

— Видите ли, мистер Лэтимер, изредка и чиновники способны на умозаключения.

Но Лэтимер осадил его репликой:

— Это не умозаключение, капитан, это всего лишь информация. То, за чем я приходил и что получил сегодня утром. А до остального, — и, не давая капитану времени на ответ, он вновь повернулся к сэру Эндрю, — мы хотим избежать у нас того, что случилось в Бостоне, когда британские войска расстреливали британских подданных. Si vis pacem, para bellum[17] — мудрое изречение. Нам не оставили другого выбора, когда Англия или, вернее, английский король и его слишком угодливый кабинет министров начали угрожать британской колонии, как вражеской стране. Мы готовимся к войне, дабы избежать ее. Какими доводами убедить министров принять наши петиции, рассмотреть наши жалобы и устранить несправедливость вместо того, чтобы посредством грубой силы принуждать нас повиноваться?

— Бог мой! Вы — сумасшедший! Точно, сумасшедший!

Капитан Мендвилл вмешался вкрадчиво:

— Разве не сам Бостон своею непокорностью навлек на себя беды?

— Да! Что вы ответите на это? — требовательно подхватил сэр Эндрю.

— Непокорность? — слегка пожал плечами мистер Лэтимер. — Чему же Бостон должен был покориться? Покорность свободных людей исполнительной власти есть не что иное, как подчинение законам, которые они сами для себя вырабатывают.

— Вы цитируете доктора Франклина, надо полагать, — сказал капитан, подозревая подвох.

— Я цитирую одно из писем Юниуса, капитан Мендвилл, — одно из писем, адресованных королю и кабинету, которые столь безрассудны, что угрожают свободам англичан не только в колониях, но и в самой Англии.

Сэр Эндрю зашелся от негодования:

— Вы назвали его величество безрассудным?!

— Вероятно, это несколько шокирует. Но сама по себе подобная возможность не может отвергаться.

— Не может?! — рявкнул сэр Эндрю, — Я отвергаю ее — как отвергаю каждый надуманный предлог для мятежа! Проклятое евангелие этих «Сыновей Свободы»! «Сыновья Свободы»! — Он фыркнул, — Сыновья измены!

Лэтимер поддался минутной вспышке обиды.

— Англичанин и член Палаты общин, над которым вы издеваетесь, отзывался о нашей приверженности свободе с восхищением.

— Нисколько не сомневаюсь. В Англии тоже есть бунтовщики, как в Америке остались верноподданные.

— Да, но со временем, по всей видимости, станет больше первых и меньше последних. Ибо, повторяю, сэр, нет никакой ссоры между Англией и Америкой. Независимости, в результате которой Британия может потерять североамериканские колонии, желают лишь очень немногие из нас. Но она может оказаться единственным выходом. И это будет заслугой нерасчетливого короля, который, хотя и гордится титулом британского…

Но ему не дали возможности закончить. Сэр Эндрю вскочил, вне себя от бешенства:

— Вы бесчестный предатель! Боже мой! Как вы смеете произносить такие речи в моем доме? Вы слышали его, Роберт? Вы-то, конечно, знаете свой долг!

Капитан Мендвилл тоже приподнялся. Ему было явно не по себе.

— Роберт! — крикнула Миртль. Она поняла намерения отца в отношении Гарри и в волнении опустила обязательное церемонное «кузен» перед именем. И Лэтимер, и Мендвилл заметили это, хотя оба были поглощены более серьезными проблемами.

— Умоляю вас, не бойтесь, дорогая Миртль, — успокоил ее капитан и повернулся к наблюдавшему за ним Лэтимеру. — Здесь, под крышей сэра Эндрю, у меня нет возможности должным образом реагировать на ваши слова.

Горбинка на носу мистера Лэтимера обозначилась сильнее.

— Если вы хотите сказать, сэр, что сожалеете об этом, я буду счастлив повторить их в любом месте и в любое время, когда и где вам будет угодно.

В отчаянии Миртль снова вмешалась, даже не подозревая о том, что причина их явной враждебности друг к другу заключалась скорее в ней, чем в политических разногласиях.

— Гарри, ты ведешь себя, как безумец! Роберт, пожалуйста, не принимайте его слова всерьез.

— Не буду. — Мендвилл отвесил Лэтимеру легкий поклон. — Боюсь, вы меня неправильно поняли, сэр. Я только хотел сказать, что ношу форму офицера его величества, и этим продиктованы мои действия, — обезоруживающе пояснил он.

— Вряд ли вы захотели бы сказать другое.

Сэр Эндрю, с лицом багровым, точно тутовые ягоды, наконец пустил в ход свой самый веский аргумент:

— Оставьте мой дом, сэр! Немедленно! Я надеялся, что что не увижу вас больше, но вы приходите и оскорбляете мой слух своими гнусными речами…

— Сэр, это не входило в мои намерения, — остановил его Лэтимер, — я приехал исключительно для того, чтобы оказать вам одну услугу.

— Не желаю принимать от вас никаких услуг! Убирайтесь, или я прикажу вас вышвырнуть!

Миртль стояла за спиной сэра Эндрю бледная, расстроенная, ей страстно хотелось помешать ссоре, попытаться восстановить мир между отцом и любимым человеком — ведь она любила его по-прежнему, — но она не смела. Баронет разбушевался не на шутку.

— Дело, которое меня сюда привело, — холодно настаивал Лэтимер, — касается Габриэля Фезерстона.

Он уловил резкий вздох сэра Энрью и заметил, как внезапно насторожился капитан Мендвилл, но и непосвященному было бы видно, как глубоко они поражены. Их выдавали лица. Он выдержал паузу, пристально глядя в злые глаза баронета.

— Вы поступили бы мудро, если бы приказали вашему управляющему отправить своего сына подальше из Чарлстона и вообще из провинции еще до наступления вечера.

Уже второй раз за сегодняшний день Мендвилл, обычно так хорошо владеющий собой, испытывал глубокое потрясение.

Мистер Лэтимер улыбнулся одними губами.

— Капитан Мендвилл, кажется, понимает, в чем дело.

— Что вы имеете в виду? — Сэр Эндрю справился с собой настолько, что смог задать вопрос.

— Если Габриэль Фезерстон не окажется к вечеру вне досягаемости Сыновей Свободы, то наверняка будет повешен, а предварительно, вероятно, обмазан дегтем и вывалян в перьях.

— Габриэль Фезерстон? — Щеки баронета неприятно побелели.

— Я вижу, — констатировал Лэтимер, — для вас не секрет, чем он занимается. Особый род королевской службы, на которую его нанял капитан Мендвилл.

— Я нанял? — переспросил Мендвилл.

Лэтимер моментально обернулся к нему.

— Лорд Уильям Кемпбелл, — сказал он с сарказмом, — не отличается осмотрительностью. Его можно легко вызвать на откровенность, причем без всякого с его стороны расчета на личную выгоду, который, наоборот, притупил вашу собственную сообразительность, капитан. Бывает, личный интерес становится повязкой на глазах осторожности. Это и случилось с вами утром, как мне представляется.

— Вы — подлый шпион! — взъярился Мендвилл.

Лэтимер демонстративно пожал плечами.

— Вор изловил вора.

— Объясните вы мне наконец, что все это значит? — потребовал сэр Эндрю.

— При чем тут Фезерстон?

— Я расскажу вам, сэр! — торопливо воскликнул Мендвилл.

Но Лэтимер остановил его. Теперь, нагнав на них страха за Фезерстона, он стал хозяином положения.

— Мне кажется, будет лучше, если расскажу я. Габриэль Фезерстон, член Генерального комитета Провинциального конгресса и нескольких подкомитетов, злоупотребил своим положением и информировал Королевский совет о наших секретных мероприятиях. Этим он уже сплел веревку для нескольких из нас, но сейчас для того, чтобы нас повесить, момент неблагоприятный. Однако когда такая возможность представится — а Королевский совет только и ждет удобного случая — Фезерстона приведут к присяге как свидетеля, и с нами будет покончено. Скорее всего, Королевский совет удовлетворится тем, что повесит только меня, как предводителя, в назидание остальным. Но меня это не очень тревожит. Что бы там ни было, я предпочел рискнуть, чтобы не заставлять вас, сэр Эндрю, оплакивать столь ценного слугу, сына еще более ценного слуги. Но вы не вправе ожидать, что другие столь же благодушно настроены. Чтобы устранить опасность, им придется устранить Фезерстона. И сделают они это, скорее всего, тем способом, который я назвал.

У баронета отвисла челюсть. Он уставился на Лэтимера, и гнев, клокотавший в нем минуту назад, временно уступил место испугу.

Мендвилл, наконец, опомнился.

— Это ложь! — Он стиснул кулаки. — Ложь! Дешевая ловушка, подстроенная для того, чтобы узнать имя настоящего доносчика. Фезерстон — не тот, кто снабдил лорда Уильяма списком.

— Тогда просветите меня, дурака, почему фамилии написаны его рукой? Если помните, я видел список, капитан, — с ехидцей заметил Лэтимер.

Мендвилл помнил не только то, что Лэтимер видел список, но и то, что он его очень внимательно рассматривал.

— Когда ты его видел? Как ты его увидел? — спросил пораженный сэр Эндрю.

Теперь Мендвилл опередил Лэтимера и пересказал содержание разговора с губернатором, чем внес, наконец, некоторую ясность.

— Да ты ничем не лучше любого грязного шпиона! — с отвращением прошипел сэр Эндрю. — Мерзкие шпионы! Ты и твой дружок Чини!

— Шпион — может быть, если вам так угодно. Но с остальным я не согласен. И Чини мне не друг.

— И ты выдал Габриэля своим приятелям-бунтовщикам? — угрожающе спросил сэр Эндрю.

Лэтимер покачал головой.

— Если бы я это сделал, то какой мне был смысл приезжать сюда и предупреждать вас о том, что его необходимо срочно удалить? Через минуту после того, как я его назову, он будет арестован, и тогда… — Лэтимер красноречиво провел рукой вокруг шеи. — Надеюсь, сэр Эндрю, что вы хоть это поставите мне в заслугу? Чтобы уберечь вас от ненужных страданий и чувства вины за страшную гибель другого человека, я отчасти нарушил свой долг.

Сэр Эндрю не ответил. Он смотрел на Мендвилла, будто ожидая от него подсказки. Лицо Мендвилла успело обрести маску бесстрастности, которая скрывала лихорадочную работу мозга. Страх и злость при мысли о потере такого ценного агента — ибо убежит Фезерстон или будет повешен, источник информации для Мендвилла все равно потерян — рассеялись, когда он услышал, что Лэтимер пока не выдал шпиона. Все еще, может быть, образуется.

— Нам, конечно, не стоит рассчитывать на ваше огромное уважение к сэру Эндрю, — кисло произнес он. — Оно наверняка не настолько велико, чтобы заставить вас отказаться от выдачи Фезерстона.

Лэтимер пренебрежительно дернул подбородком.

— Не будьте наивным, капитан! О, чиновничий ум! Но я подарю вам информацию, которой вы так жаждете. Сведения, столь любезно мне предоставленные, будут переданы мною в комитет сегодня в шесть.

— Вы в самом деле уверены, что сделаете это? — неприязненно спросил капитан Мендвилл.

— Да, уверен. Вот почему я вынужден вас покинуть. А вы тем временем позаботьтесь об исчезновении Фезерстона.

Сэр Эндрю, застывший и насупленный, ничего не ответил.

Лэтимер церемонно поклонился и повернулся к двери, но обнаружил, что Мендвилл преградил ему путь. Капитан произнес спокойным и ровным, но полным угрозы голосом:

— Сэр Эндрю, этот человек не должен уйти.

Глава 6

ОШИБКА

Сэр Эндрю очнулся и встал, вооружившись хлыстом.

Лэтимер оказался между баронетом и конюшим. Хотя возглас и очевидные намерения последнего остановили Лэтимера, он не проявил ни малейшего беспокойства.

— Вы собираетесь задержать меня силой? — спросил он и улыбнулся.

Капитан про себя по достоинству оценил выдержку молодого человека. Мендвилл считал себя знатоком хороших манер; сдержанность, умение владеть собой в любых обстоятельствах с некоторой долей легкой беспечности он определял как несомненные признаки принадлежности к высшему кругу общества. Лэтимер же провел шесть месяцев в Вестминстере и Оксфорде и легко овладел искусством светского поведения, правила которого, помимо прочего, не противоречили его от природы спокойному и независимому характеру.

— Вам должно быть ясно, мистер Лэтимер, что в данных обстоятельствах мы не имеем права позволить вам уйти.

— Мне это не только ясно — я это предвидел. Я сознательно пошел на такой риск.

— Хватай его, Роберт! — крикнул сэр Эндрю. С этими словами он бросился вперед, а капитан Мендвилл метнулся с другой стороны.

Чтобы избежать столкновения с ними, Лэтимер чуть отклонился и в тот же миг выхватил из кармана сюртука тяжелый пистолет.

— Не так быстро, джентльмены! — охладил он их пыл, поднимая оружие.

Они замерли; Миртль вскрикнула.

— Мне кажется, вы недопоняли. Я ведь сказал, что предвидел нечто в этом роде. Praemonitus praemunitus[18], — он качнул пистолетом, — девиз моего рода. Возможно, капитан, сэр Эндрю упоминал при вас, что я происхожу из исключительно благоразумной семьи. И теперь, когда вы уяснили, в каком невыгодном положении оказались, надеюсь, вы позволите мне все же уйти, не нарушая приличий.

— Подлец бессовестный! — начал поносить его сэр Эндрю. — Ты смеешь мне угрожать? Ты посмел поднять на меня оружие? На меня!

— Нет, сэр Эндрю. Кто угрожает — так это вы. А я просто защищаюсь, не более того. Самосохранение — первый закон природы.

Он не смог удержаться от очередной колкости, и это углубило пропасть между ним и тем, кого он любил, человеком, который, как он знал, не примирится с нанесенной обидой и тем меньше проявит к нему милосердия, чем нежнее относился в прошлом.

Сэр Эндрю смерил его исполненным невыразимой ненависти взглядом. Баронета загнали в тупик, его осмеяли.

— Позволь собаке убраться, Роберт! — процедил он.

Однако Мендвилл не намеревался следовать совету. Он предпочитал рискнуть, но не потерять Фезерстона. Однако самосохранение и для него являлось первым законом природы, поэтому одновременно он предпочел бы, чтобы Лэтимер разрядил пистолет в кого-нибудь другого. И Мендвилл сделал вид, что уступает.

Он кивнул, пожал плечами и шагнул в сторону.

— На сей раз, Лэтимер, ваша взяла, — сказал он осторожно. — Но игра еще не кончена.

— Посмотрим — хотя козырь у меня, — улыбаясь ответил Лэтимер. Он опустил пистолет в карман, но из предосторожности продолжал держаться за его рукоятку.

Как бы желая освободить ему путь к двери, Мендвилл отвернулся и отошел к камину, в противоположный конец комнаты.

Лэтимер задержался взглядом на сэре Эндрю, и глаза его погрустнели. Он собрался было еще что-то добавить к сказанному, но, осознав бесполезность слов, вновь поклонился и двинулся к двери. И в тот момент, когда он уже коснулся пальцами круглой хрустальной ручки, капитан Мендвилл схватил шнур, свисавший рядом с камином, и рванул его раз, другой, третий, поднимая трезвон в комнате слуг.

Боковым зрением Лэтимер заметил энергичное движение Мендвилла и остановился.

— Мне стоило бы пристрелить вас за это, — бросил он капитану, — но в этом нет необходимости.

Он быстро повернул ключ в замке, вынул его и быстро направился к окну.

— Придется последовать примеру короля Чарлза[19] и удалиться таким способом. — Лэтимер открыл высокую застекленную створку окна, выходившего на лужайку.

— Это дурное предзнаменование, — процедил Кэри, — ты идешь к такой же гибели, как король Чарлз.

— Но из лучших побуждений, — ответил Лэтимер, перешагивая через низкую раму.

— Предупреждаю вас, сэр, — кинулся ему вслед Кэри, — если с Фезерстоном что-нибудь случится, я добьюсь, чтобы вас вздернули. Я сделаю это, клянусь Богом, даже если это будет стоить мне жизни и целого состояния. Вы бесстыжий предатель и мерзавец!

Лэтимер исчез. Мендвилл бросился ко второму окну и увидел, как тот бежит через газон к покрытой гравием подъездной дорожке, где его ждал грум с лошадьми. Тут раздался топот ног в холле, тревожные удары в дверь и недоуменные голоса негров, зовущих хозяина.

Сэр Эндрю грубо приказал им убираться. Он редко обращался так со слугами, и от удивления они сразу же притихли. Но еще больше слуги удивились, когда мистер Лэтимер Римуса. Лэтимер, который был уже почему-то перед домом и сидел в седле, бросил старому дворецкому ключ, развернул коня и вместе с грумом ускакал прочь.

Гарри дал коню шпоры. В душе его бушевал гнев и поселилось страдание, скрытые до сих пор маской беспечности, и он выплескивал их в бешеной скачке.

Когда он с таким риском для себя приехал сюда, то рассчитывал произвести совсем иное впечатление и получить в обмен на свою услугу хотя бы небольшое выражение признательности. Он надеялся, что ему позволят объясниться с Миртль, и хотел убедить ее, что несовпадение их взглядов на любовь к своей стране — недостаточная причина для отказа выйти за него замуж.

Но присутствие в Фэргроуве Мендвилла спутало его карты и увело события в нежелательное русло.

Уже остались позади ворота имения. Гнев немного утих. Но Лэтимер не мог уехать, не объяснившись с Миртль! После сегодняшнего их отношения могут стать еще во сто крат хуже, чем были раньше.

Лэтимер остановил коня и, глубоко задумавшись, в нерешительности опустил поводья. Издалека, с рисовых полей у реки, доносилось заунывное пение рабов. Их голоса навели его на новую мысль. Нужно написать Миртль записку. Просить, умолять выйти к нему. Один из негров — он знал их всех, — передаст ее девушке из рук в руки.

Лэтимер спрыгнул с коня, кинул повод груму и приказал ему отъехать примерно на полмили и ждать. Затем вернулся и, миновав ворота, сошел с дороги в сторону и углубился в рощу вирджинских дубов, оплетенных виноградными лозами. Он двинулся по направлению к поющим голосам. Но чем дальше он углублялся в дикие заросли, тем труднее становилось сквозь них пробираться. Наконец Лэтимер вынужден был остановиться, и опять задумался. Кто-нибудь из челяди лучше подошел бы для выполнения его замысла, чем раб с плантации. Надо подождать, и кто-то из лакеев наверняка вскоре пройдет мимо. Все они были его друзьями, и любой из них с радостью выполнит деликатное поручение.

Лэтимер повернул назад, добрался до широкого пня от спиленного дуба. Пристроившись на нем, он устроил наблюдательный пункт, откуда была видна аллея, пронизанная игрой света и тени. Лэтимер сел, извлек из внутреннего кармана блокнот с карандашом и торопливо набросал записку с короткой, но очень настойчивой просьбой о встрече. Он вырвал листок, сложил его вчетверо и приготовился ждать, пока случай пошлет ему нужного человека.

Тем временем сэр Эндрю продолжал неистовствовать, а Мендвилл и Миртль сообща успокаивали его. Занятие это способствовало созданию их тесного, очень отрадного и утешительного для Мендвилла союза. Он чувствовал, что вел себя не лучшим образом. Поначалу он проявил похвальную сдержанность. Во время спора держался в стороне, избегая открытых колкостей и насмешек в адрес Лэтимера, хотя юный апостол свободы был для них весьма уязвим. Человек менее тонкий никогда не упустил бы возможности продемонстрировать свое остроумие, но Мендвилл неплохо разбирался в людях и понимал, что под холодностью Миртль могла скрываться, пусть на время и заглушаемая, но глубокая любовь к бывшему жениху. И если бы Мендвилл открыто выступил на стороне врагов Лэтимера и проявил неприязнь к нему, то мог только вызвать раздражение Миртль против самого себя. Мендвилл рискнул даже поставить под сомнение свою храбрость и следовал роли невольного и сочувствующего зрителя в тягостной сцене, пока в силу обстоятельств сам не стал действующим лицом. Теперь он пытался загладить произведенное им, как он опасался, плохое впечатление. Но, к его облегчению, выяснилось, что Миртль вполне оправдывала его поведение, поверив, что оно продиктовано необходимостью, и не думала держать на него зла.

Мендвилл не принадлежал к типу людей, льющих слезы над опрокинутым молоком. Лэтимер уехал, и, следовательно, на услугах Фезерстона можно поставить крест. Спасти можно только его жизнь. Однако жизнь Фезерстона потеряла свою ценность и не вызывала большого сочувствия капитана. Неизмеримо больше он был озабочен тем, чтобы, предстать в нужном свете, изображая миротворца и человека широких взглядов. Когда сэр Эндрю, пылая гневом, начал вспоминать задним числом, что он упустил в разговоре, ровный голос Мендвилла, исполненный сочувствия к объекту его брани, подействовал на него, как успокоительное.

— Сэр, мистер Лэтимер заслуживает сострадания. Молодой человек таких способностей, таких достоинств — и совершает столь огромную ошибку! — Мендвилл вздохнул, всем своим видом выражая бесконечное сожаление.

Он был вознагражден.

Сэр Кэри потребовал от него не терять времени и спрятать Фезерстона на борту «Тамар». Когда Мендвилл, наконец, собрался уезжать, Миртль проводила его не только по лестнице, но и прошла с ним до ворот. Капитану шел рядом с нею, ведя лошадь под уздцы. В порыве признательности за бескорыстие и помощь в трудный час, Миртль взяла его под руку. Мендвилл ощутил ее волнение и учащенный пульс, но сдержался, понимая, что сейчас его поведение должно быть сродни покровительственной нежности старшего брата.

— Дорогое дитя, мое сердце обливается за вас кровью, — он опять вздохнул. — Я так зол на себя. Испытывать столь сильное желание снять часть груза с ваших плеч и быть таким бессильным! Это приводит меня в отчаяние.

— Но вы уже так много для меня сделали, Роберт. Вы были так добры, так мягки, так терпеливы и великодушны! — Миртль немного подалась вперед и ласково заглянула снизу вверх в его лицо.

— Великодушен? Если бы я в этом был уверен. Я хотел бы многого, но могу слишком мало.

— О, как это похоже на вас — не помнить своих благородных поступков. Разве не вы убедили лорда Уильяма не арестовывать Гарри? Разве этого мало?

— Совсем ничего. Я должен был спасти его. Но не ради него, потому что я его не знаю, а ради вас, потому что он… он пользуется — или пользовался — вашей благосклонностью. Я понимал, что если не сделаю этого, то вы будете страдать; и потому, даже ценой своего долга, я… О, что я говорю? В итоге я ошибся и изменил своему долгу напрасно.

— Я никогда не забуду того, что вы сделали, никогда!

— В таком случае, я потерпел не полную неудачу. Это достаточная награда для меня.

— Но что теперь будет с Гарри? Что делать, о, что же делать?

Лицо Мендвилла стало угрюмым.

— Что тут можно сделать? С одержимым не поспоришь. Я надеялся, что, когда он увидит, куда идет и какой опасности себя подвергает — остановится. Но я знаю наверное, что, если его не смогла обуздать мысль о том, что он обижает вас, то уж личную безопасность он вовсе не примет в расчет. По крайней мере, так было бы со мной. Но мы часто заблуждаемся, судя о других по себе. О, будь оно все проклято! Если бы мне удалось под предлогом спасения Фезерстона задержать его, мы смогли бы запереть мистера Лэтимера под замок и держать там до тех пор, пока не кончатся злополучные беспорядки. А они скоро кончатся — сразу, как только прибудут войска.

— Это и было вашим истинным намерением?

— Что ж еще? Какой другой имеется способ спасти его от собственного безрассудства? Возможно, если вы увидитесь с ним…

— Я? Увижусь с ним? — Миртль пристально посмотрела на своего спутника. Ее личико посуровело, а выражение глаз стало строгим.

Капитан Мендвилл высказал свое предположение исключительно для проверки и теперь получил представление о твердости духа, таившегося в этой хрупкой фигурке. Он не догадывался, что ее поведение объяснялось обидой на Гарри, который почти не обращал на нее внимания в продолжение разговора. Позднее, обдумав все более спокойно, она наверняка поймет, что Гарри просто не представилось такой возможности, но сейчас ею руководила одна только обида.

— Не думаю, что когда-нибудь снова захочу его видеть. С этим покончено. По-вашему, у меня нет гордости? Такого вы обо мне мнения? — Миртль остановилась и глядела теперь на него почти надменно.

— Какое значение имеет мое мнение? — В голосе Мендвилла сквозила печаль.

— Почему же, позвольте спросить, оно не имеет значения?

Они не подозревали, что стоят на виду у Лэтимера, который хмуро наблюдал за ними из зарослей. Он не мог разобрать, о чем они говорят. А увидел он то, как капитан Мендвилл, оставив повод, взял руки Миртль в свои, глядя на нее с высоты своего роста взглядом, полным нежности.

— Я… Я не смею ответить вам, — выговорил капитан робко. — Я не смею. И еще: я не трус, хотя, Бог свидетель, страшно боюсь, что вы могли так подумать.

— Подумать так? Роберт! Вы проявили удивительное терпение. Только храбрый человек мог вести себя подобно вам.

— Моя дорогая, ваши слова переполняют меня радостью. А что до того, что я думаю о вас… — Мендвилл не закончил и наклонился, чтобы поцеловать ее руки.

Он почувствовал, как Миртль невольно отпрянула и попыталась высвободить их, словно испугавшись тех слов, которые он вот-вот может произнести. Мендвилл снова положился на всемогущую силу терпения и сменил тон, убрав из него лишнюю торжественность.

— Если бы я признался, что считаю вас достойной восхищения, вы бы надо мною посмеялись, я знаю. — И он сам улыбнулся. — Поэтому, раз вы так настаиваете, я скажу, что вы — самая очаровательная кузина в колониях. И добавлю, что в Роберте Мендвилле вы найдете постоянного и надежного друга.

— Друга — о, да! — ее пальцы стиснули его ладонь и, наконец, освободились. — Я в вас не ошиблась. Как редко у женщины бывает друг, истинный друг, на которого можно положиться. Возлюбленного она может найти, если захочет, но друга… Благослови вас Бог, Роберт.

Они двинулись дальше. Мендвилл, утвердившийся в положении старшего брата, которое он неудачно попытался было изменить, положил даже руку на плечо Миртль, как бы обняв ее по-родственному на одно мгновение.

— Всегда рассчитывайте на меня, моя дорогая Миртль. Что бы с вами не приключилось, всегда требуйте моей помощи. Вы обещаете?

— Да, с радостью, — отвечала она, смеясь.

Красный рукав с обшитыми золотой тесьмой обшлагами, обнимающий плечи Миртль, и ее обращенное к Мендвиллу личико было последнее, что различили сощуренные глаза Лэтимера.

Мистер Лэтимер понял, что он слишком долго пробыл вдали от Чарлстона, и все известные ему циничные афоризмы женоненавистников теперь показались Лэтимеру, как это ни прискорбно, весьма близкими к истине. Он медленно порвал маленькую записку, и, когда возвращавшаяся Миртль вскоре показалась одна на аллее, пренебрег представившейся возможностью объясниться. Он дождался, пока она скроется за деревьями, и только после этого отправился искать своего грума, чтобы немедленно отправиться в Чарлстон.

Глава 7

МЕНДВИАВЕЛЛИ

Этим же вечером капитан Мендвилл вернулся в резиденцию губернатора. В гостиной происходило небольшое столпотворение. Лорд Уильям оживленно беседовал с гостями, приглашенными ее светлостью. На приеме присутствовало немало тори вроде Раупеллов и Роггов; явилось несколько человек, подобных зятю ее светлости, Майлсу Брютону, и столь консервативных в методах оппозиции правительству, что они оказались — во всяком случае, с точки зрения вигов — где-то посредине между обеими партиями; остальные, составлявшие основную часть гостей, принадлежали к семьям, которые сэр Эндрю назвал бы кланами мятежников.

Перед проницательным и отчасти презрительным взором капитана Мендвилла предстала модель всей колонии. Две партии тайно враждовали, каждая вооружалась, но параллельно прилагала лихорадочные усилия для сохранения мира, ибо ни одна из них не чувствовала себя созревшей для боевых действий и ни одна не знала, что сулит ей война; каждая готовилась к сражению, как к последнему средству, и все же стремилась не приближать ее в надежде, что такая необходимость отпадет.

Пробираясь сквозь толчею к его светлости, капитан очутился перед леди Уильям Кемпбелл, прекрасной юной дамой. Она была лишь чуточку пониже своего супруга — вице-короля, ее стройная осанка и горделивая посадка головы говорили об уверенности в себе, а грацией и обаянием она могла сравниться с богиней Гебой.

— Вы опоздали, — упрекнула леди Кемпбелл капитана, — и, заслуживаете наказания, хотя, несомненно, сейчас рассыпетесь в извинениях, о несчастный раб долга!

— Проницательность вашей светлости освобождает мой сирый ум от поисков оправдания.

— Не проницательность, сэр, но сострадание. — Она коснулась его руки. — Вам нужно пойти и побеседовать с мисс Миддлтон. Она так обожает красные мундиры, что стала самой верной из подданных короля.

Мендвилл не принял ее легкого тона.

— Ваша светлость должны меня извинить. Мне необходимо срочно увидеться с лордом Уильямом.

Леди Уильям посмотрела на него внимательно, в глазах ее мелькнуло беспокойство. При всей ее смелости, иногда граничащей с легкомыслием, она пребывала в постоянной тревоге за мужа, которого любила и который был возвышен до должности сколь почетной, столь и обременительной.

— Что-нибудь серьезное? — спросила она.

— Не столько серьезное, сколько неотложное, — успокоил Мендвилл. — У меня сегодня был хлопотливый день.

К ней вернулся присущий ей немного язвительный юмор.

— Ничто не нагоняет такой тоски, как ваше усердие, Роберт.

Он улыбнулся, выражая согласие, после чего направился к лорду Уильяму, только что покинувшему нескольких дам, и предложил ему удалиться в небольшую смежную комнатку. Там к ним присоединились капитан Таскер, второй конюший его светлости, и Иннес, последовавший за ними по собственной инициативе. Мендвилл кивнул обоим и не стал попусту тратить слов на вступление.

— Человек, получивший сегодня утром аудиенцию у вашей светлости и назвавшийся Диком Уильямсом, на самом деле — Гарри Лэтимер.

Заявление было настолько ошеломляюще, что его пришлось повторить.

— Этого еще не хватало! — всплеснул руками лорд Уильям. Он принялся вспоминать, о чем шла речь во время аудиенции, а когда вспомнил, то ахнул: — Боже мой! — и бессмысленно уставился на Мендвилла.

Мендвилл сочувственно покивал головой.

— Боюсь, он узнал от нас множество интересных вещей. Его подослали, чтобы выведать, к чему клонится дело, как относится ваша светлость к Провинциальному конгрессу и разведать, по какому каналу вы получаете донесения о его секретной деятельности. Боюсь, он преуспел в выполнении всех трех заданий.

— О! Но это невозможно! С ним же был Чини, — воскликнул губернатор.

Мендвилл вкратце изложил ему то, что случилось в Фэргроуве. Лорд Уильям застонал.

— Мы имеем дело с опасным человеком, — сказал Мендвилл. — Он смел и находчив, и он наш убежденный противник, а его богатство дает ему огромное влияние и необыкновенную власть.

— Да-да, — раздраженно перебил его губернатор. — Но что с Фезерстоном? Вы позаботились о нем?

— Это не имеет значения, — холодно ответил капитан. — Фезерстон — битая карта. Он больше не сможет приносить нам пользу, поскольку я не смог арестовать Лэтимера.

— Но, ради Бога, капитан! Необходимо спасти его.

— Не знаю, не знаю. Не уверен, — сказал Мендвилл с таким видом, что все трое недоуменно воззрились на него.

— Но разве не вы говорили минуту назад, что они вздернут Фезерстона сразу, как только узнают о нем от Лэтимера?

— Говорил. Либо вымажут в дегте и вываляют в перьях, — Мендвилл небрежно упомянул об этой альтернативе и так же спокойно и откровенно добавил: — Если над ним учинят что-нибудь этакое, у нас появятся, наконец, неопровержимые улики против Лэтимера. И я сам и, скорее всего, сэр Эндрю сможем засвидетельствовать, что все это — результат подрывной работы Лэтимера.

— Вы собираетесь принести Фезерстона в жертву, чтобы только получить возможность обвинить Лэтимера? — ужаснулся вице-король.

Теперь удивленным выглядел Мендвилл.

— Сейчас не время для сантиментов, да и случай неподходящий, — сухо ответил он. — В жертву политике приносили людей и поважнее Фезерстона. Что до меня, то я не настолько чувствителен, чтобы переживать из-за какого-то там шпиона. Он сам поставил на карту свою жизнь. Над шпионами всегда висит угроза скорой расправы. А вы подумайте о том, что выигрываете: вам предоставляется случай избавить государство от опасного врага.

Последовала продолжительная пауза, прежде чем его светлость нашелся с ответом. Не успевшее зачерстветь сердце юного губернатора было потрясено.

— Да вы хладнокровный Макиавелли[20], — наконец выдавил он из себя с оттенком недоверия.

Мендвилл только пожал плечами.

— Ваша светлость являетесь губернатором провинции, в которой то и дело раздаются призывы к бунту. Вы обязаны подавить их любыми средствами. Кабинет министров в Англии ждет от вас результата, а какими средствами вы его добьетесь — им все равно. Разве может жизнь какого-то ничтожества вроде Фезерстона быть помехой в таком важном деле?

Лорд Уильям, терзаясь сомнениями, заложил руки за спину и начал вышагивать взад-вперед по комнате. Таскер и Иннес не произносили ни слова; оба были напуганы предлагаемыми методами управления провинцией. Мендвилл наблюдал за его светлостью едва ли не с презрением. Разве этому чувствительному мальчишке сокрушить гидру мятежа? Куда там! На что надеется империя, если в такие кресла сажают младших сыновей, не способных справиться с пустяковой проблемой?

Но лорд Уильям, хоть и был гуманен и по натуре чувствителен, отнюдь не был наивным новичком в искусстве управления государством, каким его представлял себе Мендвилл.

— Чисто по-человечески, Мендвилл, ваше предложение звучит ужасно. А с точки зрения политики оно безумно. Если даже использовать Фезерстона в качестве приманки, то каким образом после этого мы сумеем арестовать Лэтимера? И какому из судов провинции поручить в этом случае разбирательство? Вы подумали, какой суд будет выносить приговор?

— Для судебного разбирательства по такому серьезному обвинению его можно — нет, необходимо — послать в Англию.

Лорд Кемпбелл в раздражении ударил кулаком по ладони.

— Так я и знал. Вы собираетесь применить именно тот указ, который служит сейчас объектом недовольства, и хотите с его помощью расправиться с человеком, ставшим героем в глазах толпы. И за какое преступление? Да вся провинция его с восторгом одобрит. В этом заключается ваш метод управления? Неужели вы не понимаете, что это ускорит те самые события, которых мы стремимся избежать любой ценой? Что это повлечет за собой открытый мятеж? Что это заставит нас прибегнуть к силе и похоронит последнюю надежду на примирение колонии с империей?

— Эфемерная надежда, — убежденно возразил Мендвилл. — Это иллюзия, которая привносит в нашу политику нерешительность и слабость.

Но лорд Уильям твердо стоял на своем.

— Это просто ваша точка зрения, Мендвилл, а я придерживаюсь иного мнения. Готовясь к худшему, я продолжаю надеяться на лучшее. И, полагаю, не без оснований.

— Но если… — начал капитан.

Губернатор поднял руку.

— Говорить больше не о чем.

Мендвилл мог влиять на него почти во всем, за исключением методов управления провинцией. Ибо здесь его светлость находился под влиянием своей жены и ее многочисленных чарлстонских родственников, не желавших настоящей войны.

— Буду вам признателен, — заключил губернатор, — если вы не мешкая отправитесь на поиски Фезерстона. Отвезите его на «Тамар». Там он будет в безопасности — Торнборо за ним присмотрит. При необходимости отошлем его в Англию.

Если Мендвилл и был уязвлен, то не подал виду. Он поклонился, показывая, что подчиняется приказу.

— Будет немедленно исполнено, — сказал он спокойно, будто и не вступал в полемику.

Мистер Иннес так прокомментировал это происшествие: «Его светлость без обиняков назвал капитана Мендвилла хладнокровным Макиавелли, ибо тот проявил решимость и настойчивость — качества, каковых самому лорду Уильяму недостает. Если бы губернатором этой провинции был капитан Мендвилл, от бунтарских настроений скоро и следа бы не осталось».

Иннес был далек от мысли, что решимость капитана пошла гораздо дальше, чем настойчивость. Не обнаружив Габриэля Фезерстона в доме его замужней сестры, где тот жил и куда при необходимости за ним посылали от губернатора, Мендвилл принялся тщательно разыскивать агента в таких местах, где вероятность встретить его была ничтожной. Приказ губернатора противоречил планам капитана, но не изменил их; Мендвиллу оставалось добиться своего не мытьем, так катаньем.

В то же самое время, когда Мендвилл прокладывал себе путь сквозь толпу гостей леди Уильям, юный мятежник Лэтимер вернулся в Чарлстон и широкими шагами вошел в гостиную великолепного особняка у Восточной бухты. Комната выглядела несколько сумрачной из-за того, что была обшита потемневшими дубовыми панелями, увешанными портретами предков Лэтимера. Подобно большинству комнат в доме, ее обстановка состояла из ореховой мебели, вывезенной из Голландии пятьюдесятью или шестьюдесятью годами раньше. В Англии стиль этой мебели связали бы с царствованием Уильяма и Марии[21]. Из резной рамы над каминной полкой гостиную обозревал угрюмый джентльмен в пышном парике. Между ним и Гарри Лэтимером усматривалось явное сходство. Но еще большее сходство можно было обнаружить — и это весьма злорадно отметил Чарлз Монтегю — между оным портретом кисти сэра Годфри Неллера, изображавшим родоначальника династии Чарлза Фицроя Лэтимера, и — подлинные слова лорда Чарлза — «герцогом Бэкингемским, сим развеселым принцем, возложившим на себя нелегкий труд стать отцом родным доброй половине своих подданных»[22].

На плетеной кушетке под высоким окном развалясь возлежал полный светловолосый молодой человек, читавший «Уэйкфилдского викария»[23]. Джентльмен являл собою мужскую копию леди Кемпбелл, и, несмотря на то, что лицу его недоставало ее красоты и магнетического обаяния, он все же, как и его сестра, обладал фамильной способностью располагать к себе людей. С первого взгляда на него становилось ясно, что он ленив и добродушен, самыми серьезными в жизни занятиями, вероятнее всего, считает скачки, петушиные бои и охоту на лисиц. Менее очевидным представлялось то, что он проявляет интерес к политике и переживает за судьбу колоний.

При появлении Лэтимера мистер Томас Айзард — так звали молодого человека — отложил книгу в сторону и подавил зевок.

— Я начал за тебя беспокоиться, — сказал он.

— Почему? Который час? — Задавая эти вопросы, Лэтимер уже посмотрел на стоящие в углу напольные часы в ореховом футляре. — Пол-шестого. Боже мой! Я и не думал, что уже так поздно.

— Должно быть, приятно проводил время.

— Приятно! — Лэтимер плюхнулся в кресло и коротко рассказал обо всем. — Видишь, — заключил он, — я не преувеличивал опасность ареста, хотя не думал застать там капитана Мендвилла.

Том бросил на него мрачный взгляд.

— Было бы странно, если бы его там не оказалось. Этот галантный капитан ездит туда чуть ли не каждый день.

— Почему же ты меня не предупредил?

— Ты сделал бы свои выводы и назвал бы меня лжецом, вероятнее всего. А мне, Гарри, хоть убей, не хотелось с тобой ссориться даже из-за самой что ни на есть распрекрасной представительницы женской половины человечества.

Ровно год тому назад его бросила жена — сбежала с каким-то французским дворянчиком, случайно осчастливившим колонию своим посещением. Жена его была сущей мегерой, изводившей его все два года супружества, и потому ему следовало благодарить судьбу после этого события, но душа человеческая непостижима: вместо этого он негодовал и молился о наступлении того дня, когда сможет вызвать на дуэль и убить француза, оказавшего ему воистину величайшую в жизни услугу.

Об этой истории мы вспоминаем только для того, чтобы пояснить читателю, что Том Айзард был самым неподходящим советчиком, какого только мог найти Гарри Лэтимер.

— Н-да-а, — протянул Лэтимер; в его глазах промелькнуло неприятное воспоминание, но он заставил себя отбросить тревожные мысли. Голос его стал будничным. — Миртль нежданно обнаружила, что не может выйти за человека, сомневающегося в непогрешимости короля Георга[24]. Поэтому она отдает предпочтение красному мундиру, имеющему честь служить его всемилостивейшему величеству. Что ж, сие логично.

— Логично! — поперхнулся мистер Айзард. — Слыхано ли, чтобы женщина вела себя логично? Обыкновенный расчет — вот что это такое, Гарри. А коль скоро это так, то не стоит убиваться. Я рад, что ты воспринял все так спокойно. Я ведь писал тебе как-то, что Мендвилл, если ему повезет, может в один прекрасный день стать графом Челфонтским.

К его удивлению, Гарри накинулся на него с внезапной яростью:

— Что, черт побери, ты хочешь этим сказать?

— Боже милосердный! Разве ты говорил не о том же?

— Ты думаешь, я подозреваю Миртль в корысти? Что она продает себя за титул?

— Можно подумать, такого никогда не бывало от сотворения мира.

— С такой женщиной, как Миртль, это невозможно.

— Сдается мне, Гарри, у тебя маловато жизненного опыта, — сказал Айзард тоном умудренного старца. — Женщины — это самые…

— Буду премного благодарен, если ты обойдешься без обобщений. Не может мистер Томас Айзард быть наставником по части женщин.

— Ей-Богу, не может! Уж больно предмет неблагодарный. Хотя пример упомянутого кандидата в наставники весьма поучителен.

Появление старого Джулиуса прекратило неприятную дискуссию. Он внес поднос с рюмками, серебряной бутылью, заключавшей в себе изумительный пунш, приготовленный из рома, ананаса и лимонов, серебряною же коробкой с прекрасным табаком и парой трубок.

Пока слуга наливал пунш, друзья молчали, а после его ухода спор на щекотливую тему не возобновлялся. Существовали более неотложные вопросы.

— Раз мне теперь не понадобится представитель на совещании, Том, ты можешь отдать мне письмо.

— Охотно, — сказал Том и вытащил пакет из кармана. — Ей-Богу, если бы ты не вернулся и мне пришлось идти на это собрание вместо тебя, я не стал бы на нем засиживаться. Я бы поднял всю партию Сыновей Свободы и помчался вызволять тебя из Фэргроува.

— Я был уверен, что на тебя можно положиться, — с улыбкой сказал Гарри.

— Думая меня схватить, они сами не ведали, чей гнев на себя навлекают.

Часы в ореховом футляре пробили шесть. Мистер Лэтимер вскочил на ноги.

— Я должен идти. Шесть — это назначенный час. Я ненадолго — оставайся на ужин. Выкури пока трубочку.

Он уже приблизился к дверям, когда Том его окликнул.

— Берегись, Гарри. Не выходи без оружия. Голову даю на отсечение — после всего, что случилось, они начнут за тобой следить. Ты стал опасным человеком.

Глава 8

ТРЕКЛЯТЫЙ АДВОКАТ

Дом Генри Лоренса стоял всего в нескольких шагах от дома Лэтимера. В нем и собрался чрезвычайный следственный комитет, чтобы выслушать доклад, обещанный Лэтимером.

Не тратя времени попусту, они тут же приступили к делу. Лэтимер ясно и лаконично изложил то, что разведал утром у губернатора. Склонный к драматическим эффектам, он оставил наиболее сенсационное известие под конец и начал рассказ с сообщения о связи, поддерживаемой лордом Уильямом с сельскими тори. И сразу прозвучала первая нота назревающих разногласий.

— У меня сложилось впечатление, джентльмены, — сказал Лэтимер, заканчивая первую часть своего повествования, — что лорд Уильям относится к нам непредвзято…

Его бесцеремонно перебил старший Ратледж. Обращаясь к Лоренсу, председательствующему на заседании, он сказал своим обычным, лишенным выражения голосом:

— Я полагаю, это не имеет отношения к нашей проблеме. Личные впечатления мистера Лэтимера не могут служить для нас доказательствами.

Так говорил адвокат, но те, кто адвокатами не являлись, немедленно возмутились.

— Придержите свой язык, Джон Ратледж, — выпалил Гедсден, — то, что думаете вы о том, что думает Лэтимер, — тем более не доказательство.

Над Ратледжем посмеялись, что, впрочем, никак на нем внешне не отразилось. Когда смех прекратился, полковник Лоренс — во время войны против индейцев чероки он служил заместителем командира в полку Миддлтона — выразил мнение, что мистер Лэтимер может продолжить.

— Если бы в мою задачу входило представить вам подробный отчет обо всех словах, произнесенных лордом Уильямом и мною, то для возражения мистера Ратледжа имелись бы некоторые основания. Но поскольку я целиком полагаюсь на свою память, оно бессмысленно.

— Бессмысленно, — эхом отозвался Ратледж. И хотя он постарался произнести это нейтральным тоном, в нем все-таки слышалась издевка.

— Бессмысленно — потому что впечатления в данном случае не менее надежны, чем память, а может статься, и надежнее.

Переждав, пока смолкнет гул одобрения, Лэтимер продолжал. Его речь сводилась к уверению, что лорд Уильям — недаром он связал себя с колонией родственными узами — искренне желает пойти на мировую и будет всерьез этому способствовать. Одновременно он ведет не менее серьезные приготовления и на случай нежелательного развития событий, дабы не оказаться захваченным врасплох.

— Что ни говори, — снова вставил замечание Ратледж, — а факт остается фактом: он поддерживает активную связь со сторонниками короля на периферии и приказывает им вооружаться. Лорд Уильям, похоже, пытается сидеть между двух стульев.

Полковник Лоренс поднялся и начал миролюбиво, как бы рассуждая вслух:

— А разве все мы не делаем того же? Разве мы, в силу необходимости, не вынуждены поступать точно так же? Кто поручится, что Америка поддержит столкновение с королевскими офицерами, пускай даже такое столкновение необходимо для самого существования колонии?

Как легко было предвидеть, прозвучал безапелляционный задиристый ответ Гедсдена:

— То, что необходимо для самого существования колонии, должно быть сделано! В этом случае последствия не имеют значения.

Драйтон разразился афоризмом:

— Худшее из действий — бездействие из боязни худшего.

— Может быть, вы и правы, — печально согласился Лоренс. — Будущее покажет. Мы же имеем дело с настоящим.

Добродушный мистер Пинкни постучал карандашом по столу.

— Мы отклоняемся, господа. Когда мы представим Провинциальному конгрессу результаты расследования мистера Лэтимера, перед ним встанет единственный вопрос. Мы еще не дослушали сообщение мистера Лэтимера о том, что требует более срочного решения — об утечке информации. — И он кивнул Лэтимеру.

— Здесь мне исключительно повезло. — Лэтимер рассказал им о списке, показанном губернатором. — Список составлен почерком, который оказался мне знаком. Почерком Габриэля Фезерстона.

Это заявление вызвало в каждом из них бурю чувств. Однако не все спешили проявлять свое негодование. Фезерстон знал подходы к людями и где лестью, а где другими способами снискал благосклонность некоторых лидеров Колониальной партии. Несколько раз ему оказывали покровительство Ратледж и полковник Лоренс, поэтому оба они хотели повременить с выводами и сначала подробно расспросить обвинителя, однако их опередил Гедсден.

— Это требует от нас действий, — вскричал он, рывком поднявшись с места, едва Лэтимер закончил. — Тотчас же арестовать предателя! Чтобы другим было неповадно!

— На каком основании, сэр? — спросил полковник Лоренс.

Этот человек умеренных взглядов давно был на ножах с непреклонным Гедсденом. Его вопрос взбесил республиканца.

— О Господи, основания! Вам мало оснований?

— Да, конечно, для нас предостаточно. Но я имею в виду обвинение, которое ему предъявят при аресте. Какое преступление он совершил? Я негодую не меньше, чем мистер Гедсден, но мы должны соблюдать букву закона.

— К дьяволу закон! — прорычал Гедсден. — Это предатель. Ради нашей же безопасности мы должны от него избавиться. Вы как будто не расслышали? Или не поняли? По милости этого подлеца нескольким из нас грозит виселица! И вы еще болтаете о законе! Какой его букве вы следовали в деле Чини? Какой закон намеревались соблюдать в деле Кекленда, если бы его удалось поймать? А они оба — просто ягнята по сравнению с этим койотом.

Ответил Пинкни:

— Кекленд дезертировал из Провинциальной милиции. Формально в этом случае было совершено преступление, за которое мы могли привлечь его к суду. Фезерстон, к несчастью для нас, не сделал ничего такого, что по конституции давало бы нам право хотя бы изгнать его из конгресса, не говоря уже о законном суде.

— Вы будете рассуждать о конституции и законах, пока нас всех не уничтожат. Вы только и делаете, что сутки напролет предаетесь размышлениям, а тем временем другая сторона вооружается, чтобы нас сокрушить.

Гедсден перевел дух, собираясь с силами для новой словесной атаки, способной склонить чашу весов в его пользу, однако Ратледж предупредил этот взрыв. Всегда и во всем педантичный, он добросовестно адресовался к председателю.

— Сэр, такой яростный напор в деле, требующем спокойного обсуждения, неприемлем. — Он говорил с ледяной интонацией. — Необходимо пресекать ведение спора в подобном стиле.

— Обсуждайте, пресекайте и идите к дьяволу, — обиделся Гедсден и с шумом уселся.

Ратледж невозмутимо продолжал:

— Прежде чем мы сможем признать вину Фезерстона установленной, требуется обсудить один-два пункта. В настоящий момент обвинение основано на показаниях единственного свидетеля, а его показания, в свою очередь, основаны только на том, что он узнал почерк! Те из вас, кто имеет опыт судебных расследований, хорошо знают, что нет доказательства более ненадежного, чем сравнение почерка. Сходство или несходство почерка чрезвычайно обманчиво.

Его аргументы, однако, производили на слушателей меньшее впечатление, чем рассудительная манера, в которой он их излагал. В этом и состояло искусство опытного адвоката. Он никогда не говорил напыщенно и редко прибегал к патетике. Он импонировал аудитории своими спокойными, трезвыми призывами к разуму и здравому смыслу. Даже Гедсден, за минуту до этого такой нетерпеливый, внимал Ратледжу молча.

— Мистер Лэтимер сказал нам, — продолжал Ратледж, — что он узнал почерк Фезерстона, когда губернатор показал ему перечень имен. Мне думается, что в действительности, — и он перевел спокойные, навыкате глаза на обвинителя, — это не что иное, как выражение личного мнения мистера Лэтимера. И, полагаю, не может быть ничем более.

Лэтимер вопросительно посмотрел на Лоренса, тот кивнул.

— И тем не менее, — подражая манере Ратледжа, холодно произнес Лэтимер,

— это не просто мнение, это неоспоримый факт. Я знаком с почерком Фезерстона гораздо ближе, чем полагает мистер Ратледж. У меня была возможность с детства изучить его так же хорошо, как свой собственный, — и он обстоятельно поведал им о том, что читателю уже известно.

— Вам нечего на это возразить! — бросил Ратледжу Гедсден.

Ответ юриста на эту реплику был полон достоинства.

— Я озабочен исключительно тем, чтобы не осудить невиновного, человека, многие месяцы бывшего нашим коллегой. Я не преследую иных целей, и мне жаль, что приходится специально это подчеркивать. — В его словах не было ни тени запальчивости или обиды. — Даже теперь, после исчерпывающего объяснения, которое оправдывает мистера Лэтимера и с которого ему следовало бы начинать, я все-таки буду против каких бы то ни было акций до тех пор, пока путем дополнительной проверки мы не получим независимого подтверждения его показаний.

Гедсден смешался, ощутив свою неправоту.

— Я уже устроил дополнительную проверку и получил независимое подтверждение, — заявил Лэтимер.

— Вот как? — Темные брови Ратледжа вскинулись. — Можем ли мы узнать, какое именно?

Лэтимер с досадой осознал, что теперь ему придется вдаваться в такие подробности, которых он предпочел бы не касаться.

— Так ли это необходимо? — спросил он.

Ратледж ответил жестко:

— Вы безусловно должны предъявить все ваши аргументы, иначе мы не сможем признать достаточность доказательств для столь тяжкого обвинения.

Мгновение Лэтимер смотрел на него, затем повернулся к председателю.

— Я перестаю понимать, сэр, кого тут обвиняют — меня или Фезерстона? Меня недвусмысленно заставляют защищаться.

Гедсден, Драйтон и Молтри протестующе зашумели. Лоренс и Пинкни дружески улыбнулись Лэтимеру. Только оба Ратледжа — ибо младший следовал примеру старшего — остались демонстративно бесстрастными. Они предпочитали иметь дело с доказательствами, а не с эмоциями.

— Прежде, чем я продолжу, сэр, — снова начал Лэтимер, — предлагаю вам привести меня к присяге.

— Мистер Лэтимер! — укоризненно воскликнул председатель, — ваша честность не вызывает сомнений. Нам будет достаточно вашего слова. — Одобрительный гул пробежал вокруг стола.

— Но будет ли его достаточно для джентльмена, который сам себя назначил адвокатом предателя?

— Точно! — сказал Гедсден. — Он верно назвал вас, ей-ей!

Но невозмутимый Джон Ратледж не стал вступать в перебранку.

— Вполне достаточно, мистер Лэтимер. Вы назвали меня адвокатом предателя. Я принимаю эту должность без стыда. Правосудие обязано строго следовать принципам справедливости, а один из них гласит, что отсутствующего должен кто-то представлять. Для вас я сделал бы то же самое, сэр.

— Вряд ли в этом возникнет надобность, — резко ответил Лэтимер. — Однако вернемся к делу. То, что этот список был составлен Фезерстоном, признал пусть не сам губернатор, но его конюший, капитан Мендвилл, который, собственно, и заслал к нам Фезерстона в качестве своего лазутчика. Фезерстон докладывал ему о наших совещаниях и доносил обо всех действиях. Практически такого же признания я добился и от сэра Эндрю Кэри, который сыграл во всей этой истории вполне определенную роль. Он тоже склонял Фезерстона к тому, чтобы затесаться в наши ряды.

— Сэр Эндрю Кэри? — удивился Лоренс. — Он-то как здесь оказался?

— Лучше я буду до конца откровенен, хотя вы и упрекнете меня в неосмотрительности. — И Лэтимер рассказал о своем визите в Фэргроув.

Над гостиной повисла тишина. Выждав несколько мгновений, не появятся ли новые вопросы, Лэтимер вернулся на свое место. Тогда только Ратледж заговорил.

— Несмотря на проявленную мистером Лэтимером энергию, я с сожалением вынужден осудить его за недостаток осторожности. Позволить противной стороне узнать раньше времени о разоблачении Фезерстона было серьезной ошибкой.

Семь пар глаз повернулись к нему; все неодобрительно ждали дальнейших разъяснений. Однако он, судя по всему, не собирался ничего добавлять, и Молтри вступился за Гарри Лэтимера.

— Джон, вы брюзга, на вас не угодишь!

— Признаться, я не рассчитывал получить выговор от кого-либо из присутствующих, — хмуро заметил Лэтимер.

— Присутствующие, мистер Лэтимер, очень далеки от того, чтобы вам выговаривать, — заверил его полковник Лоренс.

— Что означает выговор мне, сэр, — констатировал Ратледж. — А все оттого, что присутствующие не вполне понимают ни опрометчивости поступка мистера Лэтимера, ни вреда, который он принес. Позволю себе пояснить. Во-первых, то, каким способом мистер Лэтимер исполнил свое поручение, уже достойно порицания. Он обязан был испросить нашего согласия на визит к губернатору, когда решил узнать его намерения и попытаться раскрыть источник утечки информации. Во-вторых, очевидно, что он не имел права делать что-нибудь на собственный страх и риск до тех пор, пока не представит собранию свой доклад. И уже задача собрания — определить, какие шаги следует предпринять, чтобы получить подтверждение этого доклада.

Молтри быстро перебил:

— Какие шаги лучше предпринятых мистером Лэтимером мог изобрести комитет?

— Дело вовсе не в этом, — терпеливо отвечал Ратледж.

— Это не ответ, — поддел его Гедсден.

— Но ответ не вызывает у меня ровным счетом никаких затруднений. Существуют различные способы заставить агента выдать себя. Один из них — и я бы рекомендовал этот метод — заключается в снабжении его ложной информацией о каких-нибудь наших замыслах. Если противоположная сторона действует в соответствии с этой информацией, то совершенно ясно, от кого она получена. Такой метод обладал бы всеми преимуществами метода, примененного мистером Лэтимером, но был бы лишен всех его недостатков.

— И что это за недостатки? — недовольно поинтересовался Молтри.

Ратледж обвел сидящих за столом удивленным взглядом.

— Возможно ли, чтобы это не было очевидно каждому из присутствующих, как очевидно мне. Когда организация типа нашей обнаруживает в своих рядах шпиона, имеется два пути. Либо шпион используется для передачи противнику ложной информации, рассчитанной на то, чтобы усыпить его бдительность и вообще ввести в заблуждение относительно замыслов, которые желательно скрыть, либо шпиона немедленно устраняют. Весьма возможно, что мистер Лэтимер своей неоправданной самостоятельностью отрезал нам оба этих пути.

Лица сидящих помрачнели. Враждебность к Ратледжу по мере проникновения в их умы его доводов уступала место недовольству собой. Лэтимер с досадой почувствовал, что краска заливает его щеки. Едва ли Ратледжу было необходимо продолжать разъяснения, но адвокат был беспощаден.

— То, что мы уже не сможем использовать шпиона в наших целях — бесспорно, поскольку мистер Лэтимер объявил противнику, что раскусил его. Но он, весьма вероятно, теперь еще и сбежит, чтобы вредить нам другим способом. Причина — та же.

Гедсден поднялся и, выдержав секундную паузу, сказал:

— Тогда, честное слово, я должен исключить такую вероятность.

Но Ратледж остановил его.

— Минутку, полковник! На сегодня достаточно скоропалительных решений. Дайте нам, ради Бога, хоть что-то предусмотреть.

— И пока вы будете предусматривать, — воскликнул Лэтимер, тоже вставая,

— вы дадите бежать этому подлецу и тем самым добьетесь, чтобы я в полной мере заслужил ваше порицание. — Только охватившая его обида заставила Лэтимера приписать Ратледжу столь чуждые характеру этого достойного джентльмена побуждения. Обвинение в нечестной игре, брошенное человеку, который ради дела порой не щадил ни себя, ни других, лишила Лэтимера части симпатий собравшихся. Но Ратледж только улыбнулся своей проницательной улыбкой. Подобно Антонию, он хранил гнев в себе, как огниво хранит огонь.

— Мистер Лэтимер совершает одно безрассудство за другим. Прежде чем предпринимать что-либо против Фезерстона, собрание должно решить, что именно и с какой целью следует предпринимать, — сказал он.

— На этот счет у меня нет никаких сомнений, — заверил его Гедсден.

Ратледж посмотрел на него строго.

— Тем больше оснований, чтобы не торопиться. — И поскольку остальные, постепенно склонившиеся на сторону этого властного человека, поддержали Ратледжа, Кристофер Гедсден, бормоча ругательства, занял свое место. Лэтимер, вконец раздосадованный таким поворотом, вынужден был последовать его примеру.

— Но мистер Лэтимер проявил легкомыслие еще кое в чем. Хотелось бы выслушать его объяснения и по другому вопросу, — невозмутимо заявил Ратледж.

— Разве вы еще не разделались со мной? — вскричал Лэтимер.

— К несчастью — в интересах дела, за которое мы все болеем — еще нет.

— Господи, дай мне терпение, — устало сказал Лэтимер и откинулся на спинку стула.

Ратледж безжалостно продолжал:

— Мистер Лэтимер сам рассказал нам о серьезной опасности ареста, которой он подвергался в Фэргроуве. Невозможно, чтобы он не подумал об этом заранее.

— Я не мог предвидеть, что там окажется капитан Мендвилл, — защищался Лэтимер.

— Этого и не надо было предвидеть. Сэр Эндрю Кэри — человек решительный и непреклонный. Риск и без Мендвилла был велик, и мистер Лэтимер обязан был это знать.

— Ну, хорошо! Я рискнул, — ответил Лэтимер. И добавил язвительно: — Вы, видно, на это не способны.

— Я никогда не рискую тем, чем не имею права рисковать, — беззлобно парировал Ратледж. — Вы тоже не имели права рисковать в данном случае. Если бы вас там задержали, если бы вы исчезли — что тогда?

— Считаю этот допрос неуместным. Может быть, вы избавите от него?

— Все, что я хочу знать, это — как, по-вашему, нам следовало поступить в таком случае? Не услышав вашего доклада, мы ничего бы не узнали о результатах расследования. И Фезерстон преспокойно продолжал бы за нами шпионить.

Теперь уже Лэтимер разозлился не на шутку и, как он ни старался, ему не удавалось это скрыть. Он прыжком вскочил на ноги.

— Сэр, — обратился он к председателю, — не припомню, встречал ли я прежде хоть одного законника и болтуна с таким ослиным самомнением. Мистер Ратледж кидается от вывода к выводу с безрассудством, намного превышающим то, в котором обвиняет меня. Позвольте мне сообщить, сэр, что на случай опасности, о которой он битый час толкует, я принял свои меры. Я оставил письменный отчет обо всем, что узнал от лорда Уильяма. Если бы я не вернулся домой к шести вечера, этот отчет лежал бы здесь, перед вами, и вы не потеряли бы ни крупицы информации о моем расследовании.

Исчерпывающий ответ и горячность Лэтимера вновь склонили всех на его сторону. Это читалось на лицах джентльменов, и Лэтимер бросился закреплять свое пока еще зыбкое, но все же преимущество.

— Удовлетворяет ли мой ответ достопочтенного мистера Ратледжа? Признает ли он, что это ему, а не мне не хватает предусмотрительности? Я жду признания и готов принять его вместо извинения.

— А кому вы оставили отчет? — как ни в чем не бывало, спросил Ратледж. С его стороны это было смело, учитывая смену настроения собрания.

Вопрос снова вызвал ропот всеобщего неодобрения. Но он поколебал Ратледжа не больше, чем легкий ветерок колеблет дуб.

— Это важно знать, — настаивал он.

— Боже мой! Что вы еще подразумеваете? Вы сомневаетесь в моих словах? — Бледный от бешенства Лэтимер наклонился к нему через стол.

Но Ратледж был по-прежнему холоден и тверд, как алмаз.

— Я ничего не подразумеваю. Я спрашиваю.

— Гарри, да ответь ты ему, ради Бога, — бросил Молтри.

И Гарри ответил:

— Я оставил его моему другу Тому Айзарду, который дожидался меня из Фэргроува в моем собственном доме. Этого достаточно, или я должен притащить сюда Тома Айзарда, чтобы он подтвердил мои слова?

— Нет нужды втягивать в это мистера Айзарда, — сказал Ратледж. — Мы все верим вам, мистер Лэтимер.

— Премного благодарен.

— Но могу я спросить вас, почему вы предпочли мистера Айзарда кому-либо из нас?

— Потому что я не хотел терять времени на поиски кого-либо из вас. Мистер Айзард — мой друг, и он оказался под рукой. Кроме присутствующих здесь, он единственный человек, знавший о моем приезде в Чарлстон.

— Ладно, допустим, это мелочь. Но когда люди идут той дорогой, какой идем мы, даже пустяк может многое значить. Необходимо исключить всякий риск.

— Я не знаю, какого черта я должен опять оправдываться, сэр, — ответил ему Лэтимер, — но напрашивается вывод, что избегать риска — главная забота вашей жизни. Не думаете ли вы, что вообще все люди созданы по тому же образцу? Некоторые из нас еще не утратили смелости и способны действовать, а не только молоть языком. И это прекрасно, иначе бы жизнь остановилась. Поверьте мне, сэр, совсем без риска ни в одном настоящем деле не обойтись.

— Вы можете рисковать собой сколько угодно, мистер Лэтимер. Не сомневаюсь, что вы так и поступаете. Но вы не должны рисковать другими и нашим общим делом. — И он прибавил со значением: — Мистер Айзард — брат леди Кемпбелл.

Глаза Лэтимера вспыхнули.

— Он — из Сыновей Свободы.

— Как и Фезерстон.

— Мистер Ратледж, вы заходите слишком далеко. Я, кажется, сказал, что Том Айзард — мой друг.

— Я понял вас, сэр. Но это, к сожалению, не распространяется на его родственников. Я не имею оснований предполагать, что мистер Айзард склонен к предательству, и упомянул Фезерстона, только чтобы показать, что нельзя было слишком полагаться на факт принадлежности Айзарда к Сыновьям Свободы, а следовало помнить, что он постоянно видится со своей сестрой, леди Уильям — очень умной и предприимчивой женщиной; что он постоянно бывает в губернаторской резиденции; что у него привычки повесы, он любит развлекаться и неосмотрителен в своих поступках. Если такой человек хотя бы в самой малой степени осведомлен о нашем секретном деле… — Закончить ему не удалось.

— С меня довольно, сэр, — перебил его Лэтимер. — Я терпел, пока вы порочили мою репутацию, но будь я проклят, если стану выслушивать, как вы порочите моих друзей. Во всяком случае, не здесь, где вы прикрываете свою наглость заботой о государстве.

— Мистер Лэтимер! Мистер Лэтимер! — воззвал к нему председатель, но напрасно — Лэтимера уже нельзя было удержать.

— Если у вас есть что еще сказать о Томе Айзарде, вы можете сделать это где-нибудь в другом месте, где я смогу отдубасить вас, если вы отзоветесь о нем недостаточно уважительно.

При этих словах все повскакали с мест. Один Ратледж продолжал сидеть, защищаясь от ярости Лэтимера своим презрительным спокойствием.

Молтри схватил Лэтимера за плечо, но тот сбросил его руку.

— Джентльмены, — сказал он, — я покидаю вас. Поскольку я не услышал ни единого слова благодарности, и единственной наградой мне были оскорбления, я оставляю вас продолжать ваши прения без меня. И пока вы и этот напыщенный говорун сидите здесь, толчете воду в ступе и занимаетесь своей гнусной казуистикой, я буду действовать. Пойдем, Гедсден, не будем терять времени, мы знаем, что нам делать.

— Клянусь Богом! — ответил смутьян.

— Я пойду с вами, — примкнул к ним Драйтон.

— Джентльмены! Джентльмены! — закричал им вслед полковник Лоренс, когда они направились к выходу.

— Достаточно болтовни, — вот все, что он услышал от Гедсдена, который с этими словами распахнул дверь и вышел.

Драйтон молча развел руками и последовал за ним.

Гарри Лэтимер уходил последним. Ратледж окликнул его:

— Мистер Лэтимер, я вас предупреждаю, что комитет потребует отчета о действиях, которые вы сейчас замышляете.

— Я представлю его вместе со всеми Сыновьями Свободы, — ответил Лэтимер уже с порога.

— Мистер Лэтимер! Убедительно прошу, вернитесь и выслушайте нас! — кричал вдогонку Лоренс.

— Пропади все пропадом! — сказал Лэтимер и хлопнул дверью.

Глава 9

РАСПРАВА

С моря задувал вечерний бриз; шумела, накатываясь на сушу, приливная волна. Теплый, но влажный ветер немного охладил разгоряченный лоб Лэтимера. В последние насколько минут будто что-то ослепило его. Гарри задумался; ему пришло в голову, что идти в этот час на поиски Фезерстона попросту бессмысленно — разумеется, Мендвилл давно уже его предупредил. Определенно — если только вообще существует что-то определенное в этом ненадежном мире — предатель уже вне досягаемости и недоступен возмездию.

Абсолютно ясно, зачем Ратледж хотел удержать Лэтимера и Гедсдена от насилия. Но по той же причине безопасность Фезерстона должна заботить и губернатора. Если Сыновья Свободы сообща расправятся с негодяем, лорд Уильям окажется перед необходимостью защищаться и сам потребует правосудия. При этом ему будет доподлинно известно, что прямо или косвенно в гибели агента виновен Гарри Лэтимер, и губернатору придется выбирать: либо совершенно лишиться всякого авторитета, либо покарать преступника. И если, ради утверждения власти своего августейшего повелителя, он выберет последнее, то, вероятнее всего, начнутся те самые события, которых обе стороны пока всячески стараются избежать. Американские колонии сейчас могут воспламениться, как солома: довольно одной искры, чтобы пожар восстания распространился по всему континенту.

Лэтимер и раньше понимал это и все же остался глух к увещеваниям — не столько из-за возмущения бесцеремонностью адвоката, сколько благодаря уверенности в том, что пугающей Ратледжа расправы не произойдет. Однако, хлопнув дверью, он оказался заодно с крайними республиканцами Гедсденом и Драйтоном, которым было вообще безразлично, ускорится кризис или нет.

Лэтимер приблизился к ним и сказал, что Фезерстон, должно быть, давно переправлен в безопасное место, так что не стоит понапрасну терять время.

— Может, оно и так, — ответил Гедсден, — но я надеюсь, что нет. В любом случае я на этот вечер собрал своих парней на старом мясном рынке. Я думал, что смогу назвать им шпиона. Теперь пойти должен ты, Гарри — пусть они узнают его имя из первых рук.

У Лэтимера пробежал озноб по спине, он вздрогнул.

Сначала он решительно отказался, и, если бы не уверенность, что Фезерстон уже бежал, никто не смог бы его переубедить. Но, поскольку такая уверенность была, он в конце концов уступил нажиму.

Полчаса Лэтимер, стоя на прилавке мясного рынка, держал речь перед толпой мастеровых и ремесленников — тех, кому Кристофер Гедсден месяцами «читал лекции» под Дубом Свободы у стен своего дома. Лэтимер объявил им, что Фезерстон — предатель, сказал о его бесчестной сделке с королевским правительством и об опасности, нависшей по его милости над двадцатью патриотами.

Когда Гедсден подтвердил слова Лэтимера, воинственных «Сыновей Свободы» уже ничто не могло удержать. С устрашающими воплями: «Смерть предателю! Смерть Фезерстону!» — они хлынули на улицу и отправились вершить самосуд.

Около сотни молодых парней двинулись по Брод-стрит, а затем по Кинг-стрит к форту Картрит, по соседству с которым жила сестра Фезерстона. По пути число их росло. К ним присоединялись новые группы людей, взбудораженные призывными выкриками.

— Идем, ощиплем Фезерстона и снова оперим! Деготь и Фезерстон! — бесновалась толпа, — Деготь и Фезерстон![25] Однако те трое, что были в ответе за разыгравшиеся страсти, остались на мясном рынке. Гедсден, действуй он самостоятельно, непременно встал бы во главе своих молодцов. Лэтимеру тоже представлялось естественным пойти вместе с им же доведенной до неистовства толпой. Но Драйтон, будучи юристом и обладая трезвым умом, удержал друзей.

— Пусть зло свершится, — сказал он, — но впутываться в эту историю еще сильнее не советую. Мы только без всякой пользы сунем головы в петлю.

Его слова вызвали в Лэтимере легкое раздражение.

— Не по душе мне такая сверх осмотрительность, — заметил он.

— Нельзя возбудить судебное дело против толпы, — настаивал Драйтон, — но его можно возбудить против индивидуума, который ею руководит. Надо учитывать возможные последствия.

— Он прав, — сказал Гедсден, — хотя и рассуждает, как Джон Ратледж.

— Который и без того настроен против Лэтимера, — прибавил Драйтон.

Лэтимер, считая, что кровожадная толпа все равно прибудет на место слишком поздно и не достигнет своей кровожадной цели, не стал спорить и отправился домой. Большую часть пути его сопровождал Гедсден, живший у бухты неподалеку от него.

Лэтимер пришел домой в сравнительно благодушном настроении и сел ужинать. Если бы он мог предугадать дьявольское коварство Мендвилла, то вряд ли смог бы проглотить хотя бы кусок, но он рано успокоился.

Не прошло и часа, как в столовую ворвался Том Айзард. Глаза его блуждали, волосы растрепались.

— Что случилось? — испугался Лэтимер.

— Там творится ад! — задыхался Том. — Это просто озверелые маньяки. Они заполонили улицы.

— Пфф-уу! Они не причинят никому вреда. Гнездышко опустело.

— Не причинят вреда?! Как бы не так, черт меня побери! Они его уже причинили!

— Они схватили Фезерстона?! — вскричал Гарри, побелев лицом.

— Схватили?! Да они убили его! Они ворвались в дом и учинили там жуткий погром. Фезерстон сидел за столом вместе с сестрой и шурином. Он не успел даже спрятаться. Они скрутили его и вытащили его наружу, а он визжал, как свинья, когда ее режут. Они сорвали с него всю одежду, он остался совершенно голый. Гнусное дело. Они вымазали его в дегте и обваляли в перьях — почти на глазах у сестры; потом они протащили его, визжащего, по улицам и повесили на суку перед таверной. Боже мой! Его визг так и стоит у меня в ушах!

Лэтимер сидел, впившись пальцами в подлокотники, неподвижно глядя в одну точку. Ужас застыл на его посеревшем лице.

— Там говорили, что это вы с Гедсденом натравили толпу.

— Да-да! — Впрочем, это был не ответ, Лэтимер под конец почти не слушал Тома. Потом он встрепенулся: — Но как толпе удалось схватить его? Куда смотрел Мендвилл? Он что, не предупредил его, или этот болван не внял предупреждению?

— Откуда мне знать? Фезерстон, прямо скажем, получил по заслугам. Но тебе не стоило прикладывать к этому руку, Гарри. Теперь нужно срочно позаботиться о себе.

— Что? — Гарри вглядывался в лицо друга, пытаясь сообразить, о чем он толкует. Внезапно он насторожился. — Ты думаешь?.. — начал он.

— О чем ты?

— Проклятье! Именно так! Именно так, Том! Все подстроил этот капитан. Этот дьявол Мендвилл сознательно смолчал и допустил гибель своего агента — чтобы возбудить дело против меня, чтобы привлечь меня к суду!

— Ты с ума сошел!

— Сошел с ума? А чем еще, по-твоему, все это объяснить? Мендвилл находился в Чарлстоне уже целых два часа, когда я говорил на рынке с Сыновьями Свободы. За это время можно было трижды переправить Фезерстона в безопасное место. Почему его не переправили? Почему? Ответь мне на это!

— Но если ты был в этом так убежден, зачем спешил его выдать?

— Зачем?.. — Лэтимер недоуменно смотрел на него, не находя ответа. — О! Меня разобрала досада на Ратледжа. Дешевый выпад — лишь бы вышло не по его, лишь бы ему не повиноваться. Да все равно — не я, так Гедсден их бы натравил. Но даю слово, Том, я никогда бы этого не сделал, а сделал бы Гедсден — я бы сам пошел предупредить Фезерстона, если бы почуял ловушку, в которую Мендвилл меня заманил. — Он замолчал, потом тусклым голосом добавил:

— Кэри никогда мне не простит.

Только он это произнес, как Джулиус открыл дверь и доложил о приходе Ратледжа, Молтри и Лоренса.

Гарри отбросил салфетку и поднялся им навстречу. Все трое, даже симпатизировавший ему Молтри, были суровы и непреклонны.

Ратледж, кривя губы, начал первый, с интонацией резкой и враждебной:

— Итак, сэр, вопреки нашему мнению, вы все-таки сделали по-своему.

Что Лэтимер мог на это ответить? Они все равно ему не поверят. Он стоял молча, готовый принять любое наказание, которое выберет Ратледж — а от Ратледжа он снисхождения не ждал. Лэтимер старался сохранить бесстрастный вид, принятый адвокатом за наглость.

— Толпа провозгласила вас своим героем, сэр, — продолжал Ратледж, — можете веселиться. Ведь это то, к чему вы стремились и ради чего все это затеяли.

— Тут вы, по крайней мере, ошибаетесь, — твердо ответил Лэтимер. — Каждый носит в себе мерило, с которым подходит к своим ближним. Я вынужден предположить, что, находя в тщеславии источник действий других людей, вы ориентируетесь на собственное тщеславие.

— Превосходно! — сказал Ратледж. — Самое время для философского диспута. Я пропускаю мимо ушей ваше оскорбление вслед за предыдущими.

— Не сомневаюсь в этом, — желчно сказал Лэтимер, понимая, однако, что с каждым словом становится все более неправ.

Молтри вмешался:

— Ты знаешь, что тебе грозит, Гарри?

— Я знаю, но это меня не волнует.

— Это должно вас волновать, — серьезно выговорил Лоренс. — Мы пришли, чтобы заставить вас это понять. Вам нельзя медлить — в любую минуту может быть отдан приказ о вашем аресте.

— О моем аресте?

— О чьем же еще? — спросил Ратледж. — Вы натравили на человека толпу, она совершила убийство, и вы думаете, это сойдет вам с рук? Вы не послушали меня сегодня…

— Я не стану слушать вас и сейчас, — перебил его Лэтимер. — В том, что я сделал, больше вашей вины, чем моей.

— Вины? Моей? — Ратледж оглядел своих спутников, как бы призывая их в свидетели и приглашая вникнуть в это фантастическое заявление. — Моей вины! Как бы вам слегка не переусердствовать в своих сумасбродных обвинениях, сэр!

— Мистер Ратледж, я не хочу подбирать выражения. Здесь мой дом, и если вам непременно хочется насмехаться надо мной, заставляя меня оскорблять вас, я предпочел бы, чтобы вы делали это в другом месте. Том, будь так добр, позвони Джулиусу.

— Одну минуту, сэр! Одну минуту! — легкий румянец выступил на полных щеках Ратледжа.

— В самом деле, ты должен выслушать нас, — поддержал его Молтри. — Не звоните, Том. Ты должен понять, Гарри, мы не можем допустить, чтобы тебя арестовали.

— Но кто меня арестует?

— Если губернатор прикажет, мы вынуждены будем подчиниться. И если тебя арестуют, то будут судить, а если будут судить, то непременно повесят.

— С согласия Сыновей Свободы, — возразил Гарри. — Тут упоминали, что они меня поддерживают, а я сказал, что мне это безразлично. Так вот, это не так. Я изменил свое мнение. Я полагаюсь на этих ребят, и вы, кстати, тоже можете на них положиться.

— Неужели вам непонятно, Лэтимер, — увещевал его Лоренс, — что именно этого мы не хотим. Ведь это может привести к катастрофе.

— Но я вовсе не стремлюсь избежать ареста! Напротив, я буду только рад. Я буду только рад и аресту, и суду. Они дадут мне возможность разоблачить преднамеренную подлость, с помощью которой меня загнали в тупик.

Все трое мрачно переглянулись. Затем Молтри твердым тоном объявил их окончательное решение:

— Гарри, сегодня вечером тебе надлежит покинуть Чарлстон. Не медля!

— Не вижу необходимости.

— Но вы уедете тем не менее, — сказал Лоренс.

— Не сдвинусь ни на шаг.

Ратледж предпринял еще одну атаку:

— Неужели вы настолько тупы, что ничего не понимаете, или так своевольны и упрямы, что не хотите понимать? Неужели вас заботят лишь восторги толпы? Лже-герой! Если вам недостает ума, чтобы предугадать последствия, тогда помоги вам Бог! Вас арестуют и будут судить. Это может кончиться плачевно для всего континента. Пожар войны готов вспыхнуть от Джорджии до Массачусетса, от Атлантики до Миссисипи. Он уже тлеет после того дела под Лексингтоном; малейший ветерок народного волнения может раздуть настоящее пламя. Если вы лишены разума и ослушаетесь нас сейчас, то страна может оказаться втянутой в гражданскую войну. Последний раз спрашиваю: желаете ли вы оставаться здесь и наблюдать, каких дел натворили, потворствуя своему чудовищному тщеславию?

— Нет, сэр, не желаю.

— Вы уедете?! — воскликнули в один голос Молтри и Лоренс.

— Я остаюсь.

— Но…

— Если бы я в самом деле руководствовался собственным тщеславием, как утверждает мистер Ратледж, я бы уступил. Но это не так. Мной руководят совсем другие мотивы. Вам, мистер Ратледж, я больше не стану ничего объяснять. Я устал от ваших требований, устал от ваших предвзятых вопросов. Одного того, что уехать просите меня вы, достаточно, чтобы я решил остаться. Я не признаю вашей власти и вашего права подвергать меня допросам и унижать завуалированным подозрениями, которыми вы весь день мне сегодня досаждали. Поэтому я прошу вас избавить себя и меня от дальнейших препирательств. Но если вы, Молтри, останетесь, я целиком и полностью откроюсь вам. В этом деле затронуты моя честь и мое сердце. И если полковник Лоренс пожелает остаться и выслушать — ему я тоже все скажу.

Мистер Ратледж поклонился подчеркнуто церемонно.

— Спокойной ночи, мистер Лэтимер. Полковник Лоренс и полковник Молтри не меньше моего беспокоятся за мир в провинции. — И он с достоинством удалился.

Когда его шаги затихли, Лэтимер, как обещал, поведал обо всем двоим оставшимся и Тому Айзарду. Он обрисовал им, каким в результате последних событий он предстанет в глазах сэра Эндрю Кэри, и что судебное разбирательство, и только оно, выведя Мендвилла на чистую воду, может оправдать его, Лэтимера, перед сэром Эндрю. Эти его соображения вызвали в слушателях глубокое сочувствие.

— Чертов Ратледж! — ругнулся Молтри. — И как отвратительна эта его манера — вежливо обливать грязью. Но он — сама честность, Гарри, и самый стойкий патриот в Южной Каролине. К тому же он очень умен.

— Умен — не спорю. Но недостаточно великодушен. А ум без сердца никогда не достигнет величия.

— Не будем сейчас об этом, Гарри. Речь идет о том, что, если ты останешься, то подвергнешь опасности не только себя, но и всю колонию.

— Я не согласен с вами, — возразил Лэтимер. — Губернатор не посмеет передать это дело в суд, когда узнает о роли своего конюшего.

— Но вдруг ты ошибаешься в своих предположениях? — удрученно спросил Лоренс.

— Если я окажусь неправ, тогда объяснение всему может быть лишь одно: Мендвилл не предупредил Фезерстона по приказу лорда Уильяма. Этому я не могу поверить. Но если это правда, лорд Уильям тем более не захочет преследовать меня в судебном порядке. Может быть, это попытка запугать меня тем самым жупелом, которым вы потрясаете — не знаю. Но я намерен установить истину и потому останусь в городе.

После этого разговора Молтри и Лоренс отправились к Ратледжу сообщить о своей неудаче и получили немилосердный разнос за отсутствие твердости. Когда они изложили адвокату причины, выдвинутые Гарри в свое оправдание, да еще добавили, что понимают их и сочувствуют Лэтимеру, Ратледж мысленно разразился бранью; вслух же подивился: ради чего он обрек себя на сотрудничество с партией эмоциональных сентименталистов?

В эту ночь Ратледж укладывался спать, уверенный, что провинция стоит на пороге гражданской войны. Впрочем, принимая в расчет то, что творилось по всей Америке, такой прогноз не требовал выдающегося дара предвидения.

Глава 10

МЕШОК С ПОЧТОЙ

На следующий день рано утром к Лэтимеру пришли Уильям Генри Драйтон с членом Секретного комитета Томом Корбетом.

— Гарри, пойдем с нами, — предложил Драйтон, — и не забудь захватить пистолет.

Лэтимер, естественно, потребовал объяснений, и они были ему представлены.

Неделю назад имело место довольно представительное заседание Совета безопасности — исполнительной группы, назначенной Провинциальным конгрессом и облеченной самыми широкими полномочиями. Драйтон тогда поразил собрание предложением взять под стражу лорда Уильяма Кемпбелла.

Эта радикальная мера нашла поддержку только у двоих коллег Драйтона по комитету. Остальные, во главе со спикером Палаты общин Ролинсом Лаундсом, были категорически против. они сочли предложение Драйтона недостаточно обоснованным и решили ни в коем случае не предпринимать такого провокационного шага.

В результате затянувшихся дебатов решено было все-таки внимательно следить за распоряжениями лорда Уильяма. Визит Лэтимера к губернатору практически ничего не добавил к информации, полученной Драйтоном во время поездки по провинции. Поэтому Совет безопасности санкционировал тщательную негласную проверку почты губернатора; ее поручили проводить Томасу Корбету. Корбет жил у самой бухты и, следовательно, мог очень быстро узнавать о поступлении какого-нибудь пакета из Англии.

В то утро Корбет узнал о прибытии нового британского корабля и поспешил на поиски Драйтона, чтобы тот помог ему выполнить поручение. Им пришло на ум, что неплохо было бы заручиться третьим компаньоном, и Драйтон посоветовал включить в предприятие Гарри Лэтимера.

— Вы — самая подходящая кандидатура. Во-первых, потому, что ваш дом рядом, и, во-вторых, потому, что лучше привлечь к этому делу человека, который, подобно мне, уже подлежит аресту за ночные события, нежели ни в чем еще не замешанного.

— Вы подразумеваете, что хуже не будет, ибо дважды меня не повесят? — рассмеялся Лэтимер, и все трое отправились на новую акцию.

А в это же время Уильям Кемпбелл, доведенный прошедшей ночью почти до отчаяния, выслушивал настоятельные рекомендации Мендвилла, как отомстить убийце Фезерстона.

Первые сведения о совершенном насилии губернатор получил непосредственно от распоясавшихся громил, которые вызывающе разгуливали у него под окнами, насмехались и угрожали таким же способом разделаться с остальными шпионами. Тогда же лорд Уильям повздорил со своим конюшим. Сначала он ругал его последними словами за недостаток рвения, потом голову его светлости закрались подозрения, что Мендвилл преднамеренно не торопился со спасением агента. Однако Мендвилл, держась спокойно и корректно, утверждал, что он сразу пошел на квартиру Фезерстона, но парня там не застал, тогда он отправился искать его в кофейню на аллее святого Михаила, известную как любимое заведение Фезерстона; там ему сообщили, что Фезерстон поехал к Гусиному ручью, и он поскакал туда во весь опор, чтобы не дать ему вернуться в город. Они разминулись буквально на несколько минут.

Утром губернатору доложили подробности. Он узнал, что парня схватили в доме сестры, вытащив из-за обеденного стола. Эта свежая информация возбудила новые подозрения, и лорд Уильям возобновил расспросы.

— Как случилось, что вы ни слова не сказали миссис Григг?

Мендвилл пожал плечами:

— Конечно, так было бы лучше. Но я не хотел тревожить ее без особой нужды. Я надеялся самостоятельно разыскать Фезерстона.

Лорд Уильям смотрел на него с подозрением. Подозрение овладело и присутствовавшим при этом Иннесом.

Разговор происходил все в том же уютном кабинете окнами в сад. Вместе с нагретым воздухом в них вливался тяжелый аромат магнолий. Влетела пчела, и несколько мгновений только ее жужжание нарушало тишину. Потом Мендвилл, непринужденно развалясь на губернаторской кушетке, снова заговорил:

— О чем действительно стоит поразмыслить, так это об ответных мерах, которые вам теперь следует предпринять.

— Меры? — переспросил лорд Уильям.

— Преступление не должно остаться безнаказанным.

— Нельзя наказать толпу.

— Нельзя. Но известен подстрекатель. Лэтимер…

Лорд Уильям перебил раздраженно:

— Я вчера сказал вам, какую мы займем позицию, если что-нибудь случится. Не произошло ничего такого, что изменило бы ее. Начинать сейчас судебное разбирательство означает риск вызвать беспорядки. А тогда последствия будут гораздо страшнее, чем этой ночью.

— Но если вы никак не отреагируете, то конец вашему авторитету.

— Проклятье, Мендвилл! Почему вы не отправили вчера Фезерстона! — Он стал вышагивать к окну и обратно, затем, приняв решение, остановился у письменного стола. — Иннес, напишите, пожалуйста, несколько строк спикеру Палаты общин. Спросите, не будет ли он столь любезен нанести мне визит. — Иннес принялся выполнять поручение. — Сделаю хорошую мину при плохой игре и, по крайней мере, сохраню лицо, как губернатор Булль после нападения на арсенал. Пусть Палата общин назначит комиссию по расследованию этого грубого надругательства над законом.

— Но это ведь комедия чистой воды, — сказал Мендвилл.

— Я твердо намерен не допустить трагедии.

Однако спустя полчаса поступили новости, пошатнувшие решимость губернатора. Принес их управляющий почтовой конторой Стивенс. Бледный, трясясь от возмущения и недавно пережитого страха, он сообщил, что, как только сегодня утром в контору был доставлен мешок с почтой, туда ворвались три джентльмена и потребовали отдать его им. Когда Стивенс наотрез отказался, один из них приставил ему ко лбу пистолет, приказал под угрозой смерти не шевелиться, а двое других завладели мешком и унесли его прочь. Только после этого их главарь — как Стивенс заключил по его поведению — убрал пистолет и был таков.

Губернатор и конюший с секретарем восприняли рассказ как новое грозное предзнаменование.

Мендвилл, которого труднее было сбить с толку и отвлечь от главного, чем лорда Уильяма, не позволял себе роскоши долго предаваться эмоциям и сразу приступил к вопросам по существу.

— Джентльмены? — переспросил он. — Вы сказали, это были джентльмены, Стивенс?

— Да, ваша честь.

— Это исключает предположение об ограблении. Дело приобретает политическую окраску. Кто были эти джентльмены, Стивенс? Сдается, вы их знаете.

— Нет, капитан, не требуйте от меня имен! — нервно запричитал Стивенс.

— Я не хочу составить компанию Фезерстону.

— Вот как? — Мендвилл задумался и пальнул наугад: — Одним их них был Лэтимер, не так ли?

Это предположение повергло Стивенса в ужас.

— Я не говорил этого! Я никогда не говорил этого! Ваша светлость, я не называл никаких имен, — взмолился он. — Вот вы, сэр, — метнулся он к Иннесу,

— будьте моим свидетелем, сэр, я же ни слова не говорил о том, кто это сделал.

Мендвилл рассудил, что за Стивенса все сказала его паническая реакция. В тот же миг в его памяти всплыла картина: Гарри Лэтимер в Фэргроуве вытаскивает из кармана бутылочно-зеленого сюртука тяжелый пистолет… Поэтому он выпустил еще один пробный шар:

— Как вы полагаете, пистолет у мистера Лэтимера был заряжен?

— Я не проверял — это могло стоить мне жизни… — ответил Стивенс, прежде, чем осознал, что проговорился.

— А двое других? Кто были они? — спросил лорд Уильям.

— Не спрашивайте меня, мой господин! Это члены Провинциального конгресса, и почта сейчас находится в конгрессе или в одном из комитетов.

И его оставили в покое. Лорд Уильям был слишком озабочен и слишком встревожен собственно происшествием, чтобы перегружать свой мозг деталями, мысли же Мендвилла захватило открытие, что главным действующим лицом нового налета опять оказался Лэтимер; кто были остальные, его мало волновало.

— Ну, а теперь что вы собираетесь предпринять? — спокойно поинтересовался капитан после того, как Стивенса отпустили.

— Что тут можно поделать? — его светлость был в отчаянии и даже не пытался этого скрыть.

— На мой взгляд, ответные меры очевидны, хотя… Я жду распоряжений вашей светлости, — И он щелкнул табакеркой.

Губернатор сварливо заметил:

— Черт бы побрал ваши советы, Мендвилл! — Мысли его блуждали вокруг другой, менее насущной проблемы. — Как бы то ни было, я сомневаюсь, что в захваченной почте содержались какие-нибудь депеши для меня. Мои прибывают на «Чероки». Так что вряд ли это им что-нибудь даст.

Мендвилл набрал щепоть табаку и задумался, потом произнес:

— Будем надеяться, так оно и есть. Но даже в этом случае нападение на почту его величества не становится менее тяжким преступлением. И здесь, и в Англии оно карается смертной казнью. Если вы ничего не предпримете, то, честное слово, потеряете уважение и поддержку немногих оставшихся в провинции верноподданных короля. С тем же успехом вы могли бы собраться и уехать, ибо совершенно перестанете контролировать ситуацию.

— А если я арестую Лэтимера, как вы рекомендуете, случится то же самое и даже кое-что похуже. Я перестану контролировать ситуацию потому, что меня вышвырнут вон; да еще начнется гражданская война.

— Хорошо, но если Лэтимер остается на свободе и будет устраивать свои заговоры, то гражданская война вам также гарантирована. Так что вы находитесь между двух огней. Вы теперь поняли, с каким человеком имеете дело. Отчаянный авантюрист и самый опасный бунтовщик в провинции. С каждым днем, проведенным на свободе, он становится все опаснее, ибо одновременно растет его популярность. Совершенно ясно, как с ним поступить, причем сделать это надо без промедления. Посадите его на английский корабль и отправьте в Лондон. Пусть там с ним разбираются.

Губернатор на минуту замер, размышляя.

— Это было невозможно вчера, — сказал он наконец, растягивая слова, — но, исходя из ваших же слов, это еще более невозможно сегодня.

— И будет окончательно невозможно завтра, — подхватил Мендвилл, — когда необходимость в этом станет неизмеримо острее. Колебания вашей светлости уже привели к теперешним трудностям. Эти мерзавцы играют на ваших сомнениях. Это трусы, злоупотребляющие вашим великодушием. Вы чересчур с ними нянчились начиная с самого своего приезда. Продемонстрируй вы сразу силу власти, покажи вы им, что отнюдь не страшитесь призрака гражданской войны, которым они всячески запугивают нас, и все сложилось бы иначе. Они играют на ваших сомнениях и ваших опасениях. Преодолейте их, нанесите удар, и вы увидите, как они замечутся в ужасе. Время выжидания, полумер и компромиссов миновало.

Наконец Мендвилл отчасти убедил губернатора — его напористость, твердость и то, что, не в пример лорду Уильяму, он не позволял сомнениям и опасениям парализовать свою волю, подействовали на лорда Уильяма.

— М-да, — неохотно, но все же согласился он, — вы правы, Мендвилл. Этот человек и впрямь слишком опасен, чтобы позволять ему и дальше мутить воду. Если уж так суждено, что за попытку избавиться от Лэтимера толпа растопчет меня ногами, по крайней мере, я выполню свой долг перед державой. Иннес, если вы подготовите ордер на арест Гарри Лэтимера и принесете мне после завтрака, я его подпишу. Мендвилл сформулирует обвинение.

Мендвилл победно улыбнулся и сказал:

— Поздравляю вашу светлость с мудрым решением.

Потускневшие глаза лорда Уильяма мрачно разглядывали конюшего.

— Хочется надеяться, что вы не ошиблись, — со вздохом произнес он. — Бог знает! — И губернатор отправился завтракать.

Завтракал он всегда наедине с леди Уильям в изысканном будуаре ее светлости, который находился на первом этаже, прямо под рабочим кабинетом.

Лорд Уильям был глубоко погружен в свои думы и не расположен к общению. И думы те, как заметила его супруга, были далеко не веселыми, но она приписала это жутким событиям прошедшей ночи.

Мудрая женщина, она не стала пытаться вызвать его на откровенность, а терпеливо ждала, пока муж сам поделится с нею новостями. Но завтрак подошел к концу, а Уильям по-прежнему пребывал в мрачной задумчивости, и она пренебрегла доводами разума, дав выход своему беспокойству.

Она вытянула-таки из мужа рассказ о нападении на почту, об ордере, который должен быть подписан вследствие этого нападения, и о прочих событиях. Все это сильно ее поразило. Гарри Лэтимер с детства был ее другом, он был также другом всех ее братьев и сестер, особенно Тома; с Миртль Кэри дружила она сама. И хотя леди Уильям Кемпбелл, пользуясь доверием Миртль, знала о туче, нависшей над отношениями влюбленных, она верила, что любовь их достаточно крепка, и в конце концов все тучи рассеются.

— Это… это разумно, Уилл? — спросила она.

— Надеюсь, — отвечал он устало.

— Так ты не уверен?

— Я уверен только в том, что это необходимо. Недопустимо, чтобы к моему авторитету и дальше относились с пренебрежением и чтобы Лэтимер, оставаясь на свободе, продолжал свою карьеру преступника.

— Ты говоришь, как капитан Мендвилл, — заметила она. — Это он тебя убедил?

Лорду Уильяму не хватило духу признаться, что ее догадка верна. В душе он стыдился, что позволил конюшему всецело подчинить его своему влиянию. Лорд Уильям ответил уклончиво:

— Вчера он пытался убедить меня, но я отказался его слушать. Но сегодня, после ужасного конца Фезерстона и налета на почту, больше нет необходимости меня убеждать.

— Ты понимаешь, во что это может вылиться? — строго спросила она.

— Я понимаю, что нам грозит, если я этого не сделаю.

— Ты думаешь, здесь, в Каролине, найдется хоть один суд, который признает Лэтимера виновным?

Ответ мужа умерил ее страхи.

— Нет, я так не думаю.

— Тогда зачем тебе выставлять себя в нелепом свете, арестовывая его?

— Его будут судить не в Каролине. Он будет отправлен в Англию, как предписано законом для такого рода преступников.

— Боже милосердный! — ужаснулась леди Кемпбелл. — Уилл, этого нельзя делать!

— Либо я это сделаю, либо нужно отказываться от губернаторства и самому плыть в Англию. Я и мистер Лэтимер несовместимы и не можем одновременно находиться в Чарлстоне. Это теперь не подлежит сомнению.

Леди Кемпбелл не успела оправиться от испуга, как слуга возвестил о приходе ее зятя Майлса Брютона. Она обрадовалась ему как ценному союзнику.

Брютон, импозантный, одетый по последней моде мужчина средних лет, был искренне привязан к лорду Уильяму. Невзирая на то, что сам принадлежал к патриотической партии, он не однажды помогал губернатору миновать мели и опасные проходы, и лорд Уильям охотно прислушивался к его мнению, ибо понял, что Брютон, по-видимому, так же консервативен и верит в конституцию, как любой сторонник короля. Благодаря своей расположенности к губернатору, Брютон не жалел сил для укрепления популярности родственника. Как раз на завтрашний вечер был назначен бал, который он устраивал в его честь.

Леди Кемпбелл поначалу предположила, что, быть может, это и послужило причиной раннего визита зятя, но тот вскоре объявил, что желает переговорить с губернатором конфиденциально. Они вышли прогуляться в сад, и ее светлость благоразумно не сделала ни малейшей попытки к ним присоединиться.

Ей не суждено было долго предаваться одиноким раздумьям: тотчас же прибыл новый посетитель, ее брат Том, принесший вместе с собой в маленькую комнату свойственное его особе настроение юной беспечности.

Том заглянул к сестре, чтобы прощупать почву и выяснить, насколько Гарри был прав в своей оценке Мендвилла и в том, что тот сознательно подставил Лэтимера. Том приступил к этому предмету с ловкостью молодого слона.

— Салли, говорят, в том, что случилось с Фезерстоном, обвиняют Гарри Лэтимера?

Она внимательно взглянула на него снизу вверх.

— От кого это ты услышал?

— От кого? — мастер Том пришел в замешательство, но нашел выход в правде. — Ну… от самого Гарри.

— А он откуда это знает?

Том, большой и добродушный, возвышался над сестрой, сидевшей на диване.

— Я пришел сюда задавать вопросы, а не для того, чтобы спрашивали меня,

— ответил он и спросил: — Это правда?

— Боюсь, что правда, Том. — Ее внезапно осенило. — Лучшая услуга, которую ты можешь оказать Гарри, — скорее пойти к нему и передать, чтобы он покинул город, не мешкая ни минуты. Уилл подписывает ордер на его арест — за Фезерстона и за нападение на почтовую контору сегодняшним утром. Поторопи его, Том!

Но Том не стал спешить. Вместо этого он уселся рядом с сестрой и флегматично улыбнулся; его поведение ее встревожило.

— Не пойду, пока не повидаю Уилла, — заявил он.

— И чем ты можешь обрадовать Уилла?

— То, что я ему скажу, заставит его одновременно подписать ордер и на мой арест. Потому что этой ночью я вместе с Гарри был на мясном рынке. Весь Чарлстон знает, что я там был. И, между нами, в нападении на почту я тоже замешан.

— Ты с ума сошел, Том! О, как ты мог! Ты хоть немножко подумал обо мне?

— Ее статная фигура, казалось, еще выросла от негодования. — Как ты мог поставить меня в такое дурацкое положение!

— Это не ты в дурацком положении, а Уилл. Ему придется арестовать своего шурина или изменить намерение относительно Лэтимера.

Томас Айзард, как видим, был, в конечном счете, не лишен-таки определенной находчивости.

Глава 11

ПАТ

Совместными усилиями брат и сестра частично поколебали решимость губернатора. Посещение Майлса Брютона тоже имело отношение к ночному происшествию и предполагаемой реакции лорда Уильяма. Брютон пришел, чтобы предостеречь свояка от опрометчивых шагов. Слабовольный лорд Уильям, как флюгер, поворачивался под любым дуновением ветерка и, когда он возвращался из сада, его жесткая позиция была уже расшатана. Получив ультиматум Тома, он в сердцах припомнил, что имя Айзарда упоминалось также и в списке мятежников, нападавших на арсенал.

Но смятенные его мысли привел в порядок голос Мендвилла, явственно зазвучавший в мозгу: «Продемонстрируйте свою силу… докажите, что вы не страшитесь призрака гражданской войны… Они играют на вашем страхе».

Если Мендвилл прав — а в этом он лорда Уильяма убедил — то, имея в виду избавление от этого окаянного Гарри Лэтимера, угроза ареста должна подействовать столь же эффективно, как и сам арест. Нужно избавиться от него

— неважно, каким способом — и тогда с большинством проблем будет покончено.

В результате губернатор принял новое решение и с не меньшей, чем прежде, твердостью объявил:

— Приказ об аресте не может быть отменен. Сегодня я подпишу его. У меня нет выбора. Губернатор Южной Каролины, имея очевидные доказательства грабежа и государственной измены, совершенных одним и тем же лицом, обязан принять меры. Но наказание может быть отсрочено. Я приостановлю исполнение приказа на двадцать четыре… нет, на сорок восемь часов и сегодня же официально предупрежу об этом мистера Лэтимера. Меня вполне удовлетворит, если он покинет Южную Каролину в течение предоставленной отсрочки.

— Фактически это указ об изгнании, — сказал Брютон, выпячивая губы.

— И величайшее снисхождение, причем гораздо больше, чем я имею право оказать. Если вы ему друг, Том, и мне тоже, убедите его воспользоваться отсрочкой.

Чем больше лорд Уильям размышлял о новом решении проблемы, пришедшем ему в голову с внезапностью вдохновения, тем больше оно ему нравилось. Оно казалось ему чуть ли не Соломоновым; он подозревал в нем достоинства маленького дипломатического шедевра. Одним удачным ходом он спасет свое реноме, избавит провинцию от бунтаря и ничего при этом не спровоцирует. Подавленность лорда Кемпбелла как рукой сняло, он воспрял духом и, приятно возбужденный, поднялся в кабинет, откуда послал за Мендвиллом. Явившись на вызов, конюший застал лорда Уильяма мурлыкающим какой-то песенный мотивчик.

— Ордер подписан, — важно начал губернатор, — но исполнение отложено до утра пятницы — на сорок восемь часов, начиная с этой минуты. Вам надлежит немедленно поставить в известность мистера Лэтимера.

Мендвилл подумал было, не сошел ли губернатор с ума, и едва не спросил его об этом. Но когда его светлость изволил объясниться, Мендвилл переменил свое мнение. Он уже почти восхищался гибкостью, с которой лорд Уильям проскользнул между Сциллой и Харибдой труднейшей дилеммы. А коль скоро самому Мендвиллу, по сути, нечего было желать, кроме устранения Лэтимера, то для него не имело особого значения, каким путем оно будет достигнуто.

Поэтому довольный капитан Мендвилл выбежал из дому и зашагал вниз по Брод-стрит, затем свернул на север и двинулся вдоль широкой Бэй-стрит, мимо бастионов и куртин[26] над широкой гладью Купера, выносящего свои воды в океан. В бухте, за множеством более мелких посудин, он различил черно-белый корпус шлюпа «Тамар», стоящего на рейде на расстоянии мили от берега, и подумал, что полдюжины таких кораблей быстро отбили бы бунтарские замашки у этих колониальных выскочек. Он миновал людную набережную, начало Куин-стрит, вошел в тихий квартал за таможней и добрался наконец до владения Гарри Лэтимера.

Джулиус в шитой серебром небесно-голубой ливрее проводил капитана в библиотеку, где ему предоставилась возможность скоротать ожидание, изумляясь произведениями искусства, которыми себя окружали Лэтимеры.

Ему пришлось-таки изрядно поизумляться: Лэтимер долго не хотел отрывать его от этого занятия. Когда молодой хозяин дома все же появился, он был одет в абрикосовый бархатный сюртук поверх черных атласных панталон, завязанных ниже колен, и в черные шелковые чулки. Тесьма на воротнике и обшлагах сюртука являла великолепный образец работы Мешлена, на пальце у Лэтимера сверкал перстень с дорогим бриллиантом, а туфли на красных каблуках, украшенные пряжками со стразами, явно совершили путешествие из Парижа.

Джулиус придержал дверь, и Лэтимер с порога отвесил посетителю изящный поклон.

— Мое почтение, капитан Мендвилл.

— Ваш покорный слуга, сэр, — ответил Мендвилл, в свою очередь, шаркнув ножкой. — Я прислан к вам его светлостью губернатором.

Лэтимер подошел ближе. Джулиус попятился, дверь закрылась, и они остались вдвоем.

— Вот кресло, сэр.

Капитан Мендвилл присел.

— Я перейду прямо к делу, мистер Лэтимер. Не взыщите, но вы допустили серьезный промах.

— Воистину, сэр, и не однажды, — с легкостью подтвердил его слова Лэтимер.

— Я подразумеваю ваше ночное выступление перед толпой на мясном рынке, в результате которого был убит человек.

— Вы уверены, капитан Мендвилл, что это случилось из-за моего выступления?

— Отчего же еще?

— У меня есть подозрение, что это было следствием вашей, сэр, преднамеренной нерасторопности. Вы не воспользовались предупреждением, полученным от меня в Фэргроуве. Так что не я вынес приговор Фезерстону — это вы убили его.

— Сэр! — вскричал, вскочив, капитан.

Синие глаза Лэтимера безмятежно перебегали с одного зрачка Мендвилла на другой. Складывалось впечатление, что он развлекается.

— Вы отрицаете это — вот тут, передо мной?

Капитан справился с собой.

— Мне незачем что-либо отрицать или признавать. Мне не грозит судебное разбирательство.

— У вас все еще впереди, — обнадежил его Лэтимер.

— Что вы имеете в виду? — несколько встревожился капитан.

— О, так ли это важно? Но я, верно, вас задерживаю. А вы, как я понимаю, имеете нечто мне сообщить?

— Да, — ответил Мендвилл, — думаю, нам лучше держаться этого. Так вот, подписан приказ о вашем аресте, мистер Лэтимер. Вы, конечно, понимаете, что с вами произойдет, если этот приказ будет выполнен.

— Если он будет выполнен? — Лэтимер пристально на него посмотрел. — Но приказы обычно выполняются неукоснительно, разве не так?

Капитан предпочел уклониться от прямого ответа.

— В данном случае лорда Уильяма уговорили дать вам поблажку и не применять закон во всей его строгости, если вы выполните одно условие.

— Это будет зависеть от сути условия.

— Его светлость удовлетворится, если вы подчинитесь решению о высылке из Южной Каролины. Он дает вам сорок восемь часов — весьма щедро по любым меркам — в течение которых вы должны покинуть Чарлстон. Но он желает также, чтобы вы отчетливо понимали: если к десяти утра в пятницу вы еще будете здесь, приказ будет исполнен и судебная машина запущена в ход.

Лэтимер прошелся вдоль стеллажей с книгами, но раздумывал он не над преимуществами, которые сулило это условие, а всего лишь над ответом.

— Не будет ли слишком дерзко с моей стороны, капитан Мендвилл, или нескромно, если я спрошу вас, кто уговорил его светлость обойтись со мной столь милостиво?

— Главным образом, я полагаю, леди Кемпбелл.

— А! — Лэтимер смотрел на соперника испытующе. — Мне на мгновение показалось, уж не вы ли это были?

— Я? — Мендвилл, в свою очередь, внимательно посмотрел на него. — Честное слово, мистер Лэтимер, вы слишком хорошо обо мне думаете.

— Когда мне так показалось, я вовсе не думал о вас хорошо. Вам не приходило в голову, капитан Мендвилл, что, если меня привлекут к суду, то, защищаясь, я буду настаивать на том, что заблаговременно и без утайки предупредил вас и сэра Эндрю Кэри? Ведь вы не удалили предателя из города?

— И что тогда, сэр? — вызывающе спросил капитан.

— По этому поводу допросят вас, сэра Эндрю Кэри и даже, при необходимости, мисс Кэри, которая тоже при этом присутствовала. — Мендвилл прикрыл веки. От Лэтимера не укрылся этот единственный изъян в демонстрации железного самообладания. — Вас приведут к присяге, и вы должны понимать, что вряд ли все трое станут лжесвидетельствовать.

— Какая в том необходимость? Вы сделаете свое заявление, но дальше-то вас все равно признают виновным.

— Нет, сэр. Это вас признают виновным, причем в самом отвратительном и жестоком преступлении. Почему вы ничего не предприняли для спасения Фезерстона? Почему вы его даже не предупредили? Что вы намеренно этого не сделали — совершенно бесспорно: стоит только вспомнить, каким образом его захватили — врасплох, за мирной трапезой с сестрой и деверем. От вас потребуют ответа и на этот вопрос, и на многие другие, которые возникнут в связи с вашей причастностью к случившемуся. — Лэтимер недобро рассмеялся. — Вы принесли в жертву своего агента, преданного исполнителя вашей воли, лишь бы засунуть в петлю мою шею! — Он подступил еще на шаг ближе к капитану и зловеще ухмыльнулся, глядя прямо в его остекленевшие глаза. — Абсолютно ли вы уверены, капитан Мендвилл, в том, что не сунули в петлю свою шею? Неужели вы не опасаетесь, что, когда все узнают об этих делишках, вас самого может постичь судьба Фезерстона? Что вас, как и его, вымазав дегтем, обваляют в перьях? Возможно ли, чтобы вы об этом не подумали?

Мендвилл отшатнулся. Он все-таки изменился в лице, и темные его глаза стали казаться еще темнее.

— Ваша риторика не имеет отношения к моему делу, мистер Лэтимер, — заговорил Мендвилл подчеркнуто официальным тоном. — Я имел честь доставить вам извещение, с которым меня прислал его светлость, и был бы счастлив передать ему ваш ответ.

— Вы получите его, капитан Мендвилл. Передайте его светлости, что ему нет нужды связывать себе руки до пятницы. Я не намерен подчиниться указу об изгнанию и останусь в Чарлстоне — ради удовольствия понаблюдать, как вы попадетесь в собственную грязную западню.

— Мистер Лэтимер! — Самообладание Мендвилла иссякло, и он прошипел: — Вы мне еще заплатите за это.

— Именно этого я и добиваюсь, — сардонически усмехнулся Лэтимер, — я заплачу вам сполна. В здании суда! И нигде кроме суда, капитан Мендвилл! — И Лэтимер дернул за шнур от колокольчика.

Мендвилл мгновение смотрел на него с бешеной злобой. Потом повернулся и резко зашагал к выходу. На пороге он вновь остановился. Только правда и могла довести его до такой степени ярости. Он пойман и уличен — Лэтимер оказался слишком хитер. Он нашел Ахиллесову пяту, о которой Мендвилл вовремя не подумал. И теперь капитан благодарил небеса за то, что лорд Уильям не поддался его настояниям и не арестовал Лэтимера немедленно. Теперь уже самому Мендвиллу надо сделать все, чтобы предотвратить этот арест. Лэтимера необходимо во что бы то ни стало вспугнуть и заставить скрыться.

Стоя в дверях, Мендвилл разыграл свою последнюю карту.

— Мистер Лэтимер, пожалуй, мой долг предостеречь вас. Все ваши построения держатся на песке. То, что вы себе вообразили, могло бы осуществиться, но только при условии, что судить вас будут в Чарлстоне. Однако после ареста вас отправят в Англию, как требует закон в случае обвинения в преступлении, подобном вашему.

Лэтимер секунду помедлил с ответом. Но только секунду, которая требовалась мозгу, чтобы перебрать варианты.

— Я не поверю, капитан Мендвилл, что лорд Уильям пойдет на подобную глупость. Закон, на который вы ссылаетесь, — один из тех камней преткновения, которые вызывают волнения в наших колониях. Осмелиться при настоящем положении вещей применить его на практике равносильно взрыву, который сметет вас всех. Вы сказали это, чтобы напугать меня. Но пусть даже это не так — мне и тогда нечего бояться. В Англии пока есть правосудие. Англичане справедливы, да и не очень-то симпатизируют правительству, которое пытается урезать свободы англичан за океаном. А в общем, как бы все ни обернулось для меня, будьте уверены: вам, капитан Мендвилл, в руках английского правосудия не поздоровится. Это все, что я могу сказать.

Глава 12

ОТКРОВЕНИЕ

В полдень громоздкая, сработанная, как водится, из красного дерева, карета с гербом на дверце и двумя ухватившимися за ремни ливрейными неграми на запятках проехала по тесной Трэдд-стрит и подкатила к подъезду городского дома сэра Эндрю Кэри. В карете находились сэр Эндрю и его дочь. За первой каретой следовала вторая, почти такой же величины, но более старомодной конструкции, покрытая натянутой на деревянный каркас кожей. В ней прибыли дворецкий Римус, слуга Эбрахэм, кормилица мисс Кэри — Дайдо и неимоверное количество багажа.

Сэр Эндрю вернулся в Чарлстон, как мы знаем, дабы в эти тяжелые времена своим присутствием выразить поддержку наместнику короны.

Не прошло и получаса с момента прибытия карет, не успели еще слуги снять чехлы с голландской мебели, а капитан Мендвилл был уже тут как тут.

Конюший запыхался, будто кто за ним бежал. Он понял, что сам себя перехитрил. Лорд Уильям связал себя и его своим указом, и отступление невозможно. Вот почему, покинув Лэтимера, Мендвилл отправился прямо к полковнику Лоренсу, где застал и Джона Ратледжа.

Памятуя об их умеренных взглядах, горячем желании примирения и страхе перед всем, что способно ускорить разрушительный кризис, он разыскивал их, рассчитывая, что найдет у этих людей понимание.

Итог состоявшейся непродолжительной дискуссии подвел Ратледж:

— Мы уважаем лорда Уильяма за за его долготерпение и сорокавосьмичасовую отсрочку. Это значительно больше того, на что мы вправе были рассчитывать, и нам хорошо понятны его побуждения. Нами движет то же желание сохранить мир, и мы используем все свое влияние на мистера Лэтимера. Но нужно смотреть правде в глаза и не обманывать себя: какой-либо надежда на успех ничтожна. То, что вы предлагаете сделать, мы сделали еще ночью, до появления ордера на арест. Мы настаивали, чтобы мистер Лэтимер сразу уехал, но он уперся и ни в какую на это не соглашается.

Лоренс, знавший причину упрямства Лэтимера от самого Лэтимера, отнесся к капитану Мендвиллу много холоднее.

— Лэтимер утвердился в мысли, что лорд Уильям не осмелится преследовать его в судебном порядке, — многозначительно сказал он.

— Теперь вы смогли убедиться, как он ошибся, — возразил Мендвилл. — Его светлость подписал приказ и теперь, чтобы не растерять свой авторитет, не выглядеть смешным, он будет просто вынужден осуществить свою угрозу.

— Мы не преминем воспользоваться этим аргументом. Но что касается меня, я слабо в него верю; вряд ли такие доводы подействуют на мистера Лэтимера. — Лоренс вздохнул и неодобрительно покачал головой. — А хотелось бы…

Таким образом, капитан Мендвилл убедился, что с этой стороны, несмотря на совпадение интересов, ждать ему нечего. С тяжелыми мыслями он отправился на Трэдд-стрит — поглядеть, не возвратился ли в город сэр Эндрю. Если и Кэри не оправдает его надежд, ему придется немедленно искать выход из создавшегося положения. Можно было бы спровоцировать ссору с Лэтимером, а в остальном положиться на удачу. Но тогда нельзя рассчитывать на благоприятное развитие отношений с Миртль. Даже если ему повезет на дуэли и он убьет Лэтимера, между ним и Миртль встанет такой барьер, что, скорее всего, никаким терпением его уже не разрушить. От этих мыслей Мендвиллу стало не по себе.

Слова, которыми встретил его вместо приветствия сэр Эндрю, казалось, тоже не предвещали ничего хорошего.

— Итак, этот проклятый мерзавец все-таки поступил с бедным Габриэлем по-своему. И вы ничего не сумели сделать! Я никогда, никогда ему этого не прощу! — Сэр Эндрю вложил в свои слова всю накопленную горечь и негодование.

Мендвилл вяло запротестовал:

— Сэр Эндрю, мне близки ваши чувства, но будьте справедливы.

— Именно таким я и намерен быть. Справедливым! И я увижу, как его настигнет возмездие! За всю его черную неблагодарность и гнусное предательство.

— И все-таки мы не должны забывать, что он вчера приезжал в Фэргроув, чтобы предупредить, дал вам время спасти Фезерстона.

— Это он-то дал время? — перебил его баронет. — Да вы забыли — он же сам признался, что приехал шпионить. Ему нужно было получить подтверждение своим подозрениям. Господи! Этот негодяй сделал из нас соучастников убийства!

— Нет, нет, сэр Эндрю, — Капитан услышал за собой скрип открывающейся двери, но продолжал, не обращая на это внимания. — Я тоже виноват в случившемся. После моего возвращения в Чарлстон, прежде, чем толпа ринулась за Фезерстоном, прошло целых два часа. Не допусти я грубую ошибку, и Фезерстона легко можно было спасти — я верю, что Лэтимер желал этого. Осуждая, вы не должны отмахиваться от того, что говорит в его пользу.

Мендвилл обернулся и оказался лицом к лицу с вошедшей в комнату Миртль. Глаза ее блестели, она раскраснелась от волнения.

— Я рада, что вы так говорите, Роберт, — сказала она, и Мендвилл склонился над ее рукой. — Я говорила папе то же самое, но гнев и горе его ослепили.

— Не ослепили, сударыня! — грозно выкрикнул отец. — Напротив, я впервые в жизни прозрел и вижу насквозь черное нутро злодея, которого считал своим сыном.

— Сэр Эндрю, послушайте меня минуту, — начал увещевать Мендвилл. — Сядьте и выслушайте хладнокровно. Наберитесь немного терпения. — И принялся последовательно излагать ситуацию. — Итак, если он не уедет до утра пятницы, то будет арестован. Ордер на арест подписан.

Но тут сэр Эндрю не выдержал.

— Почему в пятницу, почему не сейчас же? Почему предателю и убийце дают возможность скрыться?

— Лорда Уильяма убедили, что так будет лучше.

— Кто убедил его, кто?

Мендвилл не ответил сразу, и старик посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Это сделали вы, Роберт, вы! Но объясните мне, зачем?!

Капитан вздохнул.

— На то были две серьезные причины. Первая — ваша собственная любовь к нему…

— Я уже говорил, что теперь она мертва, и докажу это. Я готов дать показания, которые помогут его повесить.

— Повесить! — вскричала Миртль, и краска возбуждения отхлынула с ее щек.

Сэр Эндрю и Мендвилл, оба, пристально посмотрели на нее. Ответил Мендвилл:

— Так и произойдет, Миртль, если он останется ждать ареста. Его отправят в Англию, будут там судить, и вряд ли ему стоит рассчитывать на снисхождение.

— К нему проявляют снисхождение! Такое же, как он проявил к Габриэлю, — желчно заметил баронет. — С него больше чем достаточно этой так называемой отсрочки…

— Сэр Эндрю, — прервал его Мендвилл, — вы твердо знаете, что не обманываете себя? Вы вполне уверены, что под вашим теперешним негодованием не теплится прежняя любовь и что его смерть не станет для вас жестоким ударом? Вы — единственный, кто может его спасти. И теперь, после того, как я вам это сказал, уверены ли вы, что в будущем вас не будет терзать раскаяние за то, что вы обрекли его на гибель?

— Меня будет терзать раскаяние, если он ее избежит, — прозвучал суровый ответ. — Я не из тех, у кого семь пятниц на неделе, Роберт, я себя знаю.

— Тогда обсудим еще одну деталь, — сказал капитан, и ему пришлось описать почти неизбежную перспективу народного восстания. Но этот довод подействовал на сэра Эндрю не больше предыдущего.

— Тем лучше, — отвечал он, — небольшое кровопускание пойдет этой колонии на пользу.

— Но будет ли это кровь тех, кто его заслуживает? — продолжал настаивать Мендвилл.

— Что вы, сударь, неужели губернатор так беспомощен? В Форт-Джонсоне стоит гарнизон.

— Меньше сотни людей. Стоит нам двинуть их сюда, как это послужит сигналом для Провинциальной милиции, и она выступит на стороне противника. Что тогда начнется?

— То, что рано или поздно должно начаться. По мне, так чем скорее, тем лучше. Пусть воздух очистится от заразы. Королевское правительство излишне боязливо. Пусть постоит за себя, наконец. В Чарлстоне достаточно честных джентльменов, чтобы справиться с мятежной чернью.

Капитан покачал головой.

— Хотелось бы разделять ваш оптимизм, сэр Эндрю. Но до прибытия войск мы не осмелимся пойти на открытый конфликт.

Сэр Эндрю в раздражении повысил голос:

— Что вы от меня-то хотите?

— Уговорите мистера Лэтимера воспользоваться милостью губернатора.

— Мне? — Баронет ткнул себя пальцем в грудь, и брови его взметнулись. — Мне уговаривать его? Бог мой, да вы не ведаете, о чем просите, или плохо меня знаете. Я скорей уговорю его повеситься.

— О, папа, папа! — Миртль обвила руками его шею. — Вспомни, кем был для тебя Гарри. Подумай, кем он еще может стать, если ты постараешься мягкостью…

— Мягкостью! Ради низкого бунтовщика? Убийцы?

— Не называй его так, отец. Это неправда. И ты сам в глубине души знаешь, что неправда.

— А кто ночью натравил толпу на Габриэля?

— Непохоже это на Гарри. Он, должно быть, думал, что Роберт предупредил Фезерстона и тот уже уехал. Иначе он никогда бы этого не сделал.

— Он никогда бы этого не сделал в противном случае, ты хочешь сказать. Зачем устраивать облаву на пустое логово?

— Не знаю. Но, я уверена, Гарри смог бы тебе объяснить.

— Возможно, он просто повиновался приказу своего комитета, — предположил Мендвилл.

— Но для чего, раз он считал, что Фезерстон бежал?

— Он мог не осмелиться им об этом сказать. Он не осмелился признаться, что обманул их доверие. Поэтому он ломал комедию, не предполагая, что она обернется трагедией.

— Да, да! Так и было! — горячо поддержала кузена Миртль, благодарно взглянув на него. — Разве могут быть другие объяснения его поступку? Ты же знаешь, какой он великодушный и добрый. Такой поступок говорит о безнравственности, а Гарри не безнравственен, ты ведь знаешь, папа.

Отец лишь презрительно рассмеялся в ответ, высвободился из ее объятий и заметался по комнате, давая выход своим чувствам.

— Смешно слушать, ей-Богу, как вы оба заступаетесь за Гарри Лэтимера. И, честное слово, вы понапрасну тратите порох. Я и пальцем не шевельну, чтобы спасти его от веревки, которую он заслужил! Напротив, я готов обеими руками помочь его повесить. Если понадобятся мои показания — о том, что вышло между нами в Фэргроуве — я весь к услугам губернатора.

— Сэр Эндрю! — воззвал к нему Мендвилл.

— Ни слова больше, Роберт. Если у тебя больше ничего ко мне нет, прошу извинить. Управляющий ждет моих распоряжений. — Он удалился, и даже в стуке его каблуков слышалось возмущение.

Мендвилл обратил на мисс Кэри полный сожаления взгляд.

— Значит, рухнула моя последняя надежда, — проговорил он, и это было истинной правдой.

Миртль подошла и положила свои ладони на его сжатые кулаки.

— Все это так благородно с вашей стороны. Особенно то, что вы упросили лорда Уильяма дать Гарри два дня. Я никогда не забуду этого, Роберт.

— Вы хотите сказать, что запомните мой провал, — с невеселой иронией уточнил он.

— Нет, Роберт, я буду помнить ваше великодушие. Но неужели нельзя ничего сделать?

— Боюсь, ничего — из-за непробиваемого упрямства мистера Лэтимера. Я сделал все, что мог. Возможно, мне лучше было не ходить к нему. Мистер Лэтимер мне не доверяет.

— Не доверяет вам? Вам?

Мендвилл пожал плечами: дескать, он терпим и великодушен; он все понимает и поэтому все прощает.

— Почему он должен мне доверять? На его месте я бы тоже не доверял.

Благородство капитана Мендвилла произвело на мисс Кэри неизгладимое впечатление. Однако после его ухода она размышляла совсем не о его добродетелях. Одна мысль не отпускала ее, и больше она ни о чем не могла думать: тень виселицы, упавшая на Лэтимера, заставила Миртль отчетливо осознать, что она все еще любит его, а все остальное, оказывается, пустяки. Какое значение имеют его политические убеждения и догматы, навязанные ей? Что такое политика и сам король по сравнению с любовью!

Похожая мысль мелькнула в ее голове еще вчера, когда у нее на глазах Гарри пришлось сносить поношения и оскорбления. Но тогда она только мелькнула — искорка, проблеск, не больше. Теперь страх за Гарри нахлынул на нее, как откровение. Его жизни грозит опасность! Его подстерегают бесчестье и позорная смерть — от этой мысли у нее перехватило дыхание. Гарри — единственный, любимый, и что с нею станет, если они убьют его, если повесят? И словно кто-то шепнул ей на ухо ехидную строку из позабытой пьесы: «Придется тебе нянчить мартышек в преисподней»[27].

Сердце Миртль сжалось — она вспомнила о своих письмах и о возвращенном подарке. Каким глупым и никчемным казался ей теперь этот жест! Что она понимает в проблемах, волнующих страну? А Гарри в своем образе мыслей далеко не одинок. В провинции много людей с именем и положением разделяют его взгляды — и полковник Лоренс, и Артур Миддлтон, и мистер Айзард, тесть самого лорда Уильяма — да мало ли таких, кого отец считал до недавних пор друзьями, а сейчас отказал им от дома из-за политических расхождений.

Любовь и страх впервые в жизни заронили в ее душу сомнение в правоте отца. Наверное, в такие вот моменты происходит неожиданное обращение в новую веру или, наоборот, вероотступничество.

И вот, в предвечерний час два негра пронесли по набережной паланкин мисс Кэри. Они скрылись в воротах особняка юного заговорщика и опустили носилки у подъезда. Это было, конечно, грубым нарушением правил приличия, но приличия для нее сейчас столь же мало значили, как и политика.

Джулиус, несколько смущенный ее неожиданным появлением, проводил Миртль через просторный холл прямо в библиотеку. Там в задумчивости сидел Лэтимер. Только что, после затяжного и весьма бурного натиска, его покинули полковник Лоренс и Джон Ратледж. Их старания пропали втуне — молодой человек остался таким же непокорным.

При появлении Миртль удивленный Лэтимер вскочил и замер, безмолвно глядя на нее.

— Гарри! — Она как-то жалобно протянула к нему руки.

Он подошел к ней.

— Миртль! — в его голосе слышалось недоумение. — Ты одна?

Она кивнула, развязала тесемки у подбородка и откинула капюшон.

— Но благоразумно ли это?.. — спросил он, чуть не добавив: «особенно теперь, когда мы больше не помолвлены», — однако успел сдержаться и оставил фразу недоговоренной.

— Ах, сейчас не до благоразумия. Гарри! Что ты дальше собираешься делать?

Так вот зачем она здесь! Можно было догадаться, подумал Гарри про себя. Еще один посол капитана Мендвилла — Лоренс, по существу, признал себя таковым. Сейчас разыграется новый спектакль — вероятно, еще тягостней предыдущего.

— Не буду притворяться, что не понимаю, — буркнул он недружелюбно. — Я ничего не собираюсь делать.

— Гарри! Ты не знаешь…

— Я все знаю и ко всему готов. — И, помолчав, добавил: — Капитан Мендвилл прислал тебя с уговорами, потому что полковник Лоренс потерпел неудачу?

— Нет.

— Ты меня удивляешь. Но он, несомненно, поведал тебе о моем положении, и ты пришла меня урезонивать.

— Да, он рассказал все и папе, и мне. Но он был далек от мысли, что я пойду к тебе. О чем ты говоришь, Гарри?

Поведение его было неожиданным и она не понимала, что это значит.

— Ты, должно быть, сильно… привязалась к этому твоему родственнику из Англии. Который обрушился на Чарлстон в мое отсутствие.

— Роберт очень добрый и милый. Я… мы очень полюбили его.

Лэтимер криво улыбнулся.

— Мне выдалась возможность наблюдать это воочию, — сказал он.

Ни его улыбка, ни тон ей совсем не понравились.

— Он оказался очень хорошим другом и тебе, Гарри, — продолжала Миртль.

— Мне?! — воскликнул он, пораженный, а потом безудержно расхохотался. — О-о! Мой дорогой друг Мендвилл! А я-то тебя не ценил! Я все превратно истолковал! Как же я не догадался: ничто иное, как дружеские чувства к моей персоне побудили тебя разносить обо мне сплетни.

— Гарри, как ты можешь! Ты ведешь себя недостойно. Он не разносил никаких сплетен. Он рассказал о тебе отцу для того, чтобы папа тебя приструнил; он хотел спасти тебя, пока не поздно, прежде чем ты окажешься в таком положении, в котором ты все-таки оказался.

— И не кто иной, как ваш бесценный капитан Мендвилл, меня в него поставил.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь.

— Это я-то не понимаю! Послушай-ка: тебе надо бы получше узнать этого человека. Капитан Мендвилл преследовал две цели: во-первых, выставить меня из дома твоего отца, а во-вторых, выставить меня из Чарлстона. Мое присутствие, видишь ли, смущало галантного капитана. Я был настолько любезен, что подсказал ему способ отделаться от меня. Первое его желание легко исполнилось — ты помнишь, как он этого достиг.

— Гарри, это нечестно! — возмущенно упрекнула его мисс Кэри.

— Совершенно с тобой согласен. Но потерпи, пока я закончу. Из Чарлстона меня выдворить не так просто. Это требует большой изобретательности. Но мне и тут не повезло: я дал ему шанс проявить свою изобретательность. Так вот, для пущей гарантии моего устранения капитан Мендвилл без колебаний позволил отправиться на тот свет своему несчастному агенту. — В подтверждение этих слов Лэтимер привел свои доводы, но безрезультатно. Ему не удалось убедить Миртль.

— Ты, верно, сошел с ума или стал человеконенавистником! Как ты смеешь говорить так о капитане Мендвилле!

— Готов признать, это звучит фантастично. Но только если не учитывать всех обстоятельств.

— Злоба помутила твой разум! — воскликнула она. — Кто, как не капитан Мендвилл, убедил лорда Уильяма приостановить выполнение приказа об аресте?

— И конечно, тебе сообщил об этом сам капитан.

— Ты сомневаешься в его словах? Может быть, ты и мне не поверишь, когда я скажу, что он просил за тебя отца? Приходил, чтобы убедить отца встретиться с тобою и уговорить тебя уехать. И это — невзирая на все, что он из-за тебя вытерпел.

— В последнее могу поверить. Потому что я его предупредил, какими неприятностями для него будет чреват суд надо мною. Ситуация показалась мне весьма забавной, и я не удержался от намеков. Я заставил его выйти из себя и неплохо поразвлекся. — Лэтимер отбросил наконец ядовитый тон. — Но ты пришла, Миртль, и мне отрадно думать, что, вопреки всему, в тебе сохранились хоть какие-то чувства, какое-то беспокойство за меня.

Гнев, поднявшийся в ней после насмешек над Робертом, немедленно остыл. Она шагнула к Гарри и, глядя в его глаза, положила руки ему на плечи.

— Пойми, Гарри, тебе и правда нельзя здесь оставаться! Ты должен уехать из города, Гарри.

Он тоже глядел ей в глаза, и на лице его появилась та всепонимающая усмешка, которая временами способна довести собеседника до белого каления.

— И освободить дорогу твоему новому возлюбленному? Поверь, в этом нет необходимости. Я не привык навязываться и надоедать.

Миртль вздрогнула.

— Моего нового возлюбленного? — переспросила она.

— О, этот милый Роберт, этот истинный джентльмен — он превосходно служит своему королю и, разумеется, первым убедил тебя, что нельзя выходить замуж за грешника, за разнузданного бунтовщика. В один прекрасный день наш щедрый Роберт, может быть, даже сделает тебя миледи. О, Миртль, почему ты боишься быть откровенной?

— Откровенной?! — она задрожала от негодования. — Да как у тебя язык повернулся говорить такое! Как смеешь ты думать, что у меня есть кто-то другой!

— А разве нет? Миртль, Миртль. Зачем тебе притворяться передо мной?

— Вот именно! — ее голос возвысился почти до крика. — Я пришла, чтобы сказать… — она осеклась, — нет, после твоих оскорблений уже не имеет значения, о чем я пришла сказать. Слава Богу, что не сказала! Ты показал, чего ты стоишь.

— Я сказал не все, что знаю. Кое-что меня оправдывает.

Миртль уже хотела выбежать, но последняя фраза ее остановила. Она презрительно посмотрела на него вполоборота, черты ее лица были искажены гневом.

— Суди сама, обманулся я или нет. Вчера в Фэргроуве, после того, как сбежал, я решил подождать за деревьями недалеко от аллеи, не появится ли возможность поговорить с тобою. На меня навалилась тоска, и я готов был все отдать, лишь бы вернуть наше прошлое. Ты так была мне нужна, что, видит Бог, я мог бы изменить своим принципам и отринуть убеждения. Я хотел просить тебя забрать назад письмо, которое ты мне написала, забыть обо всем и снова принять кольцо.

Лэтимер умолк. Миртль медленно повернулась к нему и сделала шаг вперед. Презрительное выражение сходило с ее лица, уступая место удивлению.

— Почему же ты этого не сделал? — почти беззвучно, одними губами прошептала она.

— Ты еще спрашиваешь. — Глаза его были полны печали. — Неужто ты не припоминаешь, как вчера, когда я там прятался, ты шла в компании Мендвилла? Он обнимал тебя за плечи, и твое лицо светилось от счастья.

— Гарри! — пытаясь этим возгласом остановить его, она сделала еще один шаг.

— Тогда я понял, почему твое письмо было так безжалостно и что на самом деле случилось в мое отсутствие. Должно быть, ты очень обрадовалась предлогу, который я тебе дал…

— О Гарри, и ты так подумал обо мне!

Улыбка сожаления тронула губы Лэтимера.

— Не станешь же ты утверждать, что мои глаза меня обманули?

— Нет, нет, нет. Но это… это было не то. Совсем не то!

— Не то! Мужчина идет с тобой в обнимку — и это не то?

— Но он мой кузен! — в отчаянии воскликнула Миртль, но вызвала этим лишь новую пренебрежительную усмешку.

— Твой кузен! Седьмая вода на киселе. Два месяца назад ты слыхом не слыхала о его существовании. Он свалился к вам с небес, и сила родственных чувств тотчас бросила его прямо в семейные объятия — в твои, Миртль, объятия.

Миртль с усилием овладела собой. Бледная, как полотно, она была рассержена не на шутку. И все же она поняла, что устами Гарри говорит слепая ревность. Значит, ей нужно успокоить его, поскорее вывести из заблуждения.

— Гарри, теперь ты выслушаешь меня, — сказала она спокойно, хотя это давалось ей с трудом.

Он иронически поклонился.

— Я пришла к тебе, Гарри, чтобы убедить уехать. Я пришла, потому что… потому что я тоже хотела сказать тебе… то, что ты собирался сказать мне. Я сегодня тоже собиралась принести в жертву мои убеждения.

— Миртль… — Сердце Лэтимера замерло. Он уже готов был поверить ей, но что-то ему по-прежнему мешало.

— Теперь ты веришь, что… то, что ты видел, было… не тем, о чем ты подумал? Я тоже тосковала, я была несчастна с тех пор, как отправила тебе кольцо. Ваш ужасный скандал с папой чуть не свел меня с ума. А Роберт был добр. Он добрый, Гарри, что бы ты о нем ни говорил. Он поддержал меня, а мне так нужна была поддержка. Я чувствовала себя такой одинокой и покинутой, что если бы меня по-дружески обнял Римус, я и то была бы благодарна. Это правда, Гарри. Ты должен мне поверить.

Лэтимер подошел, осторожно прижал ее к груди и поцеловал в каштановые волосы.

— Моя дорогая! Дорогая моя!

Миртль опустила голову ему на плечо, сердце ее переполнилось радостью, и слезы навернулись на глаза.

— Ты веришь мне, Гарри, — всхлипнула она.

— Я верю тебе, дорогая, — ответил он, и солгал, потому что только еще силился поверить. Он хотел, страстно хотел верить, но, сознавая свое желание, становился от этого лишь более недоверчив, потому что перед глазами его так и стояла проклятая картина — алый, шитый золотом рукав, обнимающий плечи в сиреневом, и ее лицо, обращенное к склоненному лицу соперника…

Миртль приподняла голову:

— Мой милый Гарри, мне было так плохо.

Слезы на ее ресницах растопили лед. Лэтимер обнял ее крепче и поцеловал. Она глубоко вздохнула и улыбнулась робко и нежно. Видение аллеи, испещренной солнечными пятнами, наконец, померкло.

— Гарри, пожалуйста, — произнесла она, — теперь тебе надо уезжать. Как можно скорее уезжать.

И тут же в его душе вновь проснулся бес ревности и засмеялся каркающим смехом. Снова откуда-то выплыло проклятое видение, а с ним и желчные слова, однажды сказанные Томом Айзардом: «Женщины! От них правды не жди. Они умоляют и заискивают и льстят и лгут — лишь бы добиться своего. И так продолжается, пока и сами они не начинают, как их жертвы, верить в свою ложь».

Лэтимер резко отстранился от Миртль и отступил назад.

— Так мы опять взялись за старое, — недобро усмехнулся он. — Когда прямые пути недоступны, мы всегда отыщем кружной. Я мог бы раньше догадаться о твоих целях.

— Гарри! — Миртль была потрясена, оскорблена. — Гарри, ты сомневаешься во мне? После всего, что я сказала?

— Нет, — Лэтимер ударил еще больнее, — сомнений не осталось абсолютно.

Они стояли, пристально вглядываясь друг в друга, с бескровными лицами, со стиснутыми зубами. Затем она молча повернулась и направилась к двери, машинально надевая на ходу капюшон. Лэтимер бросился вперед и оказался перед ней.

— Миртль!

— Дверь, будьте любезны, — холодно потребовала она.

Он открыл дверь и посторонился. В холле был Джулиус.

Шаги ее стихли, Лэтимер прислонился к дверному косяку и простоял так несколько минут.

Затем, опустив голову, медленно пересек библиотеку и опустился в кресло. Он оперся подбородком на сцепленные ладони и слепо уставился в пространство, пытаясь найти себе оправдание, но испытывал лишь все более тяжкую муку.

Глава 13

DEA EX MACHINA[28]

«Страшно себе представить, — писала в своем дневнике леди Уильям Кемпбелл, — что бедняжка Миртль выйдет замуж за Роберта Мендвилла. Более печальной участи я не пожелала бы злейшему врагу». И, раз уж мы взялись цитировать ее светлость, присовокупим также ее суждение о Мендвилле: «Мендвилл — монотеист, поклоняющийся единственному божеству, и божество это

— сам Мендвилл. Ему нужна не столько жена, сколько жрица».

Невозможно читать эти дневники, не поддаваясь обаянию личности их автора. Исписанные аккуратным мелким почерком странички дают гораздо более живое представление о леди Кемпбелл, нежели портрет работы Копли, завершенный через несколько месяцев после ее свадьбы. На холсте изображена дама яркой красоты, с пухлыми губами, уверенным взглядом и гордым поворотом головы; весь ее облик говорит о твердости характера и живости ума. Но лишь в дневниках полностью раскрывается ее незаурядная натура, сила любви к друзьям и ненависти к врагам, смелость мысли и поступков, юмор и неотразимое очарование.

Когда она просто и откровенно беседует с нами через пропасть в полтора века, возникает желание зайти к ней, как к доброй знакомой, будто она живет где-то рядом, и провести долгие часы за беседой, но увы… Впрочем, потом неосуществимость этой мечты воспринимается с некоторым даже облегчением, ибо подобное знакомство было бы сопряжено с благоговейной растерянностью перед такой женщиной.

Обида и негодование Миртль мало-помалу растворялись в беспокойстве за судьбу Лэтимера. Она понимала, что резкость и непреклонность Гарри были горькими плодами ревности на древе любви. Но по мере того, как росло беспокойство, ей все больше недоставало сочувствия и совета. В иных обстоятельствах она обратилась бы к отцу, хотя по характеру он не был склонен к состраданию. Но при теперешнем положении вещей отец был последним из тех, к кому следовало обращаться за помощью.

По пути к Трэдд-стрит носилки пересекали Митинг-стрит, и Миртль вспомнила о своей подруге Салли Айзард. Сама мысль о Салли согревала, и дело тут было вовсе не в том, что Салли стала женой губернатора и всеми теперь командовала.

Должно быть, сам ангел-хранитель направил стопы Миртль за утешением и поддержкой к ее светлости. Без вмешательства леди Кемпбелл история Миртль, вероятно, никогда не заслужила бы подробного повествования. Следуя импульсу, неожиданно для себя, мисс Кэри приказала слугам нести паланкин к дому губернатора, и те вскоре опустили носилки у дверей резиденции губернатора.

Известие об отказе упрямца уезжать из города, обеспокоило леди Кемпбелл не меньше самой девушки. Поначалу Миртль даже не сообразила, отчего они с братом, все еще гостившим у Салли, так сильно встревожились, пока Том ей все не объяснил.

Потом оба заявили, что должны немедленно увидеться с Гарри. Ее светлость при этом озабоченно кусала губы, тогда как брат каялся и сокрушался, что так долго пренебрегал своею обязанностью повлиять на друга.

— Это бесполезно, — убежденно сказала Миртль, — говорю вам, бесполезно! Гарри уверен, что все подстроил капитан Мендвилл, который, якобы, хочет от него избавиться.

— Я и сам так думаю, — холодно подтвердил Том.

Ее светлость остановилась возле шнура от звонка — она уже собралась распорядиться об экипаже — и, обернувшись, вопросительно посмотрела на обоих. Ей вдруг пришло на ум, что, если из известных ей фактов и не следует непреложно, что капитан Мендвилл действительно задумал подобную комбинацию, то, во всяком случае, он не торопился предотвратить кровавое развитие событий.

— Почему ты это сказал?

— Потому что на месте Гарри у меня были бы все основания рассуждать, как он, — изрек Том и отвернулся.

Леди Кемпбелл все стало ясно. Она подошла к кушетке, на которую присела Миртль.

— Интересно, какие такие основания имеются у Гарри? — строго спросила она. — Если ты хочешь, чтобы я сумела тебе помочь, ты должна рассказать мне обо всем.

Девушка принялась рассказывать и под конец, вспомнив опять непреклонную суровость Гарри, не выдержала и начала изливать свою обиду. Салли прервала ее жалобы.

— А что ему, бедняге, оставалось думать, Миртль? Своим письмом ты дала ему полную отставку, потому что, видите ли, не согласна с его политическими взглядами. Он, понятное дело, расстроился. Но не отчаялся, потому что знал — если он вообще что-нибудь знает — сколь зыбко неустойчивы позиции политики перед натиском любви. За историческими примерами не надо далеко ходить: вспомни хотя бы Ромео и Джульетту, дорогая. Итак, он вернулся, чтобы переубедить тебя, а вместо этого собственными глазами увидал Миртль в объятиях капитана Мендвилла.

— Салли! — девушка вся вспыхнула, — не в объятиях! Я рассказала тебе правду!

— Ах, да — ты была в его объятиях только наполовину. Но ревность — плохой советчик; она всегда все преувеличивает, и в представлении мистера Лэтимера ты оказалась в объятиях галантного капитана не наполовину, а вся целиком. Что бедолаге оставалось думать? Только то, что он тебе сказал: твои симпатии в его отсутствие поменялись, и ты ухватилась за политические убеждения, как за предлог, чтобы порвать с женихом.

— Салли! — Миртль объял страх, — ты тоже мне не веришь?

— Я-то верю. Но я все-таки женщина. Мужчина, моя дорогая, устроен совершенно иначе. В своих рассуждениях он опирается на так называемую логику. Что и служит источником всех человеческих ошибок. Гарри логика тоже подвела — он сделал ложные выводы.

— А что же делать мне, Салли? Он не сдвинется с места, он останется, невзирая ни на какие указы. А если он останется… — Она закрыла лицо руками и застонала. Перед ее глазами встала тень виселицы.

— Я знаю, знаю, дорогая, — Салли прижала Миртль к своей груди. — Нужно срочно что-нибудь придумать.

Изобретательный ум ее светлости, пришпоренный критической ситуацией, лихорадочно заработал в поисках выхода. Это дело затрагивало и ее интересы — через брата и мужа. Нужно во что бы то ни стало вынудить Лэтимера скрыться, или положение станет опасным. Возникнет пожар; он поглотит все, в том числе и тех, кого Салли любит больше всего на свете.

— Том, ты можешь что-нибудь предложить? — спросила она брата. — Ты понимаешь, как необходим его отъезд — не только ему самому, но и всем нам? Сумел бы ты переубедить его, как ты думаешь?

— О да! Правда, для этого не хватает безделицы: Гарри должен поверить мне в том, в чем не поверил самой Миртль.

Сарказм Тома навел Салли на новую мысль, и воз наконец тронулся с места.

— Миртль, как ты полагаешь, он уедет, если убедится в твоей верности? Если поверит, что у него нет оснований для ревности?

Миртль задумалась.

— Мне кажется, да, — медленно отвечала она, затем повторила тверже: — Да, я в этом уверена! Его удерживает только ревность.

— Тогда необходимо всего-навсего убедить его, надо дать ему доказательства.

— Но какие тут могут быть доказательства? Как я смогу доказать, что не изменяла, если моего слова ему недостаточно?

Ее светлость порывисто заметалась от Тома к Миртль, охваченная раздражением, боровшимся с отчаянием.

— Доказательства! Доказательства! — возмущалась она. — О несчастные глупцы, требующие доказательств очевидного! Том, ты мужчина и должен знать. Что для мужчины служит верным доказательством женской любви? Исключая, конечно, смерть за любимого — этого ни один из вас не достоин.

— Разрази меня гром, откуда я знаю? — проворчал Том. — Ха! Кое-кто склонен таковым считать замужество.

Но Салли опять пропустила его сарказм мимо ушей, извлекши из его слов только рациональное зерно.

— Замужество… — в глазах ее светлости внезапно вспыхнуло озарение. — Замужество! Его устами глаголет истина, несмотря на всю его глупость! Миртль! — она подбежала к кушетке, опустилась рядом, обняла подругу и заглянула ей в глаза. — Скажи, Миртль, ты любишь, ты действительно любишь Гарри Лэтимера?

— Да, да! Конечно.

— И ты хочешь выйти за него замуж?

— Конечно, Салли. Когда-нибудь.

— Нет, Миртль, когда-нибудь может оказаться слишком поздно. Не когда-нибудь, а сегодня! В крайнем случае, завтра.

Миртль испугалась, ее охватила паника. Она начала перечислять причины, по которым не может этого сделать — девичья скромность и прочий вздор. Но Салли бесцеремонно перебила девушку, лишь только уловила смысл ее возражений.

— Ты что, не понимаешь? Это единственный выход, единственное убедительное доказательство, которое ты можешь ему дать, и, тем самым, единственный способ спасти его жизнь и, Бог весть, сколько еще жизней. Либо замужество, либо виселица для Гарри Лэтимера. Тебе решать, что именно.

Она оставила Миртль и бросилась к открытому бюро, стоящему у французского окна с видом на залив, и быстро сочинила Лэтимеру записку, в которой просила его не счесть за труд безотлагательно нанести визит ее светлости. «У меня для вас есть новости, — писала Салли, — крайне важного свойства. Если вы тотчас не придете, то будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

Она свернула записку, приложила к ней печать и позвонила слуге. Леди Кемпбелл была женщиной быстрых решений и стремительных действий.

— Итак? — снова подступила она к Миртль, — ты решилась?

Миртль металась, запутавшись в собственных чувствах, как птичка в силках.

— Но, Салли, дорогая, мой ответ мало что решит. Нужно получить папино согласие.

— Папино согласие ты получишь потом, когда ему поздно будет отказывать.

— Она вручила записку явившемуся слуге. — Передайте посыльному, чтобы сейчас же отнес это на набережную, мистеру Лэтимеру.

Слуга удалился, и ее светлость, радостно возбужденная, раскрасневшаяся, заняла позицию посреди гостиной, весело посматривая то на Тома, то на Миртль.

— Вот так-то, милая!

— Тебе весело, а я просто в отчаянии! — дрожащим голоском отозвалась Миртль, потом вскочила и стала нервно кружить по комнате.

— Если вас так сильно страшит перспектива замужества, Миртль, — лениво вмешался Том, — то можете не переживать. Оно наверняка не состоится.

— Что такое ты там болтаешь? — грозно спросила его сестра.

— Да то, что с тобою всегда так, Салли. Ты не замечаешь препятствия, пока не споткнешься об него и не набьешь шишку. Законы — о них ты забыла? Здесь тебе не Англия. Миртль еще несовершеннолетняя, и без согласия отца она не может выйти замуж. В колонии ни один священник не освятит этот союз, да и найдись такой, брак все равно считался бы недействительным.

Ее светлость эти слова просто подкосили. Салли застыла, прижав пальцы к вискам. Но, похоже, вместо того, чтобы принести Миртль облегчение и избавить от отчаяния, ее они подкосили не меньше. Она опять беспомощно опустилась на кушетку.

— О-о, — только и простонала Миртль, но большего отчаяния не выразил бы и целый фолиант.

— Что ж, значит, нам придется заручиться согласием сэра Эндрю, — заявила ее неустрашимая наставница.

Но Том оказался настолько черствым и нетактичным, что демонстративно рассмеялся.

— Ха-ха! Провалиться мне на этом самом месте, Салли, легче изменить закон.

И Миртль подтвердила его мнение, рассказав, как далеко зашли разногласия Гарри с ее отцом.

Тут уж и ее светлость признала себя побежденной. Она обессиленно села на диван, и целых полчаса они втроем подавленно перебрасывались фразами, блуждая в словах, как в потемках, и натыкаясь на преграды доводов разума, будто пойманные зверьки на стены западни.

Единственным заслуживающим упоминания результатом этого бесплодного времяпрепровождения было то, что Миртль, которая, пока не встретилось препятствие, испытывала настоящий ужас перед молниеносным замужеством, сейчас тоже искала выход из тупика.

Лэтимер прибыл даже раньше, чем они рассчитывали. Входя в гостиную, он ожидал увидеть в ней только ее светлость. Внимательно вглядевшись в лица подруг, Лэтимер сумрачно поклонился. Леди Кемпбелл двинулась ему навстречу и сразу взяла быка за рога.

— Гарри, — сказала она, — посмотрите на это бедное дитя. За что вы обошлись с нею так жестоко?

— Сударыня, — сказал он, — у меня сложилось противоположное впечатление: ваше бедное дитя жестоко обошлось со мною.

— Это потому, что вы слепы.

— Напротив, мадам, у меня необыкновенно острое зрение.

— Вы имеете в виду свои глаза, от которых все равно мало проку вашей большой, глупой и упрямой голове. Но я, Гарри, подразумевала слепоту душевную.

— Стоит ли углубляться в дискуссию? — заметил Гарри с деланным спокойствием. — Если бы я знал…

— Вы бы не пришли, понятное дело. Потому-то я вам ничего и не написала. Но скоро вы, надеюсь, упадете на колени и возблагодарите Господа, что пришли.

Теперь, когда читатель знает, какого блестящего адвоката приобрела Миртль в лице ее светлости, ему будет нетрудно представить себе натиск и убедительность защиты. Леди Кемпбелл разрушила стену суровой отчужденности, за которой укрылся Лэтимер. Он изумленно и с каким-то страхом посмотрел на Миртль.

— Вы хотите сказать… — он не смел вздохнуть и не решался продолжить.

— Что, раз вам так нужны доказательства ее любви, то Миртль готова представить вам единственное и окончательное доказательство, какое только женщина способна дать мужчине. Против воли своего отца, ценой, если понадобится, разрыва с ним, она согласна без промедления выйти за вас замуж. Неужто эта жертва, на которую добровольно идет наш бедный ягненок, не убедит вас в ее верности и преданности?

— Миртль! — Лэтимер подошел к ней, охваченный нежностью. — Миртль, моя дорогая, это правда?

— Давайте, давайте, миритесь, — проворчала Салли, — для спасения души это полезно.

Миртль встала и протянула к нему руки.

— Да, Гарри. Клянусь, я выйду за тебя сразу, как только это станет возможно.

— Станет возможно? — чуя подвох и мгновенно насторожившись, повторил он.

— В том-то и дело! — вставил некстати Том. — Сейчас это невозможно. Есть одна загвоздка. Но, лопни мои глаза, Гарри, Миртль имела такое намерение. Записка была отправлена тебе раньше, чем мы обнаружили помеху.

Вот как, они тут обнаружили помеху! Все еще держа Миртль за руки, Гарри окинул всех подозрительным взглядом и подумал, что хитрость шита белыми нитками. Миртль все еще привязана к нему и ей хочется спасти ему жизнь — это ясно. Она прибежала после своей неудачи к леди Кемпбелл, и та, желая вывести своего мужа из щекотливого положения, придумала этот на редкость хитрый ход, чтобы успокоить ревнивца и тем заставить его переменить решение. Лэтимера охватило разочарование, но он справился с собой.

— В чем же загвоздка? — спросил он с легким презрением.

— По закону Миртль несовершеннолетняя, — объяснил Том, — и необходимо согласие ее отца. При нынешних твоих взаимоотношениях с сэром Эндрью…

Но закончить ему не удалось. Ее светлость перебила, патетически провозгласив:

— Однако законы колонии не распространяются на Англию! — И добавила: — Черт возьми.

Гарри не стал скрывать иронии:

— Ваша светлось предлагает нам венчаться в Англии?

— Совершенно верно! — леди Кемпбелл так и сияла.

— Чтоб я сдох, Салли! — запротестовал брат.

— Вам не придется плыть дальше бухты, — объявила она, торжествуя. — Там стоит на якоре корабль британского флота «Тамар», а на корабле есть капеллан. Знайте, что на борту «Тамар» вы формально будете на территории Англии, и действуют там английские законы.

— Господи, Боже! — сказал Том, выразив общее мнение.

Гарри всмотрелся в лицо ее светлости. Да, он был несправедлив, она оказалась искренней. Затем он перевел взгляд на Миртль. Ее глаза были опущены, ресницы трепетали.

— Ты согласна, Миртль? — тихо спросил он и, спрашивая, уже притянул ее к себе. Его неистовая подозрительность наконец отступила перед несомненным свидетельством того, что она предпочла его Мендвиллу.

— Если… если согласен ты, Гарри, — робко ответила девушка, — и если все получится, как Салли говорит.

— Предоставьте это мне. Я сама все устрою, — заверила Салли, — даже свадебный завтрак. Мы сервируем его на палубе. А теперь, Том, мне кажется, они прекрасно обойдутся без нас. — И она вытолкала брата из гостиной.

Глава 14

РЕШЕНИЕ

Лорд Уильям Кемпбелл и члены Совета Его Величества, еще не утратившие мужества, собрались в зале заседаний Стэйт Хауса, чтобы заслушать спикера Палаты общин, вызванного губернатором.

Ролинсу Лаундсу было лет под пятьдесят, выглядел он как плантатор, которым на самом деле и являлся, но держался с достоинством и неприступностью, выработавшимися за годы деятельности сначала на посту начальника военной полиции, а затем спикера провинциальной Палаты Общин. Он пришел в сопровождении двух членов Ассамблеи — дородного, добродушного Генри Лоренса и сухопарого, чопорного Джона Ратледжа.

Губернатор начал со своего недовольства состоянием поддержания порядка в Чарлстоне и ответственными за него лицами, допустившими вчерашний бунт. Он потребовал гарантий недопущения новых нарушений закона и наказания виновных. Варварская расправа над честным верноподданным его величества, заявил он, наносит оскорбление самому королю в лице его наместника — губернатора Южной Каролины.

Ролинс Лаундс спокойно отвечал, что для расследования создается специальный комитет и делу будет дан ход. В то же время он признал беспомощность Общественной Ассамблеи и ее неспособность предотвращать подобные акции во время народных волнений. Он обратил внимание его светлости на то, что насилие, чинимое толпой, как явление известно и за пределами колоний, его вспышки наблюдаются в самом Лондоне, и даже чаще, чем в Америке. Таковы уж отличительные черты англичан — что дома, в сердце империи, что в удаленных колониях, они восстают против притеснений и несправедливости.

— Сэр, жизнь в трех тысячах миль от королевского дворца и резиденции правительства отражается на характере англичанина не больше, чем на его правах, — закончил он философское отступление на политическую тему.

— Чем, конкретно, вы недовольны? — неохотно спросил губернатор.

— Мы недовольны, милорд, политикой, орудием которой был тот несчастный, поплатившийся за нее жизнью. Стало известно, что он способствовал порочному замыслу кабинета подавить волнения в Америке при помощи войск, тогда как успокаивать людей следует по законам справедливости и здравого смысла. — Лаундс намеревался повернуть дело Фезерстона так, чтобы напомнить наместнику короны о требованиях колоний. — Известно точно, — продолжал спикер, — что этот человек, шпионивший в пользу правительства, подвергал опасности людей, которые заботились о сохранении мира на континенте, и, следовательно, о целостности Британской империи. Неудивительно, что кровь у людей закипела, и они бросились мстить.

Лорд Уильям обреченно вздохнул.

— Если я верно понял ваш намек, сэр, вы отказываетесь что-либо предпринимать. Таково ваше представление о сотрудничестве с правительством? Мы только и слышим из ваших уст фразы о верности и чести, а в сердцах у вас коренится измена. Я начинаю к этому привыкать. Привычными стали и нападки на кабинет, которому вы призваны помогать. Вы разглагольствуете о беспорядках — как с ними надобно справляться, руководствуясь справедливостью и здравым смыслом. Сравните же наши позиции в обсуждаемом деле. И мне, и вам известен вдохновитель и предводитель бесчинствовавшей толпы. Формально я был вправе, вернее, даже обязан арестовать и покарать его без промедления. Но во имя сохранения мира, чтобы не будоражить колонию и предотвратить взрыв — а он, кстати, оправдал бы применение войск, в котором вы упрекаете правительство,

— я на это не пошел. Я довольствовался предложением мистеру Лэтимеру убраться из провинции и дал ему на это двое суток. Чем же он ответил на мое великодушие? Присутствующий здесь капитан Мендвилл передал мне категорический отказ мистера Лэтимера, который заявляет, что никуда не поедет и вынудит меня арестовать его. Судя по всему, он втайне надеется нарушить хрупкое равновесие, которое я всеми силами пытаюсь сохранить. Да разве посмел бы он так поступить, не будь за его спиной сильной поддержки?

— Милорд, вы к нам несправедливы, — возразил Лаундс. — Прошу заслушать показания присутствующих здесь мистера Ратледжа и полковника Лоренса.

Ратледж лаконично описал, как они с полковником Лоренсом испробовали все доступные им способы убеждения вплоть до угроз, чтобы заставить Лэтимера подчиниться.

— Интересно, чем вы ему угрожали? — спросил губернатор.

— Я без обиняков заявил ему, милорд, что если его арестуют, то все влияние, которым я обладаю в этой провинции, я использую против него и в поддержку авторитета вашей светлости.

Лицо губернатора просветлело.

— И вы, сэр, не отказываетесь от своих слов?

— Заявляю это вам так же ответственно, как заявил ему, — невозмутимо сказал Ратледж. — Если ваша светлость пожелает, я лично выступлю обвинителем. Судите сами, милорд, равнодушны ли мы к проблеме войны и мира, готовы ли мы к жертвам для достижения урегулирования и хотим ли мы непременно поднимать войска в защиту неотъемлемых прав англичан.

Губернатор благосклонно распрощался с ними; ушли и члены Совета. Остались капитан Мендвилл и майор Сайкс, ирландец, командир небольшого гарнизона Форт-Джонсона на острове Джеймса, расположенного у входа в гавань. Это был нескладный рыжеволосый детина с веснушчатой кожей, широкоскулым лицом и поросшими шерстью руками. Его ввели в Совет недавно, когда понадобилось залатать очередную брешь в поредевшем составе.

Губернатор выразил полное удовлетворение результатами совещания. Майор Сайкс сердечно поздравил его светлость со счастливой развязкой. И по наружности, и по манерам он казался типичным капером[29], да и должность его была под стать разве что безработному вояке-авантюристу.

— Будьте спокойны, ваша светлость. Считайте, что с этой скотиной покончено. — И Сайкс развязно рассмеялся. Он явно не страдал излишней застенчивостью.

Его светлость рассеянно улыбнулся и откинулся на спинку большого губернаторского кресла. Это парадное кресло возвышалось в дальнем конце неуютного зала с длинным столом для заседаний посередине и грубо сработанными резными панелями по стенам.

Мендвилл, сидевший по правую руку от лорда Уильяма, с каждой минутой мрачнел все сильнее. Счастливое разрешение проблем губернатора отнюдь не радовало капитана. Он сознавал свою уязвимость, и меньше всего его устраивало, что Лэтимера будут судить в Чарлстоне. Разоблачение, грозившее самым пагубным образом отразиться на дружбе с Кэри, могло, помимо прочего, стоить капитану жизни.

— Хотелось бы разделять оптимизм вашей светлости, — отважился Мендвилл прервать благодушные грезы патрона.

— Что вам опять не нравится? — ворчливо отозвался тот.

— Ваша светлость, вы верите этим людям?

— Верю ли я… Но зачем им меня обманывать?

— Я имел в виду веру в их способность к здравым оценкам. Ратледж, конечно, может использовать свое влияние. Но чего оно будет стоить, когда нас захлестнет потоком неуправляемых страстей? — Он передернул плечами, будто от озноба. — Разумные и дальновидные политики, милорд, приобретают влияние, подлаживаясь к тем, кем они, казалось бы, руководят. А Ратледж — политик. Но он тщеславен, и оттого ему нравится приписывать свою популярность собственному ораторскому искусству. Однако его красноречие будет иметь успех лишь до тех пор, пока он говорит то, что от него хотят услышать. Стоит ему сказать что-нибудь другое, как его лидерству наступит конец. Люди одинаковы в любой стране и в любые времена. Сегодня вы поставите на Ратледжа, а завтра его авторитет лопнет, как мыльный пузырь. Опасно поджигать бочку с порохом, усевшись на нее; вызванный Ратледжем взрыв людской злобы растерзает его самого.

— Ей-ей, Мендвилл, ваша правда, — подхватил Сайкс, — от начала и до конца. Я и сам это знал. А вы, ваша светлость?

Губернатор с досадой подумал, что, несмотря на свою неопытность, он тоже это знал. Благодушное настроение улетучилось.

— Англичане, — гнул свое Мендвилл, — привыкли управлять другими и не потерпят над собою хозяев, попирающих их независимость и свободу. А наиболее независимые из всех англичан — наши колонисты, о чем свидетельствуют последние события. Располагай мы войсками, был бы совсем другой разговор. Но поскольку у нас их нет, поневоле приходится согласиться с Лэтимером, который рассчитывает на общественные беспорядки.

— Мы поменялись ролями, Мендвилл! — поразился лорд Уильям. — Помнится, это вы настаивали на судебном преследовании Лэтимера, а я не уступал.

— Упрямство Лэтимера и его решимость остаться раскрыли мне глаза. Он не чувствовал бы себя так спокойно, если бы не был абсолютно уверен в своей неуязвимости.

— Ради Всевышнего, что вы предлагаете?

— Я не осмеливаюсь давать вам советы, — с лицемерным подобострастием поклонился Мендвилл. — Положение обостряется. Но на месте вашей светлости я бы избавился от Лэтимера проще.

Губернатор задержал дыхание, майор Сайкс прикрыл глаза белесыми ресницами. Мендвилл поднялся и заговорщицки наклонился над столом.

— Я схватил бы его ночью и без лишнего шума посадил на «Тамар». И — в Англию, а там пусть судят.

Сайкс вдруг хохотнул:

— Клянусь небом, я уж подумал, вы предложите перерезать ему глотку!

— Признаться, мне тоже показалось, — с видимым облегчением вздохнул губернатор.

Мендвилл высокомерно дернул плечом.

— Однако об этом станет известно, — заметил лорд Уильям.

— Об этом не будет известно несколько месяцев — до тех пор, пока не придут первые сообщения из Англии. А к тому моменту многое может измениться.

— Всем все станет ясно, как только Лэтимер исчезнет!

— Не думаю, если действовать осторожно. Лэтимер исчезнет тихо; возникнет естественное предположение, что он предпочел не искушать судьбу. Поэтому я предлагаю завтрашнюю ночь. Тайный отъезд свяжут с его нежеланием открыто признавать свое поражение. Возможно, кто-нибудь нас и заподозрит. Но что нам подозрения?

— Вы забываете о моем обещании. Я дал мистеру Лэтимеру сорок восемь часов до утра пятницы.

— Он отверг ваши условия, объявил о твердом намерении остаться. Какой, в таком случае, смысл дожидаться истечения срока?

Губернатор снова откинулся на спинку кресла и задумался.

— Конечно, это выход, — медленно произнес он, — но… — он резко оборвал себя и выпрямился. — Нет. Это невозможно. После первого же вопроса, который мне зададут — а коль скоро возникнут подозрения, должны быть и вопросы — все станет известно. Если я отдам такой приказ, то не смогу отрицать свою осведомленность.

Мендвилл не стал отвечать сразу. Он погладил подбородок, вздохнул, потом задумчиво произнес:

— Что ж, вы указали на настоящую трудность. — Он еще помолчал, затем добавил: — Не будем больше об этом.

Губернатор что-то пробормотал и встал, чтобы идти домой. Под колоннами портика Стэйт Хауса Мендвилл, глядя ему вслед, взял Сайкса под руку.

— Вы к пристани, майор? Я провожу вас. — И два офицера в красных мундирах направились вниз по Брод-стрит.

У Моттовой пристани покачивалась шлюпка с дюжиной черных гребцов в полотняных робах. Они поджидали майора Сайкса, чтобы переправить его в форт. Когда майор протянул для прощания руку, Мендвилл задал, наконец вопрос, все время вертевшийся у него на языке.

— Майор, вы поняли, что надо делать?

Ответом ему был озадаченный взгляд ирландца. Мендвиллу пришлось пояснить.

— Нужно спасти его светлость вопреки его отказу.

Сайкс начал о чем-то догадываться, но еще не понял окончательно, чего от него хотят.

— Как вы намереваетесь это осуществить?

— А вы не поняли, на что он намекал, говоря, что не сможет впоследствии отрицать свой приказ? Смысл его слов, по-моему, очевиден. Раз он не отдавал приказа, значит и отрицать ему будет нечего.

— Черт возьми! — пробормотал Сайкс. — Вы думаете, он давал нам понять?

— Безусловно. Да вы и без меня в этом не сомневались. Для вас ведь он и говорил, майор. Только в вашем форте есть люди, пригодные для таких дел. Захватите с собой завтрашней ночью в город человек шесть и сцапайте вашу птичку.

Сайкс, однако, сомневался:

— А что, если мы все-таки ошибаемся, и губернатор совсем не то имел в виду? Вы же понимаете — уточнить у него нельзя.

— В случае чего ссылайтесь на меня, Сайкс. Беру на себя всю ответственность.

Сайкс хмыкнул, наморщил лоб, потом осклабился.

— Ну, тогда мне ничего другого не остается. — Тут он вдруг вспомнил еще об одном: — Позвольте, но без распоряжения губернатора Торнборо не примет его на «Тамар».

— Несомненно. Только вам и не требуется сажать его на «Тамар». Завтра с вечерним отливом в Бристоль должен отплыть «Неутомимый служака», вот пусть и нам сослужит службу. Я замолвлю словечко капитану, чтобы он подождал до утра. На ней мы и отправим нашего красавца — в кандалах.

— Посудина подходящая, — согласился Сайкс.

— А если парень будет чересчур трепыхаться, — Мендвилл понизил голос, — не церемоньтесь с ним. Кто знает, не окажется ли несчастный случай наилучшим решением проблемы.

Никому другому Мендвилл не осмелился бы предложить такое, но он был уверен в полной беспринципности и неразборчивости человека, к которому обращался.

Сайкс понимающе подмигнул, затем уточнил несколько деталей; конюший отвечал ему на все с готовностью и спокойствием. Покончив с этим, Сайкс ступил в шлюпку, негры взмахнули веслами, и она начала удаляться в искрящуюся голубизну моря.

Вечером за ужином губернатор появился совершенно оправившимся от уныния, в котором еще недавно пребывал, прощаясь с Мендвиллом у Стэйт Хауса. Объяснение причины столь разительной перемены не заставило себя ждать.

— Все в порядке, Мендвилл, — сообщил лорд Уильям, потирая ладони, — я получил обещание мистера Лэтимера, что он уедет в назначенное время.

Потрясение Мендвилла было так велико, что он выругался в полный голос:

— Какого же дьявола этот болван ломал комедию! Раньше сказать не мог!

Было что-то комичное в этой смешанной со злостью обиде, отразившейся на его чаще всего невозмутимом лице, и все рассмеялись.

— За это нужно благодарить ее светлость, — сказал губернатор, весело поглядывая на жену. — Какими чарами она его околдовала — представить себе не могу. А рассказывать Салли не хочет.

— Не думал, что леди Уильям способна своими чарами выгонять мужчин за пределы Чарлстона, — буркнул капитан Мендвилл.

— Ба! — сказала ее светлость. — Какой своеобразный комплимент.

— О, мадам! — Мендвилл изобразил огорчение тем, что его превратно истолковали, — я вовсе не стремился к двусмысленности, я всего лишь хотел сказать, что за всем этим кроется какая-то тайна.

— Ну да, пусть у меня будет маленькая тайна, — ответила она беспечно и загадочно прибавила: — чтобы капитан Мендвилл больше не скрежетал зубами раньше срока.

Но Мендвилл не мог не злиться: все его усилия в течение последних суток были потрачены впустую. Опять ему придется начинать игру сначала. Правда, способ устранения Лэтимера не играет особой роли. В общем-то, капитан предпочел бы, чтобы исчезновению Лэтимера посодействовал майор Сайкс, однако, с другой стороны, отъезд соперника по собственной воле избавит Мендвилла от неизбежных тяжелых объяснений с лордом Кемпбеллом. В конце концов, этот вариант предпочтительнее, решил капитан.

Глава 15

ВЕНЧАНИЕ

Приготовления к свадьбе Миртль и Гарри шли своим чередом. Все было устроено именно так, как обещала леди Кемпбел, по разработанному ею плану, что, впрочем, происходило всегда, когда ее светлость бралась за дело.

Чтобы Миртль не переживала из-за отца, Салли обещала после отъезда новобрачных не только лично сообщить обо всем сэру Эндрю, но и добиться полного прощения беглецов.

— Нисколько не сомневаюсь, что мне это удастся, — сказала ее светлость.

— Люди быстро смиряются с тем, что невозможно изменить.

Своей великолепной уверенностью она заглушила постоянно грызущие Миртль сомнения и страхи.

Салли составила подробный план безопасного побега молодоженов. Бал, который давал Брютон в ночь с четверга на пятницу, носил почти официальный характер, и вице-королевское достоинство леди Уильям Кемпбелл обязывало ее прибыть в сопровождении двух знатных дам. Она попросит одну из них, свою кузину Джейн, на одну ночь уступить Миртль роль фрейлины. Миртль будет повсюду следовать за своей покровительницей, а она предварительно договорится с сэром Эндрю о том, чтобы он позволил дочери переночевать в доме губернатора. В результате молодой чете будет обеспечен выигрыш во времени, и никто ничего не успеет заподозрить.

Гарри Лэтимер должен ждать поблизости в дорожной карете, и Миртль присоединится к нему, как только сможет покинуть бал незамеченной. После этого они сразу же отправятся в его поместье Санти Бродс, в пятидесяти милях от Чарлстона. Путешествие займет всю ночь. Передохнув, они двинутся дальше, к отдаленному поместью Лэтимера среди холмов Солсбери, и в нем поселятся. Там, в Северной Каролине, они спокойно проведут медовый месяц, не опасаясь преследований со стороны сэра Эндрю, который будет уже бессилен расторгнуть брак, скрепленный на английском корабле в полном соответствии с английскими законами.

В четверг рано утром, вскоре после завтрака, Миртль покидала Трэдд-стрит под тем предлогом, что ее светлость просила прийти пораньше. Это связано с приготовлениями к балу, предусмотрительно объяснила отцу девушка.

— Разумеется. Удивительно только, как ты справишься всего за один день,

— поддел ее отец. Когда же сэр Эндрю увидел внушительного объема сундук для платьев, который вытаскивали слуги, он воздел глаза и руки к небу. — На все твоя воля, о Господи, только за что ты наградил людей женским тщеславием!

Но Миртль уже сбежала по лестнице и нырнула в паланкин, чтобы отец не заметил слез, внезапно навернувшихся ей на глаза. За суетой сборов ей было некогда грустить, а ведь она покидала отцовский дом навсегда, и делала это обманным путем.

Леди Кемпбелл потребовались весь ее оптимизм и уверенность в успехе, чтобы разогнать сгустившиеся тучи. Салли не позволила подруге долго предаваться хандре. Через полчаса они уже садились в шлюпку с четырьмя британскими матросами под командованием бесшабашного мальчишки-офицера. Через некоторое время лодка ткнулась бортом в черно-белый корпус «Тамар». Корабль сверкал начищенной медью, неподвижно замерли подтянутые к реям белоснежные паруса. Почти одновременно подоспела вторая лодка с черными гребцами в грубых полушерстяных куртках. Из нее высадились Гарри Лэтимер и Томас Айзард.

На шканцах выстроился почетный караул. Гостей встречал капитан шлюпа, загорелый красавец Торнборо.

Все было готово и шло по плану ее светлости; чтобы избежать преждевременной огласки, предлогом для визита служило ознакомление с кораблем. Когда гости все осмотрели, капитан пригласил их в свою каюту на стаканчик мадеры. Ему удалось ненавязчиво включить в число приглашенных капеллана, как бы случайно оказавшегося поблизости.

В каюте никто не стал терять времени даром. Как только стюард, с военно-морской расторопностью разлив вино по бокалам, исчез за дверью, капитан Торнборо предложил начать. Капеллан тоже продемонстрировал изрядную выучку в стремительности свершения таинств и ограничился лишь самой необходимой частью церемонии. Через несколько минут обряд венчания был закончен, и капитан «Тамар» поднял тост за миссис Гарри Лэтимер.

— Мне следовало бы произвести салют из пушек в вашу честь, мадам, но это может вызвать на берегу недоумение, рассеять которое мы не готовы.

На шкафуте корабля, где Миртль и Гарри встретились меньше часа назад, они снова расстались, и Миртль с леди Кемпбелл спустились по трапу в шлюпку.

На пальце миссис Лэтимер поблескивало то самое кольцо, некогда принадлежавшее матери Гарри, которое Миртль не так давно ему вернула. Ее сердце переполняло множество противоречивых чувств. Она испытывала несравненное счастье при мысли, что Гарри принадлежит теперь ей, и ничто больше не сможет их разлучить; она ликовала от сознания, что преодолела его ревность и упрямство; но и печалилась, ведь ей пришлось обмануть отца. Когда отец узнает об этой свадьбе украдкой, свадьбе с человеком ему почти ненавистным, он испытает жестокий удар по самолюбию.

Глаза Миртль застилали слезы, сквозь них она с трудом различала своего мужа, стоящего в лодке, которая все еще раскачивалась в футе от спущенного трапа. Мальчишка-офицер оживленно болтал с леди Кемпбелл, не давая Салли возможности хоть как-то поддержать или утешить Миртль.

Наконец они достигли пристани, матрос крепко зацепился за доски багром и подтянул шлюпку. Воспитанный юноша, стоя на скользких ступеньках, помог дамам выйти, и тут они лицом к лицу столкнулись с вездесущим капитаном Мендвиллом.

Задержанный обязанностями службы, капитан спешил в форт Джонсон предупредить майора Сайкса, что его услуги этой ночью не потребуются. Он высматривал какую-нибудь посудину, чтобы перебраться на остров, как раз в тот самый момент, когда пристала шлюпка с «Тамар».

Леди Кемпбелл, памятуя о необходимости соблюдать конспирацию, остановилась и окинула его подозрительным взглядом. Ей не понравилось это совпадение. Удивленный вид капитана ее не успокоил — он был не из тех, кто выказывает удивление, когда действительно его испытывает.

Мендвилл снял черную треуголку и, поклонившись, сказал:

— Я и не знал, что ваша светлость обожает морские прогулки.

Миртль, искренне уважавшая Мендвилла, до сих пор верившая в его бескорыстную дружбу и ненавидевшая ложь, на которую согласилась только ради безопасности Гарри, наверное, тут же и назвала бы настоящую цель этой прогулки, если бы ее не опередила леди Кемпбелл.

— Вовсе нет, — возразила она конюшему, — просто капитан Торнборо предложил показать Миртль корабль — бедняжка никогда до сих пор не ступала на борт военного корабля. Но мы задерживаем вас, капитан, — спохватилась она, вспомнив о лодке, идущей следом, и опасаясь, как бы он не встретился с ее пассажирами.

— Нет-нет, — ответил Мендвилл, — я не тороплюсь. Вот, собирался в Форт-Джонсон, искал лодку. Надеюсь, военный корабль не обманул ваших ожиданий, Миртль?

— О, нет, конечно. — Под его пытливым взглядом она опустила ресницы, скрывая следы слез под глазами.

— Но, я вижу, мы не испытываем восторга, — покровительственно улыбнувшись, резюмировал он.

Салли опять ее выручила.

— Пойдем, Миртль, этот человек готов любезничать сутки напролет.

— Нет-нет, еще минутку, прошу вас. Быть может, это мой последний шанс перед сегодняшним балом.

— Шанс полюбезничать?

— Заручиться обещанием танца. Окажите мне такую честь, Миртль, обещайте первый менуэт.

— Ну конечно, Роберт. — И она непроизвольно протянула ему руку.

Он принял ее и низко склонился над ее рукой, сняв шляпу. В тот же миг глаза его расширились, но опущенная голова скрыла это от обеих дам. Ее светлость без дальнейших церемоний увлекла Миртль за собою.

Мендвилл глядел им вслед, пока они не затерялись в толпе, мельтешащей возле Нового рынка. Потом он медленно нахлобучил шляпу и снова посмотрел на приближающуюся лодку, уже замеченную им раньше.

Капитан махнул рукой людям в проходящем ялике, но, когда те подгребли, не стал сразу садиться. Лодка, за которой он наблюдал, подошла к причалу, и из нее выпрыгнули Лэтимер и Том Айзард. Они обменялись с Мендвиллом подчеркнуто вежливыми поклонами, но не произнесли ни слова, хотя с братом ее светлости конюший до сих пор был в приятельских отношениях. Только после этого капитан Мендвилл шагнул в свой ялик и уселся на корме.

— Вперед! — коротко бросил он неграм.

Четверо гребцов налегли за весла, и ялик отвалил от пристани.

— Куда изволите, ваша честь? — спросил старший негр.

Мендвилл прикинул что-то в уме и взялся за румпель.

— К шлюпу «Тамар», — приказал он.

Когда он поднялся на корабль, Торнборо находился на нижней палубе. Как только капитану доложили, что на борту конюший губернатора, он немедленно поднялся к нему.

— А, Мендвилл, добрый день! — приветствовал он гостя.

Конюший сухо отдал честь.

— Я хочу обменяться с вами несколькими словами наедине, Торнборо.

Слегка удивленный его официальным тоном, моряк приподнял одну бровь.

— Прошу пройти в мою каюту, — пригласил он и двинулся в сторону кормы, указывая путь.

Мендвилл сел на рундук спиной к квадратным иллюминаторам, выходящим на кормовую галерею. Перед собой на столе он увидел книгу, кувшин и шесть бокалов; в двух бокалах оставалось еще немного вина. Объяснить наличие пяти из них он мог с легкостью и предположил, что шестой предназначался еще одному корабельному офицеру.

Капитан Торнборо выжидательно сидел напротив.

— Итак, что привело вас ко мне?

— Этим утром на борту вашего корабля побывал некий мистер Гарри Лэтимер.

Он намеренно сел так, чтобы свет падал на лицо Торнборо, а его собственное оставалось в тени. Он следил за реакцией моряка, и ему показалось, что тот слегка отвел глаза. Кроме того, ответил Торнборо не сразу.

— Это так. А в чем дело?

— Что вам о нем известно?

— А, собственно, что мне должно быть известно? Богатый колонист, джентльмен. Да вы наверняка знаете о нем больше моего.

— Я знаю. Поэтому и спрашиваю вас. Что он делал на вашем корабле?

Торнборо фыркнул.

— Черт побери, Мендвилл! Это что еще за странный допрос?

— Этот Лэтимер — опасный бунтовщик, дерзкий смутьян и шпион. Вот я и спрашиваю вас, с какой целью он прибыл на корабль?

— Шпионам тут нечего делать, — рассмеялся Торнборо. — В этом я смело могу вас заверить. У нас им не выведать ничего стоящего.

— Вы забыли, что на борту Кекленд? — спросил Мендвилл.

— Об этом знает весь Чарлстон. Что нового, по-вашему, дала бы Лэтимеру слежка за Кеклендом?

— Не исключено, что ему хотелось убедиться, здесь ли он. Однако если вы сообщите мне, чем Лэтимер объяснил свой визит, я, возможно, смогу догадаться о его подлинной причине.

Но Торнборо получил от леди Кемпбелл точные инструкции, и ничто из сказанного Мендвиллом не могло служить веским основанием для отступления от них.

— Мендвилл, мне кажется, вы охотитесь за кобыльим гнездом. Мистер Лэтимер прибыл вместе с леди Уильям Кемпбелл и еще тремя гостями на экскурсию по британскому военному судну. Нелепо предполагать, что он хотел обнаружить здесь нечто, дающее преимущество его партии перед нашей.

— Зато вы, Торнборо, можете неожиданно для себя обнаружить, что слишком многое принимаете на веру, — изрек Мендвилл. Он встал и, расхаживая по каюте, поведал морскому офицеру, как Лэтимер не далее, чем позавчера, пришел к губернатору переодетым и выудил из него все, что было можно. — Если бы я потом не вывел его на чистую воду и не выяснил, какие сведения он у нас выведал, мы до сих пор ни о чем бы не подозревали.

Говоря это, он небрежно взял со стола книгу, удивившись, что это молитвенник. Из него выглядывала вышитая шелковая закладка, и книга сама собою раскрылась в руках Мендвилла на венчальной службе. Он продолжал лениво листать страницы, мельком прочел имя владельца на форзаце — Роберт Фэвершэм. Странное место для такой вещи на столе у капитана, подумал он. Отложив молитвенник и, решив, что от Торнборо ему и в самом деле ничего не разузнать

— кроме факта, в котором он уже удостоверился, а именно, что Лэтимер действительно посещал корабль одновременно с Миртль — Мендвилл собрался восвояси.

Наставляя напоследок Торнборо быть разборчивее в людях и не допускать на свой корабль кого попало, конюший спустился в лодку и приказал грести к форту. Но в дюжине кабельтовых от «Тамар» неожиданно передумал.

— Стоп! — резко скомандовал он. — Поворачивайте назад, в Чарлстон.

Гребцы невозмутимо повиновались, и ялик, неуклюже развернувшись, поплыл навстречу отливу, уже начавшему ослабевать.

Город раскинулся перед Мендвиллом, пронизанный солнечным светом, ослепительно белый. Казалось, он плывет по морю и чем-то напоминает Венецию. Над портом нависала классическая громада таможни с ионическими колоннами и внушительным антаблементом. Среди красных крыш возвышались шпили соборов святого Филиппа и святого Михаила; шпиль последнего был таким высоким, что служил ориентиром для кораблей.

Капитан Мендвилл, однако, не видел перед собой ничего, кроме маленькой женской руки в белой перчатке и золотого ободка, просвечивающего сквозь тонкий шелк. Каким-то таинственным образом Миртль помирилась с Лэтимером — это ясно по их совместной экскурсии на «Тамар»; но возвращенное кольцо свидетельствовало уже не просто о примирении, а о том, что возобновилась их помолвка.

Этой причины Мендвиллу было достаточно, чтобы отказаться от поездки в Форт-Джонсон для отмены предприятия Сайкса. Как бы ни наказал его потом губернатор, Мендвилл должен позволить Сайксу осуществить их замысел. Сейчас для него нет ничего важнее, чем избавиться, в конце концов, от Гарри Лэтимера, иначе конец всем надеждам.

Капитан мерно покачивался в такт взмахам весел и складывал в уме мозаику улик. Досаждала, но упрямо не вписывалась в общую картину связь между кольцом на пальце Миртль и молитвенником в каюте капитана Торнборо. Эта связь вместе с экскурсией на шлюп навевала самые мрачные подозрения — настолько мрачные, что мозг Мендвилла отказывался о них думать. Капитан отмахивался от них, как от бредовых фантазий, но мысль о кольце и книге преследовала Мендвилла, пока он не сошел на чарлстонскую пристань. Наконец он бросил свои попытки разгадать загадку. «Какая разница? — подумал он. — Сегодня ночью Сайкс сделает свое дело, и все это станет чепухой. Одним ударом я избавлю державу от опасного врага и себя от соперника. А сам тем временем буду танцевать менуэты».

Глава 16

КАПЕЛЛАН

Бал в Стэйт Хаусе, который Майлс Брютон давал в честь новоиспеченного губернатора Южной Каролины, проходил вполне в духе парадоксальной ситуации, сложившейся в Чарлстоне в те июльские дни. И если над яркими декорациями незримо витал демон трагедии, то и бес комедии носился рядом с ним, нахально скаля зубы.

Тлеющие страсти и жгучая ненависть, порожденные нетерпимостью и извечным людским нежеланием понять друг друга, готовые выплеснуться через край и затопить землю кровью, сейчас затаились на время под любезно-учтивыми гримасами, ожидая своего часа.

Что говорить, если само место, выбранное для празднества, было очагом конфликта. Здесь, в залах второго этажа, две враждующие партии вели словесные баталии; здесь, в одной из комнат, Общественная ассамблея провозгласила себя Провинциальным конгрессом и вырабатывала контрмеры в ответ на деспотизм и угнетение колоний метрополией; и здесь же, в другом зале, собирались губернатор со своим Советом, чтобы решить, как лучше заарканить заатлантического бизона, нагулявшего тучность под родительской опекой Британской империи и проявившего вдруг нежданную строптивость.

Но сегодня эти залы будут потревожены только баталиями за зеленым сукном карточных столов, выставленных для тех, кто не танцует; один из залов превратился в пиршественный: в нем из конца в конец протянулся вдоль стены буфет, уставленный индейками, пирожками с дичью, черепаховым студнем, гигантскими конфетами, в приготовлении которых кондитеру, должно быть, ассистировал скульптор, и другими яствами и деликатесами. Отряд шоколаднолицых слуг выстроился наготове, сверкая белыми зубами и уже предвкушая поживу остатками пира. Их собрали со всего города, чтобы прислуживать равно и лоялистам, и бунтовщикам, которые сегодня будут состязаться лишь в питье пунша, поглощении перепелов да острословии — с такой же, впрочем, бескомпромиссностью, с какой завтра или послезавтра они, возможно, будут обмениваться ударами шпаг.

Позднее, вечером, капитан Мендвилл своим метким замечанием в очередной раз заслужил право увековечения в дневниках ее светлости: «Вот преимущество благородного воспитания: когда выдается свободная минута и люди не вгрызаются друг другу в глотки, так хорошо расслабиться и отдохнуть в кругу себе подобных джентльменов».

Огромный зал на первом этаже был убран цветами и разноцветными флажками, в зеркалах отражались люстры с несчетным количеством свечей. Один конец галереи отвели музыкантам, в другом воздвигли невысокий помост, накрыли его ковром и расставили золоченые стулья для губернатора и его свиты.

По вощеному, до блеска натертому паркету перемещались толпы гостей, наряженных так же модно и роскошно, как одеваются на любое такого рода сборище в Старом Свете; так же изысканно и томно раздавали они во все стороны поклоны с реверансами, плавно помахивали веерами и покачивали страусовыми перьями, так же были напудрены парики, блестели монокли и сверкали драгоценности.

Эта сцена немало изумила бы напыщенных джентльменов из Вестминстера, снисходительно издающих законы для колонистов — по их понятиям, в лучшем случае, грубых фермеров, а в худшем — дикарей.

Странная, невеселая ирония ощущалась во всем. На бал прибыл здоровяк Молтри в голубом мундире с алой окантовкой. Еще около дюжины гостей вместе с ним представляли южно-каролинскую милицию. Молтри непринужденно рассказывал что-то капитану Торнборо и группе офицеров в сине-белых кителях королевского военно-морского флота, сошедших на берег для участия в торжестве. С ними рядом стоял веселый и разговорчивый молодой республиканец Томас Линч. Джон Ратледж, импозантный и, как всегда, бесстрастный, в тщательно завитом парике и костюме из фиолетовой тафты, с золотыми петлицами, завязал беседу с затянутым в щегольской алый мундир капитаном Дэйвнентом. Капитан был вторым по старшинству после майора Сайкса в Форт-Джонсоне. Сам майор отсутствовал по неизвестной Дэйвненту причине. Признанная красавица и героиня тостов чарлстонских повес, горячая лоялистка мисс Полли Раупелл весело спорила с таким же веселым и блестящим республиканцем Уильямом Генри Драйтоном; другой отъявленный бунтовщик, капитан Макдоналд в сине-красной униформе был явно увлечен двумя дочерьми Кунингхэма, самого известного из сельских тори; юный Флетчелл в серебристо-розовом наряде — он принадлежал к другому клану ревностных тори — заливался соловьем, желая привлечь внимание хорошенькой республиканки мисс Миддлтон, а худой, меднолицый Джон Стюарт, королевский советник по делам индейцев, сам похожий на индейца, почтительно внимал неувядаемой миссис Генри Лоренс.

С портрета работы сэра Джошуа Рейнолдса, вывешенного по этому случаю над возвышением для наместника его величества, на собравшихся взирал Георг III собственной персоной. Если бы природа не одарила его выпученными лягушачьими глазами, они наверняка выпучились бы у него при взгляде на дружелюбную толкотню предающихся увеселениям мятежников и лоялистов.

Глаза короля Георга на портрете не могли, однако, выражать каких-либо эмоций, а вот глаза сэра Эндрю Кэри выражали их весьма недвусмысленно. Кэри был сумрачен и держался подчеркнуто отстраненно. Вместе со старшим Флетчеллом они дышали свежим вечерним воздухом у одного из французских окон, открытых в сад.

Ортодоксу Кэри происходящее казалось непостижимым, а кое-что приводило его в настоящее бешенство. Чего стоил один только вид мундиров Провинциальной милиции — символа измены — на балу в честь наместника его величества! Не меньше бесило его и то, что офицеры Военно-Морского Флота Его Величества запросто болтают с гнусным мерзавцем Линчем, тогда как сэр Эндрю с превеликим удовольствием полюбовался бы на то, как его вздернут. А тут еще эти легкомысленные девицы, чьи мозги не в состоянии вместить ничего более серьезного, чем пудра, мушки да покрой французских платьев. Они хихикают с закоренелыми бунтовщиками и мелют всякий вздор — зрелище, на его взгляд, шокирующее и плачевное.

Он как раз говорил об этом Флетчеллу и клялся, что свою дочь он предпочел бы увидеть мертвой, нежели до такой степени потерявшей чувство стыда и собственного достоинства, когда, перекрывая гомон и смех, неожиданно грянул оркестр.

Мелодия «Боже, храни короля» возвестила о прибытии губернатора. С первыми звуками гимна в пестрой, беспорядочной толчее возникло направленное движение; гости образовали коридор, освобождая пространство у дверей и проход к возвышению. Сэр Эндрю заметил, но не дал ввести себя в заблуждение тем, что присутствующие офицеры-республиканцы выстроились с той же готовностью, что и все остальные, и, замерев, прослушали гимн от начала до конца.

На последней торжественной ноте в открытом дверном проеме появилась величественная фигура лорда Уильяма в атласном камзоле цвета слоновой кости, с сияющими на груди орденами. Лицо губернатора, обрамленное собственными напудренными волосами, выглядело по-юношески неунывающим. С ним рядом стояла ее светлость в ослепительном платье из белой с золотом парчи, в которую, заметим, обыкновенно облачаются исключительно особы королевских кровей.

По залу словно прошелестел ветерок, послышались шарканье ног и шуршание шелков, дамы в пышных кринолинах присели в реверансе, а мужчины низко склонились, отступив на шаг одной ногой и выставив вперед другую.

Навстречу их светлостям вышел Майлс Брютон вместе со своей хорошенькой женою, в девичестве Полли Айзард — сестрой ее светлости. И в этом снова проявила себя вездесущая ирония. Ибо хозяин бала в честь наместника короля Георга, друг лорда Уильяма и зять его супруги, Майлс Брютон был откровенным приверженцем колониальной партии и членом Провинциального конгресса.

Приветствие Брютона было кратким и изысканным. Он говорил «от имени собравшихся здесь верных и любящих подданных его величества», что вызвало презрительный смешок сэра Эндрю.

Лорд Уильям отвечал столь же лаконично и не менее изысканно. Он поблагодарил всех от себя и леди Уильям и, воспользовавшись случаем, с чувством заверил собравшихся, что Чарлстон может рассчитывать на него — лорд Уильям не пожалеет сил для счастья и процветания провинции, которой, волею судьбы и короны, он призван управлять.

После этого, приветливо кивая и улыбаясь на ходу, вице-королевская чета направилась к предназначенному для нее возвышению в сопровождении конюших его светлости, капитанов Таскера и Мендвилла, и фрейлин ее светлости, мисс Кэри и мисс Рэвенелл.

Оркестр заиграл прелюдию к менуэту, и джентльмены кинулись разыскивать своих дам. Лорд Уильям, как предписывал этикет, предложил руку свояченице и номинальной хозяйке бала, за ними ступали ее светлость с мистером Брютоном, а затем конюшие в парах с фрейлинами.

Пока они занимали исходные позиции на гладком, как зеркало, полу, капитан Мендвилл с нескрываемым восхищением любовался своей визави.

— Мне кажется, я никогда еще не видел вас столь прекрасной, — шепнул он. — Этот наряд вам очень к лицу!

Это действительно было так, и Миртль сама это знала. Поверх пышного светло-лилового платья она надела широкий пояс из парчи, расшитой цветами; плечи и грудь прикрывали старинные кружева; вокруг шеи сверкало драгоценное ожерелье ее покойной матери, а довершала ее туалет пунцовая роза, которую леди Кемпбелл в последний момент вставила в ее прическу.

— Это твой свадебный бал, моя дорогая, — напомнила Салли отчасти нежно, отчасти лукаво, — и ты обязана выглядеть лучше всех.

Она и впрямь была прекрасна, как никогда. На щеках Миртль заиграл румянец, глаза блестели и светились необычайной синевой. Радостное возбуждение придавало ей какое-то особое очарование.

Чувствуя все это, она сочла комплимент капитана вполне справедливым и, тем не менее, весело возразила:

— Людям свойственно выдавать желаемое за действительное.

— Когда речь заходит о вас, для меня эти вещи совпадают, — быстро ответил Мендвилл.

Миртль уловила в его хрипловатом голосе трепет, неприятно ее удививший и сразу охладивший. К счастью, фигуры начавшегося танца отвлекли их внимание друг от друга, и они не могли возобновить беседу до его окончания, когда кавалеры, прикладывая руку к сердцу, поклонились в ответ на грациозные реверансы своих дам.

Но и тут возможности не представилось. Как только последняя скрипичная нота потонула в поднявшемся шуме, Том Айзард, расфранченный так, словно взял за образец павлинью расцветку, ринулся к ним, претендуя на следующий танец с Миртль. За ним уже толпились другие кавалеры, и, когда ее светлость протиснулась меж ними, чтобы помочь мисс Кэри выдержать эту натуральную осаду, Мендвилл выбрался из толпы и пошел прогуляться по залу, оставаясь равнодушным к манящему блеску моноклей почтенных вдов, которого мужчинам его наружности и происхождения никогда еще не удавалось избежать.

Возле двери меньшего зала, в котором были выставлены пустовавшие пока карточные столы, капитан наткнулся на сэра Эндрю, который только что покинул лейтенанта Гасконя, офицера с «Тамар». Сэр Эндрю был заметно встревожен. Он не привык прятать свои чувства, и сейчас на его породистом лице отражались мысли, которые никак нельзя было назвать приятными.

— Роберт, вы знаете, что мне сейчас рассказали? — окликнул он родственника и тут же продолжил, не дожидаясь ответа: — Что Миртль побывала на борту британского шлюпа! — И с кем бы вы думали? С Гарри Лэтимером! — Он явно ожидал, что этот факт будет воспринят как чудовищный.

Однако реакция Мендвилла едва ли его удовлетворила:

— Они находились там в компании с ее светлостью.

— Вы об этом знали! — сэр Эндрю был поражен. — И вы ничего не сказали!

— Почему вас это тревожит? Так ли это важно?

— И это говорите мне вы! Если ее светлость настолько не уважает своего мужа, что показывается в обществе откровенного бунтовщика, то это вовсе не означает, что моей дочери позволено столь же не уважать себя и меня. Всем известно, что я отказал Лэтимеру от дома. То, что Миртль видели вместе с ним, ставит нас обоих в двусмысленное и нелепое положение. Кроме того, разве она не уверяла, что никогда не будет с ним даже разговаривать? Она ведет двойную игру, Роберт, вам не кажется?

— Я уверен, что Миртль не способна на двойную игру. Можете быть спокойны — она была совершенно искренна в своих намерениях.

— А с какими такими намерениями она ездила на шлюп?

Капитан Мендвилл нашел убежище в философской неопределенности:

— Кто может постичь женщину?

— Подите вы к черту вместе со своим фиглярством. — Сэр Эндрю был раздражен и не выбирал выражений. — Надо срочно во всем этом разобраться.

Мендвиллу подумалось, что, действительно, это не помешает. Но его, по крайней мере, утешало, что этот осточертевший до предела Лэтимер отныне больше не доставит ему хлопот.

Так он и стоял, вяло пытаясь унять сэра Эндрю, когда скрипки, по знаку учителя танцев мосье Поля, владельца школы на Куин-стрит, заиграли вступление, приглашающее танцоров в центр зала. Шум и болтовня поутихли, хаотичное движение множества нарядных дам и кавалеров приняло более упорядоченный характер, они разбились попарно и устремились к своим местам.

Через освободившееся пространство к сэру Эндрю и капитану Мендвиллу подошел пухлый, как херувимчик, юный джентльмен в черном глухом облачении англиканского священника с ниспадающим на грудь белым воротничком и в белом, перетянутом лентой парике. Он был явно приветлив, но, судя по некоторым признакам, навязчив. Так оно и оказалось: он бесцеремонно вмешался в разговор капитана с баронетом и разразился восторгами и похвалами в адрес празднества, лорда и леди Уильям Кемпбелл, Майлса Брютона и его очаровательной супруги и, наконец, вообще всего колониального общества.

Мендвиллу быстро наскучило его занудство, и он не пытался это скрыть. Но почтительно относившийся к духовенству сэр Эндрю старался отвечать любезно. Лишь только выяснилось, что преподобный мистер Фэвершем — капеллан корабля «Тамар», а сэр Эндрю вознамерился задать ему несколько вопросов, как мимо прошли Том Айзард под руку с Миртль. Она взглянула на мужчин и улыбнулась. Улыбка эта предназначалась, главным образом, отцу и Мендвиллу, но священник, ничего не знавший о своих собеседниках, принял ее целиком на свой счет. Он склонился в низком поклоне, выпрямился, и лицо его расплылось в самодовольной улыбке.

— Прелестное дитя, — промурлыкал он.

— Кого вы имеете в виду, сэр? — обернулся баронет.

— Э-э… м-м… — Служитель церкви, невольное орудие Судьбы, порылся в памяти и, несмотря на то, что был предупрежден об осторожности, проговорился: — Да! Миссис Лэтимер.

— Миссис Лэтимер?! — Брови сэра Эндрю полезли вверх.

У Мендвилла перехватило дыхание. Кольцо и книга! Каким же он был идиотом, когда отмахнулся от единственно возможного объяснения этого сочетания! А оно само напрашивалось. Капитан с шумом выдохнул воздух. Никаких дополнительных расспросов ему уже не требовалось.

Но изумленный сэр Эндрю все еще выпытывал у мистера Фэвершема:

— Миссис Лэтимер? Которая здесь миссис Лэтимер?

Священнику этот допрос не понравился. Он разбудил его мыслительные способности и заставил осознать, какую он совершил оплошность.

— М-м… Кажется, я обознался, — произнес он, запинаясь, — наверное, ошибся именем.

— Ну, нет, — тихо сказал Мендвилл, взяв его под локоть. С виду он был спокоен, хотя губы его побелели. — Вы нисколько не ошиблись. Вы ведь обвенчали их на корабле сегодня утром, не правда ли?

— Так это уже известно? — Преподобный мистер Фэвершем облегченно улыбнулся. — Слава Богу. Я испугался, что сболтнул лишнее.

Вдруг он почувствовал, что руку его сдавило будто железной хваткой, и вздрогнул от боли. Сэр Эндрю обладал большой физической силой, а в эту секунду он и не думал ее сдерживать.

— Войдемте-ка сюда, сэр! — прошипел он сквозь зубы и насильно втолкнул несчастного священника через порог маленького пустого зала. Мендвилл последовал за ними, предусмотрительно закрыв за собой дверь. Можно было не сомневаться, что в любой ситуации он не упустит существенных деталей.

Прижавшись к одному из карточных столов, ангелоподобный мистер Фэвершем в ужасе взирал на мощную фигуру, нависшую над ним. Баронет с угрозой в голосе потребовал от него объяснить не увиливая, кого тот обвенчал и когда.

— Сэр… я… я протестую. Как вы со мной разговариваете! Вы не имеете права…

— Это я-то не имею?! — взревел баронет. — Да вы знаете, с кем говорите? Я — сэр Эндрю Кэри, отец мисс Кэри, которую вы назвали миссис Лэтимер. Так что, сэр, советую быть со мною предельно кратким и откровенным. Я не потерплю вранья.

— Сэр Эндрю! — ерепенился маленький человечек, — вранье не входит в мои привычки. Я попросил бы вас уважать мой сан!

— Будете вы отвечать, в конце концов? — рявкнул сэр Эндрю.

Но мистер Фэвершем уже справился с собой и презрительно скривился:

— Нет, сэр, не буду. Мне не нравятся ваши манеры, сэр. Они мне не нравятся чрезвычайно. Это манеры грубияна… Э-э… плантатора. Каковым, я полагаю, вы и являетесь. Прошу меня больше не задерживать. — Фэвершем пытался найти спасение в чувстве собственного достоинства и высокомерии, которое оправдывалось грубостью сэра Эндрю. Если бы он только знал, что никогда за всю свою жизнь ему не приходилось так рисковать головой, как рисковал он ею сейчас!

Сэр Эндрю весь затрясся от ярости, сгреб его в охапку и чуть было не вытряхнул из маленького джентльмена душу.

— Сэр, вы изволите шутить со мною?! Вы не уйдете отсюда, пока не ответите!

Пришла пора Мендвиллу вмешаться. Он был зловеще спокоен.

— Сэр Эндрю, есть ли в этом такая уж необходимость? Что может его преподобие добавить к тому, что он уже сказал? Практически он сознался в том, что обвенчал этим утром Миртль и Гарри Лэтимера. И если бы у меня была голова, а не кочан капусты, я догадался бы об этом и без него. Видит Бог, мне хватало материала для умозаключений.

Сэр Эндрю смотрел на священника безумными глазами, все еще не ослабляя свою страшную хватку, и тяжело дышал.

— Это правда? — прохрипел он. — Одно слово, сэр — это правда?!

В этот миг дверь отворилась, и на пороге появилась Миртль. Она заметила, как отец втолкнул капеллана в комнату, а затем Мендвилл закрыл за ними дверь. Ей сразу стало ясно, что случилось. И, как только она смогла выйти из танца, они с Томом Айзардом, пришедшим следом, поспешили вмешаться в эту дикую сцену.

Бледная, но очень спокойная, она держалась прямо и независимо. Она даже обрадовалась этой возможности прекратить обман.

— Что ты хочешь узнать, папа? — с этими словами она шагнула в комнату.

Том вошел за ней и снова запер дверь. Если разразится скандал, а Том был уверен, что скандал неминуем, то желательно обойтись без свидетелей.

Сэр Эндрю выпустил священника и повернулся к ней. Его мясистые щеки побагровели, а глаза налились кровью.

— Мне сказали, что ты сегодня утром вышла замуж! За… за Гарри Лэтимера! Но я… я не хочу верить этому, не хочу!

— Это абсолютная правда.

— Правда?! — Он сверлил ее взглядом, выпятив челюсть. — Правда! — Сэр Кэри тяжело осел на стул и оттолкнул капеллана, само присутствие которого его теперь оскорбляло.

Капитан Мендвилл хлопнул мистера Фэвершема по плечу и кивком указал ему на дверь. Радуясь возможности избежать неприятной сцены, виновником которой он себя считал, мистер Фэвершем поспешил ретироваться.

— Простите меня, мисс… миссис Лэтимер, — виновато ссутулившись, пробормотал он, — я был ужасно неосторожен.

— Может быть, это даже к лучшему, сэр, — ответила она и даже ободряюще ему улыбнулась.

— Вы можете отчасти загладить вину, — надменно бросил капитан. — Не проговоритесь больше никому о том, что здесь произошло — даже леди Кемпбелл. Этим вы поможете нам… свести ущерб к минимуму.

— Обещаю вам, сэр, можете на меня положиться.

— Буду весьма обязан. Ваш покорный слуга, сэр, — Мендвилл поклонился и распахнул перед капелланом дверь.

Миртль сделала несколько шагов в направлении отца, тот шевельнулся и снова уставился на нее налитыми кровью глазами.

— Ты вероломная, лицемерная дрянь! — прорычал он срывающимся от боли и ярости голосом. — Подлое создание! Так провести нас! Так заморочить нам голову! Сказать, что порвала с этим негодяем Лэтимером, а тем временем исподтишка затевать черт знает что!

— Неправда, отец. Я не лицемерила. Когда я говорила тебе, что порвала с Гарри, я сказала правду.

— Правду?! После всего, что натворила, ты еще смеешь лгать мне в лицо!

— Сэр Эндрю! — остановил его Мендвилл, положив руку ему на плечо, — вы несправедливы. Истина не всегда такова, какой кажется на первый взгляд.

— Вы хотите меня уверить, что это венчание было вовсе не венчанием? Не будьте глупцом, Роберт. Мы имеем дело с фактом, а не со словами. — Кэри уперся кулаками в покрытый зеленым сукном стол. — Факты — упрямая вещь и не поддаются ложному истолкованию. Они говорят сами за себя.

— Отец, выслушай меня! — бесстрашно вступила в разговор Миртль. Она была очень бледна.

— Зачем мне тебя слушать? Что бы ты ни сказала, ничего уже не изменишь. Ты вышла замуж. Вышла за Гарри Лэтимера — за мятежника, убийцу, человека, который совсем недавно едва не угрожал моей жизни. И это моя дочь! Боже мой!

— он воздел руки к небесам, потом уронил их на колени и свесил подбородок на грудь.

Миртль торопливо рассказала ему обо всем. Как она обманулась, когда поверила, что ее любовь умерла. О том, как все изменилось, когда жизнь Гарри оказалась под угрозой. О своей попытке убедить его спасти свою жизнь и о его упрямстве.

— Тогда я поняла, что его нежелание уезжать тесно связано со мной и с моим к нему отношением. И вот, чтобы спасти его, пока еще не поздно, я дала ему единственное и несомненное доказательство моей верности и преданности.

При этих словах отец резко поднял голову и снова начал жечь ее взглядом.

— Твоей верности и преданности? Верности и преданности предателю, бунтовщику? А как быть с верностью и преданностью твоему королю?

Он выдвинул, как ему казалось, сокрушительный аргумент. Но она ответила, страдальчески улыбнувшись одними уголками губ:

— Что значит для меня король, в конце концов? Голая идея. Немногим больше, чем просто слово. А Гарри — это реальность. Человек, которого я люблю с детства. Что мне политические убеждения в сравнении с его жизнью? Откуда мне знать, что прав не он, а ты?

— Откуда тебе знать? — недоверчиво повторил сэр Эндрю. Такое кощунство ужаснуло его. — Откуда тебе знать…

— В самом деле, папа! Он же не единственный мятежник в Америке…

— Еще бы! — послышался голос Тома.

Никто не обратил на него внимания. Миртль продолжала:

— В Чарлстоне все лучшие, все талантливые люди давно объединились в оппозицию правительству короля. Неужели все они неправы? А те немногие, кто думает, как ты — неужели настолько правы, что Гарри вышвырнут и проклянут только за то, что он ставит долг перед страной выше личных интересов? Когда человек так поступает, это означает, по меньшей мере, что его убеждения искренни. Ты сам все время говоришь о долге и преданности королю. Ты внушал мне это, как «Отче наш». Но что ты сделал, чтобы помочь своему делу? Гарри предоставляет свои суда, тратит свои деньги и рискует жизнью ради идей, в которые он верит и которые ты презираешь. А потратил ты хоть один-единственный шиллинг на свое святое, но пошатнувшееся дело?

— Остановись! — вскричал он, задыхаясь.

Но Миртль неумолимо продолжала:

— Вчера я оказалась перед мучительной и горькой дилеммой. Я не знала, что думать, чему верить, пока мне не пришло в голову взвесить, чего стоят твои убеждения и убеждения Гарри — просто сравнить, что каждый из вас делает ради своих убеждений. И после этого сравнения, отец, во мне осталось только сожаление. Сердце мне разрывалось от горя, которое я должна была причинить тебе своим поступком. Но я должна была так поступить. И других сомнений у меня не осталось, как не осталось опасений за политические взгляды Гарри.

Кэри был раздавлен, морально разгромлен тяжелой артиллерией ее обвинений. Он видел себя в роли сурового обличителя, а превратился в обвиняемого. Ища поддержки, сэр Эндрю беспомощно взглянул на Мендвилла, но лицо капитана по-прежнему было бесстрастной маской.

— О, Боже мой! Он заколдовал ее!

Мендвилл промолчал. Он поедал глазами Миртль, которая вновь печально улыбнулась и покачала головой.

— Мы с Гарри не обсуждали этого. Все, о чем я тебе сейчас сказала — мои собственные мысли.

— А теперь, мадам, извольте выслушать мои, — желчно возразил отец. — Не знаю, что устроила ты самостоятельно, а в чем помогла тебе твоя подружка-мятежница Салли Айзард со своим братцем, который, кстати, может передать ей мое мнение о ней, но я благодарю Всевышнего, по промыслу которого мне вовремя стало обо всем известно.

— Вовремя? Что ты имеешь в виду?

— Вовремя, чтобы успеть принять меры. — Его уверенность крепла. Он теперь понял, как справиться с этими грешниками и вернуть все на круги своя.

— Вы забыли только об одном — о брачном законе колонии. Ты еще несовершеннолетняя, Миртль, и поэтому твой брак не может считаться действительным без моего согласия. — Он злорадно скривился и повторил зловеще: — А вы об этом забыли.

Внезапно, не успела она ответить, Мендвилла осенило, зачем для венчания был выбран британский шлюп.

— Нет, отец, — грустно сказала Миртль, — об этом мы не забыли. Законы колонии не действуют на английских кораблях. По законам Англии мой брак действителен, и нет на свете силы, которая могла бы расторгнуть его. На корабле мы находились на территории Англии.

Сэра Эндрю как будто поразил столбняк, он почти утратил способность соображать и лишь бормотал что-то невнятное. Через некоторое время он снова перешел на связную речь.

— А-а, так значит, все подстроила эта подлая девка, Салли Айзард! Самой тебе никогда бы не додуматься до такого. Паршивая дрянь!

Том шагнул вперед.

— Держите себя в руках, сэр Эндрю. Вы говорите о моей сестре.

— Вы… вы… — От бешенства баронет не находил слов.

Пришлось опять вмешаться Мендвиллу.

— Вы говорите о супруге губернатора, сэр Эндрю. Вас могут услышать…

— Проклятье! Я и хочу, чтоб меня услышали. Я намерен высказать ей в глаза все, что я о ней думаю, и пусть лорд Уильям вызовет меня за это на дуэль. Да он и сам-то просто надутый индюк, дешевая марионетка, послушная любым прихотям своей жены-мятежницы! Наместник короля! Прости, Господи. Они услышат правду…

— Сэр Эндрю! Сэр Эндрю! Ради Бога! — урезонивал его Мендвилл с некоторой даже властностью в голосе. Взяв баронета за плечи, он насильно усадил его в кресло.

— Оставьте нас вдвоем, прошу вас, — взмолилась Миртль.

Но этого Мендвилл сейчас меньше всего желал.

— Не теперь, Миртль, не теперь, — пробормотал он тихо. — На самом деле, лучше бы вам оставить его со мной. — Он приблизился к ней вплотную и еще понизил голос. — Я думаю, что смогу утихомирить его — заставлю посмотреть на вещи здраво. Идите и положитесь на меня, — он сжал ей руку и ощутил ответное пожатие. Мендвилл проводил Миртль к двери и подал знак Тому Айзарду, чтобы тот ее сопровождал.

— Положитесь на меня, — повторил он, когда она выходила, — я постараюсь помирить вас. Все будет хорошо, Миртль.

Она доверяла ему, чего нельзя сказать о Томе, но Том держал свои мысли при себе.

Оставшись наедине с баронетом, Мендвилл оживился, сбросив каменную маску.

— Сэр Эндрю, зло свершилось, и роптание на судьбу по такому поводу никому еще не помогало.

— Приберегите ваши пошлости для кого-нибудь другого, — скривился сэр Эндрю, — они здесь тоже не помогут.

— Любую крепость можно разрушить и сравнять с землей.

После этой фразы баронет резко вскинул голову, а капитан продолжал приглушенным голосом:

— Жены, сэр Эндрю, бывает, становятся вдовами. И если бы Миртль внезапно овдовела, едва обвенчавшись, зло превратилось бы просто в неприятный эпизод.

— Да, если бы, если бы… — Сэр Эндрю задержал на нем пристальный взгляд. Хотя губы Мендвилла не дрогнули, ему почудилось, что в них таится ухмылка. — У вас есть что предложить? — спросил он наконец вполголоса.

Мендвилл ответил, делая паузу после каждого слова:

— Существует большая вероятность того, сэр Эндрю, что Миртль — уже вдова. Бедняжка Миртль! — притворно вздохнул он.

Сэр Эндрю издал нетерпеливое рычание.

— Вы можете выражаться яснее, дружище?

— Если она еще не вдова, то есть надежда, скоро овдовеет, и, что уж абсолютно точно, она никогда больше не увидит своего Лэтимера.

Мендвилл опять вздохнул и развел руками. Он предпочел бы повременить с сообщением этой новости сэру Эндрю, но не видел другой возможности избежать громкого скандала. Ибо в том, что сэр Эндрю, если его не унять. осуществит свою угрозу в адрес Салли Кемпбелл, сомневаться не приходилось. А там пойдут толки и пересуды — Мендвиллу они были ни к чему.

— Ввиду отказа Лэтимера покинуть пределы провинции у лорда Уильяма не остается иного выхода, кроме как привлечь его к ответу по суду. Но если сделать это открыто, в Чарлстоне, то поднимется бунт. С непредсказуемыми для королевского правительства последствиями. Поэтому лорд Уильям хотел тайно арестовать Лэтимера сегодня ночью, а утром отправить в Англию.

Останься у Мендвилла какие-то сомнения по поводу крутой перемены в отношении сэра Эндрю к своему приемному сыну, они, при виде злобной радости, охватившей баронета, рассеялись бы в ту же секунду.

— Так-так. Ну, и?.. — торопил сэр Эндрю, потирая руки.

— К этому часу все должно быть уже кончено. Если он не доставил чрезмерных хлопот, то останется в живых… пока его не повесят в Англии. — Мендвилл изобразил безграничное сожаление. — Я уже добился для него одной отсрочки для того, чтобы он мог скрыться без лишней спешки, я сделал для его спасения все, что в человеческих силах. Вряд ли лорд Уильям внял бы новой просьбе обойтись с Лэтимером помягче. И все же — из-за Миртль и из-за вас — я раскаивался, что не попытался опять его уговорить.

— Напрасно раскаивались, — пробурчал сэр Эндрю.

— Теперь я тоже это понимаю и рад, что от него отделаются.

— Воистину, все решает промысел Божий, — с воодушевлением сказал баронет.

— Да. Судьба не часто вмешивается так своевременно. Теперь вы понимаете, сэр Эндрю, что для волнений и беспокойства у вас нет особых причин. Не стоит навлекать на себя неприятности, браня леди Кемпбелл прилюдно.

— Ах, вот о чем вы печетесь… — Сэр Эндрю извлек свое грузное тело из кресла. — не могу вам ничего пообещать. Сейчас такие времена — великие времена — когда о подобных вещах надо кричать во всеуслышанье. Эта женщина опозорила королевский сан. Ее сегодняшнее поведение…

— Сэр Эндрю, не рубите сплеча! Взвесьте все спокойно! — Мендвилл тронул его за локоть и посмотрел прямо в глаза. — Не пристало джентльмену воевать с женщиной — вы только нанесете ущерб собственному достоинству. Кроме того, нельзя призвать ее светлость к ответу, не придавая огласке это… это приключение Миртль. Или вы желаете, чтобы всем стало известно, что ваша дочь забыла долг и честь, что она тайком выскочила замуж за негодяя и бунтовщика? Это погубит и ее репутацию, и вашу.

Выстрел был удачен и возымел немедленный эффект.

— Пожалуй, вы правы. Но что из этого следует?

— Учитывая то, что произойдет с Лэтимером, этого брака как бы и не существует, и нет необходимости придавать его огласке. Немногие имеющие к нему отношение связаны обещанием хранить все в секрете, а через пару дней и «Тамар», вероятно, покинет наши берега, чтобы никогда не вернуться — вместе с капитаном и капелланом. Зачем, спрашивается, вредить Миртль, открывая ее… ее…

— Ее позор, вы хотели сказать. Что ж, Роберт, вы правы, я благодарю вас за предупреждение и придержу свой язык.

Глава 17

ГРОКЕТОВА ПРИСТАНЬ

В столовой дома у бухты — единственной комнате с еще не зачехленной мебелью и потому сохранившей жилой вид — сидел в одиночестве за ужином Гарри Лэтимер. Ему прислуживал Ганнибал, дюжий молодой мулат. Джулиус, дворецкий Лэтимера, вместе со слугой Джонсоном уже отправились в Санти Бродс готовить дом к приезду новобрачных. Они взяли с собой кормилицу Миртль Дайдо, которая утром провожала хозяйку к леди Уильям Кемпбелл.

Дорожная карета Лэтимера стояла наготове в конюшне, багаж был уложен; ровно в одиннадцать, как он приказал, лошадей запрягут, он тронется и остановится возле собора святого Михаила напротив Стэйт Хауса, чтобы ждать там Миртль.

Когда Лэтимер заканчивал ужин и время подошло к девяти, доложили о приходе полковника Гедсдена. Гедсден владел судном, которое с утренним отливом отплывало в Англию, и полковник шел отправлять письма; одно, от Генри Лоренса, адресовалось Джону Уилксу — известному поборнику свобод англичан, где бы те ни обитали. По пути Гедсден заглянул к Лэтимеру.

— По всей видимости, это безнадежное дело, — сокрушался он. — Но Уилкс хотя бы имеет возможность заставить парламент принять петиции, и он уже не раз доказал, что является другом Америки.

Все это, однако, было не столь уж важно. Гедсден предложил Лэтимеру свои услуги, если тому нужно тоже переправить какие-нибудь письма в Англию. Писем у Лэтимера не было, он поблагодарил полковника за любезность и настоял, чтобы тот выпил с ним рюмку портвейна.

Ганнибал по знаку хозяина придвинул стул, и Гедсден присел.

— Право, у меня нет и минуты — лодка давно у причала.

Ганнибал наполнил рюмки янтарно-красным вином. Портвейн Лэтимер получал прямо из Португалии, куда отправлял на собственных судах рис со своих плантаций. Полковник, слывший знатоком вин, посмотрел напиток на свет, покачивая рюмку перед пламенем свечи, потом отпробовал немного и похвалил.

— Вы не собираетесь на бал к Майлсу Брютону? — поинтересовался Лэтимер.

— Боже упаси! Что мне делать на балу в честь вице-короля? Он ведь немногим лучше самого Георга. Вот тори — другое дело — те соберутся в полном составе. За их погибель! — и он сделал большой глоток, вызвав своей горячностью смех Лэтимера. — Итак, вы нас все-таки покидаете. — Полковник шумно отдышался. — Пожалуй, это мудро. Но, ей-Богу, не хватает еще какого-нибудь римского, этакого патрицианского жеста, каким вы угрожали. Чтобы вырваться из этой косности, из бесконечного обоюдного выжидания…

— Полковник, оставьте нам хотя бы надежду. Как знать, может быть, мы еще дождемся мирной жизни.

— Не стройте иллюзий, — вынес Гедсден свой приговор. — Нас завораживает этот вечный самообман, а время уходит. Взять хоть это письмо Лоренса Джону Уилксу. — Он пренебрежительно пожал плечами. — Лоренс и пара сотен ему подобных на что-то надеются. Все они так называемые умеренные, то есть ни рыба, ни мясо. Наше отвратительное, неопределенное положение устраивает только слабаков. Лоренс, конечно, любит свою страну, он солидарен с нашими братьями-колонистами, дерущимися на Севере… Но он блюдет еще и свои интересы. Все эти зажиточные помещики таковы.

— Меня-то вы не можете в этом обвинить, — сказал Лэтимер.

— Знаю, дружище, знаю. Ну, за будущую встречу! — Он допил вино и поднялся.

— Когда-то она будет?

— Кто знает, может быть, скорее, чем вы думаете. Ведь если прогремят барабаны, то, по словам Молтри, вы обещали пойти служить под его начало. А барабаны могут забить очень скоро. — Гедсден протянул руку. — До свидания, Гарри, желаю удачи!

Лэтимер проводил полковника до дверей и после его ухода постоял с минуту, глядя на звезды, показавшиеся на меркнущем небе. Потом не торопясь вернулся в столовую и принялся ждать. Приблизительно через час, успев прочитать еженедельный правительственный «Бюллетень», он собрался порыться в библиотеке — до назначенного часа оставалось еще много, — когда Ганнибал принес записку, только что доставленную посыльным.

Лэтимер сломал печать, развернул бумагу и пробежал торопливо нацарапанные карандашом строчки: «Пожалуйста, приходите ко мне как можно скорее. Есть чрезвычайно важные новости. Дело очень срочное» — и подпись отчетливыми крупными буквами: «Генри Лоренс».

Он постоял в раздумье.

— Ты говоришь, посыльный уже ушел?

— Да, — ответил Ганнибал.

Лэтимеру показалось довольно странным, что при такой срочности Лоренс, вместо того, чтобы посылать за ним, не пришел к нему сам. Но, возможно, там, у Лоренса, кто-то еще. Как бы то ни было, лучше пойти.

— Подай шляпу, Ганнибал.

Ганнибал вышел, Лэтимер, положив трубку, последовал за ним. В холле мулат протянул ему не только шляпу, но и перчатки, и шпагу. Лэтимер принял шляпу и движением руки отказался от остального, но, вспомнив предостережение Тома, который советовал ему не выходить из дому невооруженным, вдруг передумал. Небольшую шпагу он пристегнул к поясу, а пояс надел под расшитый серебром черный камзол.

— Прикажи кучеру ехать за мной к мистеру Лоренсу и ждать меня там. Я не вернусь. Ты поезжай с ним и захвати вещи, которые могут понадобиться. Скажи Фэншоу, что я уехал.

Фэншоу был управляющим Лэтимера; он со своей женой оставался присматривать за чарлстонским домом.

За воротами Лэтимер повернул направо и быстро пошел вдоль набережной к Губернаторскому мосту. Приливная волна шумела под мостом, соединявшим берега неширокого, но длинного залива. Не видно было ни души, но казалось, будто от воды доносятся странные перекликающиеся голоса, и дрожали во мраке огни, указывающие расположение кораблей на рейде.

Лэтимер миновал бастион Кривена, так никого и не встретив. Но когда он поравнялся с проулком Рогга, из узкого неосвещенного прохода внезапно выступил кто-то и окликнул его по имени.

— Мистер Лэтимер?

— Да. Кто там? — остановился Лэтимер, не успев сообразить, как это странно — в темноте, через широкую улицу его узнал человек, сам казавшийся не более, чем черным силуэтом.

Он сразу осознал свою оплошность и все понял. Сзади вдруг послышались быстро приближающиеся шаги, и Лэтимер догадался, что за ним следили от самого дома. В то же мгновение, словно его ответ на оклик незнакомца послужил сигналом, четыре или пять фигур выделились из темного провала проулка Рогга и двинулись через Бэй-стрит прямо к нему.

Лэтимер не стал ждать и побежал вдоль куртин. Он был ловок, вынослив и легок на ногу. Лэтимер несся прочь, и ноги его едва касались земли. Он мчался к дому Лоренса, который стоял не далее, чем в двухстах ярдах. За Лэтимером, постепенно отдаляясь, громыхали тяжелые башмаки преследователей, которых подгоняли чьими-то проклятия, выкрикиваемые с ирландским акцентом. Лэтимер засмеялся на бегу, считая эту гонку выигранной, хотя он не покрыл еще и половины расстояния до дома Лоренса.

Он поравнялся с темным пустынным зданием таможни и бастионом слева от нее, и тут ему стало не до смеха. Два человека выросли перед ним будто из-под земли, и Лэтимер, прежде, чем сумел остановиться или свернуть, с разбегу врезался в них.

— Держи его! — закричал один из них, но осекся и хрипло запыхтел: пленника оказалось не так-то просто удержать. Лэтимер яростно извивался в их руках. Нападавшие вытащили его на середину улицы, но тут, когда им показалось, что они его одолели, Лэтимер изо всех сил ударил одного из нападавших коленом. Тот дернулся и согнулся пополам. Лэтимер развернулся и освободившейся правой рукой нанес второму противнику удар в переносицу, от чего тот споткнулся и растянулся на земле.

Лэтимер был свободен и невредим, не считая содранной на кулаке кожи. Но подоспели преследователи и уже окружали его. Снова пускаться в бегство было уже слишком поздно. Тогда, осаждаемый со всех сторон, он прислонился спиной к стене таможни, выхватил шпагу и проткнул бедро ближайшему из них.

Взвыв от боли, человек отшатнулся. Молниеносно нанесенная рана и блеснувшее в темноте оружие заставили его товарищей остановиться. Но тут подбежал последний запыхавшийся преследователь, и его, видно, труднее было запугать, чем остальных.

— Ах, мерзавцы! — раздался голос обладателя ирландского выговора. — Сколько вас нужно, чтобы взять одного?

— Он вооружен, майор, — сказал один из мерзавцев.

— Вооружен, говорите? Отойдите и стойте здесь, болваны! Ни на что вы не годитесь.

Послышался звук вынимаемого из ножен клинка, грозная фигура двинулась на Лэтимера, и в следующее мгновение он вступил в бой с энергичным и умелым фехтовальщиком.

Поединок шел почти наугад — глаза различали немногое. Но кое-что все-таки было видно, и это давало Лэтимеру некоторое преимущество. Свет, хотя и очень слабый, светил в спину соперника, тогда как Лэтимер практически сливался со стеной.

В какой-то миг он испугался, что в него выстрелят из пистолета, но когда этого не случилось, понял, что они намерены обделать все тихо. Это прибавило ему духу, и он продолжал драться, стараясь ни на секунду не терять чувство противника.

Пока Лэтимер дрался, он все гадал, кто бы это мог быть. Кто-то назвал предводителя майором, и властная речь ирландца подтверждала, что он офицер. Лэтимер сумел даже различить поблескивающие золотом манжеты, петлицы и белые штаны.

Неужели они выполняют приказ лорда Уильяма? Это казалось невероятным. Но если это не так, то какой британский офицер осмелился бы на такое? Все эти вопросы промелькнули в мозгу Лэтимера, и в следующее мгновение он отогнал их прочь. Первым делом необходимо свести счеты с этим майором. С выяснением личности и всем прочим можно повременить.

И уже через несколько секунд Лэтимер справился с этой своевременно поставленной задачей.

Понимая, что из-за света он в невыгодном положении, майор торопился скорей покончить с Лэтимером. Сделав полдюжины ударов наугад, успешно отбитых шпагой Лэтимера, майор отскочил, произвел ложный выпад и нанес новый удар. Но в тот же момент Лэтимер уклонился в сторону, выставив вперед шпагу, и достал ею майора. Шпага майора, не встретив сопротивления, ударила в стену, перегнулась пополам и сломалась, а ирландец по инерции наткнулся животом на шпагу Лэтимера, и та вошла в него до самого эфеса. Белая маска с черными провалами глазниц и разинутым ртом оказалась в футе от лица Лэтимера.

Первым чувством Лэтимера было удивление, и сразу вслед за этим его охватило отвращение. Его передернуло, и он непроизвольно оттолкнул от себя корпус майора с такой силой, что выпустил рукоять своей шпаги. Майор вместе со шпагой, торчащей из него, опрокинулся на камни мостовой, начал корчиться и натужно стонать.

Лэтимера затошнило, он привалился к стене. Раздались возбужденные крики и брань, и он вдруг понял, что опасность не только не исчезла, она возросла

— ведь он сейчас безоружен! Он прыгнул вперед, за шпагой, но один из головорезов подставил ногу, и Лэтимер свалился ничком. В спину ему немедленно уперлось чье-то колено, и его обхватили две пары рук. Пока они его держали, другие молодцы заломили ему руки за спину и связали их у запястий кожаным ремешком.

Лэтимер поднял голову и закричал что было мочи, призывая на помощь. В следующий миг на лицо ему был намотан шарф, причем так туго, что он едва не задохнулся. Затем те двое быстро связали ему лодыжки, перевернули на спину и оставили лежать на земле, а сами отошли к другим, опустившимся на колени вокруг поверженного главаря.

Один из раненных Лэтимером уже пришел в себя и тоже присоединился к этой группе, другой, хотя и поднялся на ноги, держась за стену таможни, был еще слаб и не вполне очухался.

Лэтимер был обездвижен и нем, но не лишен способности слышать доносившиеся злые голоса.

— Тяжело он ранен? — спросил один из тех, кто вязал Лэтимера и только что подошел.

— Ранен?! — прорычал кто-то в ответ. — Дьявол! Он убит! Ему насквозь проткнуло все кишки. — Посыпались злобные проклятья и страшная брань.

Все загалдели разом, пока один, сделавшийся старшим, не рявкнул на них:

— Черт бы вас всех побрал, нельзя торчать здесь и ждать, пока нас схватят. Поднимайте его и несите к лодке. И тащите туда же этого проклятого пса!

Двое снова подошли к Лэтимеру и подняли его. Двое других пыхтели над майором. Тот, кто теперь командовал, пересек улицу в направлении бастиона, но вдруг остановился.

— Куда нам идти-то? — спросил он.

— Прямо, конечно. К пристани, на которой высаживались.

— Ты уверен, что лодка ждет именно там?

— Где ж еще, Тим?

— Дьявол! — выругался Тим. — Откуда я знаю, что майор приказал лодочнику? Может, лодка должна подойти куда-нибудь в другое место. — Они остановились, обсуждая эту проблему. Было ясно, что, лишившись окриков майора, они попали в затруднительное положение.

— Господи, вот проклятье на наши головы! — вскричал один. — Даже если мы найдем лодку, мы не знаем, куда его везти.

— Его надо доставить на корабль, отплывающий в Англию, — важно сказал Тим.

— На какой? Там прорва кораблей, и все готовы к отплытию.

— Швырнуть его в море, и дело с концом, черти бы его взяли! — прорычал другой.

— Да подождите вы! — увещевал их Тим. — Вам что, мало неприятностей? Когда узнают, что случилось с майором, как мы докажем, что не сами убили его? Уж кэп за нас возьмется, дай только вернуться в форт. А-а, вот что! Возьмем эту свинью с собой, и пусть Дэйвнент сам с ним разбирается. Пошли. — И он зашагал вниз по улице.

— А лодка-то где, дурья твоя башка? — крикнули ему вслед.

— Мы пойдем туда, где высадились, а кого-нибудь поглазастее пошлем поискать вдоль берега.

Все с тяжелыми ношами поплелись за ним. Не встретив по пути ни души, они миновали дом Лоренса и, пройдя еще с сотню ярдов, вышли к Грокетовой пристани. Ветер усилился; разгулявшиеся волны захлестывали пирс. Свернули на причал, радуясь, что городские улицы наконец-то позади. Впереди шел старший, за ним двое, тащившие Лэтимера, а сзади те, что волокли майора.

— Вон она! — закричал Тим. — Смотрите, что я говорил!

Они увидели смутные очертания лодки у причала в дальнем конце пирса и фигуры одного или двух гребцов, еле различимые в свете фонаря, стоящего на дне лодки. Ветер доносил приглушенные голоса.

Они поспешили туда. На корме стоял человек и что-то говорил сидящим. Он замолчал, заметив приближающуюся странную процессию.

— Эй вы там, черт подери! — заорал один из тех, что тащили Лэтимера, — Помогите!

Они швырнули Лэтимера в лодку, как мешок; трое или четверо из команды подхватили его и уложили между банками.

— Подтяните лодку поближе, — распорядился Тим, — майор ранен. Отнесите его на корму. Ну, поживее там!

Человек, стоявший на корме, переступил вперед и поднял фонарь.

— Кого это черт послал? — спросил он, освещая лица.

Свет поднятого фонаря выхватил из темноты сине-красный мундир с золотыми эполетами полковника армии Провинциального конгресса.

— Тысяча чертей! — До Тима дошло, какой они допустили промах, и он стремглав пустился наутек. Ему вслед, будто по пятам за ними гнался сам сатана, помчались остальные, в панике бросив тело майора.

— Что за дьявольщина?.. — начал было человек в форме, но тут же спохватился и гаркнул своим людям: — Чего вы ждете? Быстро за ними!

В ту же секунду шестеро негров выскочили из лодки, но новый окрик хозяина их остановил. Полковник осветил фонарем человека, кулем лежащего у его ног и снял шарф с лица пленника.

— Лэтимер?! — воскликнул он.

И Лэтимер, связанный и беспомощно скрючившийся на дне лодки, закашлялся до слез и рассмеялся ему в ответ.

— Немыслимая удача! — выдавил он сквозь кашель и смех, а отдышавшись, добавил: — Не мешает вам взять это на вооружение — отправлять письма в Англию посреди ночи, полковник Гедсден!

Глава 18

ВЫСТРЕЛ

— Так-то наместник короля Георга держит слово, — сказал Лэтимер насмешливо. — Господь свидетель, они друг друга стоят.

Они с Гедсденом склонились над бездыханным телом майора Сайкса. Фонарь полковник поставил рядом.

— Если бы Ганнибал в последний момент не всучил мне шпагу, я бы уже плыл сейчас в Англию. — Лэтимер встал с колен. — Боюсь, майор слишком торопился.

— Не думайте о нем, — сказал Гедсден, — мой человек за ним присмотрит. Позаботьтесь о себе. Вам лучше уехать поскорее.

— Да, но не раньше, чем повидаюсь с губернатором. Я должен объяснить ему, почему убил британского офицера, а он, надеюсь, соизволит объяснить, зачем этот офицер ко мне сунулся, когда мне было дано честное слово, что до завтрашнего утра не будет предпринято никаких действий.

— Да, — согласился Гедсден, — вы правы. Не хватало, чтобы вас обвинили еще и в убийстве.

Они сошли с пирса, пешком добрались до дома Лоренса, где ждала уже дорожная карета Лэтимера с кучером и Ганнибалом на козлах. Часы на соборе святого Филиппа пробили одиннадцать, когда они сели в карету и отправились прямо к Стэйт Хаусу.

В холле полдюжины лакеев, выпучив глаза, уставились на Лэтимера, как на привидение. Он намеревался сразу идти к губернатору в бальный зал, но Гедсден придержал его за локоть.

— Посмотрите на себя, дружище. Вы собираетесь в таком виде предстать перед дамами?

Лэтимер, кажется, только теперь заметил, что выглядит он, мягко говоря, не лучшим образом — с головы до ног заляпанный грязью и кровью, с разбитым коленом и дырой в недавно еще роскошном камзоле — в общем, являл собою неутешительное зрелище.

Лэтимер остался, а Гедсден пошел на поиски губернатора. В это время начался танец, в котором участвовал лорд Уильям, и Гедсден, увы, вынужден был ждать.

Лэтимер мерял холл нетерпеливыми шагами. Но он недолго оставался в одиночестве. Из буфетной начали спускаться по лестнице полковник Молтри с миссис Брютон, затем леди Уильям с Драйтоном и, почти вслед за ними, сама Миртль под руку с Томом Айзардом; потом появилось еще несколько пар. При виде Лэтимера они замолчали и испуганно замерли. Миртль первая опомнилась и в ужасе подбежала к Лэтимеру; леди Кемпбелл и Том Айзард поспешили за ней.

— Что случилось, Гарри?!

Все разом окружили его, раздались изумленные восклицания.

— Пустяки. Маленький инцидент, — невозмутимо сказал он.

— Ты не ранен, Гарри? — Миртль осматривала его чуть не плача.

Он успокоил ее и смекнул, что ее неожиданное появление, сначала вызвавшее у него досаду, на самом деле очень кстати. Отведя ее немного в сторону, он заговорил приглушенно:

— Миртль, карета у подъезда. Там Ганнибал. Это удобный случай. Выскользни незаметно, садись и жди меня. Я буду, как только переговорю с лордом Уильямом.

Миртль вдруг побледнела, охваченная какой-то неясной тревогой. Она не виделась со своим отцом после разговора в игорном зале. Ей показалось, что отец избегает ее. Но Мендвилл сказал недавно мимоходом, что все в порядке — он успокоил сэра Эндрю, и ей нечего бояться его новой дикой выходки. Миртль тогда поблагодарила его от всего сердца, чувствуя все более глубокую признательность за неизменное участие и доброту кузена.

Она успокоилась и кивнула, глядя на Гарри с задумчивой нежностью. Да-да, она улучит момент и выберется незамеченной. Он найдет ее в карете, но потом он обязательно должен рассказать ей, что случилось и кто на него напал.

Случай не заставил себя ждать. Музыка вскоре смолкла, и через минуту в дверях приемной, расположенной перед главным залом, появился Гедсден и жестом позвал Лэтимера. Тот двинулся к полковнику, все остальные потянулись следом. Миртль с ее светлостью переждали, пока вокруг них никого не осталось, и Салли крепко обняла ее на прощание:

— Благослови тебя Господь, моя девочка! Будьте счастливы.

Она поцеловала ее, и Миртль выбежала из холла, спустилась вниз по лестнице и поспешила к карете. Расплывшийся в улыбке Ганнибал помог ей сесть поудобнее.

А тем временем сам лорд Уильям вышел навстречу Лэтимеру, но приостановился, когда увидел, в каком беспорядке находится костюм джентльмена.

— Мистер Лэтимер, что с вами?

— Со мною то, что случается, когда губернатор не держит честного слова. Хотя я сам, скажи мне кто-нибудь такое, с трудом бы в это поверил. Меня пытались схватить и отправить в Англию.

Это заявление вызвало негодующие возгласы Молтри и Драйтона, стоявших за спиною Лэтимера, и ропот остальных гостей, хлынувших в приемную из бального зала и остановившихся в замешательстве. Первыми были сэр Эндрю Кэри с посредником по делам индейцев Стюартом и Энтони Флетчеллом, лидером сельских тори. Из-за плеча Кэри выглядывал Мендвилл. Он был обескуражен, но держался лучше, чем баронет. За ними теснились дамы и кавалеры. Застигнутые врасплох лакеи в роскошных ливреях, с освежающими напитками на серебряных подносах, жались к стенам.

Лорд Уильям опешил, пораженный выпадом Лэтимера. Затем он совладал с собой.

— Прошу вас, сэр, не приписывать мне каких бы то ни было приказов о нападении, коего объектом вы, как я понимаю, хотите себя выставить.

— Я никем не хочу себя выставить, лорд Уильям. Полковник Гедсден видел достаточно и может, со своей стороны, подтвердить мои слова. Намерение нападавших было совершенно однозначным. Я слышал, что говорили люди, которые меня схватили, и командовал ими британский офицер.

— Я не могу в это поверить. — Губернатор залился краской. Потом он осведомился, внезапно заподозрив какую-то игру: — Мистер Лэтимер, это попытка разжечь страсти?..

Но Лэтимер, не обращая внимания на его слова, громко продолжал:

— А еше одним подтверждением, ваша светлость, может служить тело этого офицера. Оно сейчас на Грокетовой пристани.

— Так точно, — вставил Гедсден. — И я видел людей, которые его принесли.

— Вы… убили его?

— Имел несчастье. Я защищался.

Среди тори и нескольких офицеров «Тамар», сгрудившихся вокруг, произошло движение и начал нарастать ропот. Но лорд Кемпбелл поднял руку.

— Кто этот офицер? Вы его знаете?

Ответил Гедсден.

— Майор Сайкс из Форт-Джонсона. Лучше сначала рассказать вашей светлости, чему был свидетелем я, — и он описал, как какие-то люди во тьме приволокли Лэтимера, скрученного, с завязанным ртом, и бросили его по ошибке в чужую лодку. — Не ошибись они, и мы вряд ли когда-нибудь снова увидели бы мистера Лэтимера. Вот так, ваша светлость, — многозначительно заключил Гедсден.

Краска не сходила с лица губернатора. Взгляд его стал почти виноватым; фамилия офицера вызвала в нем тревожное воспоминание о предложении, прозвучавшем вчера в присутствии Сайкса.

Мендвилл склонился над ухом Кэри и прошептал:

— Ради самого себя молчите!

Пока он произносил это, губернатор уже искал его глазами в толпе.

— Капитан Мендвилл!

Мендвилл выступил вперед с абсолютно невозмутимым видом.

— Вам по этому поводу что-нибудь известно? — сурово спросил его губернатор.

— Мне? — удивился Мендвилл. — Не больше, чем вашей светлости.

— Весьма двусмысленный ответ, капитан Мендвилл, — неприязненно бросил Молтри.

Кто-то тронул полковника за рукав. Он обернулся и встретил суровый, осуждающий взгляд Джона Ратледжа. Джон явно хотел помешать Молтри подлить масла в огонь. Но тот, охваченный тревогой за своего друга, негодующе дернул плечом.

Мендвилл окинул колониального офицера заносчивым взглядом и заявил:

— Полковник Молтри, говорить двусмысленности не в моих привычках.

— Я знать не знаю ваших привычек, — процедил полковник, — но я в состоянии распознать двусмысленность, когда ее слышу.

Атмосфера опасно накалялась. Лорд Уильям поспешно вмешался.

— Полагаю, всякая двусмысленность будет устранена, если я заверю вас, мистер Лэтимер, моим честным словом, что не отдавал приказов, имеющих касательство к этому прискорбному происшествию, и не догадываюсь о том, почему вообще подобное могло случиться.

— Означает ли это, что ваша светлость осуждает действия нападавших? — спросил Лэтимер учтиво, но с вызовом.

— Безусловно, — последовал немедленный ответ. — И я не успокоюсь до тех пор, пока не выясню, что за всем этим кроется.

Лэтимер поклонился.

— Благодарю вас, ваша светлость. Я пришел специально, чтобы представить вам подробный отчет обо всем этом — необходимость в нем обусловлена моим отъездом. Если ваша светлость не имеет ко мне других вопросов, то позвольте мне удалиться.

— Разумеется, мистер Лэтимер, — и лорд Уильям слегка наклонил голову.

Лэтимер поклонился второй раз и повернулся, чтобы уйти. Но это оказалось не просто. Его окружили друзья и принялись наперебой поздравлять с благополучным избавлением от опасности. Только Ратледж набросился на него с упреками:

— Теперь вы убедились, сэр, какую кашу заварили? Во что вы всех нас втянули и сами чуть не отправились на тот свет.

Лэтимер устало улыбнулся. Возбуждение его проходило, и он внезапно почувствовал, что еле держится на ногах.

— По-видимому, в Чарлстоне я единственный возмутитель спокойствия, не считая короля Георга. Надеюсь, мой отъезд восстановит в городе порядок и благолепие.

Он двинулся дальше, но был задержан Молтри, который, пожимая ему руку, начал уверять, что расстаются они ненадолго:

— Ты скоро услышишь мои барабаны, Гарри, и у меня в полку всегда найдется для тебя место. А на Ратледжа зла не держи. Он грубиян и зануда, зато честен.

Между тем за спиною Лэтимера, в другом конце приемной, где толпа рассосалась настолько, что лакеи с серебряными подносами могли сновать почти свободно, группа враждебно настроенных тори во главе с Кэри окружила губернатора.

— Неужто ваша светлость позволит безнаказанно уйти человеку, совершившему убийство британского офицера? — грозно спросил баронет, лилово-серый от душившего его гнева.

Лорд Уильям оглядел их с сожалением и терпеливо ответил:

— Факты не в вашу пользу, сэр Эндрю. Убийство не было преднамеренным. Мистер Лэтимер защищался — вы ведь слышали полковника Гедсдена.

— Ваша светлость верит на слово откровенным мятежникам?..

— Сэр Эндрю, вы, кажется, много на себя берете, — не дал ему договорить губернатор.

— Ваша светлость вынуждает меня к этому.

— А вы, сэр, вынуждаете меня напомнить вам об этикете. — И его светлость отвернулся, чтобы принять бокал с подноса, услужливо подставленного негром. Затем он демонстративно обратился с каким-то вопросом к стоящему рядом Лоренсу.

Сэр Эндрю отошел, сжимая кулаки. Ища поддержки, он вопросительно поглядел на Мендвилла, однако тот сделал непроницаемое лицо. Сэр Эндрю понял, что рассчитывать ему нужно только на себя. Лэтимер был уже на полпути к выходу; туда же направился и баронет. Он выбрал кружной, но более свободный путь. К нему подошел слуга с подносом. Кэри было отмахнулся, но быстро переменил решение; в глазах его зажегся мрачный огонь. Сэр Кэри взял бокал, и в этот момент Лэтимер столкнулся с ним лицом к лицу.

Какое-то мгновение они молча разглядывали друг друга. Потом Лэтимер поклонился и хотел пройти мимо, но слова сэра Эндрю его остановили.

— Вы уже покидаете нас, мистер Лэтимер? — голос баронета был ровным, но в нем прозвучала нота, насторожившая Молтри, и полковник, быстро нагнав друга, встал рядом с ним.

— Да, я уезжаю, сэр Эндрю.

— Неужели вы не останетесь, чтобы выпить с нами за здоровье его величества? — И сэр Эндрю сделал знак слуге.

Лэтимер почуял подвох и на миг заколебался, вглядываясь в глаза Кэри и пытаясь разгадать его намерения. Решив, что в данной ситуации самым правильным будет не прекословить, он, не поворачивая головы, взял что-то с подноса.

— Здоровье его величества? — повторил он, затем добавил с непринужденностью, весьма далекой от его истинных чувств: — От всей души. Этот или любой другой тост. — И процитировал: — «Мне повод неважен, коль полон бокал».

Возникла небольшая пауза; сэр Эндрю, не отрывая взгляда от молодого человека, медленно, почти торжественно поднял свой бокал. В комнате неожиданно стало тихо, лорд Уильям издали напряженно следил за баронетом. Происходящее казалось ему прелюдией к какой-нибудь безумной выходке. Молтри потянулся к подносу, остальные стояли уже с вином и с опасливым любопытством ждали продолжения событий.

— Джентльмены, — провозгласил сэр Эндрю с изрядной долей напыщенности,

— за короля! Боже, храни короля!

В такое время и в таком месте это был не столько тост, сколько вызов. Но все были заинтересованы в сохранении мира, поэтому и лоялисты, и республиканцы нестройным хором пробормотали: «За короля…» — и выпили вслед за сэром Эндрю.

Под это бормотание Молтри шепнул Лэтимеру повелительно:

— Пей!

Но Лэтимер и без того не собирался обращать на себя внимание. С него было достаточно на сегодня приключений. Поэтому, все еще спрашивая себя об истинных намерениях сэра Эндрю, он тоже произнес: «За короля!» — и выпил до дна.

Сэр Эндрю осушил свой бокал только наполовину и посмотрел на Лэтимера сузившимися глазами.

— Мистер Лэтимер, вы не испытывали никаких сомнений, присоединяясь к моему тосту?

Запах опасности стал явственнее.

— Абсолютно никаких, — усмехнулся Лэтимер. — Боже, храни короля. Он в этом нуждается.

— От его врагов, надо полагать.

— Нет, сэр, от его друзей.

Намек был довольно прозрачен. Король Георг, в нарушение укоренившейся традиции предоставления мест в правительстве партии парламентского большинства, правил империей через партию «Друзей короля». Слова Лэтимера можно было бы расценить как вызов, если бы они задевали кого-нибудь из присутствующих, включая лорда Уильяма, но никто здесь к названной партии не принадлежал. Однако для сэра Эндрю и этого оказалось более чем достаточно.

— Я слышу речь изменника, — возгласил он и выплеснул остатки вина в лицо Лэтимеру.

— Сэр Эндрю! — негодующе воскликнул лорд Уильям и встал между ними. Вокруг возмущенно зашумели. Несколько дам предусмотрительно выбрались в бальный зал и закрыли за собой дверь. Леди Кемпбелл с мисс Рэйвнелл, однако, отказались уходить и остались.

Молтри сжал плечо Лэтимера, желая его сдержать, заставить любой ценой уклониться от ссоры. Вряд ли в этом была необходимость. Побледнев и до дрожи стиснув зубы, Лэтимер все же не утратил самообладания. Он вынул из кармана носовой платок и вытер мокрые лоб и щеки.

— Платочком тут не утрешься, друг мой, — издевательски заметил сэр Эндрю.

Лэтимер посмотрел на сэра Эндрю невидящим взглядом, отвернулся от него и сделал общий поклон.

— Я ухожу, — объявил он и направился к двери. Молтри двинулся вместе с ним.

Но сэр Эндрю решительно преградил им путь.

— Черт возьми, нет!

— Сэр Эндрю! — снова шагнул к нему лорд Уильям. — Вы в своем уме? Вы намеренно провоцировали мистера Лэтимера, искали, за какой предлог зацепиться. Возможно, мистер Лэтимер поступил неразумно, дав вам такую возможность. Но я не позволю вам зайти дальше. Мы все уважаем его сдержанность, будьте же и вы благоразумны.

— Сдержанность! — презрительно рассмеялся сэр Эндрю. — Вот как теперь называется трусость. А вы, лорд Уильям, похоже, становитесь защитником трусов? Как стали уже защитником предателей и убийц?

— Сэр Эндрю, вы, кажется, забыли, с кем говорите. — Исполненный достоинства молодой губернатор стал будто выше ростом, но фанатик-тори уже закусил удила и послал к черту последние остатки этикета.

— К этому меня вынуждает ваша светлость. Я никого не просил совать нос в нашу ссору. Не просил, насколько я помню, и мистер Лэтимер. Хотя у меня нет сомнений, что сей трусливый нахал в душе вам только благодарен.

— Вы слишком далеко заходите, сэр Эндрю! — не выдержал Лэтимер, и многие отозвались одобрительными голосами.

— Прошу вас, мистер Лэтимер, пожалуйста… — лорд Кемпбелл вскинул ладонь, затем вновь повернулся к разъяренному баронету. — Сэр Эндрю, мистер Лэтимер связан словом чести и обязательством уехать из Чарлстона до утра. От этого обязательства, исходя из соображений высшей политики, я не могу его освободить. Поэтому он ни в коем случае не сможет задержаться до завтра, чтобы… выполнить другое обязательство.

— Нет нужды дожидаться завтрашнего дня, — ответил Кэри. — Если мистер Лэтимер обладает мужеством, которое он так боится продемонстрировать, пусть дерется со мной сей же час, на этом самом месте.

— Нет, Молтри, это нестерпимо! — сгорая от гнева и стыда воскликнул Лэтимер. — Он ставит меня перед необходимостью доказать мою храбрость.

— Постойте, мистер Лэтимер, — сказал губернатор. — Поверьте, никто из нас не сомневается в вашей храбрости.

— О, он с удовольствием поверил бы, — продолжал глумиться сэр Эндрю, — но тут ваша светлость опять превышает свои полномочия. В его храбрости сомневаюсь я!

Губернатор резко повернулся.

— Сэр Эндрю, мое терпение иссякло. Вы вынуждаете меня воспользоваться моей властью. Именем короля, я запрещаю вам драться с мистером Лэтимером!

Сэр Эндрю ответил на его приказ наглым смехом:

— Именем короля! Кто бы мог подумать! Отличная мысль, черт побери! От имени его величества вы запрещаете покарать того, кто ему же нанес оскорбление? Интересно, что сказал бы король о своем вице-регенте в Южной Каролине. — Затем, разом прекратив насмешки, он добавил ледяным тоном: — Вынужден напомнить вашей светлости, что вы здесь такой же гость, как я, и ваш приказ сейчас недействителен.

— Вы отказываетесь подчиняться?! — Лорд Уильям надменно выпятил подбородок, его лицо порозовело.

Сэр Эндрю насмешливо поклонился.

— Осмелюсь с глубочайшим почтением заметить, милорд, что, раз вы встаете на сторону мятежников и трусов, то у меня нет другого выхода.

Гневные возгласы сорвались почти со всех уст. Но старый тори презрительно кривился, уверенный в своей неопровержимой правоте.

Щеки лорда Уильяма пошли пятнами.

— Я не властен приказать взять вас немедленно под стражу — оснований пока недостаточно. Но предупреждаю вас, сэр, если эта беспричинно затеянная вами ссора зайдет слишком далеко, вы испытаете на себе всю тяжесть закона. Прошу меня не перебивать! Вы нанесли мне оскорбление, поэтому оставаться здесь долее мне невозможно. Джентльмены, — поклонился он окружающим, — сожалею, но я вынужден вас покинуть. Капитан Мендвилл принесет мои извинения остальным. Небольшое недомогание ее светлости заставляет нас обоих удалиться гораздо раньше, чем предполагалось. — И он предложил ее светлости руку. — Моя дорогая…

Лорд Кемпбелл был исполнен истинно королевского величия, и тем, к кому он обращался, стало ясно, что удаляется он, дабы избежать вульгарного скандала, унизительного для его достоинства. Поэтому никто не сделал попытки его отговорить. Даже леди Кемпбелл чувствовала себя бессильной поколебать его бесповоротную решимость, хотя отчаянно хотела вмешаться.

Все, кроме сэра Эндрю, оставшегося стоять на месте, склонились в низком поклоне и замерли в таком положении, пока лорд Уильям под руку с женой не вышли в холл в сопровождении капитана Таскера и мисс Рэйвнелл. Остальные обрушились на сэра Эндрю с упреками и обвинениями. Но он только глядел пренебрежительно и молчал: дескать, коль вам нравится, можете браниться хоть до хрипоты — я все равно добьюсь своего.

Присутствующие поняли это и смирились с неизбежностью стать свидетелями дуэли. Однако, когда дело дошло до выбора секундантов, только один человек согласился взять на себя роль секунданта сэра Эндрю. И хотя Энтони Флетчелл был таким же решительным приверженцем тори, как и сам Кэри, обязанность эту он принял под большим давлением. Сэр Эндрю чуть было не взорвался, когда от нее отказался Мендвилл, но тому удалось ловко выкрутиться:

— Поскольку я ваш родственник, сэр Эндрю, то встать на вашу сторону — мой святой долг. Однако в то же время я конюший лорда Уильяма, и мой долг помешать вам или хотя бы не вмешиваться. Войдите в мое безвыходное положение…

Тем не менее именно Мендвилл отправил перепуганного лакея за неким ларцом красного дерева, хранящимся у миссис Пратт, выполнявшей обязанности экономки Стэйт Хауса. Когда ларец с парой дуэльных пистолетов был доставлен, мистер Флетчелл вручил его полковнику Молтри, стоявшему подле Лэтимера, который сидел в кресле и раскачивался из стороны в сторону в состоянии полнейшего уныния. После всего, что он уже пережил этой ночью, оказаться еще и втянутым в дуэль с собственным тестем, человеком, заменившим ему в недавнем прошлом отца… это было нестерпимо. В нем все сильнее крепла решимость, наперекор всему, что могут о нем подумать, избежать этого поединка. Он поднялся как раз в тот момент, когда раздался голос Молтри:

— Что я вижу, сэр? Пистолеты? Но мы не просили пистолетов!

Лэтимер мельком взглянул на ларец и сказал:

— Мы вообще ничего не просили. Мы не будем драться с сэром Эндрю Кэри. Мистер Флетчелл, будьте любезны, попросите сэра Эндрю подойти ко мне. Я надеюсь доказать ему, что дуэль невозможна.

— Едва ли вас правильно поймут при сложившихся обстоятельствах, — отважился заметить Флетчелл.

— Мне это сейчас безразлично. Есть вещи гораздо более серьезные.

Флетчелл поклонился и отправился выполнять поручение. Сэр Эндрю подошел и с напускным спокойствием остановился перед Лэтимером.

— Сэр Эндрю, — сказал Лэтимер так, чтобы все услышали, — дуэль между нами невозможна. Будет лучше, если вы узнаете правду. Сегодня утром мы с Миртль обвенчались.

Он думал произвести эффект разорвавшейся бомбы, ждал вспышки ярости, недоверия, чего угодно, но только не такого ответа, который получил:

— Напротив, сэр, это дополнительная, если не главная причина. — Кэри загромыхал, потрясая кулаком: — Я не желаю в зятья бунтовщика, и вдобавок труса!

Взгляд Лэтимера выражал безнадежное отчаяние. Судьба затянула его в стремительный водоворот, и продолжать сопротивление ему не по силам.

— Пожалуйста, Молтри, делайте свое дело, и поскорее покончим с этим.

Сэр Эндрю снова удалился, а Молтри возобновил переговоры.

— Но пистолеты — в помещении! Это неслыханно! Это чудовищно, немыслимо. Мы требуем драться на шпагах.

Главной причиной его настойчивости была уверенность, что на шпагах Лэтимеру удастся избежать ранения и не нанести большого урона сэру Эндрю. Но Флетчелл следовал своим инструкциям и настаивал на пистолетах.

— Вы не имеете права требовать. Мы — вызывающая сторона, и выбор оружия за нами.

— Я не слышал никакого вызова… — возразил Молтри.

— О, Уильям, пусть делают, что хотят, и покончим с этим.

— Но они требуют пистолеты! — кипятился Молтри.

— Пусть будут пистолеты. Какого дьявола! Не все ли равно?

— Весь вопрос в дистанции. — Молтри обратился к Флетчеллу: — Какую дистанцию вы предлагаете?

Но Флетчелл, как ни в чем не бывало, флегматично прикинул на глаз длину приемной.

— Принимая во внимание размеры помещения, мы предлагаем десять шагов.

Молтри сердито рассмеялся:

— С десяти шагов — на пистолетах! Ты слышал, Гарри? Десять шагов!

— Хоть носовой платок, если им так нравится, — разозлился Лэтимер.

— Но это же убийство!

— А ты только сейчас это заметил?

Музыканты в бальном зале, игнорируя все события, заиграли новую увертюру. У кого-то сдали нервы, и он крикнул, чтобы оркестр прекратил играть; кто-то другой порывался пойти к ним, чтобы передать это требование, но в это время подал голос Ратледж:

— Ни в коем случае, — сказал он. — Нельзя еще больше пугать дам. У них и так в ближайшем будущем может появиться в достатке поводов для тревог. — И он предложил, если уж соперники намерены во что бы то ни стало продолжать, перенести поединок в другое место. Но Кэри не желал ничего слышать. Он заявил, что его нисколько не волнуют чувства мятежников, будь то женщины или мужчины, а прочих возмездие бунтовщику может только обрадовать. Оскорбление мистер Лэтимер нанес здесь — здесь пусть и искупает свою вину.

Тогда Ратледж подошел к двери, ведущей в зал, и повернул ключ, а Флетчелл и Молтри, действуя вместе, начали заряжать пистолеты.

Наконец — Лэтимеру показалось, что прошла целая вечность — полковник кивком пригласил его в центр комнаты; туда же Флетчелл вызвал главного зачинщика.

— Мы предполагаем, джентльмены, — сказал Флетчелл, — поставить вас спиной к спине. По мере того, как кто-нибудь будет считать, вы сделаете по пять шагов к противоположным углам… — Он оглянулся. Сзади стоял высокий, подтянутый капитан Торнборо в бело-голубой военно-морской форме. — Капитан Торнборо, не соблаговолите ли вы взять на себя труд отсчитать шаги?

Моряк чуть-чуть попятился, на его загорелом лице проступило выражение отвращение.

— Я предпочел бы… — начал он, однако потом пожал плечами, — какая разница — я или кто-нибудь другой.

Когда дуэлянты, согласно правилам, вручили свои шпаги секундантам и, заняв исходную позицию, встали спина к спине, капитан Торнборо выступил на шаг вперед.

— Джентльмены! Как сказал мистер Флетчелл, по моему счету вы начнете отмеривать дистанцию. На счет «пять» вы делаете последний шаг, поворачиваетесь и стреляете.

Полковник Молтри, как предписывалось правилами, подошел к Лэтимеру с заряженными пистолетами, предоставляя ему право выбора, а капитан Торнборо обратился к зрителям:

— Позвольте просить вас, джентльмены, отступить назад, чтобы выйти из поля зрения противников, и воздерживаться от малейшего движения. Это может отвлечь их внимание, — он подождал, пока все присутствующие, включая и секундантов, отодвинулись достаточно далеко. — Теперь, джентльмены, если вы готовы… — он на мгновение смолк, сделал два шага назад и начал считать: — Один — два — три — четыре — пять!

При счете «пять», разойдясь по диагонали до углов комнаты, соперники развернулись лицом друг к другу. Но только один из них — это был Кэри — поднял руку. Он медленно, тщательно прицелился в Лэтимера, напрягшегося, как струна, но не сделавшего никакого движения, чтобы хоть как-то уклониться от выстрела. Вдруг, в тот самый миг, когда сэр Эндрю уже нажимал на спусковой крючок, дверь из холла, о которой все забыли, с шумом распахнулась, и на пороге возникла Миртль в плаще и капюшоне, бледная и перепуганная. В ту же секунду пистолет сэра Эндрю выстрелил.

Распахнувшаяся дверь помешала ему. Пистолет в последний миг дернулся на какую-то долю дюйма вверх, и пуля ударила в высокое зеркало за спиной Лэтимера. Осколки разлетелись во все стороны.

Капитан Торнборо в две секунды очутился рядом с Миртль. Она стояла ни жива, ни мертва, но не уступала настойчивым уговорам удалиться.

При звуке выстрела музыка в зале резко оборвалась, и наступило тревожное затишье. Но никто этого как будто не замечал. Странно громко прозвучал голос Флетчелла:

— Мистер Лэтимер, ваш выстрел!

— Вам нет нужды его ждать, — сказал Лэтимер. Его рука, в которой был пистолет, оставалась опущенной. — Я не намерен стрелять.

Протестующие восклицания секундантов и наблюдателей смешались с шумом голосов, вдруг раздавшихся в зале. Кто-то колотил в дверь. Но никто по эту ее сторону не откликнулся.

Лэтимер обратился к моряку, который играл, в каком-то смысле, роль знатока кодекса чести и распорядителя дуэли.

— Капитан Торнборо, сэру Эндрю помешали. Его отвлекла дверь.

— Это непредвиденное обстоятельство, несчастный случай. Но ввиду того, что никто из вас не виноват, это не меняет вашего положения. Вы обязаны сделать свой выстрел.

— Обязан?

Флетчелл, дрожащим голосом, выдающим нервное напряжение, ответил за капитана:

— У вас нет выбора. Не тяните же… проклятье! Это непорядочно!

— Я полагаю, что мое право — мое неотъемлемое и строго определенное право — задерживать выстрел сколько мне необходимо.

Наступила пауза; никто не осмеливался объявить решение, которое, на самом деле, требовало рассмотрения на суде чести. Тогда, видя, что все колеблются, капитан Торнборо попробовал выступить арбитром:

— Бесспорно, мистер Лэтимер, это ваше право. Но, как сказал уже мистер Флетчелл, злоупотреблять им едва ли порядочно. Бывают случаи, когда настаивать на наших неотъемлемых правах…

Лэтимер нетерпеливо перебил его:

— Джентльмены, в настоящую минуту меня волнуют только строго определенные права. Порядочность в этом деле не играет роли. Раз я должен выстрелить, то сделаю это… как-нибудь в другой раз. — Он улыбнулся и расправил плечи. Теперь он стал хозяином положения и полностью овладел собой. Миртль, глядя на него, почувствовала, как ее постепенно отпускает оцепенение.

Изумленный гул голосов был перекрыт истошным криком сэра Эндрю:

— Что значит в другой раз?!

— День я выберу по своему усмотрению, — негромко ответил Лэтимер и шагнул вперед, намеренно покидая свою позицию. Он протянул не разряженный пистолет полковнику Молтри. — Сэр Эндрю остается моим должником. А я сохраняю за собой право потребовать долг или простить.

— Проклятый негодяй! — Сэр Эндрю метал громы и молнии. Разражаясь потоками брани, он схватил свой пистолет за ствол и, превратив его в дубинку, бросился на Лэтимера, однако полковник Гедсден и другие схватили его за руки и удержали силой.

Кто-то отпер дверь зала, испугавшись, что ее в конце концов вышибут, и на пороге столпились дамы и кавалеры, недоуменно наблюдая, как сэр Эндрю пытается вырваться из рук своих пленителей, исторгая ругательства и проклятья.

Лэтимер в сопровождении Молтри поспешил к двери, у которой стояла Миртль.

— Дорогая! — приглушенно произнес он и успокаивающе взял ее за руки.

Энтони Флетчелл крикнул ему вслед:

— Мистер Лэтимер, то, что вы делаете — чудовищное злодейство. Это бесчестно — связывать сэра Эндрю обязательством встать под ваш пистолет, когда вам вздумается разрядить его. Будьте же великодушным…

— Знаю, сэр, я мог бы выстрелить в воздух, — откликнулся Лэтимер. — Я не нуждаюсь в нравоучениях по кодексу чести и не желаю объяснять свой поступок. Но вы меня вынуждаете, и я объяснюсь. Все видели — я вообще не собирался стрелять в сэра Эндрю. Если бы я выстрелил с намерением промахнуться, то мы бы уравнялись, и сэр Эндрю волен был бы начать все сначала. Он мог потребовать нового обмена выстрелами либо затеять новую ссору. Встав под его пистолет, я уже доказал однажды свое мужество, но не имею ни малейшего желания вновь становиться мишенью. Поэтому я оставляю выстрел за собой и, согласно законам чести, связав таким образом ему руки, защищаюсь от дальнейших посягательств на мою жизнь.

Теперь все смотрели на него с молчаливым сочувствием и уважением. Флетчелл слегка наклонил голову:

— Приношу свои извинения, мистер Лэтимер.

Но Лэтимер уже отвернулся. Миртль вцепилась в его руку и заглядывала в глаза.

— Так это он? Он затеял ссору, Гарри? — Миртль не хотела верить. — И он в тебя стрелял? Он хотел тебя убить? Тебя?

— Дорогая, ну, какое это имеет значение?

— Какое значение? — эхом отозвалась Миртль и посмотрела на отца. Глаза ее наполнились холодом. — Почему ты это сделал? — сурово, как судья, спросила она. — Почему?

Кэри оттолкнул тех, кто его держал; они ему больше не препятствовали. Он порывисто сделал шаг, другой и остановился, впившись глазами в дочь и ее мужа. Лицо его исказилось, мускулистое тело сотрясала крупная дрожь. Сэра Кэри обуревал неистовый гнев, это был гнев деспота; они пренебрегли его отцовской властью; ему не дали отомстить! Он понял уже, как прочно скован оковами чести. Его скрутили, связали с дьявольской хитростью. И вот теперь его дочь, эта мерзавка, которая — он теперь понял это окончательно — притворялась и лицемерила, игнорировала его отцовские права и вышла замуж за врага, — имеет наглость стоять и допрашивать его.

— Змея подколодная. — Сэру Кэри не было дела до того, что вокруг полно народу. — Да, я сделал это — чтобы ты стала вдовой. Чтобы спасти тебя от позора, от тайного брака.

— Сделать меня вдовой? Это так ты меня любишь? — Ужас и отвращение овладели Миртль. Внезапно она увидела перед собою чудовище, пылающее безудержной, всепоглощающей ненавистью.

— Ха-ха, люблю! — Кэри театральным жестом указал пальцем куда-то в сторону, — Идите! Убирайтесь! Прочь оба с глаз моих! С тобой покончено, Миртль. Я отрекаюсь от тебя! Ни единого пенни, ни единого клочка земли не получишь ты от меня, живого или мертвого. Все, о чем я молю еще Бога, это чтобы мне никогда больше никого из вас не видеть!

Лэтимер обнял свою жену.

— Пойдем, дорогая. — Он в молчании отдал общий поклон, и все мужчины, за исключением сэра Эндрю Кэри, низко поклонились в ответ.

Гарри вывел Миртль в холл. Кучка слуг-негров, толпившаяся у дверей, рассыпалась в стороны. Голос тестя снова догнал Лэтимера:

— Вы можете сбежать от меня. Но вам не скрыться от кары Господней! Ее не избежать тем, кто нарушил пятую заповедь!

Кто-то в комнате сжалился и прикрыл дверь.

Лэтимер и Миртль выбрались наружу и спустились к карете, которую Миртль незадолго до этого покинула в бессознательной тревоге, когда Гарри неожиданно задержался.

Так началось их свадебное путешествие.

Часть II

Глава 19

СУПРУЖЕСКАЯ ЖИЗНЬ

Наше повествование ни в коей мере не является историей революции в Южной Каролине. Оно представляет собою лишь отчет об отдельных эпизодах жизни мистера Гарри Фицроя Лэтимера. И если мы собираемся коснуться некоторых исторических событий, не связанных, как может показаться, с судьбою этого джентльмена, то делаем так исключительно для того, чтобы перекинуть мостик между первым и вторым, заключительным, актами его личной драмы. В последний раз занавес в нашем рассказе опустился в ночь Брютонова бала в июле 1775 года. Вновь он поднимется в мае 1779 года, во время похода Превоста на Южную Каролину.

Отсутствие Лэтимера в Чарлстоне длилось не более трех месяцев. Гораздо раньше, чем кто-либо мог предвидеть в ночь его отъезда, барабаны войны пробили сбор всех патриотов. Не успел Лэтимер добраться до своего поместья Санти Бродс, буквально через несколько часов после памятного поединка, в город прискакал курьер с грозными вестями: Америке больше не угрожала отдаленная перспектива войны — война стала свершившимся фактом.

На Севере, на бостонских холмах разыгралось крупное сражение между повстанческими колониальными силами и недавно высадившимися в Массачусетсе британскими войсками под командованием Хау, Клинтона и Бургоня. После этой битвы колонии были окончательно втянуты в гражданскую войну, которую до последнего часа, даже после стычки при Лексингтоне, казалось, все-таки удастся предотвратить. Надежда на решение спорных вопросов при помощи адвокатов была окончательно похоронена, Рубикон перейден, и единственным аргументом отныне становилось оружие.

Известие об этом роковом событии всколыхнуло всю Америку; редкий патриот в час объявления войны не испытал воодушевления. Свершилось!

С неопределенностью было покончено: каждый знал, за что он будет сражаться. Повседневные дела потеряли свое значение или отошли на второй план; мужчины готовились к боям, но большинство из них пока не помышляло о независимости как конечной цели борьбы. Подобно своим предшественникам Пиму и Хэмпдену, они выступали не против власти монарха, а лишь против злоупотребления этой властью.

Собравшийся в Филадельфии Континентальный конгресс, не дожидаясь, пока события заставят отдельные провинции решиться на этот шаг, проголосовал за набор двадцатитысячной армии. За два дня до сражения на Банкерс Хилл конгресс единодушно избрал главнокомандующим «мистера Вашингтона, потомакского плантатора», как сквозь зубы величали его тори и британцы, которому, вопреки всему их неуместному презрению, суждено было стать одним из величайших деятелей всех времен и народов[30].

Чарлстон охватила лихорадочная суета; за развитием событий можно проследить по письмам и важнейшим документам, опубликованным Уильямом Молтри в изданных им мемуарах. Здесь тоже царило воодушевление, которое было бы гораздо умереннее, знай в то время каролинцы, что разразившаяся война будет тянуться с переменным успехом в течение долгих семи лет.

Начались стычки с отрядами сельских лоялистов, теперь уже поощряемые лордом Уильямом. Однако стычки эти достигли того единственного результата, что в сентябре губернатор под угрозой неминуемого ареста забрал печать провинции и в сопровождении Иннеса и капитана Мендвилла тайно покинул город на шлюпе «Тамар».

Так бесславно завершилась эра королевского правления в Южной Каролине.

Новости быстро настигли Гарри Лэтимера в Санти Бродс, и он не видел смысла или необходимости забираться еще дальше. Пока лорд Уильям формально оставался правителем Чарлстона, возвращение Лэтимера стало бы нарушением обязательства и данного им, хотя и косвенным образом, честного слова. Однако после бегства его светлости Лэтимер счел соглашение расторгнутым и вернулся, чтобы предложить свою шпагу полковнику Молтри, а тот выхлопотал ему патент лейтенанта Второго Провинциального полка. Вскоре Лэтимера повысили в чине до капитана и временно прикомандировали к Молтри в качестве адъютанта — до первых летних дней следующего года, когда на острове Салливэна началось спешное строительство нового форта для защиты гавани с моря.

Жену Лэтимер привез с собой, и они обосновались в особняке у бухты. Оттуда он трижды за несколько месяцев писал тестю, который засел в Фэргроуве, чтобы в одиночестве дуться на дурное поведение страны, где сэру Эндрю выпало несчастье родиться. Два письма остались без ответа, третье вернулось нераспечатанным, и стало ясно, что надежды на примирение с баронетом пока нет.

Если бы не это обстоятельство, ничто не омрачало бы счастья молодой четы в осенью и зимой 1775 года. Но Миртль не давал покоя разрыв с отцом. Ее любовь к Гарри омрачали угрызения совести и сомнения в собственной правоте, вследствие чего она стала постепенно возвращаться к монархическим убеждениям, глубоко внушенным ей с детства, забытым на время под влиянием угрожавшей Гарри опасности. Теперь опасность миновала, и новая вера, которую Миртль если и не принимала, то хотя бы терпела, претила ей все сильнее.

Бывали минуты, когда Миртль ощущала себя жертвой, принесенной во искупление грехов, совершенных Гарри на его неправедной стезе. Миртль и сейчас, не задумываясь, отдала бы за него жизнь, но ее угнетала мысль, что она жертвует еще и своей бессмертной душой. Ведь нарушение пятой заповеди — тяжкий грех. До самого последнего времени в сердце Миртль теплилась надежда на примирение с отцом, молчаливо поддерживаемая Гарри и леди Кемпбелл, которая ей часто писала. Надежда эта поначалу вытеснила глубоко запавшие в ее душу проклятия и угрозы, которыми отец щедро осыпал их напоследок. Однако сейчас, в бурлящем Чарлстоне, занятом приготовлениями к войне, тщетность этой надежды стала очевидной, и слова отца почти ежедневно звучали в ушах дочери, вызывая у нее чувство, близкое к раскаянию.

Отношения между супругами заметно ухудшились, и бывали дни, когда Миртль терзала Гарри сотнями упреков, давая выход переполнявшему ее раздражению. Обнаружив, как отвратительны ей военные обязанности мужа, Миртль не сочла нужным скрывать своего отношения и открыто желала поражения колонистам.

Между супругами начались затяжные, выматывающие душу ссоры с взаимными обидами на недостаток сочувствия и желания пойти навстречу, с несправедливыми обвинениями и припоминанием предыдущих скандалов. Медленно, но неотвратимо, росла стена непонимания.

— Зачем ты вообще вышла за меня замуж? — вскричал как-то раз доведенный до отчаяния Лэтимер.

— О, лучше бы я этого не делала, — в раздражении ответила Миртль. — Я бы десять лет жизни отдала, лишь бы все осталось по-старому.

— Говори уж просто, что отдала бы всю мою жизнь — она ведь была ставкой. Как бы я хотел, чтобы ты тогда получше разобралась в себе.

— Разобралась в себе?

— Да, в себе. Зачем тебе понадобилось потчевать меня выдумками о любви? Они не имеют ничего общего с настоящими чувствами — это с каждым днем все очевиднее. Стоило спасать мою жизнь только затем, чтобы поить меня этой ежедневной отравой? И за что мне выпало наказание любить тебя?

— Любить! Да разве так говорят, когда любят!

— Если бы я не любил тебя, то не тратил бы слов понапрасну. Я позволил бы тебе делать все, что заблагорассудится, и не стал бы прилагать таких отчаянных усилий для спасения нашего счастья, которое ты вот-вот превратишь в обломки. — Лэтимер в запальчивости бегал из угла в угол. — Нечестно обвинять меня в том, что все сложилось не так, как тебе хотелось. Я ни о чем не просил — ты сама выбрала. У тебя были возможности жить согласно своим убеждениям. Но ты зачем-то слукавила, а теперь во всем обвиняешь меня!

— Что ты подразумеваешь под «моими убеждениями»?

— Твое верноподданничество, вот что. Если бы ты была последовательна, то сохранила бы отцовскую любовь, вышла бы замуж за своего дражайшего родственничка Роберта Мендвилла и стала бы в один прекрасный день миледи.

Ее большие глаза наполнились обидой и гневом.

— Почему ты издеваешься над Робертом? Видно, он в самом деле лучше тебя.

Лэтимер был уязвлен в самое сердце, и у него, в свою очередь, вырвались слова, о которых он сразу же пожалел:

— Прими мои соболезнования по поводу упущенной возможности стать его женой.

Миртль повернулась и выбежала вон, более чем когда либо убежденная в том, что ее муж совершенно распустился, да и Лэтимер разозлился сильней обычного за то, что она вызвала его на грубость.

Наступали, разумеется, и пылкие примирения, быстротечные просветы в пасмурной действительности, во время которых прошлые сцены казались им дурным сном. Но маятник совершал новое колебание между взаимной любовью и взаимной обидой, и — нужно смотреть печальной правде в глаза — любовь их с каждым разом словно тускнела, а сердца сжимало предчувствие новой ссоры.

Ранней весной дела несколько поправились. Этим улучшением они они были отчасти обязаны тому, что служебные обязанности стали чаще уводить Лэтимера из дому. Относительная праздность зимой, когда известия с Севера приходили неопределенные, угнетала Гарри и только усиливала его хандру, вызванную семейными неурядицами. Супруги слишком много времени проводили вместе. Но, вот, в конце февраля поступили достоверные сведения об идущих в Нью-Йорке приготовлениях к морской экспедиции против Чарлстона. Полковнику Молтри было предписано отправиться на остров Салливэн и принять на себя командование гарнизоном, и Гарри Лэтимер поехал вместе с ним.

На острове они приступили к возведению форта, способного вместить тысячу человек. Поскольку форт должен был запереть гавань, полученные сведения заставили их трудиться в поте лица вместе со всеми, кого удалось набрать — белыми мастеровыми и целой армией чернокожих рабов, свезенных со всего штата, чтобы успеть завершить строительство до подхода британского флота.

Гарри теперь надолго отлучался из дому, чем был весьма доволен, потому что разлуки ослабили трения в семье. Кроме того, с некоторых пор Лэтимер начал подавлять в себе всякие обиды, и если Миртль принималась снова его бранить, подставлял вторую щеку. Теперь он делал это даже с готовностью и не унывал, ибо обнаружил зримое оправдание ее раздражительности…

Приблизительно за два месяца до рождения сына их отношения — благодаря, главным образом, его образцовой снисходительности — улучшились настолько, что будущее виделось Гарри в радужных тонах. Он целиком положился на время, а после рождения сына ему даже показалось, что смятенное состояние Миртль уже прошло.

В эти дни, когда, выкроив часок, он приходил полюбоваться свертком в руках верной кормилицы Дайдо, их с Миртль переполняла такая нежность, какой они не испытывали друг к другу даже в медовый месяц. Они снова были возлюбленными, их накрепко связало драгоценное, беспомощное, туго перепеленатое существо; мир словно вновь заиграл красками, и потому они стали уступчивыми, великодушными и стремились предупреждать желания друг друга.

Однажды в мае, когда младенцу исполнился месяц от роду, а Миртль пошла на поправку, они заговорили об имени ребенка.

Полулежа на кушетке, поставленной в саду в тени магнолий, Миртль сияющими глазами смотрела на сына, бессмысленно пускающего пузыри на руках чернокожей няньки. Гарри, в синем континентальном мундире, притулился у изголовья, глупо улыбался и предавался влюбленному созерцанию жены, с удивлением замечая появившийся в ее чертах оттенок святости. Он видел вроде бы тот же, только заострившийся, носик, и те же щеки, и лоб, но все лицо ее будто озарялось таинственной внутренней гордостью. Лэтимер рассеянно играл длинным каштановым локоном, упавшим на белую гибкую шейку Миртль, когда она взглянула на него с такою улыбкой, что жизнь благодаря одной только этой улыбке могла показаться великолепной.

— Гарри, ты не забыл, что скоро пора крестить нашего маленького язычника? — напомнила она.

— Конечно, нет. А как мы его назовем?

На этот счет у самого Гарри имелось вполне определенное мнение. Поскольку родоначальником местной ветви Лэтимеров был приехавший в Южную Каролину Чарлз Фицрой Лэтимер, которого назвал своего сына Гарри, их потомки всегда давали первенцам одно из этих двух имен — Чарлз или Гарри. Лэтимер хотел сохранить традицию, и про себя уже думал, что сын будет Чарлзом Лэтимером. Но после пережитых бурь он особенно ценил восстановленное взаимопонимание и дружбу с Миртль, и не хотел высказываться до тех пор, пока она не выразит своего пожелания.

— Я подумала… — начала она, но остановилась. — Нет. Разве у тебя нет своего мнения? Ведь он твой сын.

— Не больше, чем твой. Следовательно, я желаю всего, чего желаешь ты.

— Это так мило с твоей стороны. — Она поймала его руку и сжала в своей.

— Я подумала… — Миртль снова не договорила и посмотрела на него с робостью. — Если тебе не понравится, Гарри, ты скажи, и мы больше не будем об этом, ладно? Но, знаешь, мне кажется, что если бы я назвала его Эндрю, это послужило бы моему отцу доказательством того, что, несмотря на все, что произошло, я все-таки чувствую себя перед ним в долгу. — Она опять неуверенно взглянула на мужа. — Боюсь, ты думаешь по-другому…

— Ну, как я могу? — Ее готовность подчиниться любому его решению сломила бы всякое сопротивление, но он о нем и не помышлял. Он все понимал и сочувствовал ей. Сейчас он, наверное, уступил бы, даже если бы она просила назвать сына Робертом.

Поэтому он легко подавил свои сожаления по поводу нарушенной традиции и радовался, что может дать Миртль это новое доказательство своей любви.

Обряд крещения был совершен в ближайшее воскресенье в соборе святого Михаила; мальчика окрестили Эндрю. В крестные отцы Гарри пригласил мятежного полковника Молтри, а в крестные матери — по выбору Миртль — лоялистку Полли Раупелл.

В снизошедших на них добром мире и согласии Гарри и его жена пребывали до того дня в начале июня, когда капитан Лэтимер, находившийся дома в отпуске, получил приказ срочно вернуться к своим обязанностям в более или менее завершенный форт на острове Салливэн. За островом Дьюи появилась британская эскадра, и стало ясно, что вскоре, наконец, начнутся бои, к которым провинциальные силы тщательно готовились последние недели.

Когда Гарри сообщил новость Миртль, ее внезапно охватил страх — и за мужа, и за малыша, который мог так скоро и неожиданно лишиться отца.

— О, Гарри! Зачем, зачем ты только ввязался в эту гадкую свару?

Лэтимер был поражен: такой реакции он не ожидал. Он знал Миртль с детства, знал ее отзывчивое сердце; Миртль не может быть законченной эгоисткой, способной при расставании причинить дополнительную боль близкому человеку, и, тем более, желать, чтобы муж пренебрег своим долгом ради семьи.

Такою он ее себе представлял, и такою она была. Но Лэтимеру трудно было уразуметь, что это — неприятие ею характера самого долга. Если бы Гарри уезжал сражаться за близкие ей идеалы, она скрыла бы свое горе, она благословила бы его и молилась за него до возвращения. Но он уходил, чтобы сражаться на стороне противника, и она не смогла сдержать упреков и причитаний.

— Дорогая, — сказал он мягко, — это мой святой долг.

— Долг! — Взгляд Миртль стал злым и капризным. — Неужели ради этого, спасая твою жизнь, я выходила за тебя замуж? Чтобы ты погиб в неправедном бою?

Лэтимер побледнел и произнес с расстановкой:

— Вот, значит, почему ты за меня вышла.

Она отвернулась к окну, не отвечая. Он принял ее молчание за согласие; губы его дрогнули, с них готовы были сорваться слова обвинения и даже угрозы. Но Гарри их так и не высказал. Нет, он не хотел, чтобы она впоследствии мучалась раскаянием. И без того он принес ей громадное горе — давно следовало это понять. Как же он был слеп, не видя ее жертвы и напоминая об этой жертве только из желания уязвить.

Гарри подошел ближе, но Миртль стояла, отвернувшись. Он взял ее безвольно опущенную руку и поднес к губам.

— Прощай, Миртль, — вымолвил он тихо.

Миртль продолжала смотреть куда-то вдаль. В горле у нее стоял комок, и она не хотела, чтобы Гарри заметил слезы, застилавшие ей глаза.

Он подошел к двери, но на пороге остановился.

— Дела я оставил в порядке, — спокойно сказал он. — Если со мною что-нибудь случится, все мое имущество станет твоим. Твоим и Эндрю.

— Гарри! — в отчаянье закричала Миртль. Она бросилась ему на грудь и прижалась мокрой щекой к его лицу. — Гарри, мой дорогой, любимый! Прости меня. Я люблю тебя, Гарри, мне так страшно, что я могу тебя потерять. Все это от страха за тебя — за тебя и за мальчика. Почему ты не ударил меня, Гарри? Я это заслужила.

Итак, она дошла до раскаяния и самоуничижения — это было что-то новое, но действия не возымело: Лэтимер уже не верил в ее искренность. Повторяется то, что уже произошло однажды, когда ему угрожал арест. Тогда ею двигали жалость и опасение за его судьбу — она только что откровенно в этом призналась. Те же самые чувства владеют ею и сейчас. Но его уже не обмануть, даже если ей удастся обмануть себя.

Гарри стал нежен и внимателен. Чтобы успокоить Миртль, он сделал вид, что поверил ей, но голос его отдавал фальшью, и Миртль уловила ее с обостренной чуткостью.

На этом они расстались…

Глава 20

ФОРТ САЛЛИВЭН

Верховная власть Генеральной ассамблеи, заменившей к тому времени прежний Провинциальный конгресс, сосредоточивалась в руках законодательных органов и исполнительного Тайного совета. Президентом, наделенным всеми полномочиями губернатора, был избран Джон Ратледж.

Невзирая на вспышки антипатии к Ратледжу, которую Лэтимер считал взаимной, и застарелую обиду, вызванную жесткой и нелицеприятной критикой его поведения в деле Фезерстона, Гарри не мог не восхищаться проницательностью, энергией и силой духа президента, с которою тот взялся за работу по установлению и поддержанию порядка, набору войск и возведению городских укреплений.

В первые дни июня в Чарлстон прибыл генерал-майор Чарлз Ли, этот английский солдат удачи, присланный Вашингтоном для командования войсками, оборонявшими южное побережье. Генерал-майор обладал огромным военным опытом и был искусным полководцем; всю жизнь он провел, участвуя в тех или иных кампаниях по всему свету. Молтри писал, что его прибытие в город было равносильно подкреплению в тысячу человек. Правда, манеры у генерала, добавлял Молтри, тоже весьма генеральские.

Командующего сильно обеспокоило состояние огромного форта Салливэн, который строили из пальметтовых бревен. В служебной переписке тех дней нетрудно заметить проблески раздражения генерала, вызванные столь неторопливой методичностью работ, будто полковнику Молтри отводились на них целые месяцы. Ли неустанно слал депеши, требуя завершения строительства форта и наведения моста, по которому в случае необходимости островной гарнизон сможет отступить на материк.

Однако если Молтри проявлял неспешность в первом, то последним он и вовсе пренебрегал. Он заявлял, что не намерен никуда отступать, и потому не собирается тратить на мост время, силы и с трудом доставляемые материалы.

Богатый боевой опыт Ли научил его не исключать никаких возможностей. Более того, он был твердо убежден, что форт — особенно в его теперешнем незавершенном состоянии — не сможет устоять против мощной эскадры под командованием сэра Питера Паркера, ставшей на якорь вдали от мелководья. Генерал не учел только двух факторов: стойкости и хладнокровия мужественных защитников форта и особых свойств пальметтовой древесины, сведения о которых не входили в круг его разносторонних познаний.

Наступление флота было отложено до конца июня, чтобы скоординировать его с действиями сухопутных сил под командованием сэра Генри Клинтона, высаженных на Долгом острове с той же основной задачей — овладеть фортом, который запирал вход в бухту и гавань. Для достижения этой цели Клинтон установил на острове батарею, которая должна была прикрывать переправу войск вброд через узкую полосу мелководья, разделяющую оба острова. Однако на восточной оконечности острова Салливэн под защитой отряда стрелков ей противостояла батарея полковника Томсона, пристрелянная по всем направлениям предполагаемой переправы.

Защита форта Салливэн стала одним из легендарных эпизодов войны за независимость Соединенных Штатов: немногие из ее сражений имели последствия более далекие, чем это, разгоревшееся в период относительной неопределенности в положении американцев.

Двадцать восьмого июня, в половине одиннадцатого утра, сэр Питер Паркер поднял на мачте флагманского корабля «Бристоль» сигнал к наступлению, и эскадра из десяти кораблей, вооруженных в общей сложности двумястами восемьюдесятью четырьмя пушками, самоуверенно двинулась к форту, чтобы сровнять его с землей.

К одиннадцати часам ночи девять поврежденных кораблей отошли и спустили якоря на глубине пяти морских саженей, бросив на мели западнее форта десятый

— фрегат «Актеон», потерявший рули и оснастку и почти полностью разбитый; к пяти часам утра следующего дня береговые пушки разнесли останки фрегата вдребезги. Вот как это происходило.

С самого начала операции у Молтри не хватало пороха, поэтому артиллеристы не просто экономили его запасы — они старались наводить орудия как можно точнее, чтобы выстрелы не пропадали зря. Батареи форта сразу повели не беглый, но меткий огонь, производя на палубах кораблей ужасные разрушения, а ядра британцев либо застревали в мягких, пористых пальметтовых бревнах, почти не причиняя им вреда, либо попадали в широкий ров с водой в центре форта, где фитили с шипением гасли, прежде чем заряды успевали взорваться. Стоит упомянуть, что из более чем пятидесяти ядер, выпущенных по форту одним только «Тандербомбом», ни одно не взорвалось.

Но некоторые ядра все-таки взрывались, и, хотя потери гарнизона были поразительно невелики, защитники форта Салливэн тем не менее назвали потом этот изнуряюще знойный день адским. Обнаженные по пояс, окутанные едкими клубами дыма, вызывающими удушье, они упорно продолжали драться против намного превосходящих сил неприятеля под несмолкаемый грохот артиллерии и рвущихся над головой гранат. И среди них — всегда в том месте, где возникала наибольшая опасность — появлялись синий мундир и треуголка Молтри, который непонятно каким образом успевал приковылять своею подагрической походкой в самый ответственный момент. Его обветренное лицо олицетворяло спокойствие, и трубку он раскуривал так же безмятежно, как если бы сидел дома у камина.

Только однажды он и его офицеры, стремившиеся невозмутимостью превзойти своего командира, рассовали свои трубки по карманам из уважения к генералу Ли, когда тот приехал проверить, что у них творится, и удостовериться, что, при всем его громадном опыте ведения войны, он, видимо, оказался неправ, считая, что форт не удержать.

Главное, чего он опасался — атака с моря — к этому моменту практически захлебнулась. Но он понимал, что в обороне осталось одно очень слабое место

— незаконченная западная стена, обращенная к суше. С той стороны форт легко было обстрелять прямой наводкой с любого корабля, проникшего в пролив. Это уязвимое место не обошел вниманием и сэр Питер Паркер. В начале боя он приказал головному «Сфинксу» и «Актеону» с «Сиреной» штурмовать форт со стороны пролива. Однако удача сопутствовала храброму гарнизону. В спешке маневрирования все три корабля перепутались снастями, и их отнесло на банку, известную под названием Срединной мели. Прежде, чем кораблям удалось расцепиться, с форта по ним открыли ураганный огонь, столь же прицельный, сколь и разрушительный. «Сфинкс» и «Сирена» в конечном счете ретировались сильно искалеченные; за одним из них волочился разбитый бушприт. «Актеон» же так и остался на мели, чтобы к утру окончательно погибнуть.

Все это время Миртль не покидали мучительные воспоминания о тягостном расставании с Гарри и дурные предчувствия. Она расположилась на крыше дома у бухты, пытаясь с помощью телескопа следить за ходом сражения, разыгравшегося в десяти милях отсюда. Стекла домов непрерывно дребезжали, и весь мир, казалось, сотрясался от непрестанных залпов британских кораблей и редко огрызавшихся батарей форта.

В какой-то момент флаг — первый на Юге голубой американский флаг с белым полумесяцем в правом углу — исчез из виду. Ужас, сковавший Миртль, заставил ее вновь, как это случилось однажды, заглянуть в свою душу. Облетели шелухой и унеслись прочь все обиды и предубеждения. Потянулись минуты затишья и неопределенности; казалось, форт капитулирует.

В это время доблестный сержант Джаспер, дождавшись в ходе боя временной передышки и ослабления огня, выпрыгнул из амбразуры и подобрал флаг, срубленный шальным осколком. Прикрепив его к пальметтовому древку, он снова водрузил флаг над крепостным валом.

Когда Миртль вновь увидела развевающееся полотнище, робкое «ура!» сорвалось с ее дрожащих губ и было подхвачено чернокожим слугой, который охранял ее наблюдательный пункт и тоже переживал за любимого хозяина.

Она оставалась на крыше, пока море не затянуло вечерней мглой, все еще прорезаемой вспышками огня и запаздывающим громом орудий, а затем над городом разразилась ужасная гроза, и гром небесный заглушил показавшиеся такими жалкими отзвуки страстей человеческих.

Тогда Миртль, наконец, позволила рабам увести себя с крыши и, промокшая до нитки под внезапно обрушившимися потоками ливня, вбежала в дом, где ей предстояло провести мучительную, бессонную ночь.

Наутро весть о победе наполнила Чарлстон ликованием и хвалой, возносимыми Господу. Победа была не настолько полной, какой могла бы стать, если бы у Молтри было достаточно пороха. Имей гарнизон необходимый запас боеприпасов, британский флот был бы потоплен или вынужден сдаться. Но все же это была победа. Изрядно потрепанные, с пробоинами во многих местах, вражеские корабли исчезли с горизонта, и город вздохнул с облегчением.

Миртль всем сердцем разделяла общую радость. Отныне я поняла себя, думала Миртль, и никогда больше не ошибусь в своих чувствах. Пройдя через опыт страданий, она прозрела душой и ощутила свою вину в раздорах, отравлявших семейную жизнь. Это никогда, никогда не повторится, клялась она себе, пусть только Гарри вернется живым и невредимым. Ее тревога за него не ослабевала. Что, если он убит? Или ранен?

Однако среди общего веселья трудно было долго испытывать страх. Потери в форте, как известно, были немногочисленны — около десятка погибших и вдвое больше раненых. Небеса не могут поступить настолько жестоко, чтобы ее муж оказался в их числе.

В течение этого нескончаемого утра она хлопотала по дому, готовясь к встрече Гарри и надеясь на его скорое возвращение.

И он вернулся.

Около полудня два человека принесли его, безжизненно лежащего на носилках. Услышав звук хлопнувшей садовой калитки и шорох гравия, Миртль в нетерпении выбежала под портик, и тут же, решив, что люди несут мертвое тело, упала в обморок.

Когда Миртль пришла в себя, ей сказали, что Лэтимер тяжело ранен, но еще жив, и она хотела немедленно бежать к нему, но старый Джулиус, кормилица Дайдо и доктор Паркер ее удержали. Доктор примчался к Гарри, как только Ганнибал принес ему сообщение о возвращении домой раненого хозяина.

Почтенный врач — добрый человек и старый друг Гарри — постарался объяснить Миртль как можно мягче, что состояние ее мужа и не совсем безнадежно, но жизнь его все же висит на волоске, и сохранить ее способны только неустанная забота и бдительность. Он нашел у Лэтимера две огнестрельные раны. Одна была легкой, другая серьезнее; доктор Паркер только что извлек пулю. Сейчас Гарри легче, но миссис Лэтимер лучше пока его не видеть.

— Но кто же будет смотреть за ним и ухаживать? — спросила она.

— Это мы обеспечим.

— Вы думаете, кто-нибудь сделает это лучше меня?

— Но вы еще недостаточно окрепли, моя дорогая, — возразил доктор. — На вас только что так подействовал один его вид…

— Этого не повторится, — перебила она твердо и встала, пытаясь унять остатки дрожи во всем теле.

Несмотря на ее слабость и бледность, доктор Паркер вынужден был уступить ее решительности и позволил ей исполнять обязанности сиделки.

Гарри лежал без сознания, метался в жару и бредил. Миртль внимательно выслушала инструкции доктора, собираясь с духом, словно полководец перед сражением, и с тех пор выдержка не покидала ее. Единственный раз она уступила своим чувствам: опустившись подле Гарри на колени, Миртль прочитала горячую молитву о его спасении.

В глубине души Миртль интуитивно чувствовала, что часть вины за ранение Лэтимера лежит на ней. Когда же на следующий день их дом посетил Молтри и она вытянула из него подробности боя, у нее не осталось сомнений на этот счет.

Не просто было полковнику Молтри выкроить время среди множества неотложных забот, но дружбу, скрепленную в боях, старый солдат ценил превыше всего. Не успев даже переодеться, он пришел поддержать Миртль и справиться о состоянии Гарри.

— Положение очень опасное, — сказала она, — но доктор Паркер уверяет, что Гарри можно спасти, и я беру это на себя. Обещаю вам, он поправится.

Полковник восхитился ее мужеством — восхитился и проникся ее верой. Он ощутил исходящую от нее силу высшего порядка — ту самую, благодаря которой его доблестные парни выиграли бой за форт Салливэн; силу, способную преодолеть все невзгоды.

Он заговорил о вчерашней баталии и о Гарри, храбрость которого порой доходила до безрассудства.

— Не знай я его как большого жизнелюба и то, что Гарри обладает всем, чем могут дорожить люди, я заподозрил бы, что он намеренно ищет смерти. Я дважды приказывал ему спуститься с бруствера, когда он подставлялся без необходимости! Он рвался в бой и заражал других своим примером. Н-да… И когда флаг второй раз сбили выстрелом с «Бристоля», не успел я опомниться, как Гарри повторил подвиг Джаспера. Гарри под огнем влез на стену и спрыгнул оттуда в песок, чтобы спасти и вернуть наше знамя. А потом стоял на крепостном валу, размахивая им. Тут в него начали палить и попали. Я подхватил его на руки и, хотя он был тяжело ранен, в тот момент я на него страшно разозлился.

Когда Молтри откланялся и Миртль вернулась к постели Гарри, где в ее отсутствие дежурила Дайдо, в ушах у нее продолжало звучать: «Не знай я Гарри как большого жизнелюба и то, что он обладает всем, чем могут дорожить люди…»

«А правда, — подумала она, — была как раз в том, что из-за меня он перестал дорожить жизнью, и смерть ему стала желанна». Да, он сознательно искал смерти, чтобы избавить жену от уз, в которых любовь подменена милостыней. Она сама довела его до этой нелепой мысли и сама почти в нее поверила. А Гарри вообразил, что семейные узы тяготят жену, и не желал ограничивать ее свободу.

В этом весь Гарри! Великодушный и бескорыстный до самопожертвования Гарри, которого она всегда знала. Он всегда был горяч и порывист, всегда служил не себе, а другим. То же стремление помочь ближнему сделало его патриотом, когда другие люди его круга и с его состоянием избегали любых потрясений. Верны или ошибочны политические взгляды Гарри, но они безусловно благородны, и ее обязанностью было уважать их. Раз она стала его женой, то должна была принять его веру!

О, если только Господь в своей беспредельной милости спасет Гарри, Миртль никогда больше не даст повода усомниться в ней или предположить, что ею движет что-нибудь, кроме любви! Да разве было что-нибудь другое? А если… если он умрет — она истратит все его состояние до последнего пенни на дело, которому он отдал жизнь без остатка.

И, отбросив все прочие помыслы и дела, она безоглядно ринулась в борьбу с ангелом Смерти.

Глава 21

РАЗРЫВ

Гарри Лэтимер не умер. Две недели в июле стоял убийственный зной, но Лэтимера бил жестокий озноб. Лихорадка отступала и возвращалась с регулярностью прилива и отлива, и, наконец, спала; началось выздоровление.

Быть может, главным стимулом к выздоровлению стала проснувшаяся в нем воля к жизни. Когда Лэтимер впервые пришел в сознание и увидел Миртль, изнуренную, но счастливую, когда позже, наблюдая за нею, понял, с какой самоотверженностью она боролась, чтобы вырвать его из когтей смерти, когда встречал ее нежный взгляд и ощущал заботливые прикосновения рук, он убедился, что спасением своим обязан только Миртль. Значит, ей необходимо, чтобы он жил, и, следовательно, она его все-таки любит. И Гарри перестал думать о смерти.

Понемногу Лэтимер окреп, и Миртль послушалась доктора Паркера и разделила свои обязанности с другими. Отдых был ей совершенно необходим, ведь в течение двух недель она спала не более трех-четырех часов в сутки. Через два дня она немного отошла от усталости.

Как-то раз Миртль долго глядела на Лэтимера, глаза ее вдруг наполнились слезами, и она сказала:

— Гарри, если бы ты умер, жизнь для меня была бы кончена.

Но Лэтимеру давно все объяснила ее безоглядная преданность. Он вознес хвалу Богу, который дал ему выжить, и, мысленно оглядываясь на свое недавнее душевное состояние, ужаснулся собственной глупости. Ревность настолько затмила его разум, что умереть он посчитал за благо. Но вот будто гора свалилась с плеч, и кончился период разлада и взаимонепонимания.

Между тем война откатилась от города, и к жителям Чарлстона вернулось ощущение мира и безопасности; повсюду в Америке людей охватил восторженный энтузиазм, в то время как англичане холодели при мысли о неожиданном бедствии, постигшем эскадру сэра Питера Паркера. И уже был отправлен за океан новый мощный флот возмездия с дополнительными экспедиционными силами, состоящими из двадцати пяти тысяч солдат Британии и семнадцати тысяч наемников, завербованных в нескольких германских княжествах.

Таким образом, стало более чем очевидно, что Англия не отступится ни от одного из своих требований и не согласится на ослабление зависимости колоний. В настроениях людей на американском континенте произошли значительные сдвиги. Республиканцы, ратовавшие за независимость Америки и до последнего времени остававшиеся в меньшинстве, уверенно подняли голову: во всех тринадцати провинциях к ним примыкали все новые и новые сторонники. В результате, когда Ричард Генри Ли из Вирджинии[31] предложил на рассмотрение Конгресса свою резолюцию, которая провозглашала, что «Объединенные Колонии могут и должны быть независимым государством», она была принята, хотя и незначительным большинством голосов. Тем самым, благодарность Континентального конгресса мужественным защитникам Чарлстона, направленная им двадцатого июля, оказалась, по сути, благодарностью Соединенных Штатов Америки штату Южная Каролина. Пушки форта Салливэн салютовали родившейся на свет Республике.

Сформировалось независимое правительство; несколькими днями позже мистер Томас Джефферсон[32] зачитал в Конгрессе декларацию о его создании.

В Чарлстоне Декларация Независимости была публично оглашена в первый понедельник августа. В этот день Гарри Лэтимер, еще слабый, но уже оправившийся от ран, приказал отнести себя в паланкине к Древу Свободы — месту, откуда Гедсден в былые дни призывал народ к бунту. Здесь все уже заполнилось мужчинами и женщинами, юношами и стариками. Сюда же под барабанный бой, с развернутыми знаменами пришли военные отряды. Водворилась тишина; все замерли под палящим солнцем, и преподобный Уильям Перси начал торжественно читать Декларацию. Стоящий рядом негритенок одной рукой держал над мистером Перси раскрытый зонтик, другою же усердно обмахивал веером его лицо.

Чтение закончилось под приветственные возгласы и рукоплескания, вполне естественные в эту волнующую историческую минуту. Однако одобрение выражали не все. Даже многие из тех, кто решительно выступал против жестких методов короля Георга, встретили Декларацию молча и встревоженно: не просто отрекаться от привычного и от великого исторического прошлого. Для многих это было вынужденное отречение, которое они приняли по вине тех, кто правил метрополией, и не оставил им выбора.

Генри Лоренс стоял поблизости с носилками Гарри Лэтимера и заметил, что Миртль глотает слезы, а на обычно каменном лице Джона Ратледжа сейчас отражается душевная мука.

Когда Миртль и Гарри после торжественной церемонии вернулись домой, Миртль пришло в голову, что между материнской державой и дочерними колониями произошло нечто похожее на то, что случилось с нею и отцом.

Глава 22

ГУБЕРНАТОР РАТЛЕДЖ

Наступившие вслед за этим в Южной Каролине мир и процветание пришлись на период, когда на Севере с переменным успехом продолжала свирепствовать братоубийственная война. Провинция заслужила себе эту передышку победой форта Молтри, как официально именовали теперь форт Салливэн в честь командира его доблестных защитников.

Чарлстон остался одним из немногих незаблокированных портов Северной Америки и служил воротами колоний для поставок всех видов товаров. В течение следующих двух лет бухта кишела кораблями нейтральных стран; на пристанях ни на минуту не прекращалась напряженная работа и торговля процветала.

Наступила и минула зима, прежде чем Гарри Лэтимер полностью окреп. Для Миртль эти дни были, возможно, счастливейшими днями, какие она только знала. Они с Гарри выдержали испытание бурями и вошли в полосу солнечного затишья. Весь мир для Миртль сузился до простых радостей, забот о муже и сыне, и события, происходящие вне этого мирка, не вызывали отклика в ее сердце. Где-то в глубине сознания Миртль затаилась мысль о том, что она плохая дочь, но ее больше не терзали угрызения совести, из-за которых чуть не рухнуло семейное счастье. Она начала проникаться окружающей атмосферой, и взгляды, с которыми смирилась из чувства долга перед мужем, из желания загладить причиненное ему зло, постепенно становились ей ближе. Отец теперь казался ей тенью короля, перед которым преклонялся, и, подобно тому, как упрямство монарха вызвало разрыв между Англией и ее американскими колониями, виной продолжающейся ссоры с дочерью было упрямство баронета.

Весной и летом 1777 года Гарри и Миртль Лэтимеры были счастливы и беспечны, как дети. За храбрость, проявленную при обороне форта Салливэн Гарри повысили в чине до майора, хотя Молтри сказал ему как-то наедине, что вообще-то его следовало бы расстрелять. Однажды, когда Лэтимер еще выздоравливал, ему нанес визит Джон Ратледж, дабы поздравить с повышением и воздать должное его геройскому поступку.

— Сэр, — сказал он в своей привычно официальной манере, — однажды я обвинил вас в импульсивности, но сейчас готов признать поспешность своего обвинения. Если это и недостаток, то вы показали, что иной раз он может обернуться достоинством.

К тому времени, когда маленький Эндрю начал стоять на своих ножках, Гарри поглотили дела. Они, хотя и не относились непосредственно к его обязанностям, были тем не менее тесно связаны с военными приготовлениями. Весь свой немалый торговый флот Лэтимер отдал на нужды страны. Часть кораблей была оборудована для каперства, другие совершали плавания в Вест-Индию, Францию и Испанию за всевозможными товарами, вооружением и провиантом. Пока Лэтимер находился в отпуске, он направлял всю свою энергию на подготовку этих экспедиций, и благодаря его работе Южная Каролина была обеспечена оружием и снаряжением лучше любого другого из штатов.

А между тем на Севере военное счастье с поразительной быстротой переходило то на одну, то на другую сторону. Великие надежды, вспыхнувшие после победы каролинцев над сэром Питером Паркером, стремительно таяли день ото дня, пока в конце 1776 года не наступил мрачный момент, когда победа показалась невозвратно упущенной. Теснимый все сильнее, Вашингтон в конце концов отступил за Делавэр; его армия от потерь, болезней и дезертирства сократилась до трех тысяч человек, и река оставалась единственным препятствием между британскими войсками и Филадельфией. Сильные и хорошо экипированные британцы расположились лагерем, спокойно дожидаясь ледостава, чтобы перейти на другой берег и рассеять остатки армии Конгресса, если от нее к тому времени вообще что-нибудь останется. В Нью-Йорке Корнуоллис уже грузился свой корпус на корабли, собираясь в обратный путь через океан. Война, с британской — да и с американской тоже — точек зрения, была закончена.

Однако такую точку зрения не разделял генерал Вашингтон. И однажды страна была внезапно выведена из состояния унылой безнадежности известием о дерзком маневре американского главнокомандующего, который в ночь под Рождество переправился через Делавэр и, точно снег на голову, обрушился на передовые отряды неприятеля.

Вновь воскресли надежды, и снова воспряли упавшие было духом. Ополченцы, у которых истекал срок службы, не помышляли больше о том, чтобы покинуть полки, а влившиеся в американскую армию новобранцы резко увеличили ее численность. Опять из Нью-Йорка со своими кораблями спешил напуганный Корнуоллис — напрасно он забыл, что цыплят по осени считают — и снова Англия собирала в Нью-Джерси силы для борьбы с врагом, еще вчера казавшимся не просто истощенным, но уничтоженным.

Война, можно сказать, началась сначала. Она со скрипом перевалила через семьдесят седьмой год, с теми же быстро сменяющими друг друга удачами и поражениями; фортуна благоволила, главным образом, британской армии, и надежды американцев вновь истаивали, как вдруг в середине октября они вознеслись до апогея.

Генерал Бургонь, стоявший во главе британской Северной армии, был окружен американцами под командованием генерала Гейтса, отрезан от провианта и, не чая дождаться помощи, позорно сдался на милость победителя.

Весть об этом вызвала в Англии шок. Король Георг, который своим упрямством вверг в унижение могущественную империю и упускал из рук лучшую колонию, пришлось идти на попятный. В разгневанном английском обществе проявились опасные настроения, и лорд Норт вынужден был выйти в парламент с двумя примирительными биллями. Согласно этим актам король не только уступил во всех спорных вопросах, из-за которых уже было пролито немало доброй британской крови — он предложил много больше, чем просила Америка.

Но упущенного не воротишь. Конгресс отказался вести переговоры с королем до тех пор, пока он не выведет из Америки свои войска и не отзовет флот от ее берегов. Почти в это же время Франклин в Париже уговорил Францию признать независимость Америки и заключить с нею договор о наступательном и оборонительном союзе. Таким образом, помимо собственного непокорного отпрыска, на Великобританию ополчился ее извечный враг. И в это скверное положение великую империю завело ослиное упрямство одного-единственного человека чуждых кровей, тщеславию которого было мало царствовать — он возжелал повелевать.

Кабинету министров стало ясно, что война на Севере, дважды едва не окончившаяся победой, теперь, бесспорно, проиграна. Все нужно было начинать сначала, и в качестве последнего средства решено было попытаться завоевать Америку с Юга. Англичане перебросили войска из Нью-Йорка во Флориду и усилили ими армию генерала Превоста. Первая задача новой кампании — покорение Джорджии — была сравнительно легко выполнимой, поскольку Джорджия относилась к войне равнодушно.

Итак, борьба Англии за возвращение колоний вступила в последнюю фазу осенью 1778 года. В Джорджию вторглись два британских экспедиционных корпуса, в составе которых сражались также беженцы-тори из Южной Каролины. Для американцев кампания началась неудачно. Армия генерала Роберта Хау нанесла им жестокое поражение; британцы заняли Саванну[33]. После этого Превост окончательно завоевал Джорджию и начал готовиться к вторжению в Южную Каролину. Слухи об этом будоражили Чарлстон, когда в начале декабря туда прибыл генерал-майор Бенджамин Линкольн, назначенный командовать армией южных штатов, и сразу приказал войскам выступить на помощь Джорджии.

Линкольн вместе с Гейтсом участвовал в операции, завершившейся капитуляцией Бургоня, и ореол той славной победы американской армии поднимал его престиж в глазах каролинцев, хотя полководческий талант генерала этого не заслуживал. Линкольн отличался храбростью, но ему не хватало ни военного опыта, ни воображения, часто способного заменить опыт.

Гарри Лэтимер служил теперь главным адъютантом бригадного генерала Молтри. Зарекомендовав себя превосходным организатором, Лэтимер отвечал теперь за все дела по управлению и обеспечению войск. Рождество Лэтимеры встретили вместе с бригадиром в его доме на Брод-стрит, который служил сейчас штаб-квартирой Молтри и одновременно приютом для Гарри и его семьи. Последнее обстоятельство нуждается в нескольких словах пояснения, ибо, следуя за американской армией, мы на время потеряли из вида наших героев.

Около года назад, в январе 1778-го, когда Лэтимер участвовал в дальней экспедиции против лоялистов, в городе случился грандиозный пожар; выгорели целые кварталы. Подозревали, что пожар был делом рук тори, во множестве скрывавшихся в Чарлстоне. Прекрасный дом Лэтимера со всей роскошной обстановкой, столовым серебром, картинами и книгами, по которым можно было проследить колониальную историю его семьи, сгорел дотла.

Миртль осталась без крыши над головой, и Молтри предоставил ей кров своего дома. Жена Молтри находилась тогда в Вирджинии, так что места хватило и Миртль, и ее слугам — Джулиусу, Ганнибалу и Дайдо. Когда, в конце концов, вернулся Лэтимер, было решено никуда пока не переселяться ибо совместное проживание устраивало и самого генерала: Миртль занималась домашним хозяйством, и, что важнее, Лэтимер, его главный адъютант, всегда под рукой. Поэтому хозяин предложил Лэтимеру пока не съезжать и оставаться гостить в его доме.

На следующий день после Рождества Первому и Второму полкам, насчитывающим двенадцать сотен человек, был дан приказ начать начать наступление на Пьюрисберг; двадцать седьмого декабря полки выступили, и по пути к ним присоединился батальон Континентальных войск в пять сотен бойцов. Пьюрисберга достигли третьего января. Армия расположилась лагерем в пределах слышимости вражеских барабанов. Британцы стояли за рекой, чтобы воспрепятствовать противнику, если тот попытается осуществить переправу, а тем временем ждали подкреплений, которые позволили бы им самим при необходимости нанести визит на этот берег.

Республиканские войска были достаточно многочисленны, чтобы справиться с Превостом, отбить Саванну прежде, чем он смог бы укрепиться, и отбросить его к своим кораблям. Так бы оно и вышло, но подкрепления, ожидаемые, в свою очередь, Молтри, не прибыли; кроме того, началось дезертирство, сократившее и без того небольшую армию. Ополченцы не страдали недостатком мужества, но отсутствие выучки и дисциплины делало их неуправляемыми, и если их не бросали быстро в бой, то лагерная жизнь вскоре их расхолаживала и они начинали тосковать по дому. Согласно гражданским законам, которым они подчинялись, максимальное наказание, грозившее им за дезертирство — это тягчайшее военное преступление — заключалось в небольшом денежном штрафе, поэтому ничто не могло удержать ополченцев в строю, когда им что-то не нравилось. Такова была политика американских лидеров, поневоле вынужденных проявлять осторожность.

Сначала для американцев под Пьюрисбергом все складывалось хорошо. Экспедиция, снаряженная Превостом для захвата форта на острове Порт-Ройял, была перехвачена Молтри и разбита наголову. Британцы понесли огромные потери. Эта первая победа, одержанная почти сразу вслед за прибытием из Северной Каролины в последний день января генерала Джона Эйша с корпусом в двенадцать сотен штыков, вселила в людей уверенность и оптимизм.

В середине февраля выше по течению Саванны, у городка Огасты была одержана победа над крупным отрядом каролинских и джорджианских тори полковника Бойда, спешившим на соединение с британскими силами. С присущими им жестокостью и фанатизмом зеленые мундиры Бойда сеяли по стране смерть и разрушения, круша и сжигая все на своем пути, пока внезапно их карательная экспедиция не была прервана каролинцами под командованием полковника Пикенса.

Незадолго до этого Гарри Лэтимер вернулся в Чарлстон вместе с Молтри, которого Линкольн и Ратледж вызвали для обсуждения проблему набора подкреплений, необходимых в случае решающего наступления на Превоста.

Джон Ратледж был наделен теперь огромными полномочиями не только в гражданских делах. В военных вопросах он тоже пользовался практически неограниченной властью. Второе назначение Ратледжа на пост губернатора произошло сравнительно недавно. Год назад он понял, что провозглашенная в Декларации Независимости новая политика, которую Ратледж вместе со многими другими склонен был считать временной мерой, направлена на достижение окончательного и бесповоротного отделения от Великобритании, и ушел в отставку. В течение года губернатором штата был Ролинс Лаундс, но с перемещением театра военных действий в южные провинции он тоже подал прошение об отставке, чтобы уступить место человеку, лучше разбирающемуся в военных делах. Колебания Ратледжа тем временем прошли, он успел привыкнуть к восторжествовавшим в Америке идеям и согласился принять должность, которую ему буквально навязывали все те, кто правильно оценивал его огромную работоспособность и кристальную честность.

Губернатор ничего не упускал из виду, и во время второй беседы с Молтри, состоявшейся в доме Ратледжа на Брод-стрит, генерал пришлось пережить несколько неприятных минут.

Губернатор рассказал о шагах, которые он предпринял, затем они обсудили мероприятия по набору дополнительных войск, после чего Ратледж объявил о своем намерении лично отправиться в Оринджберг и разбить там лагерь на три тысячи человек, хотя он ума не приложит, откуда взять эти три тысячи.

Возможно, к этому дню Ратледж уже разработал свой великий стратегический план. С его помощью он рассчитывал уничтожить армию Превоста, нанеся британцам второй после поражения Бургоня удар, от которого им уже не оправиться. План был та тщательно засекречен, что даже сегодня представление о нем можно получить, лишь глубоко проанализировав военную корреспонденцию, приказы и распоряжения тех времен и внимательно изучив каждое слово, каждый намек, содержащийся в них между строк. Это был вдохновенный и тщательно сбалансированный замысел, успех которого целиком и полностью зависел от того, удастся ли ввести врага в заблуждение, чтобы потом преподнести ему сюрприз; поэтому сохранение тайны имело первостепенную важность. И тайну свою Ратледж хранил так, что даже абсолютно надежному, близкому ему человеку

— Молтри — он не позволил себе сделать ни малейшего намека, и даже Линкольн ничего не знал о том, что было на уме у губернатора.

Однако вскоре предстояло доверить секрет еще, по меньшей мере, одному человеку. Так или иначе, но Ратледж будет вынужден предпринимать какие-то действия, и проницательный наблюдатель сможет сделать достаточно близкие к истине выводы и разрушить его планы. Ратледж потерял покой и сон; его мучило сознание, что город все еще кишит предателями и тори, затаенная злоба которых еще сильнее возросла после конфискации их имущества в пользу штата. Он подозревал всех, кто его не поддерживал, и, храня свою грозную тайну, как водится, начал бояться собственной тени.

Это и послужило причиной, по которой Ратледж затеял с Молтри неприятный разговор.

— Хочу обсудить с тобой еще один вопрос, — сказал он.

Ратледж говорил спокойно, но как-то очень странно. Молтри вынул изо рта трубку и уставился на губернатора, сидящего за письменным столом. Генерал только сейчас впервые обратил внимание, как пожелтело и осунулось лицо друга, как он похудел.

— Уверен ли ты, что поступил разумно, — продолжал Ратледж, — позволив миссис Лэтимер остаться в твоем доме, который фактически служит твоей штаб-квартирой?

Генерал опешил.

— Какие тут, к черту, могут быть возражения? — На мгновение он едва не подумал, что Ратледж намекает на его нравственность в отсутствие жены.

— Нам нельзя забывать об осторожности. Тем более, если речь идет об особе сомнительной лояльности. Ведь в непосредственной близости от штаба всегда можно собрать обрывки информации…

— Бог мой! — воскликнул Молтри. Его изумление и негодование были так велики, что он перешел на официальное обращение. — Ваша светлость намекает, что миссис Лэтимер — вражеский агент?

— Если б я так думал, то не намекал бы — я бы настаивал. Нет, Уильям, я имел в виду не больше и не меньше того, что выразил словами. Полагаю, я выразился ясно.

— Ясно? Да, проклятье, куда уж ясней. Неясно только, почему ты вообще завел об этом речь. Должна же быть какая-то причина. Или это просто паника?

— Я никогда не поддаюсь панике.

— Но… но… — Молтри не знал, удивляться ему или злиться. — Миртль — жена моего главного адъютанта, человека такого же верного и надежного, как я сам. Каждый поступок его жизни доказывает…

— Я не сомневаюсь в верности майора Лэтимера. Но следует помнить, что его жена — также и дочь Эндрю Кэри, самого озлобленного тори в Каролине.

Молтри рассмеялся и снова взялся за трубку. Ему показалось, что он понял смысл опасений Ратледжа.

— Ерунда, — сказал он, выпуская клуб дыма. — Тебя подводит память, Джон. Миссис Лэтимер полностью порвала со своим отцом. Он питает к ней такую же лютую ненависть, как и к самому Гарри Лэтимеру.

— Тогда почему, — спросил Ратледж, — она его посещает?

— Посещает отца? — Трубка опять очутилась в руке у генерала, так и оставшегося с открытым ртом. Он наморщил лоб и добавил с ноткой недоверия: — В Фэргроуве?

Ратледж медленно покачал головой.

— Нет, не в Фэргроуве, а здесь, в Чарлстоне, в его доме на Трэдд-стрит. Военная необходимость заставила нас в конце декабря конфисковать Фэргроув, и он до сих пор в наших руках. Кэри поносил нас тогда в таких выражениях, что по законам военного времени мы, можно сказать, имели право его повесить. От бешенства или по какой другой причине его подагра разыгралась так, что добралась до жизненно важных органов, и две недели он был на волосок от смерти. — Губернатор побарабанил пальцами по столу. — Он избавил бы нас от многих хлопот, если бы преставился. Но ты, верно, замечал, Уильям, что те, кто причиняет окружающим одно беспокойство, как правило, поразительной живучи. Н-да…

Так вот, месяц назад он поправился и с тех пор развивает бурную деятельность, завалив работой своего управляющего, старого Фезерстона — еще одного нашего «друга». Торговые суда Кэри курсируют взад-вперед, вывозят урожай с дальних плантаций и разные другие товары. Еще предстоит выяснить, что они ввозят взамен. Хочет ли он, окунувшись в свою коммерцию, спрятаться от окружающей действительности, или маскирует торговлей другие намерения, я ответить не готов. Но я держу его под наблюдением, Уильям. Кроме лиц, известных как откровенные тори, его посещали только несколько деревенских торговцев — все они, естественно, находятся у меня под подозрением. И теперь, вот, его дочь… — Ратледж не закончил и вздохнул; его круглые совиные глаза серьезно и неотрывно глядели на Молтри. — Если бы она не жила в твоем доме, я не стал бы ломать над этим голову.

Молтри вскочил так резко, что приступ подагры заставил его снова плюхнуться на стул.

— Тебе так и так надо ее поберечь, — Генерал был подчеркнуто презрителен. Он снова поднялся, на сей раз более успешно. — Если бедная девочка ходит к отцу, это означает лишь то, что они, наконец, помирились, и этому можно только радоваться. Негоже жить с неснятым отцовским проклятием, каким бы ни был этот отец. А что до остального… — он отмахнулся, — мираж! Но я разберусь в этом. Я спрошу ее. — И поинтересовался, показывая, что желает сменить тему: — Что-нибудь еще?

— Да. Раз уж ты собираешься ее расспрашивать, то поинтересуйся заодно, не знает ли она что-нибудь о человеке по имени Нилд, Джонатан Нилд.

— Кто это?

— Один из визитеров Кэри. За последний месяц он дважды был в городе: однажды, когда Кэри болел, и еще раз третьего дня. Он представился вирджинским квакером[34] и выглядит провинциалом. Хотелось бы побольше разузнать о мистере Нилде.

— Но твои люди, как мне кажется, не позволят шляться туда-сюда кому попало?

— Конечно, нет. Документы мистера Нилда изучены, они в порядке. Пропуск подписан самим Вашингтоном.

— И что его сюда привело?

— Он продает табак со своих плантаций.

— Почему в Чарлстоне?

— Сэру Эндрю на вывоз. Он утверждает, что издавна торговал с Кэри, а сейчас надобность в этом намного возросла, поскольку Чарлстон — один из немногих портов, открытых для торговли.

— Вполне правдоподобное объяснение.

— Да. Однако… я ему не верю. Интуитивно, полагаю. Non amo te, Sabidi[35]… понимаешь? Так что, если будешь разговаривать с миссис Лэтимер, спроси, что ей о нем известно.

— Ладно. Но навряд ли она знает больше, чем ты, — Молтри встал. — Я пойду. — Тяжело опираясь на трость, он поплелся к двери и, подойдя к ней, оглянулся через плечо. — Если тебя гложут подозрения насчет Кэри, почему бы не облегчить себе жизнь, посадив его в кутузку? У тебя и так забот полон рот, а ты волнуешься по пустякам.

Ратледж склонил голову набок.

— Это не так просто, как тебе кажется. Тори причиняют мне массу хлопот, но я не хочу спровоцировать взрыв. Я не хочу гражданской войны ни в городе, ни в провинции.

Молтри нашел это настолько забавным, что начал издавать какие-то булькающие звуки.

— Боже мой! Что за рок преследует чарлстонских губернаторов! Из боязни нарушить мир они никогда не делают того, что следует делать ради его укрепления. Экий причудливый парадокс, Джон.

— Слишком причудливый, чтобы быть смешным, — сказал Ратледж.

Сейчас его нелегко было позабавить.

Глава 23

ДЖОНАТАН НИЛД

Известная нам правдивость Ратледжа и знание дальнейших событий не дают основания усомниться в том, что его подозрения относительно посещавшего сэра Эндрю квакера были чисто интуитивными. Интуиция губернатора была воистину тонкой.

Но прежде — несколько слов о том, каким образом произошло примирение Миртль с отцом.

После своего вынужденного возвращения в город Кэри слег. Вызванный к нему доктор Паркер определил состояние как почти безнадежное. Имея понаслышке представление об отношениях отца с дочерью, добрый доктор и друг семьи прямо от баронета отправился к Миртль с известием о его болезни. Он собирался уговорить миссис Лэтимер забыть обиды и скрасить тяжелые для отца дни заботами и любовью, что поможет ему выкарабкаться или, по меньшей мере, облегчит его кончину.

Но уговоров и не требовалось; Миртль только сомневалась, примет ли отец ее заботы. Врач успокоил: сэр Эндрю настолько слаб, что отказать просто не сможет. И вот, с молчаливого согласия старого Римуса, заплакавшего от радости при виде молодой госпожи, она подошла к постели отца. Кэри лежал в забытьи, и Миртль принялась ухаживать за ним с той же самоотверженностью, которую проявила около трех лет тому назад, выхаживая раненого Гарри. Четыре дня и три ночи, пока не наступил кризис, она почти бессменно дежурила в комнате. Наконец отец пришел в сознание.

Тогда Миртль удалилась, предоставив доктору Паркеру и Римусу рассказать обо всем баронету и умолить его принять ее.

— Без Миртль, сэр Эндрю, мои лекарства были бы бессильны, — убеждал его доктор. — Она спасла вам жизнь.

— Так, так, — насмешливо сказал неукротимый старик. — Но кто ее об этом просил?

— Я, — ответил доктор Паркер.

— Вы? Вы. Ну и ну! Хм! Это непозволительная вольность с вашей стороны, Паркер.

— Я хотел спасти вас, сэр Эндрю. Или это вы тоже считаете непозволительной вольностью?

— Пф! Пф! — нечленораздельно выразил свое раздражение баронет. Характер у него и раньше был не сахар, а в последние годы испортился настолько, что служить этому старому упрямому брюзге все считали неблагодарным занятием. — Вам за это платят. А вот присутствие здесь миссис Лэтимер по вашему настоянию — это уже нахальство.

Доктор сдержался.

— Ваша дочь, сэр…

— Проклятье! — перебил Кэри с поразительной для немощного больного злобой, — Вам разве не известно, что у меня нет дочери? Вы что, английского языка не понимаете? В чем дело? Полагаю, под моей дочерью вы подразумеваете миссис Лэтимер. Допустим. Но я не желаю водить знакомство с миссис Лэтимер. То, что она мне навязалась, когда я был не в состоянии ее выгнать — дерзость с ее и вашей стороны. И больше на эту тему говорить я не желаю.

Он сказал, как отрезал; боясь его переволновать, доктор удалился и, расстроенный, зашел к Миртль в другую комнату.

— Надо набраться терпения. Я еще сумею его переломить, — утешал он ее, содрогаясь в душе от перспективы повторно испытать на себе христианские добродетели сэра Эндрю. — Необходимо только подождать, пока он окрепнет. Возможно, это произойдет завтра или послезавтра.

Миртль пришла назавтра, но и в этот, и на следующий день доктор отговаривался выдумками о неудаче и надеждами на будущее. Между тем отец быстро восстанавливал свою силы, начал заниматься делами и даже принял одного деревенского торговца.

На третий день Паркер встретил Миртль с таким сияющим лицом, что она сразу поняла: свершилось чудо — отец согласен увидеться с нею.

Сэр Эндрю сидел на постели полулежа, обложенный подушками. Миртль сразу заметила, как изменили его последние четыре года. Он был уже не так грузен, а после болезни выглядел совсем изможденным. Из светло-голубых глаз исчезла теплота; губы кривились в кислой улыбке.

Миртль опустилась у кровати на колени.

— Отец! Дорогой отец!

Он заговорил мирно, однако с примесью желчи.

— Паркер сказал, что ты спасла мне жизнь. Ну, ну! Странно, что ты соблаговолила позаботиться обо мне после того, как ограбила, лишив меня всего самого дорогого. Но… я прощаю тебя, Миртль. Наверное, я требовал слишком многого. Я переоценивал тебя.

— Отец! — Вот и все, что она смогла произнести. Молча Миртль взяла руку отца, и он ее не убрал.

Миртль вовсе не удивила такая форма отцовского прощения — словно нехотя, через силу. Она знала его неуступчивую натуру и была счастлива уже восстановлением мира. Как много ей хотелось рассказать отцу, и прежде всего об Эндрю, его внуке, названном в его честь. Но сейчас об этом не могло быть и речи: поведение баронета не допускало проявлений нежности и теплоты.

Сэр Эндрю задал несколько вопросов. Сначала он довольно равнодушно осведомился о ее здоровье и о том, как поживает Дайдо. Затем посокрушался об отнятой плантации, о рабах, присвоенных правительством мятежников для своих работ, и о других делах, весьма далеких от того, о чем могли бы говорить любящие отец с дочерью после затянувшейся разлуки. Он производил впечатление человека, который, соблюдая приличия, поддерживает пустой разговор. Но и это продолжалось недолго. Вскоре он сказался утомленным, однако выразил пожелание, чтобы она пришла завтра.

Миртль едва ли не с облегчением вырвалась от него и по пути домой размышляла, не лучше ли было оставить все по-старому, чем добиваться вымученного, искусственного примирения. Именно таким оно ей теперь представлялось.

Назавтра, однако, она застала его в лучшем расположении духа — очевидно, здоровье его пошло на поправку. Сэр Эндрю начал вставать и встретил дочь, сидя в мягком кресле, облаченный в халат. Он улыбнулся в знак приветствия, и на этот раз беседа началась с того, о чем Миртль вчера так не терпелось рассказать.

Баронет пожелал узнать о внуке и со слабой улыбкой на устах внимал ее материнскому красноречию. Когда он услышал, что мальчика зовут Эндрю, губы деда растянулись вширь, и Миртль опрометчиво приписала это его радости. Следующие слова сэра Эндрю разрушили иллюзии.

— Думала меня этим умаслить, а? Чтобы я сделал его моим наследником? — колючие глаза впились в нее из-под кустистых бровей.

Дочь вздрогнула, как от удара хлыстом.

— Отец! — взмолилась она, а сэр Эндрю, брызнув слюной, издал какой-то кашляющий смешок. — Это недостойно — приписывать мне такую расчетливость. К тому же, состояние Гарри гораздо больше, чем нам необходимо для жизни.

— Не обязательно так будет всегда, — сварливо заметил баронет. — Когда закончится война, а мятежники будут разбиты и усмирены, каждому, кто поднял руку на своего короля, предъявят счет. Но я рад, что ты не рассчитываешь на наследство. Потому что я решил распорядиться им по-своему. Все, чем я буду обладать к моменту смерти, отойдет твоему кузену Роберту. Это акт элементарнейшей справедливости, воздаяние по заслугам добродетели и, в то же время, наказание за не дочернее поведение.

Миртль снова сжалась, словно отец дал ей пощечину. Деньги тут были ни при чем, но сам факт лишения родительского наследства делал ее в глазах общества отверженной.

— Ну? — спросил Кэри, не дождавшись ответа, — что ты на это скажешь?

— Ничего, отец. — Она храбрилась, стараясь ничем не выдать своей обиды.

— Если такова твоя воля — я согласна. Если же лишение наследства станет последним моим наказанием, то я более чем согласна.

— Так, так, — пробормотал отец. — Ладно, ладно! Я сказал это только затем, чтобы проверить, насколько искренне ты смирилась. Рад, что ты так хорошо выдержала эту проверку, Миртль. Очень рад. — Он одарил ее улыбкой, но она легко распознала жалкую попытку обмана. В голосе отца звучала фальшь; он явно сожалел о том, что у него вырвалось, и теперь нащупывал пути к отступлению. Однако Миртль по доброте душевной вообразила, что он раскаивается за беспричинный выпад.

Затем сэр Эндрю поинтересовался, как поживает Гарри; для Миртль это было совершеннейшим сюрпризом. Она сдержанно отвечала на его вопросы — где Гарри был и чем занимался, боясь увлечься и снова разжечь отцовскую злобу. Когда отец вытянул из нее, что Гарри уехал в армию Линкольна, охранявшую переправу через Саванну, он громко рассмеялся:

— Ха-ха! Неужто эти оборванцы думают удержать Превоста? — Он фыркнул. — Это смехотворно! Сколько их там — жалкая горстка?

— Я не уверена, но думаю, что, по меньшей мере, тысяч пять, — ответила она.

— Пять тысяч! — Сэр Эндрю не скрывал издевки.

Миртль покраснела, будто отец измывался над самим Гарри. Защищая мужа, она поспешно начала уверять, что это временно, что армия скоро будет усилена.

— Они вербуют добровольцев в Северной Каролине и где-то еще.

— Э-э! Быдло. Думаешь, эта деревенщина устоит против обученных солдат? Банда плохо вооруженных оборванцев! Им и боеприпасов-то, верно, не хватит…

Складывалось впечатление, что он ждал ответа. Но ей нечего было возразить, ибо Миртль не была осведомлена о положении дел. Ее молчание заставило отца спросить прямо:

— Сколько у них артиллерии? Ведь, в конце концов, все решает артиллерия. Сколько у них пушек, что они так самоуверенны? Ну, что? Нечего сказать! — В его словах слышался вызов, и если бы она обладала информацией, то доказала бы, что его презрение неуместно. Как бы то ни было, она вынуждена была ответить, что не знает.

— Она не знает! — недобро воскликнул сэр Эндрю. — Ха! И ты хочешь меня убедить, что это отродье способно остановить британскую армию!

— Точно такое же отродье остановило вашего Бургоня, — сказала уязвленная насмешками Миртль.

Отец пришел в неописуемую ярость, и она пожалела о своей колкости. Но тот быстро остыл и под конец был с нею даже ласков, просил поскорее приходить и стоически вынес прощальный поцелуй.

Спускаясь по лестнице, Миртль увидела со спины мужчину, направлявшегося через холл в столовую. Он шел быстрым военным шагом. Фигура и походка этого человека были настолько знакомы Миртль, что она на секунду замерла в изумлении, а в следующее мгновение устремилась вниз по лестнице, окликая человека на бегу:

— Роберт! Кузен Роберт!

Мужчина остановился и обернулся. Миртль приблизилась к нему… и тут же отпрянула, пораженная. У этого человека были длинные черные волосы, свисавшие, как уши спаниэля, «индейский» загар и странный, бессмысленный взгляд, в котором, казалось, навсегда застыло изумление. Такое впечатление создавалось из-за полного отсутствия бровей. Нижняя часть лица незнакомца пряталась в густой черной бороде, необычайные размеры и неопрятность которой придавали ему вид человека, только что выбравшегося из лесной глуши. Одет он был в коричневое платье старомодного покроя из сукна домашней выделки, какой предпочитают квакеры. Квакерскими были также круглая черная шляпа, льняная косынка на шее и стальные пряжки на тупоносых башмаках.

Он заговорил гнусавым, грубым голосом:

— Мадам, мое имя Джонатан, а не Роберт. Джонатан Нилд.

Она пристально вгляделась в его темно-карие глаза, которые флегматично уставились на нее, смутилась и сконфуженно засмеялась. Воображение сыграло с нею шутку.

— Простите, сэр. Я обозналась.

Он молча поклонился, повернулся и продолжил свой путь. Но как только он сделал несколько шагов, иллюзия вернулась. Прикованная к месту, Миртль, не отрываясь, смотрела ему вслед, пока он не скрылся в столовой; но даже после этого перед глазами у нее стояла эта фигура и эта походка, неуловимо напоминавшая Роберта Мендвилла.

Внезапно ее неодолимо потянуло пойти за ним.

Он только что уселся за стол, и Римус стоял за спинкой его стула, когда она ворвалась в комнату. Нилд поднял глаза в немом вопросе. Она остановилась, как вкопанная. Невероятно. Этот человек не был Робертом Мендвиллом. Но эта спина, эта характерная осанка…

— Оставь нас, Римус, — коротко приказала она.

Негр заколебался, и его неожиданная нервозность послужила верным подтверждением ее подозрений. Римус покосился на незнакомца, показав белки глаз и, видимо, ожидая от него дополнительных указаний.

— Делай, что велят, — прозвучал гнусавый голос; Римус стушевался и нехотя вышел.

Когда они остались вдвоем, Миртль, борясь с охватившим ее волнением, приблизилась к самому столу и, стараясь говорить спокойно, спросила:

— Что все это значит, Роберт?

— Я уже сказал тебе, мадам, меня зовут Джонатан.

— Вам ни к чему повторять эту ложь, — ответила она. — Я узнала вас. Не пойму, что вы с собой сделали, но в том, что вы — Роберт Мендвилл, я уверена так же точно, как в том, что я — Миртль Лэтимер.

Он мягко улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы, блеснувшие в черном клубке бороды, и покачал головой:

— У тебя разыгралась фантазия, мадам. Говорю тебе, я — Джонатан Нилд, плантатор, и приехал сюда к сэру Эндрю Кэри по делам торговли.

— Ах, вот как! И чем же вы торгуете?

Она прищурилась, словно целясь из пистолета, и явная насмешка, сквозившая в ее словах и свидетельствующая о ее осведомленности, немного его насторожила. Но на его поведении это заметно не отразилось.

— Табаком, мадам. Я табачный плантатор из Вирджинии.

— Из Вирджинии. С таким произношением?

— Родился я не в Вирджинии, мадам.

— Первое правдивое слово, которое вы произнесли. Я достаточно хорошо знаю, где вы родились, и мне достаточно хорошо известно, чем вы торгуете с моим отцом. — Краска негодования залила ей щеки. — Теперь я понимаю, почему он вдруг проявил интерес к Гарри и зачем все эти вопросы об армии Линкольна, ее численности и количестве пушек. Вы — шпион, капитан Мендвилл. Вот торговля, которую вы ведете.

— Мадам, твои оскорбления меня не задевают, поскольку меня не касаются. Ты спутала меня с кем-то другим и нелепо упорствуешь в своем заблуждении.

Миртль топнула ногой.

— Хорошо же. Вам будет предоставлена возможность убедить в этом губернатора.

Угроза, к ее удивлению, на него никак не подействовала. Он развел руками и сказал с мягкой укоризной:

— Я уже сделал это, мадам. Чужеземцы не имеют права свободного въезда в эту страну, пораженную проказой безбожной войны. Ваш губернатор уже вызывал меня, и документы, удостоверяющие мою личность, лежали перед ним. Уверяю тебя, мадам, они его вполне удовлетворили.

Миртль чуть подалась вперед.

— Может быть. Но так ли они безупречны? А их изучат заново и гораздо более тщательно, как только я скажу губернатору, что узнала в вас Роберта Мендвилла.

— Надеюсь на усердие помощников губернатора, мадам. А ты совершишь бесполезную глупость.

— Даже если я предложу им сбрить вашу бороду и отмыть лицо?

Последовало молчание, в продолжение которого темные глаза задумчиво изучали Миртль; она была решительна и тверда. Он вдруг пожал плечами и рассмеялся, сбрасывая маску.

— Сдаюсь, Миртль, — объявил он своим нормальным голосом. — У вас слишком острое зрение. Лучше сдаться вам, чем губернатору Ратледжу.

Мендвилл легкомысленно вообразил, что она его только пугала, заставляя раскрыться и желая тем самым убедиться в собственной проницательности. Однако его признание ее не смягчило.

— Одно предполагает другое, — холодно сообщила она.

— Как?! — испуганно вскричал Мендвилл. — Ты предашь меня, Миртль?

— А разве вы здесь не для предательства?

— Нет, — возразил он убежденно, — не для предательства.

— Для чего же тогда?

— Как для чего? — обиделся он. — Вы забыли, в каком состоянии был ваш отец? Как только меня известили об этом, я поспешил сюда, чтобы помочь сделать все, что в моих силах. Мое беспокойство было оправдано, ведь рядом с ним не было ни одного родственника, который мог бы утешить его перед возможной кончиной. Вот и вся моя вина, Миртль.

Но Мендвилл опять просчитался, надеясь смягчить ее этой трогательной историей.

— Вы говорите, что получили сообщение о болезни моего отца. Это означает, что вы поддерживали с ним связь.

— Почему бы и нет? В конце концов, мы родственники. Неужели есть нечто предосудительное в нашей переписке?

Вспомнив заявление отца о том, что Мендвил станет его наследником, Миртль видела в этом одно из объяснений появления капитана в доме, однако все равно во всем этом оставалось нечто неясное и настораживающее.

— Когда вам сообщили?

— Месяц назад.

— И в это время вы находились…

— На Саванне, у Превоста. Я и сейчас у него служу. Сначала я был у Клинтона, но перешел к Превосту, когда его армия получила приказ идти на Юг.

Миртль презрительно поджала губы.

— И вы собираетесь меня убедить, что за месяц отрастили такую бороду? Даже меньше, чем за месяц — ведь вы, должно быть, здесь уже с неделю.

— Я этого не утверждал.

— Тогда как согласовать это с историей, которую вы тут поведали?

Он задержал на ней слегка удивленный взгляд и заметил раздраженно:

— Вы чересчур прагматичны, чтобы меня понять.

— Ровно настолько, чтобы понимать, в чем мой долг, капитан Мендвилл.

Он старался не показать виду, что встревожен.

— Долг перед кем, Миртль? Существует ваш долг перед отцом, перед семьей; возможно, отчасти даже передо мной, — Мендвилл говорил спокойно, почти смиренно.

— А как быть с долгом перед мужем? Или вы забыли, что я жена майора Континентальной армии Лэтимера?

Темно-карие глаза Мендвилла подернулись грустью.

— Раз вы считаете мою выдачу своим непременным долгом, я дам вам последнее доказательство своего расположения: я подчинюсь неизбежному. Только не слишком ли суровое это будет наказание за любовь к вашему отцу, которая привела меня сюда — в логово льва. Я знал, Миртль, что рискую жизнью, но и помыслить не мог, что приму смерть от ваших рук.

Она смягчилась. Он разбудил воспоминание о прошлом, обо всем, чем она обязана Роберту и чем ему обязан Гарри. Правда, Гарри, ослепленный предубеждением, этого не признавал, что служило источником постоянных разногласий в первое, несчастливое, время их семейной жизни. Однако Миртль всегда верила, что Мендвилл неоднократно защищал Гарри и что именно благодаря влиянию кузена на лорда Уильяма Гарри получил отсрочку, позволившую ему уехать из Чарлстона после дела Фезерстона.

— Что же мне делать? Будь я уверена, что вы приехали не шпионить… Но я не могу. Здравый смысл подсказывает, что вы здесь как раз за этим; если я вас не выдам, то стану соучастницей.

— А если выдадите, то палачом, — грустно улыбнулся он. — Бедная Миртль! Я понимаю, для вас это трудный выбор. То есть, я надеюсь, что он трудный. Надеюсь, что вам нелегко погубить жизнь человека, который с готовностью пожертвует ею ради вас. — Тут Мендвилл сменил тон и заговорил серьезно и убедительно, словно с единственной и беспристрастной целью помочь ей разобраться. — Послушайте меня, Миртль. Вы говорите, я здесь, чтобы шпионить. Но какой в этом смысл? Что здесь можно разведать такого, что нам не известно? Какие я мог бы добыть сведения, способные повлиять на ход событий и на то, что скоро неизбежно случится?

— А что должно случиться? — спросила она, затаив дыхание.

Он терпеливо, голосом, исполненным сожаления, разъяснил:

— Превост настолько силен, что прорвется к Чарлстону когда только пожелает. Кто ему противостоит? Горстка надежных континенталов и толпа недисциплинированных ополченцев под предводительством неумелого командира. На всякий случай, чтобы действовать наверняка, Превост ждет подкрепления. Оно прибудет через месяц, самое позднее через два, и тогда начнется наступление. Вот и все. Через два месяца британская Южная армия займет город

— в этом можете быть уверены, ибо задержать наше наступление некому. Допустим, что я в самом деле шпион. Могут ли любые собранные мною сведения изменить или предотвратить такой финал? Ответьте сами на мой вопрос, Миртль. Спросите себя, какой перевес получат друзья вашего мужа, если они схватят меня и расстреляют либо повесят? И еще спросите себя, не выгоднее ли в час вступления Превоста иметь среди его близкого окружения такого верного и преданного друга, как я? Мне уже доводилось прежде спасать вашего мужа, хоть вы и не догадываетесь, чем я при этом пожертвовал.

— Пожертвовали? О чем вы говорите?

Капитан прикинул что-то в уме и решился. Знание людей придало ему уверенности: не родилась еще на свет женщина, которую оставило бы равнодушной признание в любви. Это не принесет никакого вреда, но может оказаться полезным.

— Я говорю о том, Миртль, что вы были тогда и до сих пор остаетесь самым дорогим для меня человеком. В те незабвенные, счастливые дни, когда я впервые с вами познакомился, когда я часто бывал в Фэргроуве, мир сильно изменился для Роберта Мендвилла. Вряд ли такое когда-нибудь повторится. Я с радостью отдал бы за вас свою жизнь; я любил вас так преданно и бескорыстно, что готов был подарить жизнь другому человеку, чтобы он смог потом отнять вас у меня. Вот почему…

— Нет, Роберт! — воскликнула она, и Мендвилл понял, что достиг цели. Румянец сошел с его лица, мгновенно ставшего бесстрастным. — Роберт, я не знала… я никогда не подозревала…

— Напрасно я вам признался. На меня что-то нашло, я не мог противиться порыву. Бог свидетель, как часто мне приходилось сдерживаться в прошлом. Простите меня.

— О, что мне делать, что мне делать? — ломая руки, твердила Миртль. В муках сомнения и нерешительности она не находила себе места.

— Ну, это-то как раз просто, — сказал капитан. — За услугу, оказанную Гарри, отплатите услугой мне. Подарите мне ту же отсрочку, что дал ему я, ту же возможность уехать. Благодаря моему вмешательству у него было двое суток

— мне достаточно одних. Если я до завтра не уеду, выдайте меня губернатору. Или я прошу слишком многого? Коли так…

— Нет, нет, Роберт, — Миртль запнулась, глядя на него. — Если… если я сделаю это… если я сейчас позволю вам скрыться и не скажу никому ни слова… дадите ли вы со своей стороны слово, что никогда не вернетесь в Чарлстон и не будете поддерживать связь с моим отцом, пока не кончится война?

— Да, я не вернусь. Охотно и от всего сердца даю вам слово. Но что касается связи с вашим отцом…

— Вы должны обещать мне, должны. Поверьте, это самое меньшее, на что я могу согласиться.

Он склонил голову.

— Хорошо. Я обещаю. Я уеду сегодня вечером.

Как мы помним, это произошло еще тогда, когда Молтри с Гарри Лэтимером были под Пьюрисбергом.

Глава 24

НАСТУПЛЕНИЕ ПРЕВОСТА

После беседы с Ратледжем Молтри поехал домой. Суета на улицах была совершенно иной, нежели кипевшая здесь в былые дни, да и выглядели улицы по-другому. Опустошительный пожар двухлетней давности дотла уничтожил все дома на Бэй-стрит, оставив в силуэте города зияющую брешь, сквозь которую просматривалась бухта с разбросанными по ней кораблями.

Город заполонили солдатские мундиры: необученные деревенские рекруты маршировали к ипподрому, где проводились строевые учения; конные упряжки тянули медные полевые орудия; попадались артиллеристы из форта Молтри, где стоял теперь морской гарнизон, и с батареи на заставе Хэдрелла; встречались конные полицейские, пехотинцы, саперы, очень немного бывалых солдат Континентальной армии и множество ополченцев вида более штатского, чем сами штатские. Редкие женщины казались единственными мирными гражданами на фоне всего этого пестрого воинства; несколько нарядных дам прогуливались в сопровождении офицеров; женщины попроще сами сопровождали шеренги и колонны. Тут и там все-таки можно было заметить пожилых, богато одетых плантаторов, слишком старых или чересчур преданных короне, чтобы облачаться в военную форму и вести походную жизнь.

Люди в основном были веселы и беспечны, хотя некоторые лица выглядели встревоженно. Тучи войны сгущались, но где-то так далеко… Единственная попытка неприятеля ступить на землю Каролины окончилась, благодаря Молтри, крахом, и хотя Превост намеревался предпринять новый поход на Чарлстон, всем было известно, что генерал Линкольн располагает солидным войском и наверняка остановит британцев. Повсюду повторяли остроту Молтри, который грозил отшлепать ослушников, если они переплывут Саванну без спросу.

Бригадный генерал подоспел как раз к обеду; Миртль и Гарри ждали его, чтобы сесть за стол.

До окончания трапезы, когда на столе появились кувшины с вином — Молтри взирал на них с нежностью, но его подагра предписывала воздержание — он не упомянул о деле, волновавшем Ратледжа. Впрочем, он и вообще-то считал, что оно не стоит выеденного яйца.

— Миртль, моя милая, я слышал, ты наконец-то помирилась с отцом?

Она радостно улыбнулась ему:

— Да. Я как раз только что рассказывала об этом Гарри, — и она с любовью оглянулась на мужа, стоящего у нее за спиной. — Я так счастлива, генерал. Это вернуло мне покой, которого долгие годы так не хватало. Правда, в последнее время я стала смотреть на многие вещи по-другому, но все равно в сердце сидела заноза.

— Я рад за тебя, девочка. И за тебя, Гарри.

— Я и сам рад. Ни одно событие с момента нашей свадьбы не делало меня счастливее.

— Но с тобой сэр Эндрю еще не помирился?

Миртль быстро ответила за Лэтимера:

— Всему свое время, генерал. Я уверена, оно наступит… Папа в глубине души всегда любил Гарри, и я надеюсь, что скоро — возможно, когда кончится эта ужасная война — он вернет ему свою любовь.

Молтри поблагодарил за обед и придвинул к себе скамеечку для ног: подагра сегодня что-то чересчур разыгралась. Испытывая угрызения совести, чувствуя себя форменной свиньей, но выполняя обещание, данное Ратледжу, он продолжил расспросы, маскируя свои истинные намерения безобидным светским интересом.

— И как это произошло, моя милая? Ты собрала в кулак все свое мужество и пошла к нему или это он согнул свою упрямую старую шею и послал за тобой?

Миртль с тою же откровенностью поведала, как все устроилось при содействии доктора Паркера.

— Понимаю, — сказал Молтри, выслушав ее историю. — Хорошо. Я рад, что этим все кончилось. — Он угостился табаком из табакерки, пододвинутой Гарри. Набивая трубку, он продолжал зондировать, искусно скрывая подоплеку, что наполняло его одновременно самовосхищением и отвращением. — Удивительно, как неистребимы привычки целой жизни! Не успел старик как следует подняться на ноги, как снова обратил все помыслы и энергию на торговлю.

— Да, — согласилась она. — И это оказалось превосходным лекарством. Он выздоравливает с поразительной быстротой.

— Поговаривают, он даже начал лично вести дела. — Молтри раскурил трубку от тонкой свечки и небрежно спросил: — Ты не встречала его деловых партнеров?

— Видела нескольких, — отвечала она так же небрежно.

— К нему приходил продавать табак некий квакер. Парень из Вирджинии, как мне сказали. Ты с ним, случайно, не сталкивалась?

Что это — Миртль опустила глаза? И не померещилось ли ему, что она задержала дыхание? Пауза действительно затянулась или ему так только показалось из-за напряженного ожидания ответа? Генерал успел мысленно задать себе все эти вопросы, прежде чем услышал спокойный голос:

— Может быть. Как его имя?

— Имя? — Молтри порылся в памяти. — Э-э, Нилд, если не ошибаюсь.

— Нилд… — медленно повторила Миртль и так же медленно, как если бы не была твердо уверена, ответила: — Да… Думаю, я встречала человека с таким именем. — Боясь категорически отрицать то, что было очень вероятно, она неохотно призналась. Потом быстро спросила: — Почему вас это интересует?

Генерал добродушно засмеялся:

— Они там, в Вирджинии, выращивают добрый табак, а добрый табак в наши дни становится редкостью. Случись этому парню оказаться неподалеку с партией превосходного табаку на продажу, я бы с радостью приобрел. Но ты ведь его не особенно запомнила?

Она покачала головой, притворяясь, что вспоминает.

— Нет, — сказала она, — не особенно.

— Ты с ним не говорила?

— Может быть, и говорила. Кажется, однажды мы действительно перебросились парой слов. Но я не уверена.

— Ладно, не имеет значения. — И Молтри сменил тему.

Он не думал и не желал думать, что Миртль может сознательно врать. Добродушная беспечность была единственным его недостатком, о котором сожалел еще генерал Ли.

После обеда Миртль, сославшись на недомогание, ушла в свою комнату. Здесь она предалась невеселым мыслям, но не о том, что Нилд вызывает чьи-то подозрения, а о том, что солгала, ввела в заблуждение и Молтри, и Гарри. Несколько раз за те дни, когда Гарри был в городе, она порывалась обо всем ему рассказать, но каждый раз ее одолевали сомнения, и чем дальше она оттягивала признание, тем труднее было на него решиться. Поэтому и сегодня она не смогла признаться. Чем оправдала бы она свое промедление; да и сами оправдания — не есть ли они отчасти признак вины? Миртль не сумела преодолеть в себе страха перед новой вспышкой ревности Гарри к Мендвиллу, каких раньше случалось немало. Эта его ревность разгорелась бы сейчас сильней, чем прежде; а всему виной ее молчание. Теперь лучше уж держаться выбранной линии. В конце концов, от ее молчания никому не будет вреда, ведь Мендвилл дал слово не возвращаться в Чарлстон до окончания войны; а от признания ничего хорошего ждать не приходится.

Спустя несколько дней Молтри и Лэтимер вновь уехали из города, оставаясь в полнейшем неведении относительно разговора Миртль с Мендвиллом в доме сэра Эндрю.

В лагерь под Пьюрисбергом генерал со своим адъютантом приехали 26 февраля под проливным дождем. Там они узнали подробности о победе над Бойдом. Генерал Линкольн, воодушевленный последним успехом, был полон замыслов, хотел провсти более широкую операцию против британцев. Он выделил две тысячи человек и послал их под началом генерала Эша вверх по реке к Огасте с приказом отрезать от основных сил большой английский отряд полковника Кемпбелла.

Кемпбеллу, однако, это пришлось не по вкусу. Обнаружив напротив своего лагеря крупный отряд противника и опасаясь, что он переправится ниже по течению и отрежет его от главного лагеря на Саванне, Кемпбелл быстро свернул палатки и пошел на юг по правому берегу реки.

Эш переправился и бросился за ним вдогонку. Это было 25-го, за день до возвращения Молтри в Пьюрисберг, а двумя днями позже Эш достиг Верескового ручья и расположился немного выше места его впадения в Саванну. Второго марта он отправил донесение, что занимает безопасную и выгодную позицию, и враг его явно боится.

К такому выводу генерал пришел, основываясь, должно быть, на том факте, что враг ему не показывался. Однако истина заключалась в ином. В то самое время, когда Эш отправлял гонца с хвастливым докладом, Превост предпринимал обходной маневр, чтобы напасть на него с тыла; и произошло это уже на другой день.

Едва только генерал Линкольн принял под Пьюрисбергом посланца с докладом Эша, как за ним по пятам примчался лейтенант Итон, которому пришлось переплыть реку на лошади и галопом скакать в лагерь с известием о и полном разгроме американцев. Редкая армия испытывала потрясение более ужасное, чем армия Эша на Вересковом ручье. Внезапное появление британских солдат вызвало среди ополченцев дикую панику; они не сделали почти ни единого выстрела, побросали оружие и кинулись спасаться бегством через топкую, залитую половодьем низину; и многие, кого пощадил огонь британских ружей, нашли свой конец в воде.

Легко себе представить, в какое уныние были повержены каролинцы, в одночасье лишившиеся трети боевого состава. К счастью, прибыло пополнение новобранцев, и к концу месяца армия достигла своей первоначальной численности.

В начале апреля Линкольн совещался в Оринджберге с губернатором Ратледжем, обсуждая с ним план кампании. Когда он вернулся, лагерь облетел слух о скором выступлении. Начались лихорадочные приготовления и спешное обучение свежего пополнения. Губернатор снова вызвал к себе Линкольна; на этот раз главнокомандующий взял с собой Молтри, а тот, в свою очередь, Лэтимера.

В Оринджберге они обнаружили внушительный лагерь, где под личным наблюдением Ратледжа проходили выучку около трех тысяч рекрутов. Линкольн объяснил Молтри, что губернатор задумал ловкий ход, который в случае успеха сулит победоносное завершение войны на всем Юге, а то и на Севере. Однако генерал не имел права вдаваться в подробности. Линкольн уважал Молтри, прислушивался к его мнению и поэтому не скрывал, что желал бы посвятить его в замысел Ратледжа: Молтри, используя свой опыт и проницательность, мог внести в него нечто существенное.

Молтри тоже стремился к этому, однако его ждало разочарование, тем более обидное, что с Ратледжем его связывала крепкая дружба. Бригадного генерала допускали на некоторые военные совещания, но не на самые важные, и назад, в свой лагерь, он отправился с таким же смутным представлением о затее губернатора, с каким незадолго до этого приехал.

Одну важную деталь на каком-то из советов Молтри все-таки услышал и запомнил. Ратледж упомянул о том, что Превост предложил через парламентеров договориться о признании нейтралитета Джорджии. Это был один из редких случаев, когда люди слышали смех губернатора.

— Его предложение — абсурд и нелепица; я не желаю это даже обсуждать, — заявил Ратледж. — По сути дела, оно и ответа не заслуживает, но, дабы проинформировать об этом генерала Превоста, ответ ему я все же послал.

Генерал Линкольн был грузен, неспешно передвигался, медленно думал и медленно говорил — словом, был медлителен во всем. По приезде в Пьюрисберг он так быстро, как только позволяла его медлительность, составил диспозицию своих войск и к двадцать третьему апреля закончил, наконец, свои приготовления. Оставив Молтри тысячу человек и задание внимательно наблюдать за Превостом, он со всей остальной армией, с конницей и пехотой, с артиллерией и обозами, начал поход на север вдоль реки, еще взбухшей от весенних дождей, но быстро мелеющей. Погода стояла великолепная. Генерал явно намеревался снова, по стопам Эша, вторгнуться в Джорджию близ города Огасты и совершить обратный марш на Саванну по противоположному берегу реки.

Из оставленных Молтри распоряжений следовало, что Линкольн вовсе не рассчитывает на то, что Превост станет его дожидаться. Превост, скорее всего, попытается воспользоваться моментом и тоже перейдет через Саванну, только на эту сторону; в задачу Молтри входило задержать его столько, сколько это будет возможно. Он имел право отступать по мере необходимости, но должен был сражаться за каждый фут чарлстонской дороги, если британцам вздумается наступать на город. Одновременно к Ратледжу в Оринджберг был отправлен курьер с сообщением о начале осуществления задуманной операции. Теперь Ратледжу предстояло поднять свою свежеобученную армию и вернуться в Чарлстон.

События начали развиваться точно так, как предполагал Линкольн. Получив донесение об уходе основных сил армии противника, Превост форсировал Саванну и вынудил Молтри с боями отступать.

Линкольн ждал выше по реке и не переправлялся до тех пор, пока не получил известия, что Превост уже на левом берегу. Тогда он поднял свои войска и открыто двинулся на незащищенную столицу Джорджии. Он охотно объяснял всем направо и налево, что считает переправу британцев ложным маневром, цель которого — выманить его из Джорджии, и не даст себя обмануть.

Его разглагольствования дошли до Превоста, и тот, несомненно, посмеялся над старым боровом, возомнившим себя прозорливцем. Вполне удовлетворенный, не обращая более внимания ни на армию Линкольна в Джорджии, ни на его тонкую стратегию, он ринулся вперед, тесня Молтри и стремясь воспользоваться подвернувшимся шансом, чтобы быстро овладеть столицей Южной Каролины.

Правда, близ Покоталиго его все же посетили некоторые сомнения. Действительно ли Линкольн такой болван, каким хочет казаться; не скрывается ли за этим какой-нибудь далеко идущий умысел? Три дня сомнения продержали британского генерала в бездействии, пока свежие данные, поступающие со всех сторон, не вынудили его отринуть колебания. Перспектива казалась чересчур заманчивой, чтобы не оказаться ложной, однако Линкольн, судя по всему, действительно позарился на легкую добычу и устранил последнюю преграду на пути британской армии; Превосту не оставалось ничего иного, кроме как полным ходом развивать свое наступление.

Глава 25

РАТЛЕДЖ НЕРВНИЧАЕТ

Превост рвался вперед. Его армия насчитывала около восьми тысяч солдат, но ее продвижению препятствовал отступающий заслон Молтри, и за две недели она покрыла расстояние всего около восьмидесяти миль от Саванны до Эшли. Переправившись через Саванну 25 апреля, Превост лишь в воскресенье, 9 мая, достиг южного берега Эшли и расположился лагерем, обращенным в сторону полуострова, на котором, зажатый меж устьями двух рек, раскинулся Чарлстон.

Несколькими часами раньше Молтри благополучно отступил за Эшли и привел в город остатки своего потрепанного отряда; после арьергардных боев он сократился с тысячи до шести сотен человек. Город гудел, как растревоженный улей, и готовился к обороне; его слегка лихорадило в ожидании неминуемых событий.

Накануне из Оринджберга со своим воинством прибыл Ратледж; по пути к нему присоединилось маленькое пополнение графа Пуласки. Этот храбрый поляк собрал, вооружил на собственные средства и привел с собою на защиту американской независимости целый легион в 160 человек.

Захватчики имели численный перевес — их было примерно вдвое больше, чем защитников — но жители Чарлстона не помышляли о сдаче и не теряли надежды.

Можно только удивляться, сколько было сделано для укрепления обороны за последние девять дней. Когда 1 мая сюда прибыл майор Лэтимер, высланный Молтри вперед, он нашел город крайне неподготовленным против атаки с суши. Броды и переправы через Эшли не были защищены совершенно, и единственной весьма слабой преградой мог служить узкий, глубоко вдающийся в берег залив реки Купер.

Лэтимер тут же взялся за дело. При поддержке помощника губернатора Би ему удалось убедить военные и гражданские власти, что положение опасное, и все трудоспособные горожане были срочно мобилизованы на строительство укреплений. Ответственность за работы возложили на талантливого инженера, шевалье де Камбрэ — еще одного выдающегося иностранца, верой и правдой служившего Америке. Под его руководством и белые, и негры трудились день и ночь, возводя полевые укрепления. Все дома в северном предместье сожгли и, благодаря затянувшимся на две недели отступательным боям отряда Молтри, перед красными мундирами, появившимися на том берегу Эшли, над заливом успела вырасти мощная фортификационная линия с редутами, завалами и земляными бастионами, на которых были оборудованы огневые позиции и размещены орудия.

Это подняло боевой дух горожан, а когда вскоре в город вошли отступившие в строгом порядке и бодрые солдаты Молтри, сердца жителей еще больше укрепились надеждой. Чарлстон еще не забыл эпопею обороны острова Салливэн, организованную смелым и одаренным полковником. Один только вид уверенного, доброжелательного, ныне уже генерала, Молтри вселял в людей веру и укреплял дух.

Ратледж выглядел совершенно изможденным; его замучали тревоги и бессонница. У него исчез второй подбородок, а элегантный мундир болтался на похудевшем теле, как на вешалке. Губернатор стал необычайно нервным — это с прискорбием отметили и те, кто понимал причину его нервозности, и те, кто не мог знать, что это состояние человека, слишком многое поставившего на карту и ждущего теперь, когда свои карты откроет противник. Как ни велико было тайное преимущество Ратледжа, он страшился исхода. Когда следующий день наступил и угас, не ознаменовавшись никакими событиями, нервозность Ратледжа еще усилилась, и в понедельник вечером он выказал свое раздражение в несвойственной ему манере.

В тот день губернатор должен был ужинать у Молтри и Лэтимеров. Но они с генералом задерживались, и Миртль с Гарри ожидали их в столовой. Стол был накрыт, и супруги сидели вдвоем на широком диване у окна; Гарри обнимал Миртль за талию, ее голова покоилась у него на плече, а глаза были устремлены на Эндрю — трехлетнего круглолицего мальчугана, сидевшего верхом на левом колене отца и целиком поглощенного расплетанием витого шнурка из эполета Лэтимера. Предстоящие события вызывали у Лэтимера непреходящую тревогу за судьбу этих двух самых дорогих для него людей. В их присутствии он еще бодрился и не заговаривал о штурме города. Лэтимер давно, но тщетно, пытался убедить жену уехать. Ее пугала перспектива бросить Гарри в такой момент, и она пришла в ужас, когда он предложил ей на выбор несколько вариантов отъезда. Миртль казалось, что гораздо безопаснее остаться в Чарлстоне. Даже если город сдадут Превосту, им нечего бояться: британцы не воюют с женщинами и детьми. Опасность может угрожать им только при обстреле. Если же она, как предлагает Лэтимер, попытается уплыть морем в Вест-Индию, то на них может напасть любой из вражеских кораблей, курсирующих вдоль побережья; а если она примет другое его предложение и отправится в глубь страны к Санти, то ей не видать покоя из-за рыскающих по штату банд тори, печально известная жестокость и мстительная беспощадность которых будут держать ее в постоянной тревоге. Да к этой прибавится еще и тревога за Гарри

— ведь он будет так далеко.

В конце концов он скрепя сердце уступил ее доводам.

В полдень Миртль навестила отца; тот на сей раз был настроен благодушно.

— Он верит в британскую армию. Он так уверен, что Превост победит и капитуляция Чарлстона — вопрос только времени, что заранее возликовал и даже подобрел.

— Представляю, каково ему придется, если Превост не одержит победу. А, Бог даст, так оно и произойдет.

— В этом случае настроение отца не будет иметь большого значения. Но если город сдадут, то, полагаю, отец захочет снова стать нашим другом. Он настолько смягчился, что пообещал это. «Тебе нечего бояться, Миртль, — сказал он мне. — Моя лояльность Британии широко известна. При вступлении генерала Превоста я первый пойду его приветствовать, и у меня достанет влияния, чтобы спасти тебя».

«И повесить меня», — улыбаясь, добавил про себя Гарри.

Миртль, будто прочитав его мысли, сказала:

— Я думаю, отец будет так окрылен победой, что согласится, наконец, помириться и с тобой, Гарри, и распространит на всех нас свою протекцию. Тогда, что бы ни случилось, мы окажемся в некотором выигрыше.

— Дорогая! — Лэтимер был слегка ошеломлен. — Я очень хочу помириться с твоим отцом, но как ты могла подумать, что я готов платить такую цену?

В эту минуту вошел Джулиус и впустил лейтенанта Шабрика, бравого молодого джентльмена в пропыленном мундире, несшего дежурство на первой линии обороны. За ним в столовой появился высокий блондин, весь, от кавалерийских сапог до воротника длиннополого бежевого сюртука, забрызганный грязью. Он оскалился в широчайшей улыбке и двинулся к дивану.

Гарри издал радостно-удивленное восклицание, ссадил ребенка с колена и поднялся. Одновременно с ним встала Миртль.

— Том! — закричала она, всплеснув руками.

Не обращая внимания на Эндрю, который дергал за его ногу и вопил: «Папа Гарри! Папа Гарри!» — Лэтимер протянул руку Тому Айзарду, так неожиданно объявившемуся здесь после более чем трехлетнего отсутствия, в продолжение которого он сражался в рядах Северной армии.

Том жал им руки, беззвучно смеясь, затем, переведя дух, повернулся к сопровождавшему его офицеру, чья прежняя суровая деловитость уступила место приветливости.

— Итак, сэр? Вы удовлетворены? Убедились, что меня здесь знают? Скажи ему мое имя, Гарри, будь другом, иначе он не сможет вернуться к своим обязанностям.

— Но в чем, собственно, дело?

— Я арестован, только и всего. У вас чертовски наблюдательные дозорные. При мне нет никаких документов, и меня прекрасным образом задержали у внешних постов и привели сюда под охраной.

Лейтенант объяснил, стоя навытяжку:

— Приказ губернатора, сэр. Поступил сегодня в полдень. Всех, кто попытается перейти линию обороны как с той, так и с другой стороны, надлежит задерживать и доставлять в штаб-квартиру. Этот джентльмен представился как капитан Айзард из Континентальной армии, но…

— Все правильно, Шабрик, — перебил Лэтимер. — Капитан Айзард мне знаком. Он мой друг. Я ручаюсь за него, лейтенант. Вы можете идти.

Офицер поклонился и вышел; за ним Джулиус. За дверью послышалась резкая команда караулу, остававшемуся снаружи, и затихающий грохот башмаков.

Эндрю перестал требовать внимания папы Гарри и занялся большим, толстым незнакомцем. Он уставился огромными васильковыми глазами на капитана Айзарда, но тот его пока не замечал.

— Что, — поинтересовался он, — губернатор нервничает?

— У него для этого есть множество причин, — ответил Гарри. — Город кишит предателями, а наши силы значительно меньше, чем следовало бы, и даже меньше, чем думает Превост. Естественно, Ратледж не хочет, чтобы сведения просочились к неприятелю. Он подозревает, и, возможно, небезосновательно, что случаи шпионажа уже не раз имели место. Но расскажи нам о себе, Том. Как ты и откуда?

— Из Миддлбрука, с секретной депешей для вашего всемогущего губернатора. Честное слово, Ратледж сделал неплохую карьеру после того, как мы расстались.

— Он заслужил это. Сильный человек.

— О да, он сильный. Но, как большинство сильных людей, неприятный. А это кто? — Он наклонился над Эндрю, который подобрался к нему вплотную, и мальчуган ответил гордо:

— Энд’ю Фиц’ой Лэтиме’.

— Да ну! — удивился Том и подхватил его на руки так неожиданно, что напугал. Мальчик заскулил свое «папа Гарри!» и начал брыкаться.

— Еще один сильный человек, — торжественно провозгласил Том и, в шутку признав себя побежденным, опустил его на пол.

Миртль увела сына и оставила на попечение Дайдо. Джулиус принес капитану бокал грога, и капитан, развалясь в кресле, вытянул свои длинные ноги и принялся рассказывать. Он не добавил ничего нового к уже известным сведениям о положении в Америке, а вместо этого долго распространялся о Вашингтоне, которого боготворил, восхищаясь его мужеством и стойкостью, его гением, терпением и неукротимой энергией.

Том все еще воздавал хвалы главнокомандующему, когда дверь отворилась и вошли опоздавшие Ратледж и Молтри. Оба выглядели устало, и платье губернатора пропылилось так же, как выцветшая генеральская форма, однако, если Ратледж был измучен и озабочен, то широкое обветренное лицо Молтри не утратило бодрости.

Миртль собиралась позвонить Джулиусу, чтобы тот сразу подавал на стол, но ей помешал Том Айзард. Он встал и поклонился.

Ратледж еще разглядывал его холодным вопросительным взглядом, когда Молтри порывисто шагнул вперед с вытянутой рукой и горячо приветствовал капитана. Тут раздался какой-то скрипучий голос губернатора:

— Почему вы не в мундире, капитан Айзард?

— Потому что я ехал с секретным поручением. Я привез вам депешу от главнокомандующего. Мне была оказана честь выполнить эту миссию.

Раздражение Ратледжа не улеглось, а даже усилилось.

— У вас имеются документы?

— Никаких, сэр. Я путешествовал как гражданское лицо и считал, что будет лучше, если у меня в случае чего их не окажется.

— И вы прошли через линию фронта без документов? В этой одежде? — разгневанно вопросил Ратледж.

Том непринужденно рассмеялся, отрицательно помотав головой.

— Чтоб я сдох! Никак нет, сэр. У ваших внешних постов меня арестовали и доставили сюда под конвоем.

— Хм! Так-то лучше.

Молтри приподнял одну бровь и взглянул на Ратледжа.

— Что вы еще предпримете? — с ехидцей спросил он.

— То, что следует предпринять, — отрезал губернатор. Он был далек от успокоения. — Вы прибыли с депешей, — продолжал он. — Какая нужда слать депеши в такое время? Попади она в руки британцев… — Он передернул плечами.

Том расправил свои плечи и с холодным достоинством перебил:

— Этого не могло произойти ни при каких обстоятельствах. Мне дали соответствующий приказ.

— Да, да, — скривил губы Ратледж; воспоминание о родственной связи Тома Айзарда с лордом Уильямом Кемпбеллом, видимо, усиливало его раздражение, несмотря на то, что всякие причины для такого недоверия давно были устранены. Он протянул руку ладонью вверх. — Где депеша?

Капитан Айзард отвернул один из обшлагов на рукаве — им обычно придавали жесткость, пропитывая клеем.

— Если ваша светлость отпорет подкладку, письмо, как я и обещал, перейдет из моих рук непосредственно в ваши.

Ратледж секунду удивленно смотрел на него. Потом лицо его прояснилось, он взял со стола нож и вспорол подкладку. Письмо, как выяснилось, служило частью самой подкладки.

— Вы считаете, британцы бы его не обнаружили? Ну, ну, возможно, вы и правы. Британский генерал не догадался бы — в этом я уверен. Но не поручусь, что до этого не додумался бы какой-нибудь офицер чином пониже.

Он прошествовал к окну и развернул обернутое в шелк письмо. С бесстрастным выражением лица он прочитал депешу, затем попросил у Лэтимера свечу, поджег край листа и бросил охваченную пламенем бумагу в камин.

Айзарда удивило, что губернатор уничтожил, скорее всего, важное военное сообщение, даже не показав его командующему обороной города, который здесь же находился. Однако Том попридержал свои мысли при себе.

Сели ужинать. Во время трапезы Ратледж был погружен в задумчивость; его угрюмость давила на компанию, как грозовая туча, утихомирив даже разболтавшегося было Тома.

Когда губернатор почти сразу после ужина встал из-за стола и собрался уходить, он пожелал переговорить с Молтри и Лэтимером наедине. Молтри хотел отвести обоих в кабинет, выходящий в холл первого этажа и использовавшийся для обсуждения военных вопросов, но Ратледж остановил его по дороге.

— Нет, — сказал он резко, — я хочу дать майору Лэтимеру всего один совет. — Он повернул лицо к Гарри и понизил голос. — Пока в городе сохраняется настоящая ситуация, рекомендую вам отговорить миссис Лэтимер от визитов к своему отцу.

Майор опешил. Молтри досадливо крякнул. Через минуту Лэтимер овладел собой и ровным голосом произнес:

— Ваша светлость объяснит мне, что это значит?

— Неужели вам непонятно, сэр? Желаете большего — вспомните о печально знаменитых политических симпатиях вашего тестя, а также о том, что его дом всегда был местом встреч всяких субъектов, которым я не доверяю.

— Если тебя гнетут страхи по поводу этого дома… — вставил Молтри.

— Меня не гнетут никакие страхи, — вспылил Ратледж, показав тем самым, что дело обстоит как раз наоборот.

— Ладно, тогда я скажу иначе. Раз ты чувствуешь то, что ты чувствуешь, то почему бы тебе попросту не посадить Кэри под замок, пока нас не минуют наши нынешние трудности?

Задумчивые глаза Ратледжа рассматривали его с полупрезрительным сожалением.

— Прямые пути для простых людей. А я не прост, Уильям, и намерен это доказать. Он вновь резко обратился к хмуро раздувающему ноздри Лэтимеру: — Однажды, майор Лэтимер, мы с вами разошлись во мнениях по вопросу о канале утечки информации к вражеской стороне. В ту пору ваше упрямство одержало верх над моими спокойными и зрелыми суждениями. Если это случится и теперь, то станет большим несчастьем для всех нас, а наибольшим несчастьем обернется для вас самого.

— Вы, кажется, угрожаете мне, сэр? — ощетинился Гарри.

— Те-те-те! Угрожаю! — Ратледж убавил презрения в голосе. — Сейчас не время для аффектации так же как и для любезностей.

— Определенно, не для любезностей. Ваша светлость показали это весьма недвусмысленно.

— Я проясню еще кое-что, чтобы потом вы не искали виноватых. Вам не удастся оправдаться тем, что я вас не предупредил. Четыре года назад, когда Фезерстон пал жертвой вашего непомерного тщеславия, я утверждал, что шпиона лучше использовать, чем вешать или мазать дегтем. Это готовый канал, по которому можно передавать ложные сведения и тем дезориентировать врага. Поэтому я не арестую Кэри. Он может оказаться как раз таким каналом, который мне требуется. Если так, то да поможет ему Бог. Он послужит моим целям и одновременно выдаст себя как активного лазутчика. Надеюсь, вы понимаете. Но для этого я должен быть уверен, что к нему не поступит ни грана достоверной информации. Вот почему я предостерегаю вас в отношении вашей жены.

— Неужели вашей светлости невдомек, как меня оскорбляет подобное предостережение…

— Обижайтесь сколько вздумается, но последуйте совету.

— …и вам безразлично, — ледяным тоном продолжал Лэтимер, — что, когда закончится теперешняя кампания и ваша светлость станет не столь незаменимой для штата персоной, я потребую сатисфакции?

Ратледж свесил свой подбородок и глянул на него из-под бровей вдруг поскучневшими глазами.

— Сэр, — заговорил он наконец с подчеркнутой корректностью, напомнив прежнего Ратледжа, — не будем загадывать на будущее, пока оно не настало. Мое дело — настоящее. А в настоящее время я служу штату, и у меня нет иных мыслей или желаний, кроме тех, которые связаны с его благом. Если вы думаете по-другому — что ж, сэр, тогда вы глупец, только и всего.

От стыда Лэтимер опустил голову, но Молтри пришел ему на выручку:

— Все это мы прекрасно знаем, Джон, и Гарри знает это не хуже меня. Но, черт возьми, неужели невозможно служить штату, не оскорбляя его граждан?

Ратледж перевел на него тяжелый взгляд.

— Et tu, Brute![36] — сокрушенно сказал он. Затем коротко хмыкнул, повернулся на каблуках и удалился, стуча башмаками.

Глава 26

ШПИОН

На следующий день ранним утром авангард армии Превоста под командованием его брата, полковника Превоста, состоявший из нескольких отрядов шотландских горцев и гессенских наемников и насчитывавший около восьмисот штыков, переправился через Эшли и подступил к городу. Сам генерал с главными силами армии и тяжелым обозом пока оставался на южном берегу реки.

Граф Пуласки примчался верхом с заставы Хэдрелл, выстроил свой легион за линией укреплений и, вытянув у губернатора согласие, произвел по-рыцарски отважную, но бессмысленную вылазку. Британцы быстро отбросили его назад, частично рассеяв атакующих, и преследовали их до тех пор, пока до передовых укреплений не осталась одна миля. Здесь чарлстонская артиллерия, прикрывавшая отход Пуласки, отсекла наступающего противника. Вражеский отряд остановился и выстроился вне досягаемости ядер, но в пределах видимости защитников, уже занявших свои укрепленные позиции.

За позициями, в городе, царили тревога и волнение, но паники не возникло: жители помнили заверения Молтри, что у него хватит сил сдержать натиск, и британцы не войдут в Чарлстон.

Однако не все разделяли эту уверенность. В полдень поджарый, остроглазый офицер в выцветшем мундире с эполетами и знаками различия полковника проскакал вдоль расположения войск к баррикадам у городских ворот. Здесь на военный совет с губернатором собрались Молтри и группа офицеров, в которую входил и Лэтимер.

При приближении полковника Ратледж оглянулся — это был Сенф, отвечавший за инженерные работы.

— Ну? — встретил его Ратледж, — Докладывайте.

Полковник покачал головой.

— Мы очень слабы. Брустверы слева от нас не шире четырех футов и далеки от завершения.

— Но работы не прекращаются? — спросил, повышая интонацию, губернатор.

— Нет, можете удостовериться, — и Сенф указал на группу рабочих, энергично машущих в отдалении кирками и заступами. — Однако штурм может начаться в любой момент, и как мы тогда сможем их остановить?

— Наше положение лучше, чем было в форте Салливэн. Тогда генерал Ли предрекал бойню, а это был солдат с большим опытом. И бойня там действительно была — для тех, кто атаковал. Скверные были бы наши дела, полковник, если бы мы зависели от нескольких футов земли. У нас найдется, чем огорошить этих джентльменов, когда они придут за разрешением войти в город. — Он повернулся, ткнув тростью в сторону вражеской колонны. — Думаю, они это тоже подозревают. Ибо, как вы могли заметить, что-то они не торопятся отведать нашего гостеприимства.

В ответ раздался общий смех; Ратледж к нему, однако, не присоединился. Он стоял с отсутствующим видом и, теребя подбородок, угрюмо глядел на далекие перестроения противника и облака пыли, зависшие над его колоннами. День был солнечный, безветренный, и близилось самое пекло.

— Да, они пока скопились на том берегу, — ответил Сенф и вздохнул. — Будь в нашей власти задержать переправу их главных сил всего на сутки!.. — Казалось, полковник рассуждает вслух, хотя, видит Бог, он не страдал такой привычкой. — Эх, только на двадцать четыре часа! — повторил он.

Молтри не считал фактор времени настолько важным.

— Пф-ф! Какая разница — сегодня или завтра? Мы всегда готовы к дружеской встрече.

— Да? — Ратледж чуть не вывернул шею, смерив его взглядом. — Я молю Бога, чтобы они тоже так думали. Сейчас-то их неведение очевидно. Знай они нашу численность, они бы не медлили с атакой.

Не дожидаясь ответа, он спустился с насыпи и подошел к своей лошади, которую грум держал под уздцы. Молтри и Лэтимер последовали за ним. Уже сев в седло, Ратледж сказал:

— Самое главное, позаботьтесь, чтобы вдоль всей линии укреплений были выставлены зоркие наблюдатели и чтобы никому ни под каким предлогом не удалось перебежать к неприятелю. — Он говорил с подчеркнутой напористостью.

— Ну, разумеется, — ответил генерал. — Делается все, что нужно. Я выставил дозоры даже вдоль побережья.

— И никаких передвижений войск без согласования со мной. — Последнее распоряжение Ратледж отдал уже на скаку.

Молтри стоял, молчаливый и хмурый. Наконец криво усмехнулся и глянул на Гарри.

— Форменный деспот!

Но Гарри не улыбнулся в ответ. Он весь кипел от негодования.

— Иногда я не понимаю, кто здесь командующий?

— Не горячись, Гарри, — остановил его Молтри. — Пусть так. Он действует по собственному секретному плану.

— Какие могут быть секреты от командующего! — воскликнул Лэтимер. — Удивляюсь вашему долготерпению!

— Я терплю, потому что безоговорочно ему доверяю. Он сердцем болеет за родину, у него светлая голова и сильная воля. Я не уверен, что сам в той же степени обладаю этими качествами. Только глупцы, Гарри, не видят границ своих возможностей.

Они сели верхом и поехали в город. Проскакав по Брод-стрит, они миновали широкие ворота, у которых были выставлены часовые, и оказались в саду, окружавшем резиденцию Молтри. И снаружи и внутри она теперь более или менее соответствовала своему временному назначению штаб-квартиры. У подъезда стояла охрана, а в холле дежурили два ординарца. Помимо кабинета, для нужд штаба в первом этаже была выделена освобожденная от лишней мебели библиотека. Миртль с сыном могли, за исключением столовой, пользоваться лишь верхней частью дома.

Гарри намеревался сразу идти к ним, но в холле заметил двух ополченцев, охраняющих какого-то человека. Один из солдат, указывая на незнакомца, доложил:

— Сэр, мы схватили его между старым пороховым складом и Тропой Влюбленных. Он пробирался в сторону линии фронта и явно старался сделать это незаметно.

Молтри впился в человека своими маленькими, острыми глазками. Это был оборванный, хилый парень в куртке ремесленника, с землистым от страха лицом.

Молтри не вылезал из мундира уже часов тридцать, впереди у него была очередная бессонная ночь, которую ему предстояло провести на подступах к городу, и генерал хотел, пока позволяла ситуация, хоть несколько часов отдохнуть. Сон был сейчас, можно сказать, его обязанностью — не только перед собой, но и перед штатом. Поэтому он поручил пленника Лэтимеру и ушел вверх по лестнице.

Всем своим видом демонстрируя нескрываемое отвращение к предстоящему допросу, Лэтимер кивнул на дверь в приемную, ставшую караульной комнатой.

— Давайте его туда, — приказал он часовым.

Через караульную, где в тот момент лейтенант Миддлтон распекал красного от злости шкипера, не желавшего подчиняться временным правилам для кораблей, заходящих в гавань, они проследовали в тихий внутренний кабинет. Это было светлое, просторное помещение с двумя окнами и двумя застекленными дверьми, ведущими в солнечный, благоухающий сад.

Майор Лэтимер прошел к большому дубовому столу возле одной из этих запертых стеклянных дверей. На столе стоял письменный прибор, валялись бумаги; свинцовое пресс-папье прижимало огромную, как скатерть, карту.

Майор кинул свою шляпу на карту, развернул жесткое деревянное кресло и сел в него, облокотившись о поверхность стола. Пленника поставили перед ним.

— Вы его обыскали? — начал Лэтимер.

Ополченец шагнул вперед и разложил перед майором различные предметы — платок, нож, трут, кошелек и пистолет.

Лэтимер вытряхнул кошелек, и на стол выкатились одиннадцать английских гиней[37]; уже этого было вполне достаточно, чтобы приговорить оборванца к суровому наказанию.

— Золотишко, а? — брезгливо сказал Лэтимер. — Как тебя зовут, приятель?

Запекшиеся губы с трудом разлепились, и раздался хриплый, дрожащий голос пленника:

— Джереми Квинн, ваша честь. Клянусь Богом, я…

— Достаточно. Отвечай только на мои вопросы. Чем промышляешь?

— Я плотник, сэр.

— Где обычно плотничаешь?

— Здесь, в Чарлстоне, ваша честь. У меня мастерская на Миддл-лэйн.

— Как долго живешь в городе?

— Всю жизнь, сэр. Я родился в Чарлстоне, это кто угодно подтвердит. Мой брат, ваша честь, был садовником у полковника Гедсдена, и…

— Я же сказал, не так быстро. Теперь отвечай: зачем пробирался к позициям?

Допрос был прерван стуком в дверь, и вошел лейтенант Миддлтон.

— Сэр, здесь его светлость губернатор, — доложил он, и тут же Ратледж нетерпеливо отстранил его, проходя в комнату.

Лэтимер встал, лейтенант скрылся за дверью.

С минуту Ратледж подозрительно и изучающе глядел на Квинна.

— Мне доложили об аресте лазутчика, — сообщил он, не глядя на Лэтимера.

— Но, я вижу, вы его допрашиваете. Продолжайте, пожалуйста.

Он подвинул стул к застекленной двери и сел за Лэтимером спиной к свету.

Майор тоже сел, удивляясь про себя, что губернатор в такое напряженное время может интересоваться каким-то жалким шпионом. Он возобновил свой допрос.

— Я спросил, зачем тебе нужно было на передний край?

Арестованный облизал пересохшие губы. Под пристальным, гипнотизирующим взглядом губернатора его сковал ужас.

— Я… я хотел выбраться из города.

— Это мы понимаем. Но с какими намерениями?

— У меня не было никаких намерений. Я очень боюсь британцев — того, что они с нами сделают, когда войдут. Они страшно жестокие.

— Значит, страх перед британцами погнал тебя прямиком к их лагерю?

— Нет! Я не собирался к ним в лагерь. Клянусь Богом, не собирался. Я хотел забраться куда-нибудь в глушь, где можно затаиться и отсидеться.

— Понятно. Ты хочешь представить себя трусом. Жена есть?

— Нет, сэр, я вдовец. И детей у меня нет. Я совсем один, и мне не о ком заботиться. Ради чего мне было оставаться здесь и ждать, пока меня убьют?

— От кого ты получил золото? Это ведь английское золото, а?

— Это сбережения, ваша честь — мои сбережения с лучших времен. Это все, что у меня есть. Разве не естественно, что я взял их с собой?

— Это мы установим, — сказал Лэтимер и снова повернулся к вещам на столе.

Он поднял носовой платок, пристально рассмотрел его на свет и прощупал пальцами швы. Убедившись, что платок совершенно обыкновенный, он взял нож. Глаза арестованного следили за его действиями; лицо шпиона посерело, рот приоткрылся. Он был уже в полуобморочном состоянии, когда внезапный вопрос Ратледжа заставил его вздрогнуть:

— Кого вы знаете на Трэдд-стрит?

Вопрос испугал не только Квинна, но и Лэтимера, хотя тот и не подал виду. Лэтимер как будто был поглощен своим занятием, однако напряженно ждал ответа.

— Н-никого, сэр.

— Вы знаете квакера по имени Нилд?

Лэтимер почувствовал облегчение. На Трэдд-стрит жил Кэри, и он боялся другого продолжения. Квинн переспросил после секундного колебания:

— Нилд, ваша честь? — Он стремился выиграть время, чтобы собраться с мыслями, и все-таки сделал промах: — Вы говорите о мастере Джонатане Нилде?

— Вижу, вы его знаете. Он квартирует на Трэдд-стрит, не так ли? — Арестованный кивнул. — Тогда почему вы сказали, что никого там не знаете? — Не давая ему передышки, Ратледж задал следующий вопрос: — Какие у вас с ним дела?

— Он нанял меня, ваша честь, сколотить несколько ящиков для перевозки табака. Я ведь плотник, ваша честь, я уже говорил майору.

— Когда он вас нанял?

— Два дня назад. Позавчера.

— Вы брали с собой ящики, когда ходили к нему сегодня?

— Нет, ваша честь. Я пошел сказать ему, что не смогу их сделать, потому что ухожу из города.

— Почему вы сказали ему то, что в ваших интересах было скрыть? Разве он не мог донести?

Узник явно испугался, его грязные пальцы нервно теребили засаленную косынку.

— Я… я не сообразил.

— Что вам ответил Нилд?

— Ничего особенного, сэр. Сказал, что сожалеет, что ему придется другого плотника искать.

— А он не сказал, что донесет о вашем намерении? Ведь покидать город сейчас никому не разрешено.

— Нет, он больше ничего не говорил, я все рассказал вашей чести.

Губернатор повернулся к Лэтимеру.

— Если вы следили за моими вопросами и ответами этого человека, то, думаю, поняли, что имеются все основания его задержать.

— Я понял, ваша светлость, — подтвердил майор. Он закончил осмотр почти всего содержимого карманов Квинна; оставался один пистолет. Майор взвел курок и открыл полку — пороха там не было.

— Раз уж вы на случай опасности положили в карман пистолет, то почему не потрудились его зарядить?

Квинн разжал губы, но не мог выдавить из себя ни слова. Казалось, на него внезапно напал столбняк. Наконец послышался ответ:

— Я… у меня нет пороха.

Лэтимер, глядя на него, удовлетворенно кивнул. Потом он вынул из гнезда шомпол и сунул его в ствол. Шомпол прошел до конца — ствол был пуст. Квинн наблюдал расширившимися от ужаса глазами, как майор поскреб концом шомпола по внутренней стенке ствола. Вдруг Лэтимер бросил на арестованного быстрый взгляд, отложил шомпол, выдвинул незапертый ящик стола, порылся в нем и достал длинную, тонкую спицу.

Ратледж подошел и встал за спиной Лэтимера, следя за его работой. Сзади грохнул об пол упавший мушкет; послышалась возня. Повернувшись на шум, Лэтимер и Ратледж увидели тело Квинна, кулем обвисшее на руках у солдат — шпион упал без сознания.

— Слабак! — заметил Лэтимер, без труда догадываясь, почему ужас подкосил ноги Квинна.

— Давайте, давайте, — нетерпеливо проскрипел Ратледж.

Пока солдаты укладывали неподвижного пленника на пол, зонд Лэтимера подцепил и вытянул из ствола тонкий бумажный цилиндрик. Гарри расправил клочок на столе. Он опустил голову, и Ратледж тяжело налег ему на плечо, чтобы прочитать записку вместе с ним. Но она была зашифрована.

— Ничего, — проворчал Ратледж, — и этого достаточно. Дайте мне — я ее быстро расшифрую.

Это, конечно, было нарушением правил, но деспотичному Ратледжу, облеченному сейчас властью большей, чем у монарха, законы были не писаны. Лэтимер отдал шифрованное донесение, и губернатор спрятал его в карман.

— Уведите его, — приказал он конвойным. — Заприте до особого распоряжения и поставьте охрану.

Он зашагал из угла в угол, заложив руки за спину. Лэтимер, измученный и усталый, с содроганием подумал о судьбе, ожидающей несчастного, собственной глупостью уготовившего себе смерть, и понуро сидел, дожидаясь ухода губернатора.

Ратледж подошел и остановился возле стола.

— Вы проявили завидную проницательность, майор Лэтимер, — похвалил он Гарри, правда, не особенно сердечно, — только не воображайте, что мы захватили настоящего британского агента.

— Я этого и не думал, — возразил Лэтимер. — Где-то остался автор записки.

Ратледж кивнул.

— Тот человек, который нам нужен. Полагаю, у вас пока не возникло предположения о том, кто бы это мог быть?

Лэтимер смотрел на него, не отвечая. Второй раз за последние полчаса он опасался, что услышит имя своего тестя. Но он снова ошибся.

— Нилд, — сказал Ратледж, — этот квакер, владелец табачных плантаций. Я подозреваю этого человека.

Снова, как при первом упоминании этого имени, Лэтимер начал рыться в своей памяти, вспоминая, где он недавно его слышал… и вдруг вспомнил!

Ратледж между тем продолжал:

— Он вдруг снова появился здесь третьего дня, за день до того, как британцы достигли Эшли. Не по душе мне такое совпадение. И тот факт, что он квартирует у Кэри под предлогом торговли с ним, — тоже подозрителен.

— Следует ли мне отдать приказ об аресте, сэр?

— Хм! — собеседник задумался, потирая длинный подбородок. — Ежели он шпион, то вывести его на чистую воду будет не так легко, как этого парня.

— А вам не кажется, сэр, что если бы Нилду было что скрывать, он выбрал бы себе другую квартиру? Ведь дом сэра Эндрю сам по себе привлекает внимание и наводит на подозрения. Безусловно, шпион принял бы это в расчет, сэр.

— Умный и дерзкий шпион может предвидеть, что мы именно так и будем рассуждать. Он способен намеренно навлечь на себя чересчур явные подозрения, чтобы тем самым снять их. Но для этого необходима смелость, большая смелость. Чтобы поймать такого агента, нужно действовать хитростью. Так что с арестом лучше повременить.

— Тогда нужно установить за ним наблюдение.

— Да. Постойте-ка, — он вновь зашагал по кабинету и опять вернулся к столу, — неплохо бы допросить его неявно, так, чтобы он об этом не догадался. Но как это сделать?

— Он табачный плантатор, вы сказали?

Ратледж кивнул. Лэтимер подумал еще.

— Я мог бы пригласить его под видом покупки табака.

— Пригласить-то вы можете, да только его этим не проведешь. Он прекрасно знает, что вам сейчас хватает других забот и навряд ли у вас есть время заниматься табаком.

— Ну, я мог бы как-нибудь рассеять его подозрения.

— Как? — в интонации Ратледжа проскользнуло презрение.

— Я положусь на свои мозги, — сказал задетый Лэтимер. — Если вы приказываете это сделать, я попробую, и посмотрим, чего я смогу достичь.

— Здесь можно достичь либо всего, либо ничего, я полагаю, — изрек Ратледж. — Ну, хорошо.

Он направился к двери, в задумчивости опустив голову, и вышел. Минуту спустя снова заглянул в комнату.

— Майор Лэтимер, удастся вам его разоблачить или нет, но после допроса следует его задержать.

— Даже если у меня против него ничего не будет?

— Да, в любом случае. Необходимо исключить малейшую возможность передачи Превосту каких-либо сообщений. Сейчас я абсолютно не имею права рисковать.

Глава 27

В СЕТЯХ ЛЖИ

Через два часа ординарец отнес на Трэдд-стрит записку, в которой выражалось пожелание, чтобы мистер Джонатан Нилд выбрал время и зашел по просьбе майора Лэтимера в штаб-квартиру генерала Молтри. Дворецкий сэра Эндрю сообщил ординарцу, что мистера Нилда в данный момент нет дома, но сразу по его возвращении записка будет немедленно ему вручена.

Его возвращение, должно быть, не заставило себя ждать, ибо меньше, чем через час, мистер Нилд уже входил в холл дома Молтри и, гнусаво подвывая, но вполне безмятежно объяснял, что он здесь по приглашению майора.

Лейтенант Миддлтон, получивший соответствующие указания, провел его в библиотеку и ненавязчиво выставил часового в саду под окнами. Эта предосторожность могла показаться чрезмерной. Принимая во внимание, что квакер пришел по собственной воле, трудно было вообразить, что он попытается сбежать, но лейтенант понимал, что рисковать нельзя, и, чтобы птичка надежно сидела в клетке — с какой бы охотой она в нее ни залетела — дверцу следует запереть.

Юный Миддлтон начал подниматься по лестнице, чтобы поставить в известность майора Лэтимера, но по пути столкнулся с Миртль. Лейтенант уже собирался постучать в комнату ее мужа.

— Что случилось, мистер Миддлтон? У вас очень срочное дело? — приглушенно спросила она. Было ясно, что она не хочет тревожить спящих.

Генеральские покои располагались рядом. Миддлтон на цыпочках отошел от дверей Лэтимера; Миртль кивком указала на лестничную площадку между этажами, и там, у высокого окна, уже нормальным голосом сообщила, что муж заснул, крайне утомленный, попросив, чтобы лейтенант, если дело не очень срочное, подождал час-другой.

— Он снова всю ночь будет на укреплениях, вы же знаете, лейтенант, — закончила она.

Миддлтон пробормотал с сомнением:

— Не знаю, что и делать. Там мистер Нилд…

— Кто? — переспросила миссис Лэтимер так резко, что он удивился.

— Мистер Нилд, — повторил лейтенант, — квакер, продавец табака. — Ему даже почудилось, что на лице миссис Лэтимер отразился испуг, но в следующий миг он приписал это своему воображению и игр теней от садовой листвы за окном. Ее голос был ровен, когда она снова заговорила.

— Но что мистеру Нилду нужно от моего мужа?

Она говорила о Нилде, как о старом знакомом, что, впрочем, не показалось Миддлтону странным: за квакером ведь посылали к ее отцу. Возможно, она познакомилась с ним во время одного из визитов на Трэдд-стрит. Поэтому вряд ли, подумал Миддлтон, стоит сообщать ей об истинном положении дел.

— Наверное, что-то связанное с продажей табака, — уклончиво протянул он.

— О, в таком случае… — Миртль заколебалась, потом решительно заявила:

— Пойду и скажу ему, что майора Лэтимера сейчас нельзя беспокоить.

Она уже начала спускаться по лестнице, оставив Миддлтона в затруднительном положении. Прав ли он, позволяя миссис Лэтимер видеться с человеком, которого фактически арестовали?

Он побежал за ней вдогонку.

— Нет, нет, миссис Лэтимер. В этом нет необходимости. Мистер Нилд подождет.

— Но, может быть, ему придется ждать целый час или даже два. Это невежливо.

— Умоляю, не беспокойтесь, мадам. Я ему передам.

— Но я бы хотела сама объяснить обстоятельства. Мы знакомы с мистером Нилдом и будем рады перемолвиться словечком. Я два дня не видела своего отца и хотела бы услышать, какие у него новости.

Еще больше введя в замешательство юного офицера, Миртль направилась в холл. Миддлтон последовал за ней. Чутье военного подсказывало ему, что все это не по правилам. С другой стороны, миссис Лэтимер была женой старшего офицера, главного адъютанта генерала. Что за беда, если она поболтает с Нилдом; тот, в конце концов, может оказаться ни в чем не замешанным.

— Где мистер Нилд? — спросила миссис Лэтимер.

— В библиотеке, мадам, но…

Однако Миртль, больше не слушая, прошла прямо в библиотеку и притворила за собою дверь. Здесь она прислонилась к косяку, обуреваемая дотоле подавляемыми чувствами.

Высокая, в коричневом платье, фигура мистера Нилда была точно такою же, как в прошлый раз. Он стоял у окна и глядел в сад. Некоторое время он продолжал стоять спиной к Миртль, хотя прекрасно слышал звук открывшейся и закрывшейся двери. Затем неторопливо, как человек, уверенный в том, что ему нечего бояться, повернулся, и Миртль вновь увидела его странное бородатое и безбровое лицо, столь непохожее на лицо капитана Мендвилла. Увидев Миртль, он порывисто шагнул вперед, и даже через всю комнату было слышно, как перехватило у него дыхание. Он быстро успокоился и поклонился, снова входя в свою роль.

Миртль тоже взяла себя в руки и подошла на несколько шагов. Ее волнение выдавал только хриплый, напряженный голос:

— Зачем вы сюда явились?

Мендвилл долго смотрел на нее испытующим взглядом, потом, будто найдя ответ на какой-то мысленный вопрос, принял смиренную позу и загнусавил голосом Нилда:

— Мадам, надеюсь, я тебе не помешаю. Мне велели обождать здесь майора Лэтимера.

Она издала возглас гнева и нетерпения:

— О! Неужели снова этот фарс? А как же ваше обещание, как же слово чести, которое вы мне дали, что не вернетесь в Чарлстон и не будете поддерживать связь с моим отцом до конца войны? Я вас не выдала, а вы солгали, приехали, а значит, солгали и во всем остальном. Значит, ложью было и то, что вы приезжали исключительно из-за больного отца. Мои предположения были верны, и доказательством тому ваше возвращение. Вы — шпион! И вы сделали меня своей соучастницей. Соучастницей шпиона!

— Миртль! Ради Бога! — заговорил он нормальным голосом.

Но она негодующе продолжала:

— А мой отец потворствовал всему этому, не заботясь ни о моих чувствах, ни о моей чести.

Он слегка наклонил вперед голову и сказал спокойно:

— Ваш отец — верноподданный короля.

— Да, он верен королю, и больше ни единому человеку на свете. — Миртль подошла к стулу и бессильно опустилась на него. — О Господи! Вы оба воспользовались моей глупостью. Теперь я понимаю, кем была. Несчастная дура!

Он приблизился к ней сзади и положил руки на спинку стула. Руки его, как и лицо, были окрашены чем-то коричневым. Он легонько дотронулся до ее плеча, она вздрогнула и отпрянула. Ошибиться было невозможно — его прикосновение вызывало у нее омерзение. Миртль тотчас встала, повернувшись к нему лицом.

— Ваша наглость зашла так далеко, что вы пришли сюда, в этот дом! Что вам здесь надо?

Пристально уставившись на нее, Мендвилл ответил вопросом на вопрос:

— А вы не знаете, почему я здесь? Это не ваша затея?

— Моя затея? Безумец!

— Вы ничего не говорили вашему мужу о Джонатане Нилде?

— Я? — изумилась Миртль. — Жаль, Господь не надоумил меня это сделать.

— Вы уверены, что каким-нибудь неосторожным словом…

— Да, уверена. Уверена! — Негодование и нетерпение смешались в ее восклицании. — Однажды я даже солгала в присутствии мужа, вынуждена была солгать генералу Молтри. Он спросил меня, встречала ли я вас — то есть, Нилда — в отцовском доме, и я призналась, что встречала, но притворилась, что вы не вызвали у меня никаких подозрений. О! — она стиснула руки. — Вы потеряли всякую совесть и стыд…

— Совесть, — невесело усмехнулся Мендвилл. — Я пришел не по собственной воле, уверяю вас. Мне предложили прийти, и я не посмел отказаться — меня все равно привели бы насильно. Фактически, меня вынудили.

— Кто вынудил? — спросила она, затаив дыхание.

— Ваш муж. Приглашение исходило от него. Я вообразил… впрочем, это не играет роли. Выгляните в окно, и вам станет ясно, как обстоят дела в действительности. В саду вышагивает часовой с примкнутым штыком. Гарантия, что я не выпрыгну в окно. Они, очевидно, подозревают, что я не совсем табачный плантатор. Но раз вы утверждаете, что не проговорились, я спокоен. У них нет никаких доказательств, и, полагаю, я смогу убедительно разыграть свою роль.

— Разыграть роль?

— Квакера Нилда.

Миртль безрадостно рассмеялась.

— Вы думаете, вам позволят ее играть? Вы думаете, я и теперь, когда вы нарушили свое обещание, по-прежнему буду молчать и обманывать своего мужа?

— А как же иначе?

— Что вы сказали? — поразилась она.

— Ну, да. Как же иначе? Неужели вы теперь осмелитесь меня выдать? Осмелитесь? Разве вы не понимаете, что, сделав это, выдадите себя? Вы признаете себя соучастницей. — Мендвилл подождал эффекта, произведенного на нее этими словами, и вроде бы нехотя пояснил, что он имел в виду: — Вы признали, что встречали Нилда в доме отца. Никто вам не поверит — и в первую очередь муж, — что вы меня тогда не узнали. Какие они могут сделать выводы из вашего умолчания? И что они подумают о ваших постоянных визитах к отцу? Приверженность сэра Эндрю английскому королю слишком хорошо известна. Миртль, дорогая моя, подумайте хорошенько, что вы делаете, прежде чем бессмысленно погубить нас обоих. Ведь вы наверняка погубите себя вместе со мной, а возможно, потянете за собою и мужа. Чего вы этим добьетесь? По-моему, это весомое соображение, и если у вас нет никаких других, не отметайте его — по крайней мере, заведомо. Обдумайте все, прежде чем совершить непоправимое.

— Боже Всевышний! — вырвалось у нее. — Вы подло заманили меня в ловушку!

— Но дорогая! — Мендвилл пожал плечами и меланхолично улыбнулся, — не стоит сгоряча бросаться такими словами…

— Я хранила молчание и пощадила вашу жизнь, а вы за добро отплатили мне злом.

Он решил, что пришло время напомнить:

— Мне казалось, вы возвращали старый долг, поняв, что это — самое малое, чем вы мне обязаны. Вы уверены, что вернули этот долг сполна?

— Абсолютно. Так же, как и в том, что не собираюсь больше лгать.

— В этом нет необходимости, — холодно заметил Мендвилл, — вы и так запутались настолько, что спастись уже не удастся ни вам, ни вашему мужу.

— Моему мужу? Вы повредились умом, должно быть.

— Вот как? Представьте на минутку — меня арестуют. Вслед за этим арестуют вас…

— Почему? Вы тоже намерены меня выдать?

— Выдав меня, вы выдадите себя сами — помните об этом. Вас спросят: давно ли вы узнали, кто скрывается под именем Нилда? Меня спросят о том же. Вправе ли вы ожидать от меня милосердия, которого сами не проявили?

Миртль онемела от изумления, потом опомнилась и заговорила, сжав кулаки:

— О-о! Каков подлец! Подлец! Кажется, я начинаю вас узнавать. Видно, Гарри был прав с самого начала. К несчастью, я не хотела его слушать. С чего я, собственно, взяла, что капитан Мендвилл — благородный и великодушный рыцарь? Не он ли сам так ненавязчиво и скромно на это намекал? Ну и дура!

Мендвилл вздрогнул; она заметила, как внезапно задрожали его губы и побелели, даже под слоем краски, щеки. Однако он все же отменно владел собой и сказал твердо, даже с достоинством:

— Я сражаюсь за свою жизнь. И если мне предстоит потерять ее при вашем, Миртль, содействии, то прежде, чем меня поставят перед командой с мушкетами, я обеспечу такой же бесславный конец вашему мужу. Но, чтобы достичь этого, мне придется пожертвовать и вами. Я не сумею оставить вас в тени. Такой будет цена вашего упорства и черствости. Сжальтесь надо мною, и ни полслова о том, что знаете. Тогда, пусть даже мне выпадет наихудшее, клянусь Богом, я, в свою очередь, промолчу и отправлюсь умирать, не проронив ни единого слова, которое могло бы повредить вам или Лэтимеру. Таковы мои условия.

Мысли путались в голове Миртль; она попыталась сосредоточиться.

— Мне повредить вы сможете, это понятно. Но при чем тут Гарри? Втянуть его вам ни за что не удастся. Нет, не удастся! Вы попросту хотите меня запугать. Трус!

— Ах, оставьте. Подумайте лучше — вас обвиняют в соучастии, и что, по-вашему, за этим последует? У тех, кто будет вами заниматься, возникнет первое естественное предположение: соучастие было осознанным и преднамеренным. Вы по доброй воле навещали отца. Живя в его доме, я собирал и переправлял британцам полезную информацию. От кого, спрашивается, я получал эту информацию? От вас, конечно. Такое предположение будет сделано непременно. А где, со своей стороны, добывали ее вы? От кого, как не от собственного мужа, вы могли получать сведения?

— Выходит, Гарри Лэтимер сознательно выдал нечто такое, что могло принести пользу врагу? И вы надеетесь, кто-нибудь вам поверит?

— Нет. Но это и не обязательно. Он мог проявить и, надо думать, проявлял легкомыслие и делился с вами разными новостями. А во время войны несдержанность — это преступление, караемое смертью, ибо последствия ее ничем не отличаются от последствий предательства.

Миртль похолодела. Ее воля была сломлена, и когда она немного пришла в себя, сил ей хватило только на то, чтобы горько посетовать:

— О, как жестоко я наказана за то, что положилась на ваше слово!

Мендвилл вздохнул и отвернулся.

— А меня преследует какой-то злой рок. Всегда вы меня неправильно понимаете. Я служил вам так преданно, как ни одному человеку на свете. В былые дни я спасал вашего жениха, и не один, а полдюжины раз; однажды спас, когда его смерть могла открыть мне путь к осуществлению самой заветной мечты. И теперь, стоя, быть может, на краю могилы — что я имею? Я заслужил лишь ваше презрение. Где твое милосердие, Господи!

Его притворное отчаяние тронуло Миртль помимо ее желания.

— Вы нарушили свое слово, — повторила она, едва ли не оправдываясь.

Мендвилл почувствовал перемену в ее настроении и пылко воскликнул:

— Я ненавижу себя за это! Но разве у меня был выбор? — и закончил скорбно: — А вы отказываетесь стать на сторону элементарной справедливости, хотя понимаете, что я сам себе не хозяин.

— Вы не хозяин своей чести?

— Нет! — выкрикнул он, впервые за весь разговор дав волю голосовым связкам. Но сразу же сбавил тон и перешел к объяснениям. Мендвиллу было не занимать чувства собственного достоинства. Его высокая фигура стала, казалось, еще выше. — Моя честь принадлежит моей стране, и страна ею распоряжается. Сдержав слово, данное вам, я должен был бы нарушить присягу, данную Англии. Мне приказали вернуться в Чарлстон, и я подчинился — вот и все. А дальше — я уже сказал, что буду бороться за свою жизнь до конца. Чтобы по-прежнему целиком посвящать ее службе моей родине. Это все, что у меня осталось. — И с просветленной грустью добавил: — После того, как вы стали женой Лэтимера.

Печальное и трогательное добавление только усилило смятение Миртль. Она стояла перед ним в нерешительности, он же, считая, что, несомненно, сказал достаточно, с опущенной головою ждал ответа.

Неожиданно они заслышали быстро приближающиеся шаги. Миртль узнала походку мужа, и ее смятение начало перерастать в панику. Как сквозь сон она услышала гнусавый голос квакера Джонатана Нилда. Позже она не могла вспомнить нечто жизненно важное, сказанное им; в памяти остались только его лживые сентенции. Начав говорить, Мендвилл быстро и бесшумно повернулся спиною к двери, чтобы не видеть, когда она откроется.

— …И поэтому, мадам, ты понимаешь, как мне не терпится вернуться на мою плантацию. Я очень встревожен всем этим безбожием, которое творится вокруг, и тем, что мое путешествие может затянуться.

Дверь отворилась; в проеме стоял Лэтимер. Он цепко осмотрелся, но не удивился, ибо Миддлтон, не в силах вынести бремя ответственности, навязанной ему поступком миссис Лэтимер, в конце концов разбудил майора и доложил ему о случившемся.

Миртль, с трудом держась непринужденно, посмотрела ему в глаза. Ее собеседник, зная о появлении Лэтимера, продолжал, стоя к ним спиной, притворяться, что не заметил его прихода, и монотонно бубнил:

— В это время года молодые побеги так же нежны и уязвимы, как новорожденные дети, и требуют неотступных забот земледельца. Хоть я и веду выгодную торговлю с другом Кэри, но знай я, что меня так задержат, никогда не предпринял бы эту последнюю поездку. Мне давно нужно быть на плантации, чтобы захватить первые теплые дожди и заняться пересадкой, иначе за эту сделку я могу заплатить потерей целого урожая. Скажу тебе, мадам…

Мендвилл чуть обернулся и будто бы уловил боковым зрением, что дверь открыта. Он резко оборвал себя и повернулся лицом к стоящему там человеку. Он переждал мгновение, затем слегка поклонился.

— Друг, — сказал он, — ты — майор Лэтимер, которого я жду?

— Вы не ошиблись, — ответил Лэтимер. Он прошел вперед, оставив дверь открытой настежь. Он тепло, но укоризненно, обратился к жене. — Миртль, это не очень благоразумно…

Квакер не дал ему договорить:

— Прошу тебя, не брани леди за то, что она из сострадания пришла скрасить скуку моего одиночества.

— Мистер Миддлтон сообщил мне только то, что пришел мистер Нилд, — нашлась Миртль. — Он не сказал, что ты за ним посылал. Вот я и подумала: вдруг он пришел по поручению отца…

Облачко озабоченности на лбу Лэтимера рассеялось, и он улыбнулся:

— Ну, ничего, это неважно. А ты не знала, что мистер Нилд находится в Чарлстоне?

— Нет… пока мистер Миддлтон не обмолвился, что он у нас.

— Хорошо, хорошо, дорогая. А теперь, полагаю, тебе лучше оставить нас вдвоем.

Гарри проводил ее и прикрыл за нею дверь.

Миртль вышла, оглушенная, со свинцовой тяжестью в груди. Похоже, она окончательно запуталась в тенетах лжи.

Глава 28

ОТНОСИТЕЛЬНО ТАБАКА

Лэтимер считал, что Миртль осведомлена о делах Нилда с ее отцом не больше остальных, и ни о чем не спросил жену. Если связь Нилда с Кэри имела, помимо торговли табаком, другие цели, то они держали бы Миртль в таком же неведении, как и самого Лэтимера. В самом деле, это подтверждали слова квакера, услышанные Гарри в те секунды, когда, как ему казалось, Нилд не подозревал о постороннем слушателе. Тем не менее Гарри предпочел бы, чтобы его жена не вела беседы с человеком, который находился под подозрением: подобные факты, всплывая наружу, наводят на размышления и порождают вопросы, от которых Лэтимер желал бы уберечь Миртль.

Он прошел вперед мимо квакера — специально, чтобы вынудить того повернуться лицом к свету. Майор начал с любопытством изучать своего гостя. Он нашел его странным, но затруднился бы сказать, в чем заключалась его странность. Разве что вот застывшее на лице Нилда застыло выражение изумления, которого не было ни у одного знакомого Лэтимера. Какая-то отвратительная борода… Нет, трудно себе представить, что ее вырастили для маскировки. Такое запоминающееся выражение лица никакой растительностью не скроешь.

Помня данные ему инструкции, Лэтимер обратился к посетителю изысканно вежливо:

— Весьма сожалею, мистер Нилд, что причинил вам неудобство этим вызовом, и простите за то, что заставил вас ждать.

— О нет, друг, нет! — с готовностью запротестовал тот. — Пустяки, какое там неудобство. Если я могу быть тебе полезен — прошу тебя, распоряжайся мною, как тебе необходимо.

— Садитесь, мистер Нилд… — указал Лэтимер. — Нилд, не так ли?

— Да, друг, Джонатан Нилд. — Квакер сел на стул, который недавно занимала Миртль, возле массивного письменного стола в стиле Людовика XV. Он аккуратно положил свою круглую шляпу на пол. Нилд был абсолютно спокоен, если не обращать внимания на этот приводящий в некоторое замешательство изумленный взгляд.

Лэтимер придвинул к столу второй стул и сел почти напротив.

— Сэр, вам должно быть понятно, что в такие времена нам необходимо тщательнейше остерегаться вражеских агентов…

— О, друг, какие у меня могут быть общие дела с вражескими агентами, как ты их называешь! Для меня все одинаковы — все участвуют в войне; война же суть мерзость в глазах Господа.

Лэтимер подождал, пока собеседник завершит свою благочестивую тираду, и продолжал:

— Офицер, проверявший ваши бумаги, дал удовлетворительный отзыв. Однако после поимки шпиона в нашем расположении губернатор приказал повторно проверить документы всех чужаков.

Его глаза не отрывались от лица квакера в надежде уловить малейший признак замешательства, но даже веко не дрогнуло на неизменно удивленном лице. Нилд безмятежно сунул руку за борт коричневого сюртука и выудил оттуда сложенный лист.

— Что ж, если ты желаешь видеть мой пропуск — вот он. — Квакер развернул документ и положил на стол перед майором. — Я ни в коем случае не возражаю, — прогнусавил он. — Сколько веков люди ведут свои грешные войны, столько страдают невинные и подвергаются мучениям праведники.

Лэтимер рассмеялся, забирая бумагу:

— Вас не замучают, сэр. Уж это-то я могу твердо пообещать. — Он внимательно исследовал пропуск, выписанный в лагере Вашингтона под Миддлбруком. — На мой взгляд, все в полном порядке, — заключил он, складывая бумагу, но возвращать ее не спешил. — Как давно вы в Чарлстоне, мистер Нилд?

— С субботнего вечера, друг. Три дня.

— А перед тем? Когда вы были здесь в последний раз?

— Что-то около трех месяцев назад. Я приезжал сюда на неделю.

— По каким делам?

— Для продажи табака, друг. Я — табачный плантатор.

— И с кем вы торгуете?

— С твоим тестем, Эндрю Кэри.

— А больше ни с кем?

— Нет, ни с кем. Эндрю Кэри, как ты знаешь, имеет много кораблей и ведет обширную торговлю. Он один в состоянии закупить весь табак, который я выращиваю, и впридачу тот, который я приобретаю для него на других плантациях. Его собственные угодья сейчас заброшены и не возделываются из-за войны.

— Плантации сэра Эндрю?

Кэри не выращивал табак, и интонация Лэтимера выдала его недоумение. Нилд немедленно отступил на безопасную почву:

— Либо собственные, либо чьи-то поблизости от него, где он привык покупать табак — я точно не знаю.

— Следовательно, с сэром Эндрю вы познакомились недавно?

— Во время моего последнего приезда сюда в феврале, когда мы заключили с ним первую сделку.

— И вы остановились у него — правильно я понимаю?

— Естественно, друг, ведь он мой единственный покупатель. Я приехал по его приглашению.

— А вы не подумали, сэр, что, принимая во внимание политические убеждения сэра Эндрю, постороннему сейчас неблагоразумно жить в его доме?

— Не вижу в этом ничего особенного, друг.

— Он находится под подозрением и хорошо это знает. Каждый новый человек, поселившийся под его крышей, волей-неволей тоже становится объектом подозрения. Тут, кажется, все ясно.

— Нет, друг. Мне это совсем не ясно. Его убеждения меня не интересуют. Так же, как и твои. Раз те и другие ведут к противоборству и пролитию крови, значит, все они неправедны. Но меня это не касается. Мое дело — табак, — губы Нилда впервые тронула улыбка. — Вот, друг, отборный лист моего собственного производства. — Он вытащил из кармана кожаный кисет, развязал его горловину и предложил Лэтимеру: — Отпробуй-ка, друг. Если ты знаешь толк в табаке, то найдешь его отменным.

Лэтимер заглянул в кисет, приподнял пальцами дно мешочка, внимательно рассмотрел содержимое и понюхал.

— Действительно, отменный, — одобрил он, возвращая кисет.

— Нет, ты выкури трубочку, друг!

Лэтимер отрицательно покачал головой.

— Я кое-что смыслю в табаках; мне нет необходимости курить, чтобы судить об их качестве. По качеству ваш табак превосходит любой, который когда-либо выращивал я сам.

— Ну, как знаешь, — с сожалением пожал плечами Нилд и запихнул кисет обратно в карман.

Лэтимер поднялся и вручил квакеру пропуск. Нилд тоже встал. Пристально наблюдая за ним, майор не обнаружил на флегматичной физиономии собеседника ни тени чувства облегчения. Нилд удовлетворительно ответил на все вопросы и допустил единственный промах, когда речь зашла о плантациях Кэри. Он мог быть результатом неосведомленности, и вряд ли создает почву для подозрений. Тем не менее, довольно странно, что Нилд, который гостил у Кэри неделю в первый свой приезд, три дня во второй, и находился в Чарлстоне только по делам продажи табака, не имел понятия, чем занимается его гостеприимный хозяин. Табак должен был стать для них едва ли не единственной темой разговоров.

— М-да, — вздохнул Лэтимер, как бы следуя свои мыслям. — Вы, вирджинские плантаторы, могли бы многому нас поучить. В Каролине пока не растят табаков, которые могли бы соперничать с вашими по аромату. Я слышал, вы поливаете листья сидром?[38] Возникла непродолжительная заминка, прежде чем Нилд ответил. За все время допроса он замешкался первый раз. Его губы, почти скрытые густой бородой, расплылись в широкой улыбке; квакер мотнул головой:

— Прости, друг, но этот секрет мы храним особенно ревностно.

Мендвилл чувствовал, что выкрутился неуклюже, но лучшую отговорку трудно было придумать быстро. С этого момента Лэтимер начал его подозревать. Однако он ничем не выдал своих подозрений, а лишь улыбнулся и, казалось, даже оценил учтивость квакера.

— Разумеется, разумеется. В такой же тайне, надо полагать, вы держите и процесс сушки.

— О, да, — согласился квакер, радостно кивая.

— Ну, конечно. Но остальное-то общеизвестно, как я себе представляю. По крайней мере, это нетрудно выяснить. Например, я давно интересовался, хотя, как ни странно, никогда не имел случая удовлетворить свое любопытство — сколько в Вирджинии сажают саженцев на акр?

Квакер вновь замешкался. Он произвел в уме какие-то подсчеты и наконец решился.

— Что-то около трех тысяч, я полагаю.

— Три тысячи! — Майор Лэтимер выглядел слегка удивленным.

— Э-э… приблизительно, насколько я могу вспомнить, — поспешил добавить Нилд.

— Но сколько же вы получаете листьев с каждого растения, если сажаете так тесно?

— М-м… э-э… чуть меньше обычного.

— Каково же это «обычное» в Вирджинии? — спросил Лэтимер и тут же высказал предположение: — Фунт?

— Фунт, вот именно. Фунт.

— А… — задумчиво разглядывал его майор. — Интересно, сколько на каждый акр у вас уходит семян…

Нилд тоже задумался, понимая, что без подсказки делать подсчеты безнадежно.

— Друг, по правде, точные цифры я не помню, — ответил он неуверенно. — Эти детали входят в обязанности моего управляющего, а сам я занимаюсь не столько выращиванием, сколько продажей.

— Да, да, разумеется. Но должны же вы иметь хоть отдаленное представление? Хотя бы приблизительно, — с поощрительной улыбкой настаивал Лэтимер.

— Приблизительно… Ну, я бы сказал… — Нилд сжал свою нижнюю губу между большим и указательным пальцами и наморщил лоб. В душе его шевельнулась и тут же пропала отчаянная надежда, что майор снова выскажет спасительное предположение, но тот только ободряюще улыбался. Мендвиллу ничего не оставалось, как броситься головою в омут. — Около пяти фунтов, — выпалил он и увидел округлившиеся глаза Лэтимера.

— На акр? Пять фунтов на акр?

— Насколько я могу вспомнить.

Майор опять улыбнулся, но это была уже совсем другая улыбка, и квакеру она очень не понравилась.

— Это достойно всяческого удивления, — принялся рассуждать Лэтимер, — насколько сильно в почти соседних провинциях могут, по-видимому, различаться земля, погода и прочие условия. В Каролине невозможно посадить и половины того количества, которое, по вашим словам, сажают в Вирджинии, и снимаем мы только половину вашего урожая. Одно это уже достаточно странно, но что касается семян — тут разница становится просто поразительной. Вы, говорите, высеваете пять фунтов на акр? А знаете, сколько сеем мы? Конечно, нет, иначе бы вы не ляпнули подобную глупость. Мы сеем пол-унции, дорогой коллега. Странно, не правда ли? — Улыбка Лэтимера стала еще шире. — Почти так же странно, как то, что шпион, маскируясь под владельца табачных плантаций, не вник из предосторожности во все эти детали.

Квакер с минуту внимательно смотрел на него, затем вдруг принялся смеяться; в его смехе звучала смесь недоумения и сарказма.

— Шпион! Хо-хо-хо! Шпион! Воистину, друг, занятие войной не доводит до добра. Вы начинаете шарахаться от собственной тени и первый попавшийся куст принимаете за врага. Шпион! И все твои умозаключения основаны лишь на моем неведении в некоторых тонкостях выращивания табака. Право слово, друг, если бы каждый в подобном случае считался шпионом, ими оказалось бы большинство людей вокруг.

— Но не каждый в подобном случае выдает себя за табачного плантатора, — сказал Лэтимер, которого не ввело в заблуждение действительно редкое самообладание собеседника.

— Быть табачным плантатором не означает выращивать табак собственными руками; достаточно просто владеть плантацией, как в моем случае. Посадку и прочее я доверяю своему управляющему и его подчиненным. Сам же я непосредственно занимаюсь только продажей.

Лэтимер покачал головой.

— Неубедительно, друг мой.

Квакер посерьезнел и с достоинством произнес:

— Каждому — свое. По-твоему, из моего невежества в вопросах производства табака следует, что я шпион. Блестящая логика, друг. Но, смею надеяться, едва ли такого основания будет достаточно даже для других людей, даже если они отупели от своих войн.

Майор Лэтимер отступил на несколько шагов к окну.

— Подойдите сюда! — сказал он резко, — я хочу на вас посмотреть.

Квакер вздрогнул, его изумление будто усилилось.

— Друг, мне не по нраву такой тон. Вежливость…

— Подойдите сюда. Немедленно! — жестко оборвал его Лэтимер.

Мистер Нилд развел руками и, подчиняясь, зашаркал к окну, угрюмо глядя на Лэтимера.

— Приблизьтесь к свету.

Лэтимер начал пристально рассматривать его смуглое лицо, освещенное лучами полуденного солнца. Во время этого бесцеремонного осмотра Нилд хранил бесстрастность. Наконец Лэтимер понял причину странного выражения, не покидавшего лица квакера.

— Для чего вы сбрили брови?

— У меня нет бровей, друг.

— Они были, когда я видел вас в предыдущий раз. Мне отчего-то кажется, мистер Нилд, что мы знакомы. Интересно, как вы выглядите без бороды? Снимите косынку и расстегните рубашку на груди.

— Друг, я вынужден протестовать против этой…

— Расстегните рубашку! Или вы предпочитаете, чтобы я вызвал часового?

Квакер неприязненно хмыкнул и передернул плечами. Поняв, что сопротивляться бесполезно, он неохотно покорился и выполнил то, что от него требовали. Пальцы его при этом не дрожали.

Лэтимер испытал чувство, близкое к восхищению. Этот человек наверняка уже понял, что его сказки о торговле табаком никого больше не обманут. У него определенно были железные нервы.

— Так, — вымолвил майор, обозревая открывшуюся белую кожу на груди. — Так я и знал. Вы окрасили лицо.

— Истинно сказано — будь терпелив с дураками, — произнес квакер тоном усталого смирения. — Моя грудь была закрыта от солнца, и загорели только руки и лицо.

Лэтимер неожиданно сдернул с его шеи развязанную косынку, расправил ее и засмеялся.

— Ваш платок тоже почему-то загорел, но только местами. Я мог бы порекомендовать вам средство получше, чем ореховый сок, — и он заглянул ему прямо в глаза. — Ну, мистер шпион, может, хватит запираться? Вы назовете мне ваше настоящее имя?

В этот миг его вдруг озарило.

— Вот черт! — воскликнул он. — Можете не трудиться. Я узнал вас, капитан Мендвилл.

Человек, стоящий перед ним, вздрогнул, по его лицу, словно рябь по воде, пробежала судорога. Но тут же он снова стал спокоен, как прежде, едва заметно улыбнулся и слегка наклонил голову.

— Майор Мендвилл, с вашего позволения, — уточнил он. — К вашим услугам.

После этого они долго стояли, пронизывая друг друга взглядом. Оба хранили мрачное молчание, и каждый пытался угадать, какие чувства владеют другим. Когда Лэтимер наконец заговорил, то речь его могла показаться странной:

— Я всегда думал, что глаза у вас голубые. Вот что с самого начала ввело меня в заблуждение…

— Одна из тех деталей, на которые я рассчитывал, — с легкостью подтвердил Мендвилл, будто они обсуждали какой-нибудь посторонний предмет, не имеющий к нему отношения. Он просто констатировал факт: со светлыми кожей и волосами обычно ассоциируются голубые глаза, и темные глаза Мендвилла придавали его маскировке дополнительное правдоподобие.

Лэтимер прошел мимо него к письменному столу. Мендвилл, полуобернувшись, провожал его взглядом.

— Наверное, нет смысла продолжать нашу беседу, — сказал американец.

— Это означает расстрел, — отрешенно пробормотал Мендвилл.

— Вы ждали чего-то иного? Ставка в игре была вам известна. — С этими словами Лэтимер потянулся к звонку.

— Стойте! На вашем месте я не стал бы звонить в этот колокольчик.

Лэтимер чуть задержался, но, тем не менее, позвонил. Мендвилл скрестил руки на груди.

— Вы, конечно, понимаете, что мой арест повлечет за собой арест вашего тестя?

— И что с того?

— Пораскиньте мозгами, что за этим последует.

Дверь открылась и показался Миддлтон.

— Вызовите охрану, — коротко приказал майор.

— Вы — болван! — Мендвилл процедил это слово со максимальным презрением, на которое только был способен. — Вас не волнует судьба вашей жены?

— Моей же… — не договорил Лэтимер и на секунду остался стоять с приоткрытым ртом; глаза его расширились. — Моя жена что-то знает? Знает, что вы не квакер?

Но это был уже не столько вопрос, сколько горькое восклицание. Стоило Мендвиллу упомянуть Миртль, как перед ним, будто при вспышке молнии, предстала жуткая правда и лавиной обрушились воспоминания, наполняя сердце ужасом и свинцовой тяжестью. Излишними были уже пожатие плеч и насмешливая улыбка — ответ Мендвилла; Гарри понял, каким он оказался тупицей, полагая, что Миртль, подобно ему самому, поверила в Джонатана Нилда.

Снаружи донесся печатный шаг, слова команды и стук приставленных мушкетов. Вновь появился Миддлтон.

— Охрана здесь, сэр.

Лэтимер справился с собой.

— Пусть подождут, пока я снова не позвоню, — сказал он.

Миддлтон, думая, что допрос не окончен, вышел и закрыл за собой дверь. Бледный Лэтимер, ощутивший вдруг дурноту, повернулся к Мендвиллу, на губах которого кривилась ухмылка.

— Итак, сэр, может быть, вы объяснитесь во избежание недоразумений? На что вы намекали, говоря о моей жене?

— Так ли уж это необходимо? Что подсказывают вам ваши собственные извилины? Думаю, вы все прекрасно поняли, иначе не задержали бы охрану.

— Тем не менее, сэр, мне хотелось бы услышать от вас. Какая опасность может ей угрожать, если вы и сэр Эндрю предстанете перед трибуналом?

Рука Мендвилла опустилась в карман. Лэтимер выхватил из-за пазухи пистолет и навел на него.

— Поднимите руки, немедленно!

— Всего лишь табакерка, — засмеялся Мендвилл. Он достал табакерку и постучал указательным пальцем по крышке. — Немного успокоительного мне не повредит — нервы шалят. — Он открыл крышку и, набрав щепоть табаку, продолжал: — Успокойтесь, при мне нет оружия, наличие которого смогло бы оправдать ваши действия, если вы застрелите меня в целях самозащиты. — Он втянул порошок ноздрями, после чего, спрятав коробку в карман и отряхнув пальцы от крошек, добавил с усмешкой: — А жаль, это был бы удобный способ избавиться от меня.

— Мендвилл, отвечайте на мой вопрос, или, ей-Богу, через десять минут вас поставят к внутренней стене этого сада перед командой с мушкетами. Я расстреляю вас своей властью и приму на себя всю ответственность за этот поступок.

— Ответственность — не то слово. Безусловно, друг мой, безусловно, губернатору будет что сказать вам. Неудобный человек этот Ратледж. Он начнет доискиваться причин… И где, как вы думаете, он будет искать? Он приволочет к себе сэра Эндрю Кэри, а тот ему кое-что объяснит… То же самое, кстати, произойдет, если вы предадите меня суду военного трибунала. Впрочем, даже если Ратледж не станет этого делать, будьте уверены — я принял свои меры. Не воображайте, что я шел сюда по вашему вызову, в цели которого трудно было ошибиться, не приняв на крайний случай надлежащих мер предосторожности. Я слишком старый солдат, дорогой мой Лэтимер, чтобы, собираясь в бой, не подготовить пути к отступлению. Вам следовало бы помнить об этом. Видимо, в прошлом я переоценил ваши умственные способности. Ваше поведение не подтверждает мою старую оценку. Правда, вы чрезмерно возбуждены, поэтому позвольте призвать вас к спокойствию, дабы вы могли трезво все обдумать.

Лэтимер сделал над собою усилие, но дело было не в этой язвительной речи. Пожалуй, ему действительно необходимо взвесить создавшееся положение на холодную голову. Он убрал пистолет, сел за стол и попытался говорить спокойно:

— Только что здесь была моя жена. Она знает, кто вы?

— Ну, конечно. Она знает это три месяца — с тех самых пор, как мы впервые встретились на Трэдд-стрит. Вы с генералом Молтри находились тогда в Пьюрисберге. Первый же допрос сделает этот факт достоянием гласности — старый Кэри позаботится об этом.

— Вы собираетесь меня убедить, что Кэри желает погибели своей собственной дочери? — крайне недоверчиво спросил Лэтимер.

— Прежде всего он желает погибели вам, майор, но чтобы добиться этого, он без колебаний пожертвует своей дочерью. А с нею он уничтожит и вас, потому что вы неизбежно будете впутаны — это вам должно быть понятно.

Но Лэтимер не понимал, да сейчас он и не стремился понять. Для него во всем этом заключалось нечто гораздо более ужасное, чем угроза его доброму имени. Пока его мысли были заняты чем-то одному ему известным, Мендвилл развивал наступление.

— Она регулярно сновала между штаб-квартирой Молтри и отцовским домом. Кэри поклянется — и его не понадобится принудительно приводить к присяге, — что она приносила сведения для передачи британцам.

— Ну уж это, по крайней мере, вранье!

— Да? В таком деле доказательства мало чего стоят. Ложь это или правда

— все охотно в нее поверят, и здесь наивно рассчитывать на непредвзятость судей.

И Лэтимер с горечью понял справедливость этих слов, вспомнив оскорбительную рекомендацию Ратледжа запретить Миртль посещать Трэдд-стрит. Рекомендацию, которую он с негодованием отверг.

Мендвилл вкрадчиво возобновил свою речь:

— Если ее отец поклянется в этом — а он поклянется — то трибунал сделает вывод, что переданная ею информация могла исходить только от вас. Как вам нравится такая перспектива, а, Лэтимер?

— Пф-ф, это меня не волнует. — Лэтимера и впрямь терзало другое.

— Допустим. Пусть собственная судьба вас не волнует. Но здесь замешана Миртль. Вы думаете, я забочусь о себе? Думаете, я распинаюсь, чтобы спасти свою шкуру? Нет. Я делаю это потому, что если я предстану перед судом, то перед ним неизбежно окажется и Миртль; и какова бы ни была уготованная мне судьба, ее судьба будет не легче. А уж насколько в эту историю окажетесь втянуты вы, лично меня, разумеется, ни на грош не интересует.

Лэтимер тяжело навалился на стол локтями и прикрыл ладонями лицо. За эти несколько минут оно успело осунуться и словно бы постареть.

Мендвилл, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, продолжал:

— Интересно, верно ли вы себе представляете, как сильно ненавидит вас Кэри. Помешав отомстить вам законным способом, вы нанесли ему смертельное оскорбление. Вы связали ему руки, оставив за собою выстрел в ту ночь на балу у Брютона. Способны ли вы представить, как его это бесит? Он не мог драться с вами как мужчина с мужчиной; невозможность повторного вызова непрерывно и со временем все сильнее подхлестывала его ненависть. Чтобы расправиться с вами, он заставил себя пойти на мировую с Миртль. Грубая комедия. Его отвращение к ней лишь немногим уступает отвращению к вам. В его представлении она — неблагодарная, бессердечная дочь, предавшая отца ради его злейшего врага. Если угодно, считайте его сумасшедшим — ей-ей, я тоже склоняюсь к этому мнению. Только не рассказывайте обо всем этом Миртль.

Мендвилл закончил, а Лэтимер сидел неподвижно, продолжая отрешенно смотреть в пространство. Пауза затянулась; Мендвилл тихонько застегнул рубашку и, глядя в зеркало над камином, повязал на шею косынку.

— Так что вы решили? — нарушил он наконец молчание. — Больше нельзя тянуть, это вызовет подозрение.

Лэтимер пробудился от мрачных раздумий, судорожно вздохнул и поднялся.

— Я не имею права дать вам уйти. Не в моих правилах спасать себя путем предательства интересов страны.

— А, вы об этом, — сказал Мендвилл. — Можете не беспокоиться. Любые ваши действия не отвратят неизбежного. Завтра или, самое позднее, послезавтра Превост вступит в Чарлстон. Я — агент, но не связной, а связных у меня несколько. Одного из них вы утром захватили, но есть и другие, которых вы не поймали и не поймаете. Они будут, как и раньше, передавать важные сведения. Город обречен, сэр, и мой провал положения не спасет.

— Может быть. Но, слава Богу, мне дан приказ задержать вас при любых обстоятельствах.

— Задерживайте сколько вздумается. Но если вам хоть сколько-нибудь дорога жизнь Миртль, не говоря уж о вашей собственной, не предпринимайте ничего сверх того.

— Я должен подумать, — через силу выдавил Лэтимер. Затем, совладав со своим голосом, он объявил: — Вы временно задержаны — согласно приказу губернатора.

Ни проблеска торжества не отразилось в глазах Мендвилла; ничто не выдавало его облегчения. Однако он еще раз остановил Лэтимера, когда тот взялся за колокольчик.

— Минутку, прошу вас! Мне нужно послать записку — всего пару строк — на мою квартиру. Я должен сообщить, что пока не вернусь и… мне нужно предотвратить то, что должно случиться, если от меня не поступит известий.

Лэтимер кусал губы, преодолевая свои колебания.

— Ну, посудите сами, — убеждал Мендвилл, — допустим, меня задержали просто как подозрительную личность из обычной в военное время предосторожности — моя просьба и ваше согласие должны выглядеть вполне естественными. — Он помолчал и, не дождавшись ответа, добавил: — Скажу больше: если вы этого не сделаете, можете с равным успехом сразу меня выдать, ибо Кэри начнет действовать, как мы с ним условились на случай моего провала.

Лэтимер еще целую минуту никак не мог решиться.

— Ладно, — произнес он, сломленный страхом и какой-то смутно шевельнувшейся в мозгу мыслью, — здесь все, что нужно для письма.

Мендвилл быстро набросал на листке бумаги несколько строк. Когда он сложил записку, Лэтимер протянул руку через стол:

— Дайте мне.

Шпион с удивлением поднял глаза, затем подчинился.

Записка была короткой: «Меня задержали дела. Возможно, сегодня вернуться не успею. Джонатан Нилд».

— Условный код, надо полагать.

— Конечно, — сказал Мендвилл. — Я объясняю мое положение, но сообщаю, что поводов для тревоги пока нет.

— Очень хорошо. — Лэтимер сложил записку. — Надпишите адрес. — Когда это было сделано, он спрятал ее в карман. — Что бы с вами ни случилось, она будет вручена до наступления ночи.

— Что?! — Мендвилл вскочил на ноги. — Вы нарушаете уговор!

— Нет. Я с вами пока ни о чем не договаривался. Однако мне необходимо подумать над своим выбором. Мне требуется время, чтобы поразмыслить.

Мендвилл глубоко вздохнул. Он даже чуть-чуть улыбнулся.

— Вы меня надули, — посетовал он, но беззлобно.

— Может быть, и нет, — ответил Лэтимер. — В лучшем случае я, вероятно, получил отсрочку. Вы будете извещены… Уведите арестованного, — сказал он вошедшему Миддлтону, — он задержан до следующего допроса.

— Пройдемте, сэр. За дверью — направо.

Мендвилл снова преобразился в квакера Нилда с подшаркивающей походкой и выговором через нос.

— О, нет, друг. Уверяю, я ничего не знаю о твоих военных приказах.

Он ушел, и Лэтимер остался наедине со своими мыслями.

Глава 29

VIA CRUCIS[39]

Не нужно иметь богатого воображения, чтобы повторить путь, по которому Гарри Лэтимер мысленно поднимался на Голгофу. Все, чем он дорожил, отныне было растоптано.

В этот час он забыл о войне, о том, что враг стоит у ворот, о грозной опасности, нависшей над Чарлстоном. Вновь и вновь мучительно вглядывался он в свое прошлое, и оно затмило мысли о настоящем; настоящее на время перестало существовать.

Оставшись в библиотеке один, он вспоминал начало своей семейной жизни, ссоры с Миртль, отравлявшие их существование до того самого дня, когда в битве за форт Салливэн он решил, что лучшим выходом из положения будет его смерть. В ушах снова звучали в сердцах вырвавшиеся слова жены: «О, зачем я только вышла за тебя! Я десять лет жизни отдала бы, если бы это можно было исправить!»

Он вспомнил, как она молча признала, что согласилась на замужество из жалости, либо для успокоения своей совести, лишь бы вынудить его уехать. Ведь он обнаружил тогда какую-то связь между нею и Мендвиллом, поэтому упорно не желал бежать из Чарлстона, несмотря на маячившую впереди петлю.

Он вернулся еще дальше в прошлое, к тому дню, когда в Фэргроуве Гарри своими глазами видел такие доказательства, какими только глупец мог впоследствии пренебречь.

О, все было ясно и прозрачно до омерзения. Вся его супружеская жизнь — ложь на лжи; ее любовь — сплошное бесстыдное притворство; их ребенок… О Боже! Их ребенок родился не в счастливом браке, а в издевательской пародии на брак.

Лэтимер обхватил голову руками. Перед закрытыми глазами проплывали райские картины жизни благодушного недоумка. И вот их окончательная цена, вот расплата за самообман. Все дело в том, что любила-то она всегда одного Мендвилла. Может быть, даже и замуж-то вышла, чтобы спасти не только его, но и Мендвилла тоже. Гарри ведь предупредил ее, в каком опасном положении окажутся Мендвилл и лорд Уильям, если попытаются его повесить.

Но пусть все-таки единственным мотивом было чувство жалости — она потом открыто раскаивалась в своем поступке. Раскаяние неизбежно, когда за один-единственный порыв приходится расплачиваться всю жизнь. Она неоднократно сокрушалась по этому поводу, причем столь явно, что опять-таки нужно было быть таким круглым идиотом, как он, чтобы забыть ее упреки и поддаться новым лживым уверениям в любви. Его оправдывает лишь то, что он был тогда на волосок от смерти.

Ясно, что все это время она любила Мендвилла. Не нужно новых горьких доказательств — хватит тех, что имеются. Пожалуйста — ее примирение с отцом по времени совпало с приездом Мендвилла. Разве это не доказывает, что они состояли в постоянной переписке? Вся эта история с болезнью сэра Эндрю — очередная выдумка с целью обвести его вокруг пальца. И пока Мендвилл жил здесь под чужой личиной, она ежедневно виделась с ним у отца. Она встречалась с врагом своего мужа. Могло ли ее предательство ограничиться только встречами с ним? Недаром Мендвилл намекнул, что она передавала ему информацию, собранную по крохам в штаб-квартире Молтри. Если она предала мужа в одном, то что ей стоило предать его и в другом? К тому же, не надо забывать, что она была воспитана в традициях верности короне, и ее измена интересам колоний — сущая безделица по сравнению с изменой влюбленному простофиле-мужу, который так безоглядно ей доверял.

Если вдуматься, и тут в доказательствах нет недостатка. Чем не доказательство ее признание Молтри, что она встречала Нилда — вынужденное, как он теперь понял, признание, потому что отрицательный ответ вызвал бы дополнительные вопросы и был чреват разоблачением. И разве можно хоть на мгновение поверить, что она не узнала в Нилде Мендвилла? Даже если допустить, что Мендвилл и ее дьявольски коварный отец состояли в заговоре и через нее подстраивали ему ловушку — разве не начали бы они с того, что открыли бы ей, кто такой Нилд? Короче говоря, так или иначе, но она не могла этого не знать. И, зная, Миртль продолжала встречаться с Мендвиллом в отцовском доме. Будь она честной, она сразу сообщила бы о нем губернатору или, на худой конец, Гарри после его возвращения, останься у нее хоть капелька прежней привязанности. Но она погрязла во лжи — сначала тем, что промолчала, затем солгала, отвечая Молтри. И сегодня, когда он час назад застал их вместе в этой комнате, она снова солгала ему и своим поведением, и речью. Она — соучастница Мендвилла. А стала бы она соучастницей, если бы дорожила жизнью и честью Гарри, жизнью всех жителей города? Выходит, Мендвилл значит для нее много больше.

Все улики были налицо, и безжалостная правда заставила Лэтимера содрогнуться…

Дневной свет померк. Обеспокоенная Миртль пошла на поиски мужа и обнаружила его все еще сидящим в библиотеке.

— Гарри!

При звуке ее голоса он испуганно вскочил, как человек, которого внезапно разбудили. Упреки и обличения готовы были сорваться с его уст, но остались непроизнесенными. В тот краткий промежуток времени, когда она приближалась к нему, Лэтимер передумал. Он принял новое решение — хитростью раскрыть всю правду до конца.

«Правду!» — зло рассмеялся он про себя. Как будто за последний час он не пресытился до тошноты этой гнусной правдой! Ладно, тогда он сыграет на этой ее отвратительной самоуверенности; посмотрим, какова глубина ее позора и подлости.

— Гарри, что ты здесь делаешь? Уже темнеет. — В ее милом голосе, так ласкающем слух, звенело беспокойство.

Но Лэтимер догадывался о подлинной причине ее тревоги. Он зевнул и потянулся.

— А?.. Я, должно быть, заснул, — выговорил он сонно.

Услыхав затаенный вздох облегчения, он понял, о чем она подумала. Раз Гарри был в состоянии заснуть после разговора с мистером Нилдом, значит, все в порядке, волноваться не о чем.

— Бедный Гарри! — Голос ее был полон нежности и заботы. — Ты так устал. Я рада, что ты чуть-чуть поспал.

— Да, — пробормотал он, — да. Если бы в полдень не заявился этот окаянный квакер, я отдохнул бы как следует. Видит Бог, мне это необходимо.

— Что ты с ним сделал? С мистером Нилдом? — небрежно спросила Миртль, и Лэтимер проклял ее в душе за предательство.

— Задержал, — ответил он коротко.

— Ты его задержал? — Ее тон теперь не был небрежным — скорее испуганным. — Но почему?

— Приказ Ратледжа, только и всего.

— У него есть какие-то основания?

— Никаких, насколько мне известно. Но Ратледжу вздумалось подержать его в каталажке на всякий случай — а вдруг он все-таки шпион? Ратледж хочет полностью исключить риск передачи сведений врагу. — Лэтимер сел и закинул ногу за ногу. Миртль осталась стоять, вцепившись пальцами в край стола. — «Она не выдерживает, — подумал он, — ее выдает дрожь в ногах».

— Но… ты… как ты думаешь — он шпион?

Гарри непринужденно засмеялся.

— Судя по голосу, тебя бы это потрясло. Но нет, нет, документы этого парня в порядке, он похож на того, за кого себя выдает. Но мы задержим его до тех пор, пока это просто не будет больше иметь никакого значения, вот и все. Однако…

— Да? — сказала Миртль. Он не отвечал, словно впал в глубокую задумчивость. — Однако — что? — напомнила она.

Он сделал вид, что стряхнул с себя задумчивость, и взглянул на жену. Ее лицо смутно выделялось в сумеречном свете.

— Я не могу отделаться от ощущения, что этот парень не тот, за кого себя выдает. Ты знаешь, Миртль, в нем есть что-то до странности знакомое. Но это что-то все время ускользает от меня. Кого-то он мне напоминает, но я никак не могу вспомнить, кого. Скажи, у тебя не возникло такого же ощущения?

— У меня? Нет, — ответила она громче, чем хотела. — Нет.

— Но ты же его неоднократно видела.

— Я? — воскликнула она снова; было похоже, что она и на этот раз собирается все отрицать.

— Ну да, — ответил он, — у твоего отца.

— Ах, да, конечно. Я встречала его там пару раз.

— И ты, конечно, говорила с ним.

— Нет… совсем немного.

— Нет? Ну, хорошо, но… ведь ты пробыла с ним здесь перед моим приходом четверть часа или даже больше. Должна же ты была о чем-то с ним беседовать и как-то его разглядеть?

— Да, конечно. — Неестественный голос выдавал ее напряжение; ей стало трудно им управлять.

— И за все время ты не заметила в этом человеке ничего такого, что напомнило бы тебе кого-нибудь?

Она издала нервный смешок.

— Разумеется, нет. У тебя разыгралась фантазия, Гарри.

— А, да ладно! — Он вздохнул и встал. — Может, и так. — И очень небрежно, будто подшучивая над нею, спросил: — Но о чем, ответь мне ради Бога, ты так долго разговаривала с этаким тупицей?

— О чем? — Миртль вроде бы силилась вспомнить, потом хрипловато сказала: — Ох, я и забыла.

— Забыла? — Тон Гарри выражал удивление. — Но постой, Миртль, была же у тебя какая-то причина для разговора с ним, когда Миддлтон сказал, что он здесь. Ее-то ты помнишь?

— Почему… почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Но… — он замолчал, словно опешив. — Что удивительного в моих вопросах?

— Нет, нет. Но… Хорошо, если ты так настаиваешь — я хотела узнать новости об отце.

— Ты же только вчера с ним виделась.

— Да, но когда мистер Миддлтон сообщил, что пришел мистер Нилд, я вообразила, что он пришел с каким-нибудь поручением от отца. Я ведь не знала, что это ты за ним послал.

— О, понимаю. И, конечно, вы начали обсуждать причину этого вызова?

— Конечно. Ему это показалось странным. Он недоумевал, что тебе от него понадобилось.

— А потом? Видишь ли, дорогая, я стараюсь разобраться — может быть, что-то промелькнувшее в вашей беседе даст мне какой-нибудь ключ к разгадке. Попытайся вспомнить, о чем вы говорили.

Она потерла лоб, делая вид, что вспоминает, затем нетерпеливо, с нотой раздражения, выпалила:

— О Господи, не могу. Это было так… так скучно! Он разглагольствовал о табаке. Это единственный интересующий его предмет. Он ведь табачный плантатор.

— Ты в этом уверена? Я имею в виду, что он табачный плантатор?

— Ну да, а разве нет?

— Он таковым представляется. Но у меня на этот счет имеются определенные сомнения. А кроме этого ты ничего о нем не знаешь?

— Да что ж я могу знать? — Миртль проявляла все больше раздражения. — Это смешно, Гарри. Я пришла, чтобы позвать тебя к ужину. Генерал Молтри ждет нас.

— Прости меня, дорогая. Я несколько устал и рассеян.

И они вместе направились в столовую — она со страхом, поселившимся в сердце, а он — пылая ненавистью. Он дал ей шанс сознаться, но она отвергла его, отделалась ответами, в которых каждое слово было ложью или замалчиванием правды. И это женщина, которую он любил всем своим существом, его жена, мать его ребенка! Лицемерка! Оставалось только решить, какую тактику выбрать в дальнейшем.

Во время ужина Лэтимер между делом сообщил генералу Молтри, что приходил квакер Нилд, документы его в порядке, но он, согласно приказу Ратледжа, задержан до особого распоряжения.

Молтри добродушно хохотнул. Его позабавил комизм положения квакера; подозрительность Ратледжа казалась генералу еще комичнее.

— Парень попал как кур в ощип. Ну, ничего, зато спокойно выспится под надежной охраной.

Миртль, за которой Гарри искоса наблюдал, была мертвенно бледна и, опустив голову, притворялась, что поглощена едой. Но ему показалось этого мало и он запугал ее еще сильнее. Когда ужин подходил к концу, он неожиданно, самым небрежным тоном, задал вопрос, который поверг ее в панику.

— Миртль, что-то давненько ничего не слышно о твоем кузене Роберте Мендвилле. Что с ним сталось, тебе не известно?

Нож громко звякнул о тарелку. Ужас метался в глазах Миртль, под которыми пролегли глубокие тени.

— Почему… почему ты об этом спрашиваешь?

Лэтимер поднял брови.

— Но… — он выглядел обеспокоенным, — что уж такого необычного в моем вопросе? Чего ты так испугалась?

Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой.

— Нет, нет, что ты… Просто я себя неважно чувствую, — сказала она жалобно и, собрав последние силы, добавила: — Я все время пугаюсь… этого грохота пушек.

— Бедное дитя, бедное дитя! — сочувственно пробормотал Молтри.

— Понимаю, дорогая, понимаю. — Голос мужа был ласковым и успокаивающим.

— Я спросил потому, что весь вечер меня странным образом преследует мысль о Мендвилле. Бог знает почему. Как будто нет причин его вспоминать. Полагаю, ты ничего о нем не знаешь?

Миртль покачала головой.

— Ничего.

Молтри отодвинул стул и поднялся из-за стола, поставив тем самым точку в разговоре. Впрочем, он и так уже был закончен: Лэтимер не собирался истязать жену до бесконечности.

— Пойдем, Гарри, — поторопил генерал. — Дело не ждет. Полчаса назад я получил от Ратледжа записку. Он уже на укреплениях.

Чтобы усыпить подозрения Миртль, Лэтимер подошел и поцеловал ее. Она встала и на мгновение прижалась к мужу. Он погладил ее по плечу, сказал, что они уходят не надолго, а этой ночью штурма не предвидится, и поспешил вдогонку Молтри.

На пороге его внезапно остановил ее резкий возглас:

— Гарри!

Он обернулся. Она стояла, тяжело оперевшись на стол и смотрела мимо него остановившимся взглядом. Что-то явно не давало ей покоя.

— Я… я хотела… — она осеклась, затем, помедлив, продолжила, — я хотела сказать, береги себя. Я не лягу, пока ты не вернешься.

Лэтимер видел — совсем не то она пыталась сказать — и вышел, уверенный, что Миртль все же хочет вырваться из трясины лжи, в которую погружается все глубже.

Глава 30

ПРОВЕРКА

Всю ночь Лэтимер провел в поле на укреплениях, где в неровном свете множества горящих бочек с дегтем стояли наготове солдаты и офицеры.

Ранним вечером в город с позиций донеслись звуки нескольких пушечных выстрелов. Взбудораженные горожане решили, что началась атака. Однако это была всего лишь нелепая случайность, впрочем, оказавшаяся прямым следствием слишком неограниченных полномочий губернатора Ратледжа. Незадолго до этого происшествия губернатор потребовал отдать под его командование все ополчение, которое он привел из Оринджберга. Обнаружив прошлой ночью брешь в земляном валу, он приказал отряду своих людей под началом майора Хьюджера заделать их. Передвижение отряда вблизи передовой встревожило часовых, охранявших вал и получивших однозначный приказ генерала Молтри стрелять по всякому, кто приблизится в темноте к их позициям. Вообразив, что имеют дело с отрядом противника, часовые произвели несколько смертоносных залпов по движущимся фигурам, а солдаты в траншеях приняли их за сигнал к бою. Беглый огонь из мушкетов и даже из нескольких орудий быстро охватил переднюю линию, шквалом сметая все на открытой местности перед нею.

Суматоха вскоре улеглась, но за это время успели погибнуть майор Хьюджер и двенадцать его солдат. Последовала острая стычка между Молтри и Ратледжем. бригадный генерал требовал положить конец двойному руководству армией, иначе, считал он, поражение неминуемо. Ратледж, подавленный происшествием, уступил гораздо легче, чем можно было от него ожидать.

Другим результатом нелепой гибели храброго и всеми уважаемого Бенджамина Хьюджера стало назначение Тома Айзарда, которому не давала покоя некоторая праздность его нынешнего существования, командиром роты ополченцев.

В три часа утра Молтри и Лэтимер ехали верхом, направляясь к городским воротам. Они возвращались с южного крыла обороны, где саперы все еще спешно достраивали укрепления. Из темноты их окликнул офицер, посланный губернатором. Когда они натянули поводья, он подъехал и сообщил, что его светлость ждет генерала на военный совет.

У ворот они увидели полдюжины офицеров, приглашенных на секретное совещание, в том числе Кристофера Гедсдена. Губернатор сидел на завале, представлявшем собой груду булыжников перед въездом в город; офицеры расположились около него полукругом. Вся группа освещалась красноватым светом пламени горевшего в бочках дегтя. В отдалении, за пределами освещенного участка, наполовину сливаясь с темнотой, стояли с их лошадьми ординарцы.

Молтри и Лэтимер спешились и, оставив своих лошадей ополченцу, присоединились к собранию. Подошел негр Гедсдена с кувшином и налил вновь пришедшим по чарке антигуанского рому — к великой радости обоих, ибо в этот предрассветный час в воздухе резко похолодало. Молтри воспользовался заминкой, чтобы набить и раскурить свою трубку. Негр скрылся под одобрительные и благодарные возгласы в адрес Гедсдена, и Ратледж приступил к делу, ради которого собрал совет.

Он сидел на валуне в унылой позе, уронив руки на колени, и лицо его в красноватых отсветах выглядело мрачнее обыкновенного.

— Я получил донесение, что Превост готовится с рассветом двинуть вперед основные силы своей армии. Она насчитывает от семи до восьми тысяч человек. Это, по меньшей мере, на тысячу больше, чем я предполагал. Они хорошо экипированы и имеют сильную арти