Дружба великая и трогательная. Странички из жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса (fb2)

- Дружба великая и трогательная. Странички из жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса 615 Кб, 172с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Яков Львович Сухотин - Лев Наумович Видгоп

Настройки текста:



Л.Н. Видгоп, Я.Л. Сухотин. ДРУЖБА ВЕЛИКАЯ И ТРОГАТЕЛЬНАЯ. Странички из жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса


От издательства

Книга – друг, советчик, книга – на всю жизнь… Ничего удивительного в том нет. Любовь к книге не только неотъемлемое качество нашей молодежи, но более того – ее внутренняя потребность.

Страсти к чтению и собиранию книг поистине «все возрасты покорны». И тем более – юность. Один том, второй, третий – смотришь, и библиотека начинает обретать как бы свое, «не общего выражения», лицо. Заметно, что ее хозяин, преодолев возраст «Кем быть?» Маяковского, упорно ищет ответа на более сложный вопрос: «Как стать Гражданином, Человеком?» Потому и расступаются Дюма, Конан-Дойль, Стивенсон, принимая в свои ряды «на равных», словно добрых соседей, томики Фадеева, Островского, Серафимовича. Минут годы, и на полки самодеятельного хранилища мудрости встанут мемуары, серьезные исторические труды, книги серии «ЖЗЛ». А пока… Почему, собственно, пока? Уже сейчас юный читатель желает досконально разобраться в самых сложных проблемах, от решения которых будет зависеть его кредо, его судьба. Кем станет он – пассивным наблюдателем или борцом?

Жизнь прекрасна, удивительна, но и не проста. Удобно, конечно, причислив себя к «малым сим», спрятаться от ветра эпохи и выжидать. Так можно оправдать и собственную слабость и собственную трусость. Для нас, строителей грядущей коммуны, такая философия неприемлема, говорит комсомол. Ее отвергли еще замечательные люди прошлого, идеалом которых был не человек в меняющемся, непонятном мире, а человек, изменяющий этот мир, активно вмешивающийся во все, что происходит вокруг.

Идти наравне с веком нелегко. Эта истина тоже стала неоспоримой не сегодня.

За нашим веком мы идем,
Как шла Креуза за Энеем:
Пройдем немного – ослабеем,
Убавим шагу – отстаем, –

заметил любимый Лениным русский поэт Федор Тютчев. Еще труднее идти впереди времени. Как не ошибиться в дороге, выбрать для себя верное направление? Маркса, Энгельса, Ленина, их единомышленников-коммунистов вела вперед «огромная, единственная правда» – правда борьбы за счастье народа. С этим «компасом» росли они, мужали, делали Революцию.

Ленинскому комсомолу, наследнику великого дела отцов, имена выдающихся вождей пролетариата близки и дороги, они – символы человеческой красоты и неколебимой стойкости духа. Но когда-то и им было по стольку же лет, сколько сегодня тебе, комсомолец шестидесятых годов, свидетель и участник грандиозных свершений советских людей, отмечающих ныне 50-ю годовщину Октября. Уже тогда определялась, зрела в их сердце «одна, но пламенная страсть» – готовность постоять за справедливость, за свои убеждения и идеалы, крепло чувство локтя, то, что они с достоинством пронесут потом через всю жизнь…

Об этом и расскажут выпускаемые издательством книги о выдающихся революционерах – Марксе, Энгельсе, Ленине, Свердлове, Дзержинском. Они помогут тебе определить, как и с кого «делать жизнь». Разумеется, не в смысле слепого подражания. Ибо секрет обаяния, воздействия на окружающих великой исторической личности заключается в том, что личность эта сама по себе исключает какое бы то ни было копирование, она подсказывает человеку его место в обществе, выводит на главные рубежи времени, духовно обогащает и закаляет.

В полярных льдах и в глубине забоя,
На поле смерти, в грозном громе боя,
В полете, устремленном в высоту,
Скорбя, ликуя, побеждая, строя,
Мы к Ленину стремим свою мечту, –

так выразил верность нашего поколения ленинскому имени Алексей Сурков.

Написанная в жанре художественной публицистики, книга «Дружба великая и трогательная» (она выходит новым изданием) посвящена основоположникам научного коммунизма – Марксу и Энгельсу. Авторы не ставили своей задачей охватить все стороны их деятельности. Книга знакомит с трогательными взаимоотношениями двух великих людей, рассказывает о том, как воспитывали они в себе качества борцов-революционеров. «Кто друзей себе не ищет, сам себе тот лютый враг» – гласит древняя мудрость. Двадцатитрехмиллионный комсомол показал образцы настоящей дружбы, основанной на единстве коммунистических идеалов. Товарищеская спайка, готовность помочь другу в самую трудную минуту – непреложное правило комсомола. Потому и сильна она, эта дружба, что у истоков ее стояли первые коммунисты мира, указавшие путь людям из царства необходимости в царство Свободы, – Маркс и Энгельс. Тебе, комсомолец – активист и застрельщик, на кого равняются сверстники, страницы дружбы этих двух людей помогут узнать многое и несомненно, многому научат.

1. НА ПУТИ К ДРУГУ

«Свобода и справедливость!»

Трое юношей с победным кличем выскочили из реки и взобрались по склону на поляну. Один из них, смуглый, с горящими глазами, поднял руку.

– Знаете, где мы? Мы на тысячу лет вернулись назад. Смотрите! – Он показал на реку, где плыли их преследователи. – Это разведчики римских легионов собираются ворваться в Трир, захватить беззащитных германских красавиц. Здесь, в центре порабощенной римлянами Германии, легионеры не ждут сопротивления. Вот они уж выбираются не торопясь на берег.

– И тогда юные защитники города поспешно поднялись и неслышно отступили в рощу, – закончил молчавший до сих пор белокурый юноша. Он двинулся было к одежде, но смуглый презрительно фыркнул:

– Эмерих, Эмерих! Они хотят драться!

Третий, самый младший, подхватил:

– И они победили – трое против целого войска. Верно, Карл?

– Все равно троим драться против целой армии бессмысленно, – рассудительно заметил Эмерих. – Ты поэт, Карл, и тебе этого не понять. А я прочитал много военных книг…

– Почему поэт? Может, я буду адвокатом и мне придется защищать тебя, когда ты сбежишь с поля боя, бросив своих солдат.

– Идут!

– Свобода и справедливость! – крикнул Карл.

Снизу карабкались здоровенные парни. Трое наверху в сравнении с ними казались хрупкими и совсем юными.

Карл бросился к одному из преследователей и столкнул его вниз. Эмерих схватил палку и отбивался ею, как шпагой. А рядом Эдгар тщетно рвался из рук двух верзил. Один выкручивал ему руку, приговаривая :

– Будешь уважать дядю Питера, херувимчик!

Но «дядя Питер» так и не успел добиться уважения: сбоку налетел Карл и, схватив его за кисти рук, медленно стал их сжимать.

– Уй-юй-юй! – Парень садился все ниже, тщетно пытаясь вырвать руки, и вдруг от резкого толчка полетел на спину. Карл, разгоряченный, бросился на помощь Эмериху. Свалка стала всеобщей, и уже трудно было отличить благородных защитников Трира от коварных легионеров. С полянки доносились хохот да азартные вопли сбежавшихся гимназистов:

– Нажми, Фриц!

– Эй, без подножек!

Возвращались все вместе, распевая песни.

И только долговязый Питер, сердито поглядывая на Карла, растирал покрасневшие кисти рук. И вдруг так двинул некстати подвернувшегося малыша гимназиста, что тот, взвизгнув, отлетел.

– О Питер, ты могуч и справедлив!

Питер рывком повернулся к Карлу. Тот, подняв брови и насмешливо улыбаясь, смотрел ему в глаза. Гимназисты обидно захохотали.

– Слушай, ты, Маркс… Ты со мной поосторожнее, а то…

– Что «а то»? – с благожелательным любопытством спросил Эмерих.

– Заступник нашелся! Смотри, чтоб самому не пришлось искать заступников! – Питер, бледнея, шагнул вперед.

– Милорд, – Карл учтиво склонил голову, – я всегда к вашим услугам. Шпаги или пистолеты? Разрешите представить моих секундантов.

– Эдгар фон Вестфален! – Эдгар поклонился и щелкнул воображаемыми шпорами.

– Эмерих Грах! Нет, Карл, пусть он объяснит, что «а то»…

– Господа, что здесь происходит? – К гимназистам подходил учитель латыни и греческого Витус Лерс.

– Мы немного поспорили, господин Лерс.

– Но вы кричали!

– Мы немного поспорили, господин Лерс.

Учитель подозрительно оглядел компанию и ушел.

Карл обернулся к ребятам.

– Эй, рыцари шпаги! И вы, господа Фальстафы, задирайте подрясники – и вперед! – Он понесся первым к узким улочкам предместья.

…В выпускном классе гимназии в Трире тридцать два ученика. Они совсем не похожи друг на друга. У них разные характеры, разные увлечения, и мечтают многие одноклассники Карла, как мечтали их отцы и деды, о богатстве. Деньги дают независимость, удовольствия. Впоследствии семеро из этого выпуска станут королевскими чиновниками, судьями, тринадцать – священниками.

Но все тридцать два мечтают о дружбе. Таков человек. Кто бы он ни был, ему очень нужно знать, что есть на свете преданная душа, есть друг. И ему можно верить, как себе.

Карл кладет руки на плечи идущих рядом Эдгара и Эмериха. Они ближе всех ему среди сверстников и одноклассников.

…Тихо на центральных улицах Трира. За заборами густая зелень садов. Степенно шествуют местные бюргеры, низко кланяясь проезжающим мимо господам в офицерских мундирах. Крестьяне и ремесленники заранее снимают шапки, уступают дорогу почтенным горожанам, владельцам солидных домов с красными крышами.

Друзья заходят в небольшую книжную лавку-читальню посмотреть новую карту Германии. Дата выпуска – 1835 год. Карта пестрит, словно лоскутное одеяло. Тридцать восемь заплаток – тридцать восемь княжеств и королевств. Земля немецкая рассечена полосатыми шлагбаумами. Возле них стоят солдаты. Проезжие торговцы, ремесленники, пряча недовольные взгляды, лезут в кошельки и платят таможенную пошлину в пользу владельца. Только после этого шлагбаум поднимается…

Самый большой кружок на карте – Берлин, столица прусского королевства. Широкая голубая лента – Рейн. По нему вверх и вниз, обгоняя парусные суда, плывут, важно шлепая колесами, еще непривычные для глаза пароходы.

– Смотрите! Смотрите!.. Вот она!

Карл показал на коротенькую черную линию между Нюрнбергом и Фюртом.

– Ну да, это железная дорога!

Впервые юноши увидели ее изображение на карте.

– Проехать бы по ней, – мечтательно вздохнул Карл.

– Не торопись, сын мой! Будет время – и знаменитые поэты Карл Маркс, Эдгар фон Вестфален и генерал Эмерих Грах поедут по железной дороге в Трир, – пророчески возгласил Эдгар.

Они снова смотрят на карту. А где же Трир? Вот Рейн… Его приток – река Мозель… Есть! Небольшой кружок у самой реки – их родина, город Трир. Разные пути уходят от него. Вот пыльная дорога, вот река. Куда приведут они?

Владелец лавки – Монтаньи – отзывает Карла в сторону:

– Скажи отцу – я получил новое издание Вольтера. Не забудешь?

На Римской улице Карл распрощался с Эдгаром. Тот с порога обернулся еще раз:

– Приходи побыстрее…

Дверь захлопнулась, а Карл все стоял прислушиваясь. Из комнаты второго этажа сквозь открытое окно слышалась песня. Девичий голос под аккомпанемент клавесина пел:

Над озером ночью он долго стоял,
В раздумье и грусть погруженный.
А ветер охотничий плащ развевал,
Сверкал его рог золоченый.
– О выйди, русалка! Отрада одна
Ты в жизни моей одинокой…

Оборвалась песня, Карл зашагал домой. Как славно поет Женни!..

Дома его встретили веселым гомоном младшие сестры и братья. Повозившись с ними, он вышел в сад. Из-за деревьев донеслись голоса родителей:

– Нет, нет, я не могу. У меня много дел. Но я рада, что ты не идешь в «Казино», – говорила мать.

– Но почему? – спросил отец.

– Никак не могу забыть твою прошлогоднюю крамольную речь.

Карл помнил тот зимний день. Отец пришел домой возбужденный. На обеде в местном клубе он выступил с речью. Она имела успех. Шагая по комнате, отец рассказывал жене и старшему сыну:

– Я отдал должное королю. Но нельзя же молчать, когда правительство не желает прислушиваться к просвещенным представителям народа. Ну, потом спели несколько песен. Правда, Бруксиус, как всегда, переборщил: он что-то кричал о революции, запевал «Марсельезу». Но в общем все прошло очень неплохо.

Через несколько дней известие о том, что Бруксиус арестован, сильно встревожило семью Марксов. А вдруг арестуют отца? Карлу было тогда страшно и в то же время радостно: его отец не побоялся во всеуслышание высказать недовольство королевским правительством.

– Я жду тебя. – Отец дружески положил руку на плечо сыну. – Ты пойдешь к Эдгару?..

Впереди – жизнь…

…Вечер. По тускло освещенной керосиновыми фонарями Римской улице Трира, оживленно беседуя, идут двое – высокий, представительный господин и юноша гимназист. Прохожие оборачиваются вслед:

– Счастливец этот Генрих Маркс.

– Да, сын в нем души не чает.

– Добрый день, господин советник.

– Здравствуйте, коллега Маркс. Я хотел бы завтра забежать к вам посоветоваться.

Карл с безотчетной гордостью наблюдает, как почтительно здороваются и разговаривают с его отцом чиновники и ремесленники, учителя гимназии и купцы.

Широко размахивая на ходу зонтом, словно тростью, советник юстиции говорил:

– Ты знаешь, я рад, что у тебя есть друг. В таком возрасте, как твой, дружба особенно необходима.

Что ж, Карл согласен с отцом. Эдгар в самом деле очень славный. И умный. И чуткий. И стихи пишет… И бескорыстный.

– Вот видишь, сколько достоинств сразу! – улыбается Генрих Маркс.

В рассуждениях сына он слышит отголосок своих мыслей. Его больше всего радует убеждение Карла: «Человек не для себя родится». Генрих Маркс отнюдь не желает, чтобы его сын стал революционером! Упаси бог! Но жизнь Карла не может пройти бесследно. Он должен принести человечеству пользу!

Увлеченные разговором, отец и сын не заметили, как очутились перед ярко освещенным особняком, на дверях которого под баронским гербом выгравировано: «Людвиг фон Вестфален».

Едва раздался стук, дверь распахнулась: их с нетерпением ждали. Эдгар схватил Карла за руку, потянул его за собой. Они пробежали через многочисленные комнаты в кабинет отца Эдгара и плюхнулись на широкий кожаный диван. Людвиг фон Вестфален пропустил Генриха Маркса вперед.

– О, наши выпускники уже успели захватить диван. Ну что ж, мы сядем с вами здесь.

Барон подвинул гостю кресло.

С Генрихом Марксом их уже много лет связывают любовь к литературе и общие политические воззрения. Советник прусского королевства – один из высших чиновников города – откровенен с Генрихом Марксом.

– Кстати, вы слышали: Виттенбаха едва не уволили.

– Для города и для детей это было бы трагично. Все-таки возмутительно – грозить директору гимназии увольнением за либеральные взгляды.

– Его оставили при одном условии: Лерс, назначенный заместителем Виттенбаха, будет осуществлять политический надзор за гимназистами и учителями.

Карл и Эдгар переглянулись. Вот как? Новость не из приятных. Они и так терпеть не могут Лерса – кляузника и педанта.

– Скорей бы уж аттестат получить! – вздыхает Эдгар.

– А ты уже решил – куда?

– Не все ли равно? Какая-нибудь роль найдется и для меня.

В глазах Маркса мелькнула досада.

– У каждого человека должна быть цель!

– Любая?

– Такая, которая по крайней мере самому кажется великой.

– Значит, все равно какая?

– Нет, не все равно. Это, – Карл понизил голос, словно стесняясь, – это должна быть, понимаешь… жертва для всех. Что она даст? – Он взъерошил волосы. – Во всяком случае, не жалкую эгоистическую радость. Нет! Наше счастье будет принадлежать миллионам… И если нам придется умереть, то над нашим прахом прольются слезы благородных людей…

– Как хорошо вы сказали!

Он стремительно обернулся: Женни, сестра Эдгара! Карл так увлекся разговором, что даже не слышал ее шагов. Какая она красавица! Женни внимательно, без улыбки смотрела ему в глаза, и юноша почувствовал, что мучительно краснеет.

– А вы, Карл, какую профессию изберете?

– Почему бы тебе не стать поэтом? – Эдгар заглянул ему в лицо.

– Поэтом? – Карл вопросительно посмотрел на девушку. Женни чуть пожала плечами: трудно судить со стороны.

Хлопнув в ладоши, Людвиг Вестфален потребовал внимания.

– Друзья мои, я получил новое издание Шекспира. Послушайте:

Мы вянем быстро, так же, как растем,
Растем в потомках, в новом урожае.
Избыток сил в наследнике твоем
Считай своим, с годами остывая.

В дверях показалась горничная. Старший Вестфален захлопнул книгу.

– Почитаем после ужина. К столу!

Дома Карл медленно снял куртку.

Подошел к окну, распахнул его. Голубовато-серым лежал перед ним родной город. Было душно и тихо. Едва уловимо шелестели листья. Карл сейчас слышал мощный гул тысячной толпы и свой голос. Он читает строки последней поэмы и видит, как загораются ответным огнем глаза слушателей. Чье-то лицо в толпе притягивает его взор. Женни…

Но нет! Это вовсе не площадь. Это зал суда. И он на кафедре, в мантии адвоката, произносит блестящую речь в защиту обвиненного Эдгара Вестфалена. Нахмурился прокурор, удивительно похожий на Лерса. Он шепотом что-то приказывает офицеру. Эмерих подает знаки: берегись, тебя хотят арестовать. Вспомни Бруксиуса.

Но Карла ничто не страшит. Он видит тысячи плачущих людей. Огромные, наполненные слезами глаза Женни с надеждой обращены к нему и…

Налетевший ветер звонко захлопнул окно, оборвав видение. Карл всего лишь в комнатке выпускника-гимназиста.

На столе учебники. Нужно отобрать те, что понадобятся завтра. Первые два урока – тригонометрия, на третьем – физика; законы оптики он, пожалуй, неплохо понял.

История… На уроках совсем не чувствуется, что Виттенбах директор. Когда он говорит, так легко себе представить все эти битвы и королей. Иные пытаются зазубрить историю, как «Отче наш». Вот скука, наверное, так учить…

Рядом с учебниками небольшая книжечка в толстом переплете. Длинноносый, с саркастическим изгибом рта человек смотрит на юношу с обложки. Философ Вольтер, великий насмешник, которого боялись даже короли. Явиться бы на урок латыни и сказать этой мерзкой лисе Лерсу:

Коварством и изменой
На троне утвердился
Общественного мира
Единственный губитель.

А Лерс, между прочим, завтра обязательно вызовет. Цицерон, конечно, великий оратор, но говорить о нем с таким сухарем, как Лерс…

В голове начало складываться сатирическое четверостишие, и Карл потянулся к тетради. Последняя страничка заполнена вчера ночью. Песня, обращенная к звездам. Песня о томящем, сладостном чувстве.

Карл поморщился: мысли о Лерсе прогнали лирическое настроение.

Лежа в постели, Карл снова задумался. Кем стать? Поэтом? Поднимется ли он до вершин, достигнутых любимыми учителями – Гёте, Шиллером, Шекспиром?

А отец? Отец хочет, чтобы сын решал сам. Лишь бы Карл не растратил попусту своих дарований, не остался на всю жизнь «подающим надежды». Для этого самые большие возможности дает профессия юриста… Может быть, отец прав?

Вспомнился неопределенный ответ Женни. Стало вдруг ужасно жарко. А если она вообще считает его еще мальчишкой? Ведь она взрослая барышня, знакомства с ней домогаются знатные люди. Но и он уже не мальчик. Скоро, уже совсем скоро выпускные экзамены…

… – Итак, господа, тема предлагаемого вам выпускного экзаменационного сочинения… – Виттенбах поправил пенсне, взглянул в побледневшие, напряженные лица выпускников и торжественно прочел: – «Размышления юноши при выборе профессии».

Гимназисты почти разом вздохнули и склонились над листками.

Тишина.

Но вот над одной партой чуть-чуть приподнялась голова. Глаза настороженно наблюдают за лицами преподавателей, а пальцы лихорадочно отсчитывают под партой листки шпаргалки, добираясь до нужного.

Постепенно возня распространяется от парты к парте: если в году плохая отметка не вызывала особых волнений, то на экзамене нельзя рисковать.

Лишь несколько гимназистов спокойны…

Уверенно пишет будущий председатель судебной палаты Трира Эмерих Грах. В конце концов он не собирается идти против воли отца, а карьеру можно сделать везде, была бы голова. Его сочинение должно понравиться и экзаменаторам и отцу – владельцу торговой фирмы.

«…Торговля есть то занятие, которое составляет счастье целых наций… Я вижу, что мои предки (в качестве купцов) были счастливы и довольны…»

Свободно держится Эдгар. Конечно, и ему придется выбрать себе профессию, хотя сам он не чувствует в этом необходимости. Усмехнувшись, он записывает:

«На мир следует смотреть как на сцену, где все мы – актеры. Для игры надо выбрать роль…»

Карл волнуется. Не из-за оценки. Его захватила тема.

«Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что это – жертва во имя всех; тогда мы испытываем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей…»

Напряжение и усталость нарастают от экзамена к экзамену. На последних письменных работах Карла появляются заключения экзаменаторов. По современной истории: «Работа отличается богатством мыслей. Виттенбах». К отметкам по латинскому и греческому языкам делается приписка об умении учащегося Карла Маркса переводить и объяснять трудные места из древних классиков, «в особенности такие, где трудность заключается не только в особенностях языка, сколько в сущности и в общей связи идей».

И наконец торжественный день – вручение аттестата зрелости. В руках – пропуск в самостоятельную жизнь:

«АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Воспитанника Трирской гимназии Карла Маркса. Родом из Трира, 17 лет от роду, евангелического исповедания, сына адвоката-стряпчего, господина юстиции советника Маркса из Трира, пробывшего 5 лет в Трирской гимназии и 2 года в высшем классе…»

Далее следуют оценки и вывод:

«…экзаменационная комиссия… ввиду того, что он оставляет гимназию, чтобы изучать юриспруденцию, постановила выдать ему свидетельство зрелости и выпускает его, питая уверенность, что он оправдает возлагаемые на него благодаря его способностям надежды.

Трир, 24 сентября 1835 г.

Королевская экзаменационная комиссия (подписи)».

…На пристани Трира собралось оживленное общество. Юного Маркса провожают в Бонн. Поцелуи, рукопожатия, прощальный взгляд Женни – и Карл взбегает по трапу на палубу парусника. Все сильнее охватывает чувство одиночества: впервые он расстался с отцом, с Эдгаром – другом, которому привык поверять свои радости и сомнения.

Сердце Карла тоскливо сжимается при мысли, что много месяцев он не сможет видеть Женни.

Впереди самостоятельная жизнь. Юноша вступает в нее, не зная еще тягот нужды, он мечется от поэзии к философии, от юриспруденции к истории, но уже твердо знает:

«Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под тяжестью ее…»

Охватить весь мир

– Опять отказываешься? Идем, Карл! Там же будет очень весело – выпьем, поболтаем.

– Но ко мне должны прийти.

– Ну, как знаешь. Интересно, отговоришься ли ты в другой раз. Будь здоров.

И двое юношей в лихо сбитых набекрень студенческих шапочках, явно обиженные, вышли из комнаты.

Маркс улыбнулся и взял отложенную книгу. Подумаешь, веселье – опять напьются, расхвастаются. Надоело…

Земляки ушли, а в комнате будто еще слышался их певучий рейнский говор, такой непривычный для берлинского пансиона на Старо-Лейпцигской улице. Берлинцы говорят жестче и отрывистее.

В окно видны серые, закопченные стены дома на противоположной стороне улицы. Разве это улица? Они все здесь похожи на коридоры казармы. Каменные стены, каменные мостовые. Серый и какой-то голый город.

Карл закрыл глаза и увидел тихий зеленый Трир. Страстно захотелось очутиться дома. В маленьком Бонне, где он провел прошлый студенческий год, тоже много зелени, но Карл и там скучал по Триру. А ведь в развлечениях не было недостатка. Студенты-земляки избрали его председателем своей корпорации.

Звон кружек над дубовыми столами трактира «Белая лошадь», задорные песни, лихие дуэли – все это знакомо.

Порой он убегал от приятелей на Рейн и, примостившись на камне у берега, смотрел вслед пароходу.

Вспомнив прожитый в Бонне год, Карл невольно взглянул на стол, где среди книг в старой папке хранились письма отца. Отец все же настоял тогда на переводе Карла в Берлинский университет.

Процокали по мостовой лошади. Стук копыт оборвался у подъезда. Постояльцы пансионата возвращаются из города – значит, скоро девять.

Стало трудно читать. Карл накинул куртку на плечи и отправился поискать горничную. Она заправляла лампы в коридорчике, отделявшем кухню от гостиной. Сквозь открытую дверь доносился ленивый разговор постояльцев. Молодой, с пухлыми, отвисшими щеками, цедил:

– Слишком много развелось у нас «мыслящих». Все им не нравится. Я сам не читал, но мне пересказывали одни стихи, так там они чуть ли не требуют, чтобы король советовался с ними.

Собеседник сонно прищурился:

– Ничего, его величество еще им покажет. Каждый должен знать предназначенное ему богом место.

– Я этих вольнодумцев, герр советник, на пушечный выстрел к своей конторе не допускаю. Чуть что замечу – вон на все четыре стороны.

– Доброй ночи вам!

В коридорчике, увидев возле ламп горничную, герр советник быстро оглянулся и схватил ее за талию.

– Господин советник! Так вы оставите нас без света, – насмешливо окликнул его Карл.

Осоловелые глазки бюргера ткнулись в лицо студента, которого он только теперь разглядел. Карл увидел мелькнувший в них злобный испуг.

В комнате юноша заходил из угла в угол, бормоча про себя. Затем, схватив листок бумаги, набросал:

В мягком кресле, толст и сыт,
Бюргер дремлющий сидит…
Пусть кругом клубятся тучи,
Пусть грохочет гром гремучий, –
Нет на свете ничего,
Что смутило бы его!

Жалкие филистеры! У них одна забота – не дать порыву свежего ветра ворваться в затхлое болотце, которое они называют жизнью!

А отчего это господин советник так перепугался? Карл подошел к зеркалу. Да-а… Давно не стриженная шапка волос… Ввалившиеся щеки… Запавшие глаза…

Он вложил листок с эпиграммой в одну из папок, на мгновение задержался, перебрал исписанные страницы. В самом низу пьеса «Оуланем». Пока написан лишь первый акт. Как волновался он, создавая эту трагедию, полную тайн и страстей! Вот Оуланем и Люциндо идут по улицам итальянского города. Судьба и автор толкнули им навстречу местного горожанина Пертини, и тот узнал в Оуланеме своего заклятого врага. А вот Пертини знакомит Люциндо с Беатриче. Еще несколько страниц перевернуто – Беатриче и Люциндо любят друг друга. Но у девушки есть постылый ей жених. Появление жениха, обморок Беатриче, дуэль соперников…

Чувство, похожее на недовольство собой, шевельнулось в душе. Сейчас написанное показалось вовсе не таким уж совершенным. А вот наброски сатирического романа «Скорпион и Феликс». Это, пожалуй, гораздо удачнее. Бюргерская «истинно немецкая» семья во всей красе!

Но сегодня нужно еще закончить книгу профессора Ганса. Открыв ее на заложенной странице, Карл лег и принялся читать. Короткое пламя ровно освещало комнату. Книги повсюду: на столе, на полке, на полу…

Те двое, что приходили за ним, удивлялись:

– Господи, Карл, зачем это тебе?

– Смотри: философия… искусство… Слушай, этого же нет в программе.

Привыкли учить «от сих до сих». Чудаки, не могут понять, сколько радости приносит мысль, рожденная прочитанным, – своя мысль! Ведь чтобы стать юристом, нужно понять, как возникают правила и требования, предъявляемые к людям государством. Разобраться в этом нужно обязательно, хотя бы потому, что даже профессора, чьи лекции Карл слушает в университете, высказывают порой совершенно противоположные мнения. Он ищет объяснения в работах философов. Ведь это их задача – объяснять обществу, во что оно должно верить, к чему стремиться.

Но книги эти написаны тяжеловесно, и основная идея часто заслонена массой второстепенных суждений. И Карл, словно старатель, настойчиво отыскивает золотые крупицы обогащающих его идей.

Однажды он попытался сам составить стройную схему права. И лишь когда рукопись была готова, понял: все не так. Не так потому, что вся его система напоминала письменный стол с множеством ящиков. Выдвигая ящики, он аккуратно наполнял их идеями своих учителей и философов: сюда – Канта, туда – Фихте… Но ведь жизнь так изменчива…

Значит, чтобы изучить философию права, надо внимательно всмотреться в жизнь, разобраться в ее закономерностях. Но боже мой, сколько еще непрочитанного! Карл оглядывается на груду книг. Она напоминает ему бастион невзятой крепости. Но взять ее нужно обязательно. Дневных часов не хватает, приходится работать по ночам.

За этот год в Берлине он похудел, осунулся, почти не бывал на воздухе. Последнее время болят глаза, буквы расплываются…

Карл подчеркивает наиболее интересные места, делает поспешно пометки в тетради. Не упустить мысль! Сейчас, увлеченный суждениями философа, он чувствует, что наука неодолимо влечет его к себе. Юноша положил книгу, приподнялся, опираясь на руку. В памяти всплыли вдруг строчки стихов, написанных им в одну из таких ночей:

Не могу я жить в покое,
Если вся душа в огне.
Не могу я жить без боя
И без бури, в полусне.
Я хочу познать искусство –
Самый лучший дар богов,
Силой разума и чувства
Охватить весь мир готов.

В окне темнота сменилась предутренней серой дымкой. Слова наполняли комнату, как призывный звон колоколов:

Так давайте в многотрудный
И в далекий путь пойдем,
Чтоб не жить нам жизнью скудной –
В прозябании пустом.

Карл встал за новой книгой. Тонкий коптящий язычок пламени лизал ламповое стекло у горловины. Как болит голова! И в глазах страшная резь. В какое-то мгновение ему показалось, что все обрывается, летит куда-то вниз. Стоп! Как там дальше?

Под ярмом постыдной лени
Не влачить нам жалкий век.
В дерзновенье и в стремленье
Полновластен человек…[1]

Карл распрямил руки, сделал выпад, словно фехтуя. Сразу закружилась голова… И поташнивать стало. Наверное, оттого, что давно не ел. Двинулся к полке, где должна быть еда. Но есть ему не хотелось, и, передумав, он направился к умывальнику. Сейчас бы искупаться в Рейне…

Закрыл глаза и увидел серую полосу воды, пристань, идущий вверх по течению корабль. Надо им сказать, что ему в Трир, ему очень нужно в Трир. Там Женни… Она еще ни разу не написала ему… Но кто-то кричит – скоро Кельн… Карл потерял сознание.

На берегу Вуппера

– Фридрих! Я требую, чтобы ты перестал читать богомерзкие книги. Им не место ни в твоей душе, ни в моем доме.

Длинноногий голубоглазый юноша опустил голову. Непонятно, чего больше в его позе – почтительности или упрямства.

– Ты слышишь?

– Гёте – великий поэт.

В голосе фабриканта Энгельса – злость, не подобающая истинно верующему протестанту.

– Ты будешь наказан! Иди.

Мать робко поглядела вслед сыну.

– Знаешь, Эльза, мне иногда становится страшно. Он в общем хороший малый. Но такое своенравие…

– Мальчику только шестнадцать! Он еще изменится…

– Ну, для тебя он всегда останется ребенком. А я боюсь, что чрезмерное образование испортит мне сына.

А сын уже мчался в гимназию.

Во дворе Фридрих врезался в толпу сверстников.

– Эй, Вилли, Фред, идите сюда! – В уголке у забора Фридрих открыл ранец и, оглядевшись, вытащил растрепанный томик. Братья Греберы боязливо потянулись к книге.

– «Разбойники» Шиллера?

– А если дома найдут? – Греберы знают: их друга уже не раз жестоко наказывали за найденный у него светский роман.

Фридрих гордо и беззаботно отмахивается:

– Ну, ладно, ладно! Лучше послушайте. – И читает, чуть понизив голос.

Дежурный преподаватель останавливается вблизи, прислушивается. Что-то чересчур светский слог.

Вилли Гребер незаметно толкает чтеца:

– Теперь давай повторим псалом.

Учитель, успокоенный, удаляется: дети местного пастора Гребера, конечно, не станут слушать предосудительное. И Энгельс тоже из весьма уважаемой семьи. Хотя, говорят, доктор Клаузен – подумать только! – на уроках сам рассказывает детям о светских книгах…

Звонок позвал учеников в классы. Учитель литературы и истории Клаузен, легко шагая в проходе между партами, начал беседу о немецкой народной поэзии. В классе напряженная тишина.

Рассказывая, Клаузен привычно обращается к Фридриху Энгельсу. Этот один из самых младших в классе учеников давно заинтересовал его. Он так оригинально, так самостоятельно мыслит! Мальчик явно одарен…

Перед звонком учитель останавливается возле Фридриха.

– Я говорил о тебе с директором. Ему понравилось твое последнее стихотворение. Может, прочитаешь его на вечере?

– Хорошо, доктор Клаузен.

Сегодня договорились идти на Вуппер.

– На Вуппер! На Вуппер! – Они мчались к реке. День холодный; купальщиков не видно. Только два судейских чиновника спорят о чем-то на берегу. Ребята подошли поближе.

– Нет, мой дорогой. Я не Зигфрид Нибелунг, не герой эпоса и вообще не герой, – один из чиновников нервничает. – Пусть я проиграл пари, но в воду я не полезу.

– Боишься?

– Боюсь!

Фридрих, усмехнувшись, шепчет Вилли:

– Чиновничек боится холодной воды, как будто у него бешенство.

Друзья хохочут.

… – Эй, Фридрих, осторожней, не лезь так высоко!

Утес навис над рекой, отбрасывая на нее длинную причудливую тень.

Фридрих подошел к самому краю, заглянул вниз. Вода казалась далекой и черной. Чуть стеснило дыхание. Он глубоко вздохнул, с силой оттолкнулся ногами и вошел в воду почти без всплеска.

По дороге

Неказистые эльберфельдские дома тянутся безликой стеной. Но вот уже мост. Облокотившись о перила, Вилли мечтает:

– Получим аттестаты зрелости и поедем в Боннский университет…

Фридрих, подскочив, садится на перила.

– По-моему, нужно ехать в Берлин. Все наши лучшие преподаватели учились там. А поэты? Писатели? Издательства? В Берлине, милые мои, в Берлине…

Он умолкает на минуту. Потом тихонько добавляет:

– Конечно, далеко от дома… Но, может быть, это и лучше?

За мостом пути их расходятся.

Фридрих идет, насвистывая лихую песенку и любуясь рекой. По вот сапоги застучали о камни мостовой. Потянулись низкие помещения ткацких фабрик, высокие заборы. Фридрих много раз видел, как работают ткачи. Суровые, изможденные, очень молчаливые люди. Они нанимаются на фабрики целыми семьями, и дети работают рядом, такие же суровые и молчаливые.

Фридрих свернул к реке и наткнулся на мальчишку лет шести. Тот сидел на берегу, завороженно глядя на воду. У него были огромные глаза, скорбные и мудрые. Маленькие руки по локоть в краске. Краска так прочно въелась в кожу, что издали ее можно было принять за перчатки. «Работает в красильне», – понял Фридрих и тихо окликнул:

– Эй, малыш!

Тот стремительно вскочил и отпрянул.

– Я не убежал, герр… Мне герр мастер позволил… – На бледном личике этого маленького старичка бился такой страх, что Фридрих стиснул зубы.

– Ты чего испугался? – с трудом спросил он.

Мальчишка вздохнул, и краска медленно проступила на его щеках.

– Так вы… не оттуда? – Он кивнул в сторону фабрики.

– Нет, я не оттуда… Слушай, ты, может быть, голодный? – Фридрих сказал первое, что пришло в голову, но увидел, как у мальчишки дрогнуло лицо. – У меня вот тут булка есть. Хочешь? – Он расстегнул ранец.

Мальчишка отвернулся.

– Ты бери!

– А вы… как же?

– Бери, бери!

Мальчишка робко протянул руку, взял булку и откусил сразу такой большой кусок, что Фридрих засмеялся.

– Тебя как зовут?

– Фридрих.

– О, тезка значит! Слушай, тезка, ты часто сюда приходишь?

– Прихожу… иногда.

– Ну вот и я здесь гуляю… тоже иногда. Если ты согласишься со мной дружить, я тебе буду приносить булки. Хоть каждый день! Договорились?

– Угу… – Мальчишка жевал.

– Ну, будь здоров!

Мальчишка вдруг протянул руку, словно хотел удержать его. Потом тихонько сказал:

– До свидания.

И уже уходя, Фридрих услышал робкое:

– До завтра!

Фридрих часто будет приходить сюда, на берег Вуппера, и вызывать тезку условным свистом. И много услышит от него такого, от чего бессильно и горько будет сжиматься сердце.

Задумавшись, он чуть не столкнулся с лютеранским проповедником в черном, наглухо застегнутом сюртуке. Следом торопилась паства – парни в таких же темных долгополых сюртуках, с гладко зачесанными на пробор волосами, и молодые семинаристы с постными лицами.

У здания редакции «Барменской газеты» Фридрих обогнал долговязого субъекта лет сорока и вновь развеселился. На фоне барменской публики человек этот выглядел легкомысленно: красный сюртук, кокетливая зеленая шляпа, в руке – цветок.

– Ну, как вам понравились мои стихи во вчерашнем приложении? – томно допрашивал он своего собеседника.

«Горничные рыдали от восторга», – мысленно ответил Фридрих, вспомнив, как хохотал над любовными виршами местного поэта. А спрашиваемый, промычав что-то неопределенное, вдруг заметил:

– Между прочим, у вас появился опасный конкурент. Редактор собирается печатать стихи господина Фрейлиграта.

– В самом деле? – огорчился господин в зеленой шляпе. – Но, вероятно, он долго здесь не задержится: быть хорошим поэтом и хорошим конторщиком… невозможно.

– Не скажите. Господин Эйнер говорил, что это его самый добросовестный и способный приказчик.

– И все же… Ну был бы он хоть чиновником, как Гёте… Но поэт, литератор – и вдруг приказчик?

«Дубина ты, братец!» – вздохнул Фридрих, шагая дальше. Стихи Фрейлиграта знает вся Германия. Они так музыкальны, что их хочется петь.

У солидного каменного дома с вывеской «Эйслер и сыновья» Фридрих замедлил шаг, заглянул в окно. За какой из конторок сидит поэт?

– О, Энгельс, ты что тут делаешь? – учитель французского языка из его старой школы в Бармене, Шифрин – автор известного во всей Европе учебника, улыбаясь, протягивал ему руку. Рядом с ним учитель литературы Костер.

Фридрих не успел ответить. Из конторы вышел молодой человек, худощавый и стройный.

– Опять опоздал, Фрейлиграт! – воскликнул Костер.

– Зато теперь я свободен!

Вслед за Фрейлигратом из конторы вышел молодой купчик. Он неуверенно топтался рядом с поэтом, видимо, страстно желая, но не решаясь принять участие в литературной беседе.

– Вы хотите что-то сказать? – повернулся к нему Фрейлиграт.

– Я только… – Купчик смутился. – Я хотел сказать, что ваша «Прогулка по морю» – прекрасные стихи.

– Вот как? Лестно. Что же именно вам в них нравится?

– Что они зовут… зовут… – путался купчик.

– Куда же?

– Подальше от Германии, – упавшим голосом ответил незадачливый ценитель поэзии.

Все расхохотались, и Фридрих громче всех.

– А вы не согласны? – вдруг неожиданно обратился к нему поэт.

– Не согласен! «Прогулка» ведь навеяна «Белоснежкой», немецкой народной сказкой. Так что если она и «зовет», – насмешливый поклон в сторону купчика, – то отнюдь не за границу.

Все снова засмеялись, и, откланявшись, Фридрих ушел.

– Любопытный, должно быть, паренек, – сказал, глядя ему вслед, Фрейлиграт.

– Прирожденный лингвист, – заметил Шифрин. – Я получил истинное удовольствие от занятий с ним. Французский и английский он знает теперь не хуже меня.

Фридрих подходил к дому, все еще вспоминая разговор с Фрейлигратом. Это был первый встреченный им большой поэт. Хорошо бы показать ему свои стихи.

Мир за стеной дома

…Вечер. Фридрих склонился над учебником. Хорошо, что удается быстро ухватить основную суть урока и не тратить время на зубрежку. Задумавшись, он рисует на полях тетради древних воинов. Он придает их лицам жестокое, коварное выражение, любуется своей работой и улыбается: все воины похожи на приятелей отца. Тут же карандаш выводит линии корабля, идущего на всех парусах. Фридрих открывает шкаф и вытаскивает из заветного угла тетрадь со стихами. Скрип двери заставляет мгновенно повернуться. Один за другим в комнату проскальзывают, словно гномы, младшие братья и сестры.

– С чем пожаловали, господа?

– Поиграй с нами…

– И сказку расскажи…

– И научи стойку делать…

– Уф! Ну ладно, пошли в сад!

Едва он вернулся в свою комнату, как его позвали вниз: пришли гости.

Почти каждый вечер у них собираются владельцы местных прядилен, деловые люди, братья по религии. Их жены благосклонно поглядывают на Фридриха: первенец фабриканта Энгельса – завидный жених для дочерей. Фридрих присоединяется к сверстникам, вступает в оживленный спор о лошадях.

За ужином начинается разговор о новой пароходной компании. Это довольно выгодное вложение капитала… Да вот аристократы-чиновники из Берлина почему-то чинят препятствия.

– Вы слышали, говорят, господин Гревитц читает светские романы?

– Какой ужас! Безбожник!

– А господина Куртменгеса третьего дня видели в Эльберфельде на концерте! Такой, казалось, приличный человек был.

– Боже, как погрязают люди в грехе!

– Ну, а я приметил это за ним, еще когда он сшил себе сюртук с синеватым отливом. Такому вертопраху ни один сын веры не должен оказывать кредит!

Расправившись с конкурентом, переходят к разговорам о главном враге – о рабочих.

– Эти негодяи немедленно пропивают все, что получают.

– А бог с кого спросит? Ох, грешник я: слишком много плачý.

Фридрих смотрит на эти благообразные физиономии и вдруг вспоминает лицо того мальчишки, своего тезки. Голодные глаза, худые черные пальцы… Ах вы лицемеры! «Платим много»!

Фридрих почувствовал, что если послушает эту беседу дальше, то не сможет сдержаться. Лучше уйти.

У входа в темный винный погреб висит зажженный фонарь. Фридрих подхватывает его и, высоко подняв перед собой, идет в глубь сада. Пожилая служанка, несущая в подоле фартука на кухню фрукты, едва не роняет их. Господи помилуй, куда это он с огнем, ведь еще совсем светло!

– Господин Фридрих, чего это вы ищете?

– Че-ло-ве-ка!

– Спаси и помилуй нас, господи! – ахает женщина и бросается в дом за хозяйкой.

Фридрих опускается на скамью под яблоней и закрывает глаза. Где вы, любимые герои и советчики?

Вот появился белокурый гигант Зигфрид. Тяжел был бой с драконом, и устал Нибелунг, но в глазах его отвага. Кто это справа с боевым луком в руках? Здравствуй, вольнолюбивый стрелок Вильгельм Телль! Блеснули среди деревьев рыцарские доспехи… Здравствуй, рыцарь печального образа, Дон-Кихот из Ламанчи! Он немного смешон своим серьезным видом. Фридрих вглядывается в его лицо и усмехается. Сегодня он чем-то напоминает знакомого парня – Фридриха Энгельса из Бармена…

– Сынок, где ты? – голос матери полон тревоги.

Фридрих поднимается, идет на зов. Первая звезда загорелась в светлом небе. Наверное, уже девять, и гости ушли… Он целует любящие и добрые глаза мамы. Все в порядке. Не надо тревожиться.

И поспешно уходит к себе в комнату. Где взять силы справиться с душевными бурями? Мать волнуется… У них дружная семья, дом – полная чаша. Плыви в этом русле – и познаешь покой. А мир за стеной дома?

Какой? Тот, что он знает из книг? Или другой, настоящий, где работают и голодают сотни таких малышей, как тот тезка?

Фридрих рывком поворачивается к распятию:

– Господи, где же справедливость?

Никто в этом доме не начинает и не кончает дня, не помянув бога, не сославшись на него, не пригрозив им.

Верят в бога родные. Верят и друзья, Греберы.

И отец, позвав его к себе в кабинет несколько месяцев спустя, как обычно, начал разговор, помянув имя божие:

– С божьей помощью, сын мой, тебе хватит образования. Я написал директору гимназии, что ты не будешь заниматься в выпускном классе. Пора приучаться к делу.

Решение отца обрушилось неожиданно, ошеломило. Мечты об университете, о профессии литератора? Все зачеркнуто, все затоптано: отец решил…

Фридрих заходит в контору отца и оглядывает ее теперь внимательнее, чем раньше, когда видел себя в мечтах студентом. Низко склонились над столами служащие. Вот где-то здесь будет и его конторка. Фридрих горько усмехается. Наследник фабриканта Энгельса должен пойти дорогой отца, никуда не сворачивая.

А стихи? «Приказчик – и вдруг поэт. Это несовместимо», – вспоминает Фридрих где-то слышанные слова. А как же Фрейлиграт? Доверенный приказчик фирмы «Эйслер и сыновья» продолжает писать отличные стихи, и их публикуют крупнейшие литературные журналы Германии.

Фридрих немного повеселел: останется и у него время на стихи.

15 сентября 1837 года он в последний раз идет в гимназию. Он читает Греберам свое «Выпускное свидетельство».

«…обращал на себя внимание учителей скромностью, искренностью, чистосердечностью и при хороших способностях обнаружил похвальное стремление получить как можно более обширное научное образование…»

Фридрих умолкает.

– А дальше что? – спрашивает Вилли и, взяв из рук Фридриха свидетельство, бормочет:

«…переходе к промышленной деятельности, которую ему пришлось избрать как профессию вместо прежде намеченных учебных занятий…»

– Все равно я буду учиться дальше. Не сейчас, так позже!

Греберы знают – это не похвальба.

Вскоре Фридрих впервые вошел в контору отца как ученик конторщика. Занял отведенное ему место и, получив от старшего приказчика поручение, склонился над столом.

Днем в конторе… Вечером встречи с Греберами, с вновь появившимися приятелями и среди них с шестнадцатилетним Георгом Веертом – учеником из торговой фирмы. Они читают вслух свои стихи, музицируют, иногда обсуждают политические события.

Проходит год. И отец принимает новое решение – Фридрих уедет в Бремен, будет работать в торговой фирме у знакомого купца Лейпольда.

Прощаясь, Фридрих отдает Греберам тетрадь со своими первыми произведениями: «Сохраните, может, понадобится еще».

В вольном городе Бремене

Ранним осенним утром 1838 года океанский парусный бриг вошел из Северного моря в устье Везеля. Еще немногим больше ста миль вверх по реке – и он, наконец, пришвартуется в родной гавани.

– Эй, приготовиться отдать паруса!

– Живо пошел!

Матросы стремительно взбираются вверх по вантам. Сегодня им работается необычно весело. Далек путь из Нью-Йорка в Европу. Много недель не были моряки дома в Бремене. Вот он появился, наконец, раскинутый по обе стороны Везеля. Высокие дома, словно звенья крепостной стены, встали у самой воды, опоясывая город. Домой, домой! Не забыть только помолиться в одном из соборов, вытянувших свои колокольни к небу, – в вольном городе Бремене никому не простят пренебрежения к господу богу.

Капитан брига – англичанин – у себя в каюте укладывает в мешок деньги и деловые письма. Тяжеловат мешок, адресованный господину Лейпольду. Капитан поднимается на палубу.

В это время из дома Тревенариуса – главного пастора церкви святого Мартина – вышел квартирант Фридрих Энгельс и направился в порт.

– Эй, поберегись!

Окрики, грохот, разноязыкая перебранка висят над причалами. В конторе порта всегда людно. Протолкавшись к служащему, Фридрих спрашивает, пришел ли бриг «Восход».

Услышав название, один из капитанов заметил по-итальянски своему помощнику:

– Посудина с таким именем только что швартовалась рядом с нами.

– Синьор, не будете ли любезны объяснить, где именно? – вдруг спросили рядом тоже по-итальянски.

Фридрих, вежливо поклонившись, ждал ответа. Оба моряка, услышав родную речь, наперебой стали пояснять.

Перепрыгивая через бочки и тюки, Фридрих по трапу взбегает на палубу «Восхода».

– Я служащий господина Лейпольда, – представился он капитану.

– Очень рад, – пробурчал капитан на ломаном немецком. Фридрих уловил акцент англосакса.

– Если капитан не возражает, мы можем перейти на английский.

Капитан Спринг улыбается: славный паренек. Хорошо, что не придется калечить язык этим варварским наречием гуннов.

Они идут узкими улочками, и Фридрих расспрашивает капитана:

– Не приходилось ли вам, сэр, встречать индейцев, живущих среди белых?

– Нет, пожалуй… А вот белого среди индейцев видел. Где это было?.. Ах, да, на Флориде. Безобидный парень, но туго ему там пришлось. Они так ненавидят белых, что чуть не ухлопали беднягу, когда он к ним заявился…

Они приходят в контору к самому открытию. Мешок сдан бухгалтеру; капитан получил расписку и стакан отменного рейнского вина. Молодой приказчик Энгельс садится за конторку и приступает к своим повседневным обязанностям. Он выполняет их методично и точно.

Пойти выпить кружку пива? Или кончить письмо Греберам?

Господин Лейпольд собирается в город. Можно отдохнуть и практиканту. Можно сделать и то и другое. Но прежде, пожалуй, лучше дописать письмо. Столько раз оно откладывалось!

Фридрих поставил на письме дату – февраль 1839 года – и только было начал писать, как появился толстяк Иоганн Бергман с двумя купцами в длиннополых, наглухо застегнутых черных сюртуках.

В ожидании хозяина они уселись поближе к протопленной с утра печке. Как знакомы все их разговоры Фридриху!

– Пастор Дирксен в проповеди категорически заявил: Солнце крутится вокруг Земли. А сын пришел из школы и говорит: учитель им сказал, что все наоборот.

– Гнать таких учителей в шею! Они всех детей развратят.

– Разврат, разврат. Кругом разврат. Вчера матросы с брига господина Пферда отказались грузить пеньку. Пусть, мол, им за это отдельно платят.

– О господи! Мало им, пропойцам! Не хватает!

– Я вчера ученика новенького послал к купцу Нагелю погасить вексель. Ну, думаю, нельзя же не проверить. Взвесил несколько талеров – так и есть, не хватает весу. Ну, я его и выдрал. Смотри как следует, что берешь. Господин Нагель, конечно, увидел, с кем имеет дело.

– Н-да! Беда, если возьмешь олуха…

Под рукой у Фридриха лишь листки с письмом Греберам. Он энергичными штрихами набрасывает на полях туповатую и хищную физиономию купца.

– Фридрих, ответь-ка этим господам – так, знаешь, сдержанно, по-английски конечно, – и отнеси на почту.

Хозяин протянул письмо и пошел навстречу гостям.

Возвращаясь с почты, Фридрих свернул на площадь, где разместились магазинчики, и открыл дверь в книжную лавку.

– Нет ли у вас сочинений Гёте? А не могли бы вы их выписать?

– Выпишу. Те, разумеется, которые не запрещены.

Двигаясь вдоль полок, юноша с трепетом кладоискателя отобрал несколько книг. Пробежал глазами страницу, другую. Черт побери! Размышления о подлости королей и дворян с фактами, с доказательствами! Такие книги в Бармене ни за какие деньги не купишь! Он расплатился и помчался в контору.

Но вот бесконечному, казалось, рабочему дню пришел конец. Скорей домой. Читать!

– …Слушай, Фридрих, ты не боишься заболеть? – Сосед по пансиону – тощий юнец из Гамбурга Джордж Горрисен вошел в комнату и развалился на свободном стуле.

Фридрих вздохнул. Сейчас опять начнет проповедовать истинную веру. Что-то насчет мухи, которую нельзя мучить, даже если она ест наш сахар. Он назойлив, как эта самая муха!

Но на сей раз, видимо, муха не занимала юного проповедника. Вид у него мрачный и решительный. Помолчал, посопел и, нахмурившись, спросил:

– Слушай, тебе нравится пасторская дочка?

– Минни? Очень славная.

– Нет, я о другом. Ты на нее виды имеешь?

– Какие виды?

– Какие, какие! Ты что, маленький?

– Ах, ты вот о чем! – Фридрих усмехнулся. – Нет, «видов» у меня никаких нет.

– Ну да! А кисет она тебе вышила? Черно-красный с золотом?

– Ну вышила. Так я же и говорю, что она славная!

– Так нет видов?

Фридрих уже хохотал.

– Знаешь, тогда я, пожалуй, на ней женюсь.

– Да она за тебя не пойдет!

– Пойдет! Я ей скажу: «Хочу взять тебя в жены и тем дам тебе возможность исполнить свой долг перед богом».

Фридрих встал и обошел вокруг Джорджа, задумчиво его разглядывая.

– Сам придумал?

– Нет, это миссионер Винклер так учит.

– А ты любишь ее?

– А что?

– Ну, она же спросит!

– Вообще она такая… пухленькая, – размышлял Джордж. – Но ей этого говорить, наверное, не стоит. О, придумал! Я ей скажу, что бога в ней люблю.

– А она тебе ответит, что любит бога в ком-нибудь другом. Ну, чего смотришь? В каком-нибудь красивом парне! Ты взгляни на себя – какой из тебя жених?

Джордж ушел, сильно озабоченный, а Фридрих мрачно задумался. Да-а. Жалко девчонку! Джордж, конечно, осел ослом. И ханжа к тому же. Но он наследник очень солидной гамбургской фирмы. И преподобный папа Тревенариус прекрасно это знает. Черт возьми, сколько таких юных скотов в славном городе Бремене! И среди них приходится жить, с ними говорить, видеть каждый день их тупые, сытые рожи. А Фриц и Вилли в Берлине. В университете… Ну, ничего. Жизнь еще впереди!

Насвистывая, Фридрих достал из шкафа новый костюм. Вспомнил, как старший клерк ворчит: «Дельный парень, но элегантен, как шалопай!» Усмехнулся и особенно придирчиво выбрал галстук.

Сбегая вниз по лестнице, увидел Джорджа и Минни. Кандидат в женихи держал девушку за мизинец и что-то бубнил. Минни, опустив голову, слушала. Но во всей ее позе была такая скука, что Фридрих не выдержал. На цыпочках он вернулся к себе, схватил мелок и, снова сбежав по лестнице, стал набрасывать портрет Горрисена прямо на двери у него за спиной. Тупая, самодовольная физиономия, нелепо длинное туловище, кривые ноги… Служанка, проходившая мимо, взвизгнула:

– Ой, умора: это же господин Джордж!

– Что? Где? – В прихожую вошел еще один пансионер – немолодой художник, всегда всем недовольный. Присмотрелся, ухмыльнулся и, встав перед Фридрихом, серьезно сказал, дергая ус:

– Юноша, нужно учиться. Из вас выйдет неплохой карикатурист. Совсем неплохой. Только нужно работать и не убивать все вечера в «Унионе».

У калитки Фридрих все еще слышал громкий смех жителей пасторского дома и протестующие вопли Джорджа.

В «Унионе», как всегда, людно. Вино, карты, бильярд, разноголосый шум, дым коромыслом.

– Фридрих, иди к нам, – позвали знакомые практиканты.

– Сыграем следующую! – крикнули ему из толпы, окружившей бильярд.

Выпив стакан рейнвейна за здоровье приятелей и помахав издали рукой игрокам – «Потом приду!» – он прошел в глубь зала и подсел к столу, где лежали свежие газеты.

Здесь, кажется, собраны они отовсюду, куда только ходят корабли. Вот на итальянском. Слова его звучат нежно и певуче. Недаром почти все итальянцы поют. А вот испанский – он взял мадридскую газету. Даже когда произносишь слова про себя, они шумят, точно ветер в деревьях. И как совсем не похож на него французский – журчащий, капризный. Или голландский – такой уютный, будто дым от трубки…

Сегодня займемся португальским. Фридрих сел поудобнее, вынул записную книжку, небольшой словарь и надолго углубился в работу.

Каждый вечер он приходит в «Унион» и, не обращая внимания на шум, часами методически учит по газетам языки разных народов… Прошел всего год, а он уже довольно свободно читает и говорит почти на десяти языках.

Бывая в порту, он внимательно прислушивается к разноязыкому говору, вступает в беседы, стараясь уловить интонации чужого языка.

Ага, оказывается, португальский – очень любопытный язык: «пао», «ао» – он еще таких служебных слов нигде не встречал.

Португалия! Страна гор и крепостей. Вот он сбегает по сходням корабля в Лиссабоне:

«Синьору нужна гостиница?» – «Нет, мне нужна хорошая лошадь!» – «О, а я-то подумал, что синьор – иностранный путешественник». Он говорит на местном наречии свободно и совершенно не привлекает к себе внимания…

– Я вижу, ты уже не работаешь и с тобой можно говорить, – зазвучал рядом родной, немецкий. Высокий юноша с удивительно добродушным лицом подсел к столу, указав на соседний стул своему спутнику-подростку.

– Здравствуй, Торстрик! – улыбнулся Фридрих. Адольф Торстрик, веселый, умница, – пожалуй, единственный, с кем можно подружиться здесь, в Бремене.

Адольф, показывая на своего спутника, пояснил:

– Понимаешь, этот парень – мой младший брат – в диком восторге от твоих «Бедуинов» и обязательно хочет познакомиться с автором.

Фридрих привстал и, отвесив церемонно-шутливый поклон, обменялся рукопожатием с покрасневшим подростком.

– Познакомился? Ну, беги домой. А ты, Фридрих, кажется, приглашал меня сегодня в Певческую академию на концерт. Пора идти!

Энгельс хлопнул его по плечу:

– Ты прав, гражданин Торстрик! Нужно спешить!

Музыка великого Бетховена заворожила сразу. Предчувствие чего-то прекрасного и неожиданного заполнило все существо.

В памяти всплыло лицо брата Торстрика. «Бедуины»… Сейчас первые опубликованные стихи казались такими несовершенными. А тогда… Газетный лист и на нем строки:

…Пустыни гордые сыны
Вас забавлять пришли сюда.
И гордость их, и воля – сны…

Напечатаны… А как он огорчился, увидев, что редактор изменил концовку. Читал свои строки как чужие и отмечал: вот здесь надо было сказать иначе, а этого и вовсе не следовало писать…

Музыка стала гневной, похожей на штормовое море. Фридрих вглядывался в лицо дирижера – вдохновенное, с орлиным, гордым профилем. Потом набежали волны, и он увидел белого человека в окружении татуированных индейцев. Белый показывает им руки… На них следы оков. Но индейцы неумолимы, белые – их преследователи, им нет пощады…

Пусть нашу ненависть узнают…

Домой по пустынным улицам он возвращался, бормоча строки будущего стихотворения. Героем будет немецкий студент. Он боролся за объединение Германии, за свободу для немцев…

Германских юношей объединение…
Князьям… и королям внушало страх…

Его бросили в тюрьму. Заковали в кандалы… Но он бежал… Нет, его выслали… В Америку… На полуостров Флориду. Но индейцы увидели в нем лишь одного из своих врагов – белого захватчика…

И братьев грех… я должен искупить…

Долго ворочался Фридрих, стараясь уснуть, и не мог. Бессонницу наполняли строки. Он видел своего героя в крепости, в кандалах. Над дверью каземата навис хищный орел. Злобная змеиная головка увенчана золотой короной. Фридрих зажмуривается, стараясь отогнать видение прусского герба. Но орел не исчез. Теперь он держит в когтях табличку с огромными буквами: «Запрещено».

Фридрих сел на кровати. «Запрещено!» Разве только цензоры мешают свободно мыслить? А спесивые бюргеры? В Бармене и в Эльберфельде, куда ни шагни, везде тот же частокол: не сметь думать о мирском! Не сметь думать о нищете народа! Что?! Подвергать сомнению священное писание?! Безбожник! Щенок!

Как душно! Фридрих распахнул окно и подставил лицо ночному ветру.

Кто посмел?

– Господа… это… это возмутительный поклеп! – восклицал несколько месяцев спустя в Бармене господин в зеленом сюртуке и шапочке. Стоя посреди книжной лавки, он читал свежий номер «Германского телеграфа». Его непрерывно толкали все новые и новые покупатели, пробиравшиеся к прилавку:

– Дайте «Германский телеграф».

– Мне «Телеграф», пожалуйста.

– Где эта статья?

– Как, как называется? «Письма из Вупперталя»?

После первых же прочитанных строк – негодование:

– Да как он смел так о нас! Осрамил на всю Германию!

Кто этот Фридрих Освальд, осмелившийся обнажить нутро вуппертальского «общества», жестокую хватку эксплуататоров?

– Говорят, это какой-то бременский ученый.

Редактор «Германского телеграфа» ни на минуту не сомневался, что автор статей – человек, умудренный жизненным опытом. Он был потрясен, узнав, что написал их девятнадцатилетний ученик из торговой фирмы – Фридрих Энгельс.

Интересно, что скажут о статье Вилли и Фриц Греберы?

– Вам письма, господин Лейпольд, – услышал Фридрих голос почтальона.

– А мне?

Почтальон добродушно похлопал по сумке: паренек приветливый, не то что остальные купчики, отчего бы не захватить ему с почты его личные письма? Вот из Бармена. Из Берлина.

А, из Бармена – это от Бланка. Он один знает, кто такой Фридрих Освальд.

Хозяин углубился в изучение полученных фактур, и письмо из Бармена легло на конторку ученика. Ага, проняло, значит, вуппертальцев, и они рыщут в поисках автора «Писем»? Бедный Фрейлиграт – они подозревают его…

Если узнает отец… Срочно написать Гуцкову, чтобы тот не называл никому его настоящей фамилии. А Греберам Бланк все-таки рассказал. Ага, вот они пишут о статье. Испугались малыши! Не понравилось. «Этот Освальд многое придумал…» А вот о библии. В прошлом письме Фридрих поделился с ними сомнениями: «В библии встречаются столь явные противоречия… Почему мы должны слепо верить?» Отвечают: «Буквоедство…», «Свобода духа – в отсутствии возможности сомнения!» Боже, ну и чушь!

– Энергичный выпад! Так! Хорошо, господин Энгельс!

Бесстрастное лицо учителя фехтования, швейцарца, подобрело. В пятый раз приходит этот Энгельс в зал и уже догнал тех, кто начал заниматься раньше.

Фридрих яростно наступает, стараясь достать противника учебной рапирой. Иногда из-под маски нападающего глухо звучат отрывистые восклицания. Партнер, отскакивая, удивленно спрашивает:

– Вы мне?

– Да нет, бог мой! Продолжайте, пожалуйста…

Откуда его напарнику знать, что в раздевалке в кармане сюртука Энгельса лежит письмо от Греберов, разозлившее его до предела.

Фридрих остановился у книжной лавки, вошел, спросил хозяина. Полусонный ученик отложил газету и стал подниматься на второй этаж. В ожидании Фридрих взял оставленную учеником «Евангелическую церковную газету». Один из заголовков привлек внимание. Бог мой, что за жалкая стряпня! Ученый пришел к выводу, что легенда о всемирном потопе геологически не подтверждается, и за это его смешивают с грязью и собираются отлучить от церкви. Но ведь это данные науки! И злоба против них бессильна…

Заскрипела лестница, в лавку спустился хозяин. Увидев Энгельса, кивнул, из чуланчика за прилавком извлек книгу и, сдунув воображаемую пыль, протянул покупателю:

– Пожалуйста, то, что заказано. «Жизнь Иисуса». Автор – богоотступник Давид Штраус, прости, господи, мои прегрешения.

Шумно распахнулась дверь, и в лавку ввалился упитанный детина лет двадцати пяти, с загнутыми кверху кончиками усов. Похлопывая витым хлыстом по сапогу, спросил:

– Ну, книжный червь, приготовил?

– Да, господин барон. Я постарался. Сейчас принесу.

Из того же чуланчика был извлечен небольшой альбом. Схватив его, барон, ухмыляясь, стал рассматривать непристойные рисунки:

– Ух ты! Ну мастера эти французишки! А?! Взгляните-ка, юноша!

Он сунул раскрытый альбом к лицу Фридриха.

– Благодарю вас. – Фридрих брезгливо отодвинул альбом. – Мне это не интересно. Наверное, потому, что не имею чести быть дворянином.

Барон оторопел. Что мальчишка хочет сказать? Кажется, он его оскорбил… Но связываться нельзя: скандал может дойти до баронессы.

Все же как-то ответить надо, и барон презрительно обронил:

– Вот именно!

Когда он ушел, хозяин поправил очки и вздохнул:

– Бездельник, развратник, а все ему кланяются…

– Почему же?

– У него огромные родственные связи при ганноверском дворе! Министр юстиции – двоюродный дядя. Кузина замужем за министром двора… Могу уверить, вы себе нажили серьезного врага… Если он захочет, он вас из-под земли достанет.

Насвистывая «Марсельезу», Фридрих шагал домой.

Нажил себе врага… Эти безмозглые дворяне… И попы – враги всего народа, всей Германии…

– Откройте свободному гражданину Бремена! – Пьяный сосед пастора Тревенариуса перестал колотить в дверь и поднял глаза к небу:

– Благодарю тебя, боже, что ты не создал меня ни ольденбуржцем, ни ганноверцем, ни евреем, ни французом…

Пьяные выкрики соседа неслись в открытое окно. Фридрих посмотрел на библию. Ну, господи, как же так? Ты не велишь обидеть муху, ворующую наш сахар. Почему позволяешь презирать твоих же сыновей оттого только, что они иной нации или религии? Где она, твоя хваленая справедливость и любовь к людям? Молчишь? Тогда поищем ответа на земле.

Час за часом уходит ночь. Фридрих читает книгу Штрауса. И все больше убеждается: Христос никогда не существовал.

Узнав о впечатлении Фридриха от книги Штрауса, Фриц и Вилли молча перекрестились: еще одна душа потеряна для веры. Но дальше… О господи! Фридрих пишет: если попы лгут, почему же они имеют такую силу? Кто поддерживает этих лжецов, перед которыми преклоняются отец, его друзья? Кто душит любую свободную мысль? Король! Этот высокопоставленный дворянин – «высочайший сопляк!».

Братья потрясены.

Дуэль

А новые статьи Фридриха в «Германском телеграфе», которые Греберы отныне узнают по подписи «Ф. Освальд»? Эти статьи раздражают не только их.

– Нет, это чудовищно! Почему магистрат разрешает, чтобы этот гнусный журнал лежал вот так свободно не только здесь, но и всюду?

Молодой господин с лысинкой потрясал новенькой книжкой журнала.

В распахнутую дверь, заглушая его голос, донесся шум ливня. Вместе с другими прохожими, застигнутый дождем, заскочил в зал и Энгельс. Стряхивая с одежды воду, он огляделся – это кафе посещают столпы местного общества. Сейчас здесь почти пусто. Только двое за одним из столиков. Один из них, лысоватый, возвысил голос:

– Нет, вы послушайте, что этот Освальд себе позволяет! Невинная литературная статья о закрытии «Дворянской газеты». Но что в ней написано?!

Фридрих сел за соседний столик и заказал пиво.

Лысый господин читал вслух:

– «…дворянство, которое образовалось из чистых источников, бивших с высот разбойничьих замков…» Или это: «…дворянство… нисколько не лучше черни». А?

– Жалкий писака, посмел бы он сказать это вслух, – процедил второй.

Фридрих присмотрелся: ба, да это господин барон, любитель пикантных картинок! Что ж, приятно, когда твоя стрела попадает в цель. Фридрих с любопытством поглядывал на своих соседей: что, рыцари, голубая кровь, не нравится?

А лысый бушевал.

– Вы посмотрите, барон, сколько здесь черни! Расселись, будто это их кабак.

Перехватив веселый взгляд Энгельса, он вдруг спросил:

– Чего уставился, щенок?

– Любуюсь! Что за манеры! Сразу видно аристократа.

– Как вам нравится, господин барон… – задохнулся лысый. – Вчерашний раб наших отцов пытается учить нас!

– А вчерашний день уже прошел. Кончился. Нет у вас больше рабов, господа дворяне.

– Зато у дворянина по крови есть хлыст, которым можно проучить зарвавшегося плебея! – угрожающе протянул барон.

Фридрих побледнел.

– Ну что ж, когда в жилах кровь живодера…

Лысый вскочил:

– Этого нельзя допустить! Когда раб забывает, что в государстве он всего лишь навоз…

Пощечина едва не сбила его с ног. В кафе стало совсем тихо. Барон отскочил… Лысый, стиснув зубы, мычал:

– Меня ударить… Я убью его! Убью!

Противников окружили.

– Господа, прошу вас! Только не у нас… Только не здесь… – испуганно метался официант.

– Вы дадите удовлетворение господину фон Краценау, – процедил барон. – Притом немедленно!

– С удовольствием. Постараюсь научить его вежливости, – поклонился Энгельс. Только по бледности можно было догадаться о его гневе.

Он явился к месту поединка точно в назначенное время. Лязгнули столкнувшиеся клинки шпаг. Как пригодились уроки знаменитого швейцарца! Раз! Он едва успел парировать удар, нацеленный в глаз.

В то же мгновение, не давая противнику опомниться, Фридрих сделал ложный выпад. Защищаясь, тот на какую-то долю секунды открылся. Мелькнула шпага, и на низком лбу господина фон Краценау загорелся шрам, похожий на клеймо.

Еще удар, и шпага вылетела из руки Краценау.

– Вот так-то, малыши. – Энгельс приподнял крышку конторки, взял конверт и написал адрес Греберов. Прежде чем запечатать письмо, еще раз прочел строки о вчерашней дуэли. А что, знатно он отделал высокородного хама! Воспоминания о дуэли все еще волновали, но уже не так, как вчера.

– Энгельс! Господин Лейпольд сказал, чтобы вы написали письмо в Мадрид.

– Хорошо. Где накладная?

Мелькают костяшки на счетах: трак… трик… трак… трик… трак…

Мысли текут медленнее. Выведя в итоге последнюю цифру, Фридрих задумался.

Нет, он вовсе не жалеет о дуэли… Но это все не то…

Размашисто написал по-испански: «Многоуважаемый господин Фернандес».

Жирная чернильная капля легла на бумагу, поползла. Фридрих поднял перо, держа его как копье. Вот оно, его оружие. По совести, оно неплохо послужило: статьи и стихи в «Литературной газете» и «Телеграфе» славно разворошили этот муравейник. Бланк даже позавидовал.

Фридриху вдруг представился Бармен, их гостиная, злые глаза «братьев по вере»… Бр-р-р! Он-то вырвался из этой тюрьмы, но Бланк и другие все еще заперты в ней. А что? Разве он не может им помочь?.. Нужно попробовать.

В книжной лавке, как всегда, людно, никто не обращает на него внимания.

– Добрый день, господин Фихте. Мне нужны книги по этому списочку.

Книготорговец, шевеля губами, прочел, взглянул поверх очков на покупателей, рывшихся на полках, перевел взгляд на юношу. Тот бесстрастно рассматривал книги на прилавке. Нагнувшись и понизив голос, господин Фихте с интересом спросил:

– Молодой человек, вы случайно не цензор?

– Ну что вы! – любезно откликнулся Фридрих.

– Странно! Такой полный список запрещенных книг…

Фридрих терпеливо ждал. Он знал: прелюдия нужна, чтобы запросить побольше.

Уже заворачивая книги в пакет, хозяин заметил:

– Может, вам, молодой человек, картиночек поискать? Ну, знаете, этих самых? Они, правда, тоже запрещены и достаточно дороги, но, поверьте, за сотню их куда меньше кара, чем за одного «Менцеля-французоеда».

Голос его звучал искренне.

– Ах, если бы вы предложили мне их с самого начала, – усмехнулся Фридрих.

На зимней обледеневшей мостовой у самых дверей лавки пожилая служанка потеряла равновесие, взмахнув кошелкой, вскрикнула. Энгельс подхватил ее. Пакет с книгами скользнул вниз, бумага развернулась… Благословляемый женщиной, Энгельс подобрал книги, выпрямился и в нескольких шагах от себя увидел барона. Тот указывал на него стоявшему рядом чиновнику и что-то тихо говорил…

Фридрих, словно не заметив их, направился к рыночной площади, вошел в крытую галерею и смешался с толпой.

Спустя некоторое время извилистыми узкими улочками он подходил к порту. Отыскал суденышко, готовое к отплытию. Вместе с деньгами вручил хозяину пакет.

– Передайте лично, в собственные руки… Адрес помните?

Прощаясь, он взглянул на небо. Тучи такие же свинцовые, как волны за бортом.

– Похоже, идет крепкая буря?

Бородатый шкипер сбил назад непромокаемую шапку.

– Э, господин студент! В такую погоду только и ходить с моим товаром. – Он показал на забитый тюками трюм. – Ни одна таможенная ищейка не сунется.

Фридрих соскочил на причал, помахал рукой вслед суденышку. «Смелый парень этот контрабандист, – подумал он. – На пирата похож. Деньги-то он берет немалые. А не будь всех этих лоскутных государств?.. Выходит, мошенники и короли наживаются на одном и том же».

По трапу океанского парусника поднималась вереница плохо одетых, продрогших мужчин, женщин, детей…

Эмигранты. Им не нашлось места на родине, и короли милостиво отпустили их.

Ненависть подступила к горлу Фридриха, ненависть – в строках его писем Греберу: «О, я мог бы рассказать тебе интересные истории на тему о любви государей к своим подданным. От государя я жду хорошего только тогда, когда у него гудит в голове от пощечин, которые он получил от народа, и когда стекла в его дворце выбиты революцией».

Вильгельм Гребер пытается урезонить друга: зачем вмешиваться в политику? Не разумнее ли жить, не подвергая себя опасностям?

Черт возьми! Эх, Вилли! Ну, что ж! Ты-то, конечно, получишь сельский приход, будешь мирно прогуливаться каждый вечер с госпожой попадьей и маленькими поповичами. Будущее, достойное зависти! Такая сила духа, мужество… Эх, герои! Его насмешки беспощадны в этом – одном из последних – письме.

Он запечатал его и задумался. Уходит дружба… уже ушла. Он и представить себе не мог, что это так больно – потерять друга. Как похоронить… Но другом может быть единомышленник – это он знал твердо. Только единомышленник!

Он перелистал свежий номер «Телеграфа».

Его статья будет напечатана в следующем, а здесь… Ух, как интересно! Немцев учат не верить церковникам… Покончить с ублюдочными княжествами и создать единую Германию, свободную от произвола короля. Авторы – Бауэр и Кеппен. Бауэр и Кеппен… Нет, он вовсе не одинок!

Фридрих зашел на почту и обнаружил посылку из дома. В ней оказались томики с сочинениями Гёте. Это мама прислала ко дню рождения. Ему же сегодня исполнилось ровно двадцать лет! Ах, какой подарок! А мама-то, мама… Решилась! Узнали бы в Бармене…

Шумно влетел он в пасторский дом и был встречен приветственными криками. Хозяева и пансионеры тоже отмечали день рождения своего любимца. Минни застенчиво преподнесла ему вышитый в его любимые цвета кошелек. Еще один! Да, Джордж, плохи твои дела!

Господин Тревенариус торжественно распахнул перед именинником дверь в винный погребок. Там есть заветная полка со старым вином. Они отберут парочку бутылок…

До позднего вечера в пасторском доме было шумно. Гремела музыка, слышались песни…

Перед сном Фридриха потянуло на улицу, к реке. Он долго шел по набережной. Остановился. Облокотившись на перила, смотрел на готовый к отплытию парусный бриг. Мысли были невеселые… Нет, отец, пожалуй, добровольно никогда не отпустит его в Берлин учиться. А там, наверное, он встретился бы с Бауэром, Кеппеном. Интересно, с кем они сейчас беседуют?..

На Шютценштрассе

– Добро пожаловать, доктор Кеппен! – В этот зимний вечер 1840 года хозяйка дома на Шютценштрассе в Берлине приветствовала очередного посетителя как доброго знакомого.

– Здравствуйте! Маркс дома?

– Дома, дома. Входите, пожалуйста. Сейчас только к нему прошел доктор Рутенберг.

Закрыв двери, она посмотрела вслед гостю. Тот шагал по лестнице через две ступеньки.

– Ишь торопится… Ведь вот подумать – кто ее постоялец Маркс? Студент. Совсем юнец, еще только, кажется, год, как совершеннолетие отметил. А кто ходит к нему? Ученые! Этот вот сам учебники пишет. Доктор Рутенберг преподает. Да что уж говорить! Господин Бауэр из университета – приват-доцент, чуть ли не профессор – дневал и ночевал у Карла, пока не уехал в Бонн.

Как всякая уважающая себя хозяйка меблированных комнат, она знала всю подноготную не только постояльцев, но и их приятелей. А наверху послышался веселый голос Карла:

– Входи, входи, давно ждем!

Кеппен сбросил пальто и шлепнул о стол принесенную рукопись. Рутенберг в комическом страхе воздел руки.

– Пощади!

Кеппен снисходительно махнул рукой.

– Можешь не слушать. Я пришел читать Карлу. А ты, так сказать, «персона нон грата».

Карл улыбаясь слушал шутливую пикировку друзей. Ему казалось, что он знает их давным-давно.

Они познакомились около трех лет назад. Тогда, в пансионе, он вдруг почувствовал себя совсем плохо, и перепуганная хозяйка вызвала врача.

Тот обошелся с юношей сурово.

– Хотите выкарабкаться – вон из города. В деревню, на курорт. На месяц, два, три. Гулять, гулять и еще раз гулять!

– Но заниматься можно?

– Юноша! Никаких занятий. Категорически!

И Карл перебрался за город.

Он взял с собою лишь альбом с робкой надписью на первой странице: «Народные песни для моей сердечно любимой Женни». Новые строки из неаполитанской народной песни появляются на листках:

Тебе дарю я сердце,
А ты отдай свое мне…

Легко запретить заниматься! А куда деться от чувства пустоты, которое появляется, когда нельзя читать? И Карл не выдерживает. Разыскав читальню, он решительно открывает массивную дверь.

Что взять? О, книга профессора Гегеля. Знакомое имя. Профессор читал лекции по философии в их университете:

– Идеал государственного строя – прусское королевство; в нем воплотилась «высшая» сила – дух.

Профессор пытался доказать это с помощью науки древних греков – диалектики – и пришел к выводу: во все времена в мире все меняется, все развивается. Что-то старое отмирает, и ему на смену рождается новое…

Гегель?.. Ну, что же, надо взять. Карл еще ничего не читал из его работ. Говорят, Гегель резко выступал против тех, кого до сих пор изучал Маркс.

Первая же книга захватывает. Он разыскивает вторую, третью и читает запоем. Какой там отдых!

– Извините, где вы в этой глуши достали трактат Гегеля?

Незнакомый человек лет тридцати, улыбаясь, ждал ответа. Гуляя по парку, он присел отдохнуть рядом с Карлом. Случайно глянул в сторону соседа, узнал книгу и обрадовался.

– Позвольте представиться: доктор философии Адольф Рутенберг – преподаватель кадетского корпуса.

– Карл Маркс, студент…

Разговор сразу стал оживленным. Рутенберг оказался страстным последователем Гегеля. Из учения старого философа он сделал вывод, что легенды о боге лживы. Он и его единомышленники назвали себя «младогегельянцами» и объявили войну церкви. В статьях, книгах, публичных выступлениях они бичуют церковников за ложь, за преследования инакомыслящих.

На следующий день новые знакомые опять встретились и потом уже ежедневно отправлялись вместе гулять. Рутенберг оказался веселым и необыкновенно интересным собеседником. В Берлин они возвратились близкими приятелями.

– Подожди. Я еще познакомлю тебя с нашими «из Докторского клуба», – пообещал Адольф.

Ноябрьским вечером 1837 года стук в дверь комнаты заставляет Маркса оторваться от книги.

Вошел Рутенберг.

Итак, если Маркс не раздумал познакомиться с членами «Докторского клуба», то пусть одевается.

Раздумал? Как бы не так! О друзьях Рутенберга по клубу Карл слышал еще в Трире от отца. Говорят, они интересны, талантливы и вообще… Пошли быстрее!

Через полчаса они были в кафе Штехели. Швейцар с поклоном принял у них шляпы и трости.

Через общий зал, где обедали случайные посетители, Рутенберг провел Карла в большую комнату. Стены ее, обтянутые тканью, отливали багряным пламенем.

За столиками играли в шахматы, читали, ели. Комнату наполнял веселый разноголосый шум.

– Вот здесь и проходят жаркие диспуты нашего клуба, – объявил Адольф.

Карл огляделся и узнал приват-доцента Бауэра, чьи лекции он с удовольствием слушал в университете.

Здесь, в клубе, знаменитый исследователь евангелия – признанный глава. Вокруг него всегда много слушателей. Рядом с членами клуба – педагогами, журналистами, учеными – «непосвященные»: бюргеры, актеры, студенты.

У стойки с газетами и журналами высокий господин, посасывая трубку, иронически поглядывает на восторженную аудиторию. Заметив Рутенберга с незнакомцем, он приветливо кивает и пробирается к ним.

– Познакомьтесь, наш юный единомышленник Карл Маркс из Трира. Я говорил тебе о нем.

– О да, помню. Карл Фридрих Кеппен, преподаватель реального училища в Кенигштадте.

– Ах, как скромен! Дай-ка я тебя представлю: педагог, умеющий будить в учениках творческую мысль! Обожаемый своими воспитанниками! Талантливый историк!

– Ну, будет, будет… Выпьем лучше по кружке пива в честь нашего знакомства.

С этого дня Маркс вместе с Рутенбергом часто бывает в клубе.

И всегда здесь яростные споры. Спорят обычно маститые члены клуба. Остальные посетители лишь слушают, не решаясь вмешаться. Но однажды вдруг раздается звонкий юношеский голос:

– Не согласен! Это неверно!

Доцент, которого так непочтительно прервали, надменно оглядывает смуглого студента:

– Может быть, юноша выскажет собственное мнение по данному вопросу?

– Выскажу! – И на доцента обрушиваются неотразимые доводы.

Ироническая усмешка сползает с лица противника.

Кеппен подталкивает Бауэра.

– Послушай-ка этого юнца!

Проходит всего несколько месяцев, и к юноше с интересными взглядами и ошеломляющей эрудицией начинают прислушиваться самые почтенные посетители клуба.

Обычно Карла вовлекают в разговор Бауэр и Кеппен. Они, пожалуй, намного сильнее и образованней остальных. Ну, что же, тем приятнее заставить их порой с собою согласиться.

Как-то вечером, лавируя среди посетителей, к Карлу пробрался Бауэр.

– Послушай, Маркс, завтра воскресенье. Приезжай ко мне. Будут Кеппен, Рутенберг. Хорошо? Запиши адрес.

На следующий день Карл с утра поспешил на улицу, вскочил в дилижанс. Внутри было тесно: берлинцы стремились за город.

Прервав мысли Карла, кондуктор прокричал:

– Шарлоттенбург!

На одной из улиц он увидел двухэтажный дом. Вошел, хотел было обратиться к пожилой хозяйке, но появился Бруно Бауэр и повел к себе.

Он часто стал бывать здесь.

Бауэр и Кеппен старше Маркса на десять лет, но и тени снисхождения нет в их отношениях к нему. Какая уж тут снисходительность, если в этот зимний вечер 1840 года Кеппен, выслушав Маркса, с притворным возмущением отшвыривает свою рукопись и, обращаясь к Рутенбергу, кричит:

– Господи, хоть бы этот Маркс уехал скорей в свой Трир на каникулы. Может, тогда у меня снова появятся собственные мысли.

Перед уходом он вдруг достает из кармана пакет:

– Только не привлекай меня к суду и не выбрасывай – это пока первый экземпляр.

Карл разворачивает бумагу: в ней еще пахнущий типографской краской последний памфлет Кеппена. Многие страницы хорошо знакомы. Они обсуждались здесь. Карл раскрыл книгу и улыбнулся. На титульном листе отпечатано:

«Посвящается моему другу
Карлу Гейнриху Марксу из Трира.
Берлин, 1840 год»

На улице Кеппен спросил Рутенберга:

– Читал статью Бруно в «Еженедельнике»?

– Да. По-моему, хорошо.

– А тебе не показалась знакомой мысль, что византийское государство, собственно, было христианским?

– Как будто бы нет…

Кеппен продолжал:

– Так вот, я, как полицейский, оглядел ее и потребовал паспорт, И знаешь, что я узнал?

Он отступил на шаг и взмахнул тростью:

– Господин Бауэр позаимствовал ее у Карла.

– Наш юный друг, конечно, весьма талантлив, но…

Кеппен поднял руку.

– Без «но». Это же клад мыслей, голова, начиненная идеями!

Редактор

В чинном потоке берлинцев по вечерней улице, не торопясь, шли Карл и Бруно Бауэр. Свежие афиши на тумбе извещали о репертуаре театров на март 1841 года.

– Пойдем? – усмехаясь, кивнул на театральную афишу Бауэр.

– «Фауст»? Конечно!

– Опять?

– Но это же Гёте!

Они знакомы три года и почти все воскресные вечера проводят вместе. Трагедии Шиллера, пьесы Мольера, испанские комедии пересмотрены по нескольку раз. В зале Певческой академии молча, потрясенные, слушали они игру великого Паганини. Вкусы их очень схожи. И что таить – в Бонне, куда Бруно недавно перевели преподавать, ему не хватает Карла.

Но в этот приезд в Берлин радость встречи омрачена. Предстоит нелегкий разговор.

Поравнялись с небольшим ресторанчиком.

– Давай посидим, – предложил Бауэр.

Они заняли столик на террасе, где почти не было публики.

– Не упрямься, Карл! Убери из диссертации это стихотворение. Зачем дразнить гусей? Закроешь себе путь на кафедру, только и всего. Подумай, наконец, о Женни!..

Карл хмуро молчал.

Все последние дни он находился в великолепном, приподнятом настроении. Кружила голову весна, захватившая чопорный Берлин. Закончен университет. Написана последняя страница диссертации. Она лежит, готовая к суду ученых мужей университета: «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». В ней немало мыслей, рожденных в спорах с Кеппеном, с Бруно, который сейчас ворчит… Она должна стать пропуском на кафедру. Пропуском к Женни.

– Ну, так что? – Бруно все о том же.

– Скажи мне: тебе работа нравится?

– Работа отличная. Но речь разве об этом? Как диссертация ока обречена на провал – особенно в Берлинском университете.

Кельнер принес заказанное, и Бауэр с досадой умолк.

Диссертация Карла, бесспорно, хороша. Но эта его искренность… Отсутствие всякой дипломатии… Каждое слово бьет по тем профессорам, которые все сущее на земле, а заодно и королевскую власть объявляют «божьим промыслом».

Бауэр наклонился над столом.

– Как ты не хочешь понять! Кого ты критикуешь? Профессоров, которые будут решать твою судьбу. Поверь мне, выводы надо смягчить, а кое-что и вовсе убрать!

Карл вспыхнул. Если он ошибается, пусть ему это докажут! Может быть, Бруно не согласен с выводами? Согласен. И ведь сам говорил, что порядочный человек не вправе кривить душой, угодничать, даже если речь идет о жизни или смерти. Как же теперь Бауэр может давать такие советы? Только ли теперь? А случай со статьей, которую он послал в Бонн Бауэру с коротенькой запиской для издателя журнала! Бруно возвратил записку обратно:

«Ты можешь писать в таком тоне своей прачке, но не издателю, которого собираешься расположить в свою пользу…»

Нет, он не изменит в диссертации ни строчки.

Они расплатились и вышли на улицу.

Забавная бюргерская пара из провинции, окаменевшая при виде гренадера в парадном мундире, рассмешила обоих.

Но разговор все-таки оставил у Карла неприятный осадок. Бруно, конечно, прав в одном, думал Маркс уже дома, еще раз просматривая работу: в Берлине ее не пропустят. Что ж, он пошлет ее за пределы Пруссии – туда, где церковники не так сильны.

Через месяц, в апреле 1841 года, ученый совет университета в городе Иене пришел к единогласному решению: Карл Маркс, двадцати трех лет, окончивший Берлинский университет, достоин звания доктора философии. Слова Эсхила, которые Бауэр так уговаривал убрать, стоят в конце предисловия к диссертации. Они звучат как девиз:

Знай хорошо, что я б не променял
Своих скорбей на рабское служенье:
Мне лучше быть прикованным к скале,
Чем верным быть прислужником Зевеса.

Всего несколько слов: «Достоин звания доктора…» – и в его руках право на преподавательскую кафедру, право назвать женой любимую, которая ждет его вот уже шесть лет. Скорее домой, в Трир!..

Но работу получить Карлу не удалось. Для него нет места на государственной службе. Вот если бы он отрекся от своей «веры», порвал бы с Бауэром и «смутьянами» из их кружка…

На площади Главного рынка Трира башенные часы пробили полдень. Женни и Карл идут рядом по улицам родного города к древним руинам над Мозелем.

Карл сбоку поглядывает на Женни, радуясь и удивляясь ее редкой красоте. Он вспоминает эти проведенные вместе дни, когда они говорили и не могли наговориться, и он снова – в который раз – был потрясен глубиной ее ума, поразительно точными и тонкими суждениями.

А Женни грустна. Дома так все сложно, так мучительно. Уже несколько богатых и знатных людей, приближенных прусского короля, делали ей предложения. Она решительно отклонила их. Родные были возмущены. Особенно негодовал сводный брат Фердинанд. Кому Женни отказывает? Она не хочет жить в роскоши? Но надо ведь подумать и о семье, стараться укрепить ее положение, а не наживать влиятельных врагов. Кого сестра ждет? Этого Маркса, студента, у которого ни гроша за душой?

Дома Женни спокойна и высокомерна. Только однажды, когда Фердинанд от негодования потерял дар речи, вдруг расхохоталась. «Чему смеешься? В пору плакать!» – кричал Фердинанд. А Женни просто представила себе очередного безмозглого сановного претендента рядом с Карлом. И не смогла удержаться.

Но спокойствие давалось нелегко, и в Берлин шли тревожные письма:

«Ах, Карл, если бы я могла найти успокоение в твоей любви, голова моя бы не пылала так, а сердце бы не болело и не кровоточило… Когда я думаю о тебе, я испытываю такую тревогу… Вся моя жизнь, все мое существо – это мысль о тебе…»

И сейчас, глядя в светлые воды Мозеля, она грустно думала, что уходят годы, уходит молодость, а испытаниям любви не видно конца.

Распростившись с невестой, Карл возвращается в родной дом на Брюккенгассе. С тех пор как не стало отца, дом этот трудно узнать. Мать окружила себя религиозными старухами-родственницами. На их совете было решено: пока Карл не пойдет на государственную службу, не станет профессором или адвокатом, из наследства отца он не получит ни талера.

А это значит – понимает Карл – нельзя заняться философией, создать свою семью и найти работу, которая отвечала бы твоим взглядам.

«Взгляды, – вздыхает мать, – у кого их не было в молодости? Но все, слава богу, стали людьми – пристроились и зарабатывают деньги». Разве она, мать, не хочет счастья своему сыну? Конечно, он получит все, когда покажет, что решил оправдать надежды, которые она на него возлагала!

Но Карл настойчиво ищет работу, ради которой не нужно было бы поступиться убеждениями.

Прошли месяцы мытарств, прежде чем появилась первая надежда: нужны талантливые журналисты в новую кельнскую газету. Ее хозяева готовы взять даже кое-кого из «Докторского клуба». Им рекомендовали самого одаренного – Карла Маркса.

Известный журналист Мозес Гесс писал приятелю:

«Д-р Маркс, так называется мой кумир, – еще совсем молодой человек (самое большее около 24 лет); он нанесет окончательный удар средневековой религии и политике. Глубокая философская серьезность сочетается у него с редкостным остроумием. Представь себе соединенными в одном лице Руссо, Вольтера, Гольбаха, Лессинга, Гейне и Гегеля… и перед тобой будет д-р Маркс».

…Апрельское утро 1842 года. На улицах Кельна продавцы газет выкрикивают во все горло:

– «Рейнская газета»! Статья доктора Маркса о дебатах в ландтаге! Покупайте «Рейнскую газету»!

Статьи Маркса, которые он присылает из Трира, из Берлина, всегда остры, основаны на фактах и разительно отличаются от других газетных материалов. Проходит совсем немного времени, и читатели, раскрывая свежий номер, ищут статьи за подписью «Житель Рейнской провинции» – это псевдоним Маркса.

Хозяева газеты довольны.

– Вам не кажется, что именно доктор Маркс, будь он во главе дела, сумел бы привлечь подписчиков? – С этими словами один из владельцев «Рейнской газеты» отложил листок с расчетами доходов от газеты. Его компаньон, тоже крупный промышленник, поднял брови:

– Вы хотите сделать его редактором? Боюсь, что он чересчур резок.

– Ну, если он иной раз и позволит себе кое-какие выпады против правительства…

Собеседник выпрямился в кресле:

– Да, пожалуй. Такие уколы полезны. Королю пора, наконец, понять, что нельзя пренебрегать промышленниками в угоду дворянчикам… Но важно не перегнуть палку…

– О, человек, стремящийся создать семью, нуждается в прочном положении. Он не станет слишком рисковать!

– Ну что ж, решено. Пусть возглавит редакцию.

…На одной из окраинных улиц Кельна в маленькой комнатушке под крышей Карл разбирал свои книги. Потом облокотился о подоконник, выглянул на улицу. Сколько вокруг зелени! Совсем как в Трире…

Как там Женни? Скоро и она приедет.

Сбывались надежды.

Жизнь врывается в редакторский кабинет множеством дел, связанных с судьбами людей, которых пытаются обмануть и обездолить. Маркс, волнуясь, читает корреспонденции из мозельских деревень. Там продаются с аукциона виноградники разоренных крестьян и последние их пожитки. Интересно, почему до сих пор ни одна из «солидных» газет об этом не пишет? Черт знает что! Господам журналистам, видно, просто некогда писать о черни. А вот о добросердечии прусского короля, подарившего городу Бернкастелю жалкие 500 талеров, они слагают оды!

Маркс углубляется в официальные документы и налоговые инструкции, изучает цифры доходов и расходов разоренных крестьян и тех, кто скупил участки. Вот как! Оказывается, по закону сборщик налогов уносит из помещичьей усадьбы ровно столько же денег, сколько из крестьянской хижины.

Для помещика такой взнос пустяк, остается вполне достаточно для кутежей и роскоши. А для крестьянина? Стоны несутся из крестьянских лачуг вслед королевскому чиновнику – на оставшиеся гроши не прожить до следующего урожая.

Кто повинен во всем этом? В «Докторском клубе» принято отвечать: духовенство. Но разве это ответ?

Что делает одних бедными, а других богатыми?

Причины ему пока еще неясны. Но несправедливость королевских чиновников к беднякам вопиюща, жизнь бедняков ужасна. Как же не встать на защиту тех, кто своими руками кормит и одевает весь мир?

Маркс еще раз просмотрел подготовленный к печати номер газеты. С каждым днем «Рейнская» все более страстно вступается за обманутых бедняков, отстаивает свободу слова, требует наказания наиболее жестоких чиновников.

Маркс размашисто подписывает и зовет посыльного.

– К цензору!

Он не успевает снова углубиться в работу, как посыльный возвращается : жирный красный карандаш безжалостно перечеркнул страницы: номер запрещен!

Ярость охватывает молодого редактора. Но с этим тупым чиновником он будет говорить спокойно.

После долгого спора ему удается отстоять большинство материалов.

Но нервное напряжение дает себя знать. В редакцию он возвращается раздраженный и усталый. Эта постоянная война с цензором страшно изнуряет. Так нужна сейчас дружеская поддержка…

Правда, рядом Рутенберг. Но что-то непонятное происходит между ними в последнее время. Словно говорят они на разных языках. Вот он написал статью… Карл, поморщившись, перелистал рукопись. Нет, тяжелого разговора снова не избежать…

Рутенберг вошел и остановился у дверей. Во взгляде тревога и упрямство.

– Проходи, Адольф. – Карл ладонью похлопал по рукописи. – Поговорим.

– Что, снова не нравится?

– Адольф, мы с тобой говорим, как глухие. При чем тут «нравится»? Не для меня же ты пишешь! Ну посмотри, – он схватил рукопись, – ни одного жизненного факта! Ни одного конкретного вывода! Ты прекрасный стилист, не спорю. Но пишешь так, словно наша газета адресована исключительно членам «Докторского клуба».

– Квалифицированных и зрелых редакторов, – Рутенберг подчеркивает каждое слово, – моя работа всегда удовлетворяла.

Маркс вспыхнул и встал.

– Возьми статью и переделай, как я прошу. Иначе она не пойдет.

Вечером в кафе, где обычно обедают сотрудники редакции, Карл услышал за спиной приглушенный голос Рутенберга:

– Для некоторых теперь и Бруно Бауэр не авторитет! – Послышались изумленные возгласы собеседников.

Маркс, не оглядываясь, вышел. На душе было пусто и горько. Да, у них с Бруно в последнее время тоже что-то разладилось.

Бруно не понимает, не хочет понимать того, что так волнует Карла. Доктор Бауэр сочувствует жалкой участи бедняков, может подать щедрую милостыню, если они попадутся ему на пути. Философ же Бауэр не интересуется теми, кто не способен мыслить и «заботится только о своем желудке». Дело истинного философа, поучает он, доказать свою правоту в спорах с церковниками, разоблачать их ложь перед королем и интеллигенцией. А чернь, эта некритическая масса…

«Чернь», «некритическая масса»… Ну что тут скажешь?! Карл вспомнил все споры с Бруно, свои отчаянные и безуспешные попытки стащить его с небес на грешную землю. Нет, ему себя не в чем упрекнуть.

В редакции ждала свежая пачка писем. Первыми вскрыл толстые конверты из Берлина. Прочел. Опять споры с попами о библейских текстах, опять общие рассуждения. И это в то время, когда жизнь каждый день сталкивает с трагедией народа, который беззащитен перед королем, чиновниками и просто любым богачом.

Нет, он не будет поддерживать Бауэра и его сподвижников, этих комнатных революционеров, как бы там они себя ни называли, – «младогегельянцами» или «свободными»!

Маркс раздраженно отшвырнул письмо с пометкой на конверте: «Берлин. Кафе Штехели».

Встреча в Кельне

…Солнечный весенний день 1842 года. Третий час дня. У входа в берлинское кафе Штехели оживленно. Двери поминутно открываются, пропуская посетителей. Кивнув хозяину, как старые знакомые, они направляются в глубину зала, в «Красную комнату».

Завсегдатаи «Красной комнаты» ныне называют себя «свободными». Это те, кто входил в «Докторский клуб», но много и новеньких. Каждый, кто презирает мещанство и недоволен правительством, может примкнуть к «свободным»! Они считают себя способными совершить революцию, доказав, что бога нет. Но бунтуют здесь в основном за кружкой пива, не отходя от столиков.

В «Красной комнате» становится все оживленнее. Один из «свободных» читает вслух статью. Почти каждая фраза вызывает восторженные восклицания и хохот слушателей. В заголовке значится: «Шеллинг о Гегеле».

Опоздавшие спрашивают шепотом у соседей:

– Чья статья?

– Освальда.

– Освальд? Господа, кто с ним знаком? Это, вероятно, псевдоним кого-нибудь из университетских докторов!

– Слушайте! Он же печатался у Гуцкова в «Телеграфе»…

Публично осмеять профессора философии Берлинского королевского университета Шеллинга – значит дать пощечину и тем, кто его назначил, – королевским министрам!

Бруно Бауэр нагнулся к своему младшему брату Эдгару:

– Жаль, что твой друг не видит, какой успех имеет его статья. Почему его нет?

– Фридрих придет вечером к Гиппелю. Сегодня с утра у него лекции.

…На кафедре одной из самых больших аудиторий Берлинского университета – седой, голубоглазый человек среднего роста. Профессор Шеллинг. Голос у него скрипучий.

Тщательно записывает лекцию русоволосый юноша лет двадцати двух. В стенах университета он выглядит несколько необычно: голубой мундир с галунами, выпушками и красными погонами. Вольноопределяющийся гвардейского полка. Лицо его бесстрастно. Но когда Шеллинг начинает поносить «критиканов», в глазах юноши появляются искорки смеха.

Занятия окончены. Две тысячи юных слушателей высыпали на площадь Оперы.

А когда вспыхнули и замерцали газовые фонари, гвардеец-студент вышел из ворот казармы артиллерийского полка у Купферграбена и зашагал вдоль проспекта Унтер ден Линден, мимо многочисленных памятников прусским князьям и полководцам, мимо королевского дворца и гауптвахты. Высокий, стройный, с отличной выправкой, изящно козыряя встречным офицерам, он без помех добрался до Фридрихштрассе. Перед ним гостеприимно распахнулась дверь кабачка Гиппеля. В уютном зале – много завсегдатаев «Красной комнаты», у Гиппеля они обычно проводят свои вечера.

Чуть пригнувшись, гвардеец переступил порог.

– Здравствуйте, господин Энгельс! – радушно улыбнулся хозяин.

– Энгельс пришел!

Фридрих взглядом отыскал Эдгара Бауэра с друзьями.

– Ты читал статью «Шеллинг о Гегеле»? – спрашивает кто-то у Энгельса. – Шедевр!

Эдгар засмеялся: он-то знает, кто выступает под псевдонимом «Освальд». Но больше об этом не должен знать никто. Слухи быстро доходят до Бармена. Если бы не призыв, Фридриху вообще бы не попасть в Берлин!

Лишь извещение о том, что Фридрих Энгельс, двадцати лет, из Бармена, должен отбыть воинскую повинность в 1841 году, сделало мечту о встрече с единомышленниками реальной.

Отец колебался:

– Так ли уж нужна тебе эта военная служба? Приучишься там транжирить деньги направо и налево, а какой из тебя тогда коммерсант? Может, откупимся? Все так делают.

Но сын взбунтовался. Отдал же отец сестру Марию в великосветский пансион? Он должен отпустить и сына. При своих физических данных Фридрих будет служить только в гвардейской бригаде! Фридрих Энгельс, сын барменского фабриканта, – вольноопределяющийся гвардейской королевской бригады! Звучит!

И отец не устоял.

Осенью 1841 года Фридрих Энгельс оказался в Берлине.

…Оформившись в полку, он поспешил в город. Вместе с ним, лихо покручивая усики, вышли и остальные новобранцы. Берлин! Столица! Наконец-то!

Кто-то на ходу спрашивает:

– Энгельс, ты куда? Не пойдешь с нами? Надо же отметить вступление в полк.

Фридрих не возражает:

– Отметим, отметим, вечером.

Сейчас его влечет на площадь Оперы, где неподалеку от театра возвышается университет, храм единственного его божества – науки.

Совсем немного времени потребовалось, чтобы получить право посещать лекции вольнослушателем.

Исполнилось и другое желание – его приняли как равного «свободные». Он приглядывается с любопытством и начинает понимать: пожалуй, многим из «свободных» по пути с Греберами.

Среди посетителей кафе Штехели больше всего ему нравится брат Бруно Бауэра – Эдгар. После одиночества, после общения с умеренными Греберами так радостно сознавать, что тебя понимают с полуслова. Это так важно! И как согревает ответная доверчивая откровенность Эдгара!

Склонившись дома над листками бумаги, Энгельс, посмеиваясь, сочиняет шутливую «Героическую поэму» о «свободных». Это о Бруно Бауэре… Это об Эдгаре… А теперь надо о Карле Марксе – друге Бруно. Задумавшись, Фридрих старается представить его себе. Он никогда не видел Маркса, но очень много слышал о нем в кафе Штехели. А статьи Маркса в «Рейнской газете»… И возникают строки:

То Трира черный сын с неистовой душой.
Он не идет – бежит, нет, катится лавиной,
Отвагой дерзостной сверкает взор орлиный,
А руки он простер взволнованно вперед,
Как бы желая вниз обрушить неба свод…

Незаметно подобрался октябрь 1842 года и принес разлуку с Эдгаром и университетом.

Позади остались военная муштра, университет, кафе Штехели, прощальный вечер у Гиппеля. Будь его воля, разве Фридрих уехал бы из Берлина? Но ничего не поделаешь – срок службы истек. Надо возвращаться домой, к отцу. Фридриху предстоит работа в фирме отца в Бармене или в Англии.

– Ты будешь в Кельне? – спрашивает Бруно Энгельса.

– Да, конечно. И обязательно зайду в «Рейнскую газету».

– Стоит ли? – Бруно грустно усмехается. – Ведь Карлу с некоторых пор никто из нас не нужен… Мои друзья не могут быть его друзьями. Говорят, он стал так резок и несдержан. Но, может быть, я и не прав… – Он вздохнул. – Во всяком случае, мой юный друг, ты предупрежден и будешь начеку.

Не это ли помешало Энгельсу быть приветливым и откровенным, когда во второй половине ноября он познакомился с Марксом.

Встретились они в редакторском кабинете «Рейнской газеты». Маркс узнал: в Кельне Энгельс проездом, он едет в Манчестер, будет практиковаться в коммерции под руководством английского компаньона отца – Эрмена.

– Надолго ли в Англию?

– Не знаю.

– Не согласитесь ли вы писать нам корреспонденции из Англии?

– Пожалуй. Если будет о чем писать.

Они расстались, зная друг о друге не больше, чем до первой встречи.

«Письма из Англии» Энгельса впоследствии появятся в «Рейнской газете».

А Марксу все труднее работать. Цензура свирепствует. Присланный из Берлина цензор доносит начальству, что «ультрадемократические взгляды Маркса совершенно несовместимы с основными принципами прусского государства».

Напуганные владельцы газеты требуют умеренности в тоне.

Маркс убеждается: отныне ему не дадут писать то, что он считает справедливым, и в марте 1843 года отказывается от поста редактора. Нельзя действовать булавочными уколами там, где нужно драться дубинами.

Что ж, опять необеспеченное будущее, опять отсрочка брака с Женни?

Мать пишет: друг отца – советник суда Эссер – предлагает устроить Карла в правительственную газету. Это значит – карьера, обеспеченность.

Стоило ли ради этого порывать с «Рейнской»?

Письмо публициста Руге извещает, что он решил основать новый немецкий журнал в Париже. Журнал, свободный от контроля королевской цензуры.

Не раздумывая, Маркс соглашается редактировать его вместе с Руге.

В осенний день 1843 года шлагбаум на границе с Францией приподнимается, чтобы пропустить карету, увозящую супругов Маркс. 19 июня 1843 года после долгих лет ожидания состоялась, наконец, их свадьба.

…Позади юность. Впереди – борьба.

Новые знакомства

Миновав заставу, карета покатилась по булыжным мостовым узких, извилистых улиц Парижа.

В этот ранний час из обветшалых домов Антуанского предместья, Сите, Сен-Марсо торопливо выходят люди в блузах. Это жители беднейших кварталов – пролетарии, ремесленники.

Через час-два захлопают ставни, заскрипят жалюзи лавок и магазинов в торговом центре города – Пале-Рояле. Позже оживут Вандомская площадь, квартал Магдалины. Коляски с холеными лошадьми терпеливо ждут, когда их хозяева поедут в банки, конторы, министерства, в парламент. И улицы старого города станут пестрыми и оживленными.

Проходит немного времени, и в Париже Маркс обретает множество знакомых и приятелей. Среди них – соотечественники, французы, несколько русских дворян, уехавших подальше от «царских милостей». Частые гости Марксов – сотрудники газеты «Форвертс» Михаил Бакунин и Николай Сазонов, с которыми их знакомит немецкий поэт Гервег. И еще какие-то эмигранты или выдающие себя за эмигрантов.

Один из них, вернувшись домой, тщательно записывает свою беседу с Марксом, фамилии русских, которых он там встретил, и вообще все политические разговоры, услышанные в гостях у Марксов. Закончив письмо и пометив дату – 4 марта 1844 года, он тщательно запечатывает его…

Спустя несколько недель в Петербурге чиновник Третьего отделения канцелярии русского императора почтительно положит на стол начальнику очередное донесение парижского агента:

«Несколько немецких писателей, высланных за революционные убеждения из Германии… основали здесь журнал „Немецко-французский ежегодник“ под редакцией Руге и Маркса… Два недавно вышедших номера заполнены гнусными подстрекательствами… Возмутительные статьи направлены против королей Пруссии и Баварии… Значительная часть экземпляров проникла в Германию. Мне удалось достать один экземпляр, и я позволил себе препроводить его вашему сиятельству…»

Его сиятельство листает журнал, вчитывается в заголовки, в отдельные фразы, и лицо его мрачнеет.

Есть среди широкого и пестрого круга новых знакомых один, с кем Маркс встречается с особым удовольствием…

В помещение редакции «Ежегодника» входит невысокий худощавый человек лет сорока пяти. Его движения стремительны и уверенны. Сотрудники отвечают на поклон с почтительным восхищением.

– Маркс здесь?

– Да, господин Гейне.

Великий немецкий поэт уже тринадцать лет живет в изгнании в Париже. Произведения Гейне запрещены на родине, а самого его ждет там арест.

Он входит в комнату, где в облаках сигарного дыма правит чью-то рукопись редактор Маркс.

– Вы знаете, дорогой друг, стихи я не принес.

– Что с вами, поэтами, делать? Но я рад, что вы зашли.

– А мне хотелось повидать вас. У меня есть одна новая вещица. Вы могли бы послушать?

– Охотно!

– Не сейчас, нет. Вы вечером дома? Я, вероятно, забегу.

– Будем ждать.

Гейне ушел. Маркс задумался: почему его всю жизнь тянет к поэтам? Из-за юношеского увлечения поэзией? Или потому, что среди них так много единомышленников? Как это сказал Гейне? Ах, да… «Трещина, разделившая мир, проходит через сердце поэта»…

Вечером в квартире Марксов в Сен-Жерменском предместье Гейне чуть нараспев читает Женни и Карлу новые стихи. Позже он напишет Марксу: «Нам надо так мало, чтобы понять друг друга!»

По нескольку раз в неделю Карл отправляется на улицу Ришелье в мрачный старинный дворец кардинала Мазарини. Королевских мушкетеров и гвардейцев сменил у входа прозаический привратник. Тайные переходы стали обыкновенными коридорами. И вместе с иезуитскими интригами и заговорами испарился из дворца и дух эпохи, воспетой Дюма.

Теперь здесь размещена крупнейшая французская библиотека: в ней почти четыреста тысяч томов и рукописей, мудрость многих поколений…

Он читает документы о восстаниях народа во Франции, воспоминания участников, сотни рукописей и книг… Нет, он не собирается писать исторического исследования.

Маркс встречается с бывшим наборщиком социологом Пьером Прудоном, читает статьи портного Вильгельма Вейтлинга, внимательно слушает писателя Этьена Кабе.

В тот 1844 год его можно часто встретить в кварталах парижской бедноты. Вот он подошел к двери ветхого дома. Условный стук, дверь приотворилась.

– Чего тебе?

Маркс шепотом произносит пароль, и его впускают в комнату, где собрались члены одной из тайных организаций парижских пролетариев.

Ему доверяют и члены тайного «Союза справедливых», объединившего немецких эмигрантов-ремесленников.

Медленно возвращается он по унылым, зловонным улочкам рабочего предместья. Угрюмые, изможденные лица, голодные взгляды… И это люди, которые кормят и одевают великолепный Париж, прекрасную Францию!

Нет, им не поможет то, что предлагают Прудон, Вейтлинг или Кабе. А заговорщики из тайных обществ? Наивные цели, наивные способы борьбы!

…В летние дни 1844 года в Париж приходит волнующее известие: «Восстали ткачи Силезии!»

В июне 1844 года ткачи разносят в щепы дом ненавистного фабриканта Цванцигера, громят его предприятия.

Фабриканты вызывают королевскую пехоту. Падают убитые.

Рабочие берутся за дубины и камни.

Подтянуты крупные войсковые части.

Семьдесят ткачей схвачены и подвергнуты жестоким наказаниям.

Что это? «Обычный голодный бунт», – решает Бруно Бауэр в Германии. «В восстании не было политической души», – вторит ему в Париже Руге.

А газета немецких эмигрантов «Форвертс» в августе 1844 года печатает статью Маркса: он приветствует силезское восстание.

– Голодный бунт? Чепуха! – Маркс взволнован. – Гейне, вы слышали песню этих ткачей?

– «Кровавая расправа»?

– Ну да! Там слова нет о домашнем очаге. Это же бунт против богачей вообще, против общества частной собственности. Пролетарии поняли свою силу!

Гейне откинулся на спинку стула, и глаза у него стали отсутствующими. «…Мы ткем… мы ткем…» – вдруг забормотал он. Карл удивленно поднял брови, потом понял и тихо вышел из комнаты. Гейне не заметил.

…Мы вечно ткем, скрипит станок,
Летает нить, снует челнок,
Германия старая, саван мы ткем,
Вовеки проклятье тройное на нем!
Мы ткем тебе саван…

«Силезские ткачи» Гейне позовут рабов на бой.

– Великолепно, дорогой друг!

И все же как плохо он знает пролетариев, как неверно судит о них!

Маркс вспоминает недавний разговор…

– Да! Я тоже буду счастлив, если пролетариат раздавит своих врагов, как давят ногой жабу. Но если говорить по совести, неужели вас, Карл, не страшит предстоящее? Неужели вам не жаль красоты, искусства? Ведь пролетарии, вырвавшись на свободу, могут разрушить их… Они же ничего не понимают в прекрасном!

Лицо поэта искажает мучительное сомнение, страх.

Как разубедить его?..

Позднее высылаемый из Парижа Маркс в прощальной записке к поэту напишет: «Дорогой друг… Из всех людей, с которыми мне здесь приходится расставаться, разлука с Гейне для меня тяжелее всего. Мне очень хотелось бы взять Вас с собой…»

Он всегда будет с нежностью вспоминать Генриха Гейне, до конца жизни сохранит привязанность к Эдгару Вестфалену, так и не нашедшему подходящей роли в жизни. И все же дружба истинная, о которой мечтал в юности, еще не изведана, хотя прожито уже двадцать шесть лет. И какими бы интересными встречами ни была наполнена жизнь, а сердце нет-нет да и сожмется от тоски по другу-соратнику.

Письмо из Англии

Однажды – это было вскоре после того, как новый, 1844 год вступил в свои права, – Маркс разбирал дневную почту «Ежегодника». Одним из первых оказалось письмо из Англии.

– Из Манчестера? Посмотрим.

Он вскрыл конверт, вынул листки, написанные четким почерком по-немецки: «Наброски к критике политической экономии». В конце стояла подпись – «Ф. Энгельс».

Прежде чем перейти к другим письмам, Маркс бегло просматривает первый листок. Откладывает его, берет следующий.

– Очень интересно…

Кто-то входит к нему, что-то спрашивает, но он отмахивается:

– Потом, потом.

Дочитывает до конца и зовет товарищей по редакции:

– Послушайте, какая умница этот молодой коммерсант. Его статью нужно дать в первом же номере журнала. Где Руге?..

Несколько недель спустя на столе лежит готовый номер. Маркс заканчивает письмо, которым обычно сопровождают авторский экземпляр, только это письмо намного теплее и пространнее остальных.

– Пошлите вместе с журналом в Манчестер, господину Энгельсу.

Апрель пригрел землю. Позеленели кроны парижских каштанов. Внезапно теплый весенний ветерок проник в комнату, зашелестели страницы. Карл поднял голову: Женни распахнула окно. Она взглянула на обложку открытой книги:

– Рикардо? Решил серьезно заняться политической экономией?

– Помнишь статью Энгельса в «Ежегоднике»?

– Он, кажется, писал и о Рикардо?

– Да. Хочу теперь познакомиться с работами Рикардо сам. – Брови сдвинулись, на лбу легла морщина. – Тем более что времени предостаточно.

Женни нежно провела ладонью по его широкому лбу, словно пытаясь снять вместе с морщинками и заботы. Карл опять остался без постоянного заработка. В эти первые солнечные дни в Париже окончил свое существование «Ежегодник».

– Но ты же все равно не мог бы больше работать с Руге? Будешь писать в газеты. Тебя ведь знают.

В газеты… Даже в редакциях эмигрантских газет, где у него немало приятелей, нет единомышленников. Пожалуй, Энгельс – первый и единственный такой человек, если судить по статье. Но и тот в далекой Англии.

А в Манчестере Энгельс нетерпеливо разрывает обертку пакета: «Ежегодник»!

Хотя это не первая напечатанная его статья, он волнуется. Как будто все оставлено без изменений. Отлично!

Да, есть ведь и письмо. Глаза бегут по строчкам, лицо светлеет: приятно, когда хвалит такой человек, как Маркс.

Надо прочитать весь журнал. Вот и статья самого Маркса… Поговорить бы с ним… И, отложив журнал, Фридрих садится к письменному столу.

За первыми письмами следуют другие. Порой оба удивляются, как совпадают их мысли. Иногда хочется написать не только о деле. Но ведь они едва знакомы…

И может ли не обрадовать Маркса очередное письмо из Манчестера, в котором Энгельс сообщает, что, возвращаясь в Бармен, выбрал путь через Париж?

Августовским днем 1844 года Маркс услышал энергичный стук в дверь и отложил книгу:

– Прошу.

Вошел высокий молодой человек в модном английском костюме. У него круглая русая бородка и смеющиеся голубые глаза. Порывисто протянул руку:

– Здравствуйте, Маркс!

Несколько часов спустя Энгельс за столом с подкупающей искренностью рассказывает о своей жизни в Англии. Слушать его необыкновенно интересно.

Маркс видит Энгельса, идущего по трущобам Лондона и Манчестера, Бирмингама и Лидса. Немощеные, грязные улицы… Дома битком набиты жильцами, от подвала до самой крыши…

– А их лица! Если бы вы видели! Особенно лица детей. Они ведь работают на фабриках с девяти лет!

Маркс горько кивнул.

– А у нас в Германии?

– Мне удалось сблизиться с несколькими рабочими. Любой лорд в их положении потерял бы человеческий облик. А они благородные, мужественные люди. К ним испытываешь огромное уважение.

Он достал трубку и полез в карман за табаком. Затянулся и продолжал уже более сдержанно:

– Этой зимой я попытался проследить, как произошел великий переворот, который привел этих людей от земли в кабалу к хозяевам машин. Это была настоящая бесшумная революция в пользу аристократов.

Маркс насторожился.

– Вы писали об этом?

– Так, делал наброски.

– Покажите.

Маркс бегло проглядывает листы с записями гостя.

– Ну, вот что. Это надо напечатать. Идемте!

– Куда?

– В «Форвертс». Сегодня там обсуждается план ближайших номеров. Я теперь принимаю участие в ее редактировании…

В помещении редакции стоял разноголосый шум. Едва завидев Маркса, собравшиеся окружили его.

– Минуту, одну минуту. Познакомьтесь: Фридрих Энгельс.

– Михаил Бакунин.

– Гейне, – коротко кивает поэт.

– Эвербек…

Маркс стучит по столу: к делу!

Начинается шумное заседание. Тут же по предложению Маркса решают печатать статью Энгельса в ближайших номерах.

Обедают все вместе в кафе и расходятся уже в сумерках.

На оживленной парижской улице Энгельс заметил богато одетого субъекта лет тридцати, который, увидев Маркса, демонстративно перешел на другую сторону.

Энгельс вопросительно взглянул на Маркса:

– Кто это?

Тот пренебрежительно усмехнулся:

– Благопристойный немецкий филистер. Испугался встречи с государственным преступником.

Фридрих нахмурился: он уже знал о приказе прусского правительства от 16 апреля 1844 года, в котором Маркс заочно обвинен в государственной измене и оскорблении его величества.

Но тот уже перевел разговор.

– Ну, понравился вам Гейне?

– Обаятельный человек. И поэт прекрасный. Пожалуй, из современных наших поэтов – крупнейший.

Разговор о поэзии для обоих так интересен, что они продолжают его всю дорогу.

Маркс увлекает своего гостя к Сен-Жерменскому предместью. Высокие дома сжали мостовую. И здесь в этот поздний час многолюдно. Идут мужчины в блузах, бедно одетые девушки. Глухо стучат их деревянные башмаки по панели. Возвращаются с работы парижские мастеровые.

Внезапно где-то впереди послышался шум. На мостовую из окна второго этажа полетела табуретка, потом деревянный ящик с тряпьем. А двое дюжих полицейских поволокли за собой рабочего. Какой-то господин, видимо домовладелец, грозил ему вслед тростью. Арестованный упирался:

– Несправедливо! Я задолжал только за неделю. Куда я денусь с детьми?

Маркс бросился вслед за полицейскими. Энгельс схватил его за руку.

– Бесполезно, я однажды пытался вмешаться в Манчестере. Закон на его стороне. – Он кивнул в сторону домовладельца.

Первый памфлет

По улице Вано неторопливо шагает пожилой господин. Остановившись у дома № 38, он по-хозяйски отворяет дверь. Привратница почтительно кланяется:

– Добрый день, господин комиссар.

– Что нового?

– Госпожа Маркс с ребеночком уехала к матери. А сам пятый день не расстается с каким-то приезжим.

– Француз?

– Не знаю. Разговаривают вроде по-немецки.

Полицейский комиссар тоскливо разглядывает окна квартиры Марксов: как жаль, что отсюда ничего не слышно!

А там беседа в самом разгаре.

– Кто, в сущности, правит в Англии? Собственность. Есть там такая пословица: «Закон притесняет бедняка, а богачи управляют законом».

– Не только там, мой дорогой. И в Париже и в Кельне. «Один закон – для бедняка, другой – для богача».

Энгельс продолжает рассказ об Англии. На какое-то мгновение задумывается: вправе ли он рассказать все? Ему доверились, и он обязан соблюдать тайну. Ее можно открыть только самым верным. И он решительно продолжает.

И вновь Маркс видит Энгельса в Лондоне. Таверна. За столом против Энгельса сидят трое: богатырь, бывший наборщик Карл Шаппер, веселый маленький сапожник Генрих Бауэр и замкнутый решительный часовщик Иосиф Молль.

Это руководители тайной организации немецких рабочих – «Союза справедливых».

– Знаете, Карл, эти трое… Они меня поразили. Нет, пролетарии не только страдают. Они начинают бороться!

Маркс шагает по комнате из угла в угол.

Прав ли Энгельс? Да, тысячу раз!

Внезапно он останавливается перед гостем.

– А ведь наши друзья – господин Бруно Бауэр и его братец – придерживаются совсем иных взглядов. И заметьте, не считают нужным их скрывать.

Маркс достает с полки кипу газет.

– Вот, полюбуйтесь! Это Юнг прислал недавно из Берлина.

Энгельс перелистывает страницы «Литературной газеты», издаваемой братьями Бауэрами. Старая песня!

«Идеи, рассчитанные на одобрение масс, обречены на провал… Историю творят не массы, а лишь избранные».

– Какая чепуха!

Маркс поворачивается к гостю.

– Согласен. Но чепуха весьма опасная… – Подумал и решительно добавил: – Собираюсь напечатать о братьях Бауэрах статью. Предисловие уже готово.

Помолчали: речь ведь идет о тех, кто считался их друзьями. Но если те сейчас помогают врагам?

Первым заговорил Энгельс:

– Верно, черт возьми! Идеи господ из кафе Штехели нужно разбить так, чтобы с ними было покончено раз и навсегда. Тут мало статьи. Надо книгу! Памфлет – вот что нужно! Это же акробаты от философии! Памфлет можно было бы назвать…

– «Критика критической критики», – задумчиво роняет Маркс.

– Великолепно! А в скобках – «Против Бруно Бауэра и Ko».

И вот уже они обсуждают план будущей книги. Впоследствии книга эта выйдет под названием «Святое семейство». Они напишут ее вдвоем и вложат в нее всю страстность и веру в свою правоту.

А сейчас можно выпить по стакану доброго вина за то, чтобы первый совместный труд достиг цели.

Уже написаны вчерне разделы, которые взял на себя Энгельс. Закончено предисловие. Под ним две подписи: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сентябрь 1844 года, Париж.

Всего десять дней провели они тогда вместе и, расставаясь, не говорили о дружбе, не давали друг другу торжественных клятв.

…Февраль 1845 года. Третий час ночи. Только что в зале ресторана госпожи Обермейстер закончился вечер интеллигенции города Эльберфельда. Сдвинув шляпу на затылок, Фридрих весело шагает по темной улице. Все, что он говорил на собрании против монархии, вызывало шумное одобрение интеллигентов. Правда, стоило ему напомнить о нищете пролетариев, и все они как-то скисли…

Вот и дом. Дверь открывает отец. Лицо у него мрачное, молчит.

Наутро не выдерживает:

– Что за общество ты выбираешь? Долго ли это будет продолжаться?

Сын хмурится. И уныние на лице старого Энгельса сменяется гневом:

– Так вот! Я больше не намерен терпеть твои безбожные выходки. Согласен еще давать тебе деньги на «научные занятия». Но если ты будешь заниматься красной пропагандой, тогда сам добывай деньги на жизнь. Клянусь богом, от меня не получишь даже пфеннига!

Сын молчит. Молчит потому, что видит умоляющие глаза матери, ладонями сжавшей виски. От волнения у нее опять будет приступ жестокой головной боли. Не слышать бы Фридриху ничего этого, не видеть. Но куда денешься?

У себя в комнате он задумывается. Ах, как славно было в Париже у Маркса! Надо ему написать, отвести душу.

Но как быть дальше?

Вот уже две недели, уступая настояниям семьи, Фридрих ходит в контору, пытается заниматься коммерцией, делами фабрики. Будущий хозяин. И это в то время, когда он пишет книгу о гнусном отношении английских фабрикантов к рабочим…

Все опротивело до предела: и коммерция, и Бармен, и бесцельная трата времени. Уехать бы в Париж!

Уехать… Это значит порвать с семьей. Лишиться материальной поддержки. А мать?

Решится ли Энгельс на это? Какой выход он изберет?

Ловкие руки сортировщицы парижского почтамта быстро разбрасывают конверты международной почты: Лондон, Петербург, Нью-Йорк, Берлин, Киль. На мгновение глаза задерживаются на адресе: «Эльберфельд. Ф.В. Штрюкеру и Ko».

Коммерческое письмо. И, минуя цензора, оно отправляется в мешок с этикеткой «Королевство Прусское».

А в мелко исписанных листках, вложенных в конверт, – ответ от Маркса, которого с таким нетерпением ждал Энгельс: «Критика критической критики», наконец, окончена. Теперь Карл сумеет уделять больше внимания газете «Форвертс».

В «Форвертс» появляются его гневные статьи против насилия королевской власти, в защиту пролетариев.

Но длится это недолго.

1 января 1845 года в дверь парижской квартиры, где проживает Маркс, требовательно постучал полицейский комиссар.

– Карл Маркс, сотрудник газеты «Форвертс»?

– Да.

– По приказу правительства его величества короля Франции вы должны покинуть пределы страны в двадцать четыре часа. Вот приказ. Распишитесь.

Комиссар ушел. На плечо Маркса мягко легла рука Женни. Рассчитывая поселиться в Париже надолго, молодожены истратили на устройство квартиры все свои небольшие средства. Женни нездорова. На родину путь закрыт. А через двадцать четыре часа надо уезжать.

Часы идут… Что же делать? Иногда высылаемые подают прошение: обещают вести себя мирно, только бы им разрешили остаться. Карл не пойдет просить! Семья уедет в Бельгию, в Брюссель. Женни поймет его. Женни простит…

Простит? Сочувственно наблюдают знакомые, как привыкшая к обеспеченности молодая женщина после отъезда мужа, почти больная, пытается продать домашние вещи, чтобы раздобыть денег на переезд. Мебель, белье – все идет за бесценок. Так ведь всегда бывает, когда срочно нужны деньги. Но знакомые только наблюдают и сочувствуют. А помощи ждать не от кого.

И только Энгельс в далеком Бармене, получив известие о высылке Маркса, тотчас попытался представить, что тому сейчас нужнее всего. Предстоят затраты на переезд семьи, на устройство в новом месте. Но откуда деньги у Маркса, живущего на газетные гонорары? Правда, Карл о них ни словом не обмолвился. Он так щепетилен. Однако от этого дело не меняется. Надо ему помочь.

Где же взять деньги? Своих нет. Отец не даст. Фридрих долго ломает голову, пока, наконец, не приходит счастливая мысль.

В тот же день он заходит к нескольким вуппертальцам, заявляющим о своих коммунистических взглядах.

– Не кажется ли вам, что мы должны принять на себя часть расходов, которые несет Маркс?

– Но…

Энгельс перебивает колеблющегося:

– Это будет по-коммунистически, не правда ли, Герберт?

– Да, конечно.

– Так сколько вы вносите?

Собраны деньги, но Энгельсу приходится проявить еще много усилий и такта, чтобы, не задев самолюбия Маркса, убедить его принять помощь.

2. ИСПЫТАНИЯ

Полицейские преследования

В начале апреля 1845 года в Брюсселе в отеле Дю Буа Соваж, где жил Карл Маркс, появился запыленный, в дорожном платье приезжий. На стук вышла Женни.

Гость поклонился. Он еще не имел чести познакомиться с госпожой Маркс и искренне рад, что, наконец, получил эту возможность.

– Может быть, вы слышали обо мне от супруга, мое имя…

– Вы Фридрих Энгельс! – Лицо Женни просияло. – Мы давно ждем вас!

Потрясенные родственники в конце концов поверили, что он совершенно серьезно отказывается стать богатым человеком, «уважаемым» членом общества, и отступили. И вот он здесь, чтобы целиком посвятить себя «бунтовщической» деятельности.

Полные доброго бельгийского пива кружки с тяжелым звоном сталкиваются над столом.

– За встречу! За будущее!

– Вы еще меня не знаете. Я ведь страшно легкомысленный человек! – Марксы улыбаются. – Да, да, уверяю вас! – Глаза Фридриха озорные. – Собирался ехать в Париж, так дома и заявил! Потом – бац! – еду в Брюссель. Они там до сих пор ахают.

Энгельс в лицах изображает свои раздоры с домашними, и Женни снова смеется. Ах, какой славный человек, давно у них в доме не было так весело.

А в это самое время прусский министр внутренних дел Бодельшвинг читает донесение полиции о тайной пропаганде социалистов в Рейнской области. И подчеркивает строки об Энгельсе как одном из главарей этой пропаганды. Делает пометку: «Отчаянный коммунист!»

В отеле Дю Буа Соваж появился новый постоялец. Нетрудно догадаться, что он близок доктору Марксу: молодые люди почти не расстаются. Постоянно они что-то горячо обсуждают, что-то оживленно доказывают друг другу.

Во время прогулок по городу они часто заходят в библиотеку. Но многого из того, что их интересует, там нет. Маркса это огорчает. Сейчас, когда они с Энгельсом хотят найти путь, который приведет пролетариев к свободе, ему очень нужны данные об Англии – ведущей капиталистической стране.

Она отделена от них лишь узкой полоской воды. Судя по рассказам и статьям Энгельса, там, в Британии, особенно ярко видно, что несет людям капитализм. Но даже рассказ Фридриха не может заменить собственных впечатлений. И в июле 1845 года, когда Женни уезжает в Трир навестить мать, Маркс и Энгельс садятся на почтовый пароход, идущий в английский порт Дувр.

Манчестер, Лондон, Лидс… Шесть недель друзья путешествуют по Англии. Фридрих так говорит по-английски, что все его принимают за англичанина. В Лидсе он ведет друга в редакцию газеты «Северная звезда». Их встречает приветственный возглас:

– О, мистер Энгельс! Я рад вас снова видеть.

Маркс знакомится с редактором Джорджем Гарни. Гарни откладывает начатую работу, и они долго беседуют втроем. У Карла масса вопросов. Ведь Джордж Гарни не только журналист. Он один из руководителей английского рабочего движения…

В Лондоне Карл и Фридрих направились к зданию «Просветительного общества немецких рабочих». Энгельс, толкнув дверь, пропустил Маркса и вошел вслед за ним. В обширном зале группами стояли люди. Видимо, лекция уже окончилась. Энгельс огляделся.

– Их здесь нет. Они ждут нас, наверное, в «приемной». Пойдем.

В соседнем помещении, где за массивными деревянными столами распивали пиво немцы, напоминавшие по виду рабочих-ремесленников, Фридриха окликнули:

– Господин Энгельс!

– А, вот вы где, – Энгельс пробрался к одному из столов.

Сидевшие за ним поднялись навстречу, крепко пожали руку Марксу, назвали себя:

– Карл Шаппер.

– Иосиф Молль.

– Генрих Бауэр.

Карл с большим интересом присматривается к новым знакомым. Это те самые, из «Союза справедливых», о которых Фридрих рассказывал еще в Париже.

Маркс расспрашивает, слушает. Задают вопросы и ему. Расстаются поздно. Главное сделано: теперь они будут поддерживать между собой связь. Да и беседа не пройдет бесследно, она надолго запомнится руководителям союза.

Теперь в Манчестер.

Маркс озабочен: от Женни все еще нет письма, а уезжала она нездоровой. Энгельс нетерпеливо поглядывает в окно вагона: скорее бы Манчестер. Там вот уже столько времени ждет его любимая девушка, Мери Бернс. Он встретил ее, когда впервые приехал в Англию. И, повинуясь охватившему его чувству любви и доверия к другу, он рассказывает ему о Мери. Глаза у Карла внимательные, добрые, понимающие… Как хорошо, что он рядом!

Снова дуврский порт, посадка на корабль – и в последних числах августа они в Брюсселе.

Марксу нужно идти на улицу Альянс, где еще в мае Женни сняла небольшой дом. Энгельс спешит к себе в отель. Но уже на следующий день он переправляет свои вещи на улицу Альянс, в дом неподалеку от Марксов. Не может же он жить бог знает как далеко, если они с Марксом вместе пишут книгу.

Часа в три ночи Ленхен, молоденькая служанка, приехавшая из Трира, просыпается от громкого хохота из комнаты хозяина. Маркс нашел хлесткое сравнение, а Энгельс изобразил Бруно Бауэра, читающего эту строку.

Сердитое замечание Ленхен заставляет их перейти на шепот, посмотреть на часы и с трудом оторваться от работы.

…Порывистый ветер с моря давно перестал швырять в оконное стекло пожелтевшие листья. Подсохли и весенние лужицы. Маркс распахнул окно, обернулся к другу. Вот уже и август 1846 года. Сколько времени они пишут? Почти год. Новая книга называется «Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей Фейербаха, Б. Бауэра и Штирнера и немецкого социализма в лице его различных пророков». Беспощадная книга.

– Ну, все?

– Подожди, еще один довод.

Энгельс подвигает к себе начатую Марксом последнюю страницу, дописывает.

– Вижу по лицам – кончили! Да? – радуется Женни.

Она перелистывает странички рукописи и вспоминает их долгие споры. Никто никогда еще не писал об этом.

История зависит вовсе не от героев. Причины событий надо искать в другом – в условиях жизни людей, в борьбе классов, на которые делится человечество. Один из этих классов – пролетариат. И если он хочет освободиться от рабства, ему нужно овладеть политической властью. Философам надо не только объяснять мир. Дело прежде всего в том, чтобы изменить его.

Этой цели соавторы собираются отныне посвятить свою жизнь.

Книга отвергнута издателем. Окончательно. Без объяснения причин.

Подавленный Фридрих молчит. Потом вдруг взрывается:

– Экий подлец! Нет, ты вспомни, он же твердо обещал!

Карл, глядя в окно, барабанит пальцами по столу. Год работы. И какой работы! Каждая строчка выношена, выстрадана. Но бурное отчаяние Фридриха беспокоит его даже больше, чем неудача. Он тихо спрашивает:

– Фред, ты понимаешь, какой путь мы с тобой выбрали?

Фридрих поднимает голову.

– О чем ты?

– О самом главном. Так вот, на том пути, который мы выбрали добровольно, это даже не неудача, а так… маленькая неприятность.

– Ну, положим, не маленькая…

– Согласен. Но и не большая. Столкуемся на средней, идет?

– Да ну тебя! – Фридрих улыбнулся, и Карл облегченно вздохнул.

– Зато как эта книжка нам помогла! К каким выводам мы пришли! Ты подумай, ну разве можно сравнить: Карл и Фред до книжки и после? Можно узнать?

– Ни за что! – Фридрих уже смеялся. – Даже лица другие.

– То-то! Ну, а раз книжка такая страшная, что господин издатель до смерти перепугался, то мы с тобой за это… – Карл вскочил на стул и сунул рукопись на шкаф, – …предоставим ее грызущей критике мышей. Все!

Фридрих уже давно ушел, а Карл все сидит, уставившись невидящими глазами в темное окно. Лицо у него осунувшееся.

…На столе небольшая географическая карта. Карандаш обводит кружком Брюссель. Появляется дата – 1846 и надпись: «Брюссельский коммунистический корреспондентский комитет».

Комитет – это человек двадцать отважных эмигрантов – немцев и бельгийцев: рабочих, журналистов, врачей, студентов. Все они сторонники взглядов Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

На карте кружком обводится Лондон. Здесь в корреспондентском комитете члены «Союза справедливых» во главе с Моллем и Шаппером. Между Брюсселем и Лондоном курсируют люди, внешне ничего общего не имеющие с пролетариями. Они осуществляют связь.

Потребовались немалые усилия, чтобы создать эти первые опорные пункты будущей партии пролетариата.

Карандаш скользит по карте дальше и останавливается у Парижа. Здесь пока нет ни кружка, ни даты.

В кабачках рабочих предместий Парижа по воскресеньям встречаются члены тайного парижского «Союза справедливых» – портные, столяры, кожевники. Тут можно услышать какие угодно призывы, но коммунистические идеи здесь встречают яростное сопротивление приверженцев «истинного социалиста» Грюна. Он возвестил путь к освобождению от нищеты через всеобщую любовь людей друг к другу.

Кое-кто из присутствующих, отхлебывая пиво, помалкивает. Черт его знает, кто тут прав. Может, и верно, что те, «брюссельцы», хотят всех сделать бедняками?

Неутешительные вести приходят в Брюссель. Они беспокоят друзей. Кто-то должен отправиться в Париж, разоблачить Грюна и привлечь на свою сторону рабочих – членов «Союза справедливых».

– В Париж должен ехать я. – Энгельс решительно выколачивает трубку. – Меня французская полиция не знает. Тебя же арестуют сразу после приезда. Да и в Брюсселе нельзя оставить комитет и газету.

– Согласен.

Наутро Энгельс отправляется в путь. Десять часов езды – и он в Париже.

…В веселой, оживленной вечерней толпе парижан, мимо призывных огней кафе, афиш, объявляющих о ночных балах, идет Энгельс. Сдвинутый на затылок цилиндр, парадный сюртук, походка, взгляд, которым он окидывает хорошеньких парижанок, – все говорит о том, что этот человек ищет развлечений.

Вот его внимание привлекла пышная витрина.

В освещенном зеркальном окне чуть расплывчато отражается улица: экипажи, парочки, одинокие прохожие. Один из них замедлил шаг и остановился чуть поодаль, разглядывая афишу.

Энгельс усмехнулся: опять агент Делессера – главы парижской полиции удостоил его вниманием!

Покручивая тросточку и насвистывая модную мелодию, Энгельс направляется в Прадо, где уже начался ночной бал. Не оглядываясь, входит в зал и тотчас исчезает в толпе танцующих.

Господин, неотступно следовавший за ним, теряет своего подопечного из виду и, выругавшись, занимает наблюдательный пост у дверей.

Ну, это уже совсем глупо, есть же другой выход.

В первые же дни в Париже Фридрих проник на тайные собрания «справедливых».

Поначалу его слушали с недоверием. Потом стали задумываться: парень говорит дело. Никаких пустых слов, одни спокойные доказательства. Видно, все-таки этот Грюн что-то там напутал…

Но Грюн не из тех, кто легко сдается. Энгельс вызван на открытую дискуссию, в которой коммунизм будет разоблачен. Ни больше, ни меньше!

Дискуссия в кабачке, где сам хозяин предупреждает Фридриха о присутствии полицейских агентов?

Понятно, спорить лучше без полицейских. Через некоторое время ему становится ясно: агенты полиции наблюдают за ним. Что ж, надо пустить их по ложному следу. Две недели Энгельс водит полицейских за собой по увеселительным заведениям, усердно завоевывая репутацию вертопраха и гуляки. Всякий раз, едва избавившись от хвоста, он возвращается туда, где собираются рабочие.

Маркс внимательно читает письма Энгельса.

Отлично справляется! Судя по письмам, чувство юмора не изменяет Фридриху даже в самые опасные минуты… Каждое трудное дело приоткрывает в друге все новые грани характера. Его приписки к официальным сообщениям – несколько личных строчек ясно говорят Марксу: «Скучаю». Хотя об этом там нет ни слова.

Четыреста единомышленников

…Извещая окрестности о своем приближении, протяжно загудел паровоз. Маркс выглянул из окна вагона. Приехали. Лязгнули буфера.

– Остенде! – прокричал кондуктор.

Маркс вышел на привокзальную площадь, огляделся. Отель должен быть где-то рядом. Ага, вон там.

Едва он открыл дверь в вестибюль гостиницы, его окликнули:

– Карл!

Навстречу, улыбаясь, шел Фридрих.

Свидание назначили здесь потому, что у Энгельса не хватило денег на дорогу до Брюсселя. Но ничего, теперь они успеют поговорить обо всем, что касается конгресса. В Лондоне нужно быть в понедельник, а сегодня суббота.

Нерешенных вопросов масса. За это время удалось создать комитет в Париже. Они вступили в «Союз справедливых» и стараются убедить товарищей отказаться от заговоров. Несколько месяцев назад на конгрессе союза в июне 1847 года в Лондоне делегат от парижских членов союза Энгельс от имени Маркса и от своего внес предложение назвать организацию Союзом коммунистов. Председатель, оглядев собравшихся, объявил:

– Принимается единогласно!

Затем в сосредоточенной тишине первые коммунисты повторяли вслед за председателем:

«Целью союза является: свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого, основанного на антагонизме классов буржуазного общества и основание нового общества, без классов и без частной собственности».

Отныне вместо старого: «Все люди – братья» – девизом коммунистов будет клич Маркса и Энгельса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Так решил конгресс. А в новом уставе, который предложит конгресс своим общинам, уже не будет требований о клятвах и угроз мести.

Время не ждет. Маркс и Энгельс используют любой повод, чтобы встречаться с рабочими, объяснять, как следует бороться против буржуазии.

Не так-то просто отстаивать свои взгляды. Энгельс хорошо это понимает и тщательно готовится ко второму конгрессу союза. В Париже большинством в две трети голосов его избирают на конгресс. Маркс – делегат брюссельских коммунистов. На конгрессе будет решаться вопрос о программе союза. Среди делегатов много противников, да и сомневающихся немало. Фридрих написал Марксу: если Карл не поедет, ему одному там не справиться.

И вот они встретились в Остенде.

29 ноября 1847 года они идут по лондонской Уиндмилл-стрит к зданию «Просветительного общества». В переполненном зале слышна разноязыкая речь.

Это еще не конгресс. Идет митинг. Тут и лондонские рабочие и политические эмигранты. Сегодня годовщина начала польского восстания 1830 года, и они собрались в честь польских революционеров, боровшихся против русского царизма.

Маркс и Энгельс проходят вперед.

Очередной оратор закончил речь, и слово предоставлено доктору Марксу.

– Старая Польша, несомненно, погибла. Все старое общество отжило свой век. Но гибель его не является потерей для тех, кому нечего терять. А в таком положении теперь находится огромное большинство людей.

Затем поднимается Энгельс:

– Не может быть свободным народ, угнетающий другие народы!

Вечером на заседании конгресса они вновь выступают, страстно защищая единственно верную линию борьбы пролетариата.

Несколько дней делегаты бурно обсуждают новые идеи, которые молодые немецкие революционеры предлагают принять как программу союза. В конце концов им удается убедить сомневающихся. Конгресс поручает Марксу и Энгельсу написать программу Союза коммунистов – Манифест. Отныне союз открыто объявит о своем существовании как партия пролетариата…

Дома, в Брюсселе, на письменном столе Маркса – листки, исписанные рукой Энгельса. Это проект программы, подготовленный Фридрихом в Париже. Почти месяц Маркс работает над ним, дополняет и редактирует.

Пройдет еще некоторое время, и член Союза коммунистов рабочий Фридрих Лесснер бережно понесет в типографию по улицам Лондона присланную из Брюсселя рукопись программы Союза коммунистов.

В конце февраля 1848 года, отпечатанная в виде небольшой книжечки, на обложке которой вытиснено: «Манифест Коммунистической партии», – она начала свой путь к сердцам и разуму пролетариев всех стран.

Эта книжечка стоила целых томов!

Уже первые ее слова заставляли пролетариев гордо поднять головы: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». «Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления».

Буржуазные ученые объявили капитализм вечным царством свободы и братства, а эта книга вскрывала страшные язвы «рая». Она показала, что придет время – и угнетенные труженики выбросят капитализм на свалку истории. Но для успешной борьбы у пролетариев должна быть своя партия, без нее победить нельзя.

Впервые на весь мир громогласно заявлено, что у рабочих есть один, и только один, путь к освобождению – борьба за политическое господство, за диктатуру пролетариата. Это верный путь к лучшему будущему всего человечества.

В каждой строке «Манифеста» – страстное ожидание грядущей борьбы против власти королей и банкиров.

Фамилии авторов не указаны. Но коммунисты знают их: Маркс и Энгельс.

В письмах из Франции, Германии, Австрии, Италии все громче слышны голоса неотвратимо надвигающейся революции. Письма рассказывают: то там, то здесь мелкие фабриканты, разоряемые конкурентами, закрывают свои предприятия, выбрасывая на улицу рабочих. Не уродились хлеб и картофель. Кучки спекулянтов подсчитывают полученные на этом барыши. Голодная смерть вползает в миллионы квартир рабочих Брюсселя, Парижа, Кельна… Тиф, «фламандская лихорадка» собирают свой обильный и страшный урожай…

Что такое четыреста единомышленников, разбросанных по разным странам, против сотен тысяч полицейских и солдат, охраняющих «порядок»? А ведь в Союзе коммунистов в 1848 году было не больше четырехсот человек.

И все-таки они сильны. Это уже не одиночки-террористы. Невидимыми нитями связаны товарищи Маркса и Энгельса в Париже, Лондоне, Кельне, Брюсселе, Вене.

Враги будут свирепо защищать свое господство, пуская в ход изощренную жестокость, подлость, провокации.

Союз молод. Все ли из тех, кто считает себя революционером, устоят, не отступят, когда заполыхает пожар революции?

…«Франция стала республикой!» – весть о революции во Франции пронеслась по Брюсселю 26 февраля 1848 года. На площадях Брюсселя – толпы народа. Раздаются возгласы: «Да здравствует республика!» В толпе Маркс и Энгельс и члены Брюссельского корреспондентского комитета. Все они вооружены.

В случае восстания брюссельцев против королевской власти коммунисты не могут оставаться наблюдателями. «Демократическая ассоциация» Брюсселя, где вице-президент Маркс, посылает приветствие временному правительству Французской республики.

Сумрак окутал площади и улицы Брюсселя. В темноте слышен топот многих ног. На улице Альянс у дома № 5 раздается команда, затем приклады колотят в дверь. Едва она приоткрывается, десять вооруженных солдат национальной гвардии во главе с комиссаром полиции врываются в квартиру. Переворошив все в доме, они окружают тесным кольцом Маркса и уводят его.

Вслед за ним на улицу бросается Женни. Она бежит по городу, стучась то в одну, то в другую дверь к знакомым.

Не помогут ли ей узнать, куда увели Карла?

Через несколько часов и ее по обвинению в «бродяжничестве» вталкивают в камеру полицейского участка, где сидят арестованные уголовницы.

Назавтра Маркса и Женни привозят к границе с Францией и заставляют перейти ее.

Энгельс задерживается в Брюсселе ровно настолько, чтобы отправить вещи Марксов и написать о случившемся гневную статью в лондонскую газету чартистов.

Обыск

– Экстренное сообщение! Экстренное сообщение «Новой Рейнской газеты»! «Аресты демократов»!

От пронзительных криков газетчиков с цоколей древнего собора шарахнулась стая диких голубей и повисла сизым облаком над Кельном – промышленной столицей Рейнской провинции.

Мальчишки бежали дальше – в кварталы мастерских и бедноты, на рынки, в порт:

– Читайте «Новую Рейнскую»! Обер-прокурор Кельна против демократии. Революция в опасности!

Множество рук тянется за влажными еще листами газеты, ее читают на фабриках и в мастерских, с нетерпением разворачивают в берлинских и венских кафе, в редакциях римских и парижских газет…

Кельнский обер-прокурор Цвейфель, захлопнув окно, в ярости обернулся к чиновнику министерства юстиции из Берлина и передразнил :

– «Революция в опасности»! Я хочу знать – до каких пор в Берлине будут терпеть этих коммунистических агитаторов?!

Он швырнул на стол свежий номер «Новой Рейнской», выхватил из сейфа пухлую папку и раскрыл ее. На первом листе берлинский чиновник прочел:

«ТРЕБОВАНИЯ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ В ГЕРМАНИИ

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Вся Германия объявляется единой, неделимой республикой… Каждый немец, достигший 21 года, имеет право избирать и быть избранным…

Всеобщее вооружение народа…

Земельные владения государей и прочие феодальные имения, все рудники, шахты и т.д. обращаются в собственность государства…»

Лицо чиновника по мере чтения теряло невозмутимость.

Цвейфель захлопнул папку.

– Вы, господа, видимо, забыли об этой программе, а они агитируют за нее ежедневно в своей непристойной газете. И заметьте – это единственное издание в стране, которое позволяет себе так откровенно призывать чернь к бунту!

Чиновник из Берлина сбросил пепел с сигары и пробормотал:

– Королевская власть не может, к сожалению, рекомендовать санкции… Эти люди слишком популярны…

Цвейфель нагнулся к нему.

– Ну, так я сам заткну им глотки! – И приказал появившемуся секретарю: – Вызвать следователя и комиссара полиции…

– Я как раз хотел сказать вам, господин Цвейфель, – оживился чиновник, – министр рассчитывает на ваше знание… местных условий, чтобы тактично… ликвидировать это осиное гнездо. – Он ткнул сигарой в имена на газетной полосе:

«Главный редактор: Карл Маркс.

Редакторы: Фридрих Энгельс…»

Раннее утро следующего дня предвещало жаркую погоду. Маркс прошел под сводами старых городских ворот и легко сбежал по ступенькам на узкую улицу. Он подпрыгнул, сорвал с дерева листок и тут же смущенно оглянулся. Навстречу поспешно шагали рабочие, угрюмые, еще не отдохнувшие после смены. Увидев его, замедлили шаг. Переглянулись и, улыбаясь, сняли шапки: узнали. Маркс засмеялся, учтиво приподнял шляпу и вставил листок в петлицу.

Он шел по улицам Кельна, и ему казалось, что он знает здесь каждое деревце. Ах, Кельн, старый дружище, сколько о тобою связано! Карл вспомнил, что с Фридрихом он ведь познакомился тоже здесь. Да, давно это было! Потом вспомнился Париж. Как ликовали они в марте, узнав о баррикадных боях в Берлине! Еще бы! Начало революции!

Парижане тогда еще только начали обсуждать газетные сообщения, а через границу в Германию уже перебирались немецкие рабочие, члены Союза коммунистов. У каждого с собой надежно припрятанные «Манифест Коммунистической партии» и «Требования».

Вручая их, председатель ЦК союза Маркс и член ЦК Энгельс напоминали: по прибытии на место дать знать о себе.

Переправив больше трехсот человек, Карл Маркс и Фридрих Энгельс покинули Париж и 11 апреля 1848 года прибыли в Кельн – город, где больше всего рабочих, где пролетарии настроены особенно революционно.

Сразу же начались встречи и совещания. Их квартирка напоминала штаб. Один за другим являлись сюда члены союза, а потом пешком, на судах, в дилижансах разъезжались по стране, чтобы создать в своем городе общину Союза коммунистов.

Загромыхала тележка молочника, протопал полицейский патруль. Маркс отвлекся от воспоминаний, замедлил шаги. Полицейская форма напомнила: а ведь господа из Берлина до сих пор не ответили на прошение о восстановлении его в прусском гражданстве.

Веселое утреннее настроение сменилось деловой озабоченностью.

В июле 1848 года на корабле, именуемом государством прусским, по-прежнему у штурвала король и аристократы. Правда, они слегка потеснились. Теперь на мостике еще и буржуа. Зато в правительственных учреждениях, в армии, в полиции – все те же знакомые лица. Они вооружены до зубов. Вот-вот ударят барабаны, и вся эта шатия бросится на народ, чтобы вновь загнать его в грязный зловонный трюм. А народ стоит против них безоружный. Господа банкиры и фабриканты, эти революционеры в белых перчатках, давно предали его…

На улицах становилось людно; в сторону рынка потянулись телеги, груженные фруктами. Мальчишки – разносчики газет примостились на задках, прижав свой товар к животам.

– Вот «Кельнская газета», «Кельнская газета»!

– Не выбрасывай зря денег, приятель! Покупайте только «Новую Рейнскую»! Самая правдивая газета! «Новая Рейнская»!

Маркс усмехнулся, вспомнив, с каким трепетом месяц назад – 1 июня 1848 года – они рассматривали первый номер своей газеты. Товарищи шумно ликовали, а они с Фридрихом только молча посмотрели друг на друга. Об этом дне они мечтали еще в Париже при первой встрече и в Брюсселе, когда писали «Манифест». Только при помощи большой ежедневной газеты можно обращаться ко всему населению.

И вот мечта осуществилась. Но каких трудов это стоило! Они были тогда как одержимые. Фридрих даже потерял свой лоск. Если бы не его настойчивость и энергия, кто знает, когда удалось бы начать выпуск газеты. Были ясны ее задачи, утверждено название, подобран состав редакции, геркулес Шаппер назначен корректором, найден типограф. Не было только средств, чтобы платить им жалованье, покупать бумагу, выплачивать гонорар, и многого другого, без чего газета не может жить.

Где взять столько денег? Маркс отдал почти все, что осталось от наследства, но этого было недостаточно. Тогда Энгельс уехал в родные края, чтобы достать денег у отца. Но старик расхохотался. Скорее пошлет он коммунистам тысячу пуль, чем тысячу талеров.

Энгельсу удалось убедить нескольких эльберфельдских предпринимателей в том, что эта газета – выгодное вложение капитала. Отныне владеет ею акционерное общество. Ну и черт с ним! Зато газета начала жить! Официально она названа – «орган демократии». Но фактически «Новая Рейнская» – первая газета пролетариата. Она будет отстаивать прежде всего его интересы.

К зданию редакции Маркс подходил быстрыми шагами: десятки неотложных дел уже занимали его. Фридрих весело помахал ему рукой из-за своего стола.

– Ты что, не уходил со вчерашнего дня? – спросил Маркс, снимая шляпу.

– Видишь, сколько еще читать, – Энгельс указал на ворох свежих газет.

Маркс стал перебирать их – итальянские, французские, голландские уже пестрели карандашными пометками…

К тому времени, когда подошли остальные сотрудники редакции, ворох газет на столе Энгельса заметно уменьшился, а Маркс дописывал третий лист.

К Марксу подсели Вильгельм Вольф и Дронке. Предстоял разбор почты. Поэт Георг Веерт – «король фельетонистов» – с насмешливым блеском в глазах что-то быстро писал, примостившись на подоконнике.

Маркс поднял руку, дождался тишины, а затем, как всегда, кратко и четко изложил план завтрашнего номера.

– Что у тебя? – обратился он к Вольфу. Тот подал корреспонденции из других городов. – Так. В набор. – Одну заметку он задержал. – Дай-ка, Вильгельм, подлинник письма из Бармена.

Он сличил оба текста и досадливо поморщился.

– Я же просил – письма рабочих правь особенно бережно. Их собственные слова в газете прозвучат сильнее, чем все наши литературные красивости. Ну, ладно. Я его сам подготовлю.

Вольф без тени обиды согласно кивнул.

– Георг, у тебя есть что-нибудь? – обратился Маркс к поэту.

Стук в дверь прервал работу. Посыльный в судейской форме вручил пакет:

– От господина прокурора Геккера. Прошу расписаться в получении.

Вслед за посыльным вошел акционер газеты из Эльберфельда. Сняв перчатки, он кинул их в цилиндр, слегка отдуваясь, присел на стул, пояснил:

– Я договорился с издателем встретиться здесь.

Маркс вскрыл конверт и насмешливо воскликнул:

– Друзья! Мы приобрели нового корреспондента. Сам прокурор Геккер хочет опубликовать у нас свое сочинение. – И он прочел вслух опровержение прокурора по поводу вчерашней статьи «Аресты». Прокурор заканчивал свой опус угрозой привлечь редакцию к суду.

– Ну, знаете! – вскочил вдруг акционер. – Вы опубликовали сочувственные статьи о парижском мятеже. Вы единственная газета в Германии, которая позволила себе стать на сторону мятежников-рабочих. А теперь финал – судебный процесс. И я должен субсидировать эту красную пропаганду! Этому не бывать!

Схватив цилиндр, он двинулся к двери и, обернувшись к Энгельсу, крикнул:

– Это все твои штучки!

Энгельс, улыбаясь, встал.

– Ну, дорогой мой, зачем так волноваться? Ты же знаешь, это тебе страшно вредно. Конечно, мы любим острые материалы. Но почему? Потому что они увеличивают тиражи. А следовательно – доходы. Твои доходы, мой милый. Пойдем, я тебе покажу цифры, сколько у нас теперь подписчиков… – И он увел присмиревшего акционера.

Все расхохотались.

– Ловок! – восхитился Веерт.

– Да, я бы так не смог, – вздохнул Маркс. – И вообще, что бы мы без него делали? Ну, хватит, друзья. За работу! Дронке! Твой материал придется снять. Ответим господину прокурору.

И, подумав, набросал заголовок: «Судебное следствие против „Новой Рейнской газеты“…» Написав абзац, несколько раз прочитал его, беспощадно вычеркнул «не стреляющие» фразы, сделал вставку.

Улыбаясь, вошел Энгельс. Взглянул на часы.

– Карл, уже двенадцать. К половине первого тебе нужно быть в Демократическом обществе. Не опоздаешь?

Маркс с трудом оторвался от работы. Действительно, пора идти…

– А как быть со статьей? Хотелось завтра же ответить Геккеру. Кажется, не успею…

– Я закончу.

Организационные дела отнимают очень много времени. И за последние недели в редакционных папках накопилось немало черновиков статей, начатых Марксом, продолженных Энгельсом и законченных Марксом. А читатели еще ни разу не заметили соавторства.

Маркс с каждым днем все сильнее привязывается к Энгельсу. Его восхищает в друге удивительное сочетание блестящих способностей и огромного трудолюбия. Международные обзоры «Новой Рейнской» благодаря ему интереснее, чем в любой европейской газете, не говоря уже об их политической остроте.

Может быть, и нехорошо так загружать Энгельса. Но что поделаешь? Кто бы ни выполнил поручение, ему, Марксу, всегда хочется «дотянуть» материал. И только написанное Энгельсом вызывает чувство полного удовлетворения.

Недавно на улице Карла окликнули:

– Мистер Маркс! – К нему спешил Чарлз Дана, редактор нью-йоркской газеты «Трибюн».

Дана спросил, нет ли у Маркса новостей из Франции. И главное – он хотел бы отослать в Нью-Йорк для перепечатки материалы «Новой Рейнской» об июньских событиях в Париже. Не откроет ли Маркс имя военного специалиста, писавшего эти статьи?

– Один из редакторов, – улыбается Маркс, вспоминая, как Фридрих сидел ночами, чтобы успеть сдать их в номер.

Американец восхищенно вздыхает.

– Завидую вам, мистер Маркс. Он энциклопедически образован! Военное искусство, история, экономика…

Маркс поднимается на второй этаж ресторана Штольверка. Здесь уже почти все руководители Демократического общества. Ждут только его. Заседание началось. Очередной оратор недоволен:

– Доктор Маркс утверждает, что их газета – орган демократии. Но газета громит наших же депутатов в Национальном собрании.

Маркс из-за стола президиума оглядывает зал. Сегодня здесь собралось немало простых кельнцев. Нужно выступить.

– Мы разоблачали и будем беспощадно разоблачать их за нерешительность, робость и мелочную расчетливость. Мы хотим, чтобы они сами увидели, как своими компромиссами с королевской властью и буржуазией изменяют революции.

В два часа он уже в гостинице «Им Кранц». Под низким сводчатым потолком, среди сдвинутых к стене толстых дубовых бочек с молодым рейнским вином и вырезанными на клепке именами постоянных посетителей собрались все члены Союза рабочих.

Глиняными пивными кружками собравшиеся стучат о стол, требуя внимания к оратору: все, что здесь говорится, их кровно интересует. Напряженно слушают, стараются разобраться, кто же предлагает более верный путь.

– Дело рабочих такое: мы сами по себе, а все остальные сами по себе. – Это говорит сторонник бывшего председателя союза – врача Готшалька.

– Чего мы ждем? – исступленно кричит молодой ткач, его мучает чахоточный кашель. – Нужно немедля идти бить кровопийц!

Маркс поднимает высоко над головой знакомую всем листовку «Требования Коммунистической партии в Германии».

– Все знают, чего мы добиваемся?

Его слушают не перебивая. Да, пожалуй, главный редактор «Рейнской» прав – незачем пока порывать с демократами, как этого хотят некоторые из старых руководителей союза. Иосиф Молль и Карл Шеппер поддерживают редактора.

Вошел Фридрих Энгельс. Взял пиво, прислушался к спору.

Отставив кружку, попросил слова…

Из гостиницы выходят вместе: Маркс, Энгельс, Шаппер, Молль. Настроение у всех прекрасное: большинство рабочих голосовало за их предложения!

Навстречу бежит паренек, посыльный из редакции:

– Доктор Маркс, там сидит жандарм, ждет вас. На допрос к судебному следователю…

– Так! – Маркс стиснул руки. Нет, Энгельсу незачем с ним идти сейчас. В случае чего он останется в газете за главного редактора. Газета должна выходить и быть по-прежнему такой же острой.

– Идем!

…Два часа судебный следователь и прокурор Геккер пытаются заставить Карла назвать автора статьи «Аресты».

– Вы напрасно отказываетесь отвечать. – Следователь взбешен. – За оскорбление господина обер-прокурора отвечаете вы! И будете арестованы тоже вы! Тем более что наверняка все это написано вами!

Маркс невозмутимо молчит. Может, и им, а может, Энгельсом. Может быть, обоими. Но прокуратуре все равно не узнать этого.

Прокурор Геккер встает со стула, натягивает перчатки.

– В редакцию! Мы и сами обнаружим улики.

Полицейские в комнатах редакции рыщут по всем углам. Маркс и сотрудники газеты насмешливо наблюдают. Вывернуты ящики столов, мусорные корзины. И наконец, радостный вопль следователя – найдена записка с материалами к статье. Чей почерк? Это следователь постарается выяснить с помощью экспертов.

Маркса оставляют на свободе. Его, правда, еще не раз вызовут в прокуратуру. Вызовут в качестве свидетелей и остальных товарищей по редакции, попытаются их запугать, сбить перекрестными допросами. Придет тревожное сообщение – Энгельса допрашивают уже не как свидетеля, а как обвиняемого. Подозревают, что записка написана его рукой. Но пока Маркс и Энгельс на свободе, пока судебное дело еще фабрикуется, они стремятся использовать передышку в полной мере.

Газета становится еще острее и резче. В каждом номере сообщения о жизни рабочих, об их ужасающей нищете и бесправии. Нет, им не говорят: «Подыхайте с голоду». Им платят… Энгельс перечитывает заметку и добавляет: «Им платят 10 зильбергрошей в день…»

Маркс пометил места в письме о забастовке рабочих в мастерских Дортмунда и сбоку взглянул на Энгельса. Его лицо в свете лампы показалось совсем бледным.

Фридриху нелегко на допросах, хотя он и рассказывает о них с обычным своим юмором. Следователь уверен, что сумеет столковаться с сыном фабриканта, и это Фридриха забавляет. Да, держится он молодцом.

Маркс перевел взгляд на Веерта. С этим сложнее. У него нет такой цельности во взглядах, такой последовательности в убеждениях, как у Фридриха. Ему, конечно, труднее…

Мысль возвращается к плану номера – еще поместить бы сатирический фельетон о господах контрреволюционерах. Да похлестче бы…

– Эй, труженики, не пора ли перекусить? – Вильгельм Вольф тащит всех в кафе. В тусклом свете больших уличных фонарей видны фигуры прохожих. Над входами в богатые особняки развеваются черно-белые монархические флаги.

Скоро 600-летие Кельнского собора. Говорят, через две недели, в середине августа, приедет сам король.

Их обгоняет открытая лакированная коляска с породистой лошадью в дорогой упряжке. У седока длинная надменная физиономия.

– Ого, сам князь Лихновский изволил пожаловать в Кельн, – узнал Энгельс.

– Грязная личность, типичный прусский аристократишка, – заметил Вольф.

– Депутат Национального собрания! Читали его черно-белые речи? Слушайте! – Маркс вдруг остановился. – А почему бы биографию этого контрреволюционера и авантюриста не положить в основу фельетона? Вольф прав – князь и в самом деле абсолютно типичный прусский дворянин!

Через час в редакции даже невозмутимый Вольф начал волноваться и подавать советы.

Веерт грызет кончик пера и пытается «увидеть» Лихновского.

– Поговори с Лассалем, – подсказывает Энгельс. – Приятельница Лассаля – графиня, да и он сам часто бывает среди этих господ и может тебе рассказать интересные детали.

– И нужно дать герою обобщающее имя!

– Эврика! Его следует назвать – «Шнапганский»! У немцев это означает «проходимец». Отличная фамилия для контрреволюционера!

Веерт ухмыляется, что-то помечает на листке.

Несколько дней спустя, в первых числах августа 1848 года, мальчишки-газетчики по многим городам Германии выкрикивают в восторге:

– Читайте «Жизнь и подвиги знаменитого рыцаря Шнапганского»! Покупайте «Новую Рейнскую газету»!

Фельетон зачитывают до дыр. Мощное оружие – смех! Над Лихновским смеются в Кельне, Берлине, Вене… В редакции по этому случаю празднично.

– Послушай, Фридрих, – восклицает Маркс, – нужно взять у Георга все черновики его стихов. Победим и издадим его книгу огромным тиражом.

Победим? Контрреволюционеры готовятся к броску. Схватка неизбежна. Но чтобы выиграть ее, одних статей мало…

Осадное положение

Начало сентября. Маркс только что вернулся из Вены, где выступал на собраниях рабочих: революции в Германии нужна поддержка. Он доволен поездкой. И Женни, распаковывая багаж, с удовольствием слушает его оживленный рассказ.

Легкие шаги на лестнице, торопливый стук в дверь.

– Фридрих! Наконец-то! Чем это ты так озабочен?

Энгельс, волнуясь, рассказывает: днем на нескольких рабочих набросились натравленные офицерами солдаты 27-го полка. Рабочим на помощь пришли горожане. В гарнизоне объявлена тревога…

– Пошли, – сказал Маркс, снимая со стула сюртук. – Ты не жди меня, Женни. Ложись спать…

Утром по всему городу на стенах появились объявления, отпечатанные в типографии «Новой Рейнской»:

«Завтра в 12 часов дня – народное собрание на Франкенплац».

В полдень 13 сентября площадь Франкенплац заполнена народом.

Молодой подручный кузнеца толкает приятеля, показывая на здоровенного детину в блузе:

– Слушай! Это жандарм. Я его знаю…

Площадь действительно кишит переодетыми в штатское полицейскими.

Маркс вместе с Моллем и Шаппером проходит к трибуне. Вильгельм Вольф открывает собрание и предлагает избрать Комитет безопасности. Маркс готовится выступить.

Энгельс серьезно обеспокоен: Карл до сих пор не получил прусского гражданства, любое его публичное выступление – повод для высылки из страны. Газета, самое сильное их оружие, не может остаться без него.

Он смотрит туда, где на возвышении толпятся бюргеры с зонтиками, вооруженные офицеры – все те, кому ненавистна революция.

Нет, Карлу не стоит выступать. Товарищи поддерживают мнение Энгельса, и Маркс подчиняется.

Толпа слушает оратора.

«Комитет будет, используя все законные средства, выполнять свою задачу – поддерживать спокойствие, но в то же время стоять на страже прав народа. Комитет является органом той части населения, которая не представлена в ныне существующих органах власти».

– Граждане! Кого изберем в комитет? – спрашивает председатель.

Из разных концов слышатся дружные выкрики:

– Доктора Маркса! Фридриха Энгельса!

Всего избрано 30 человек. Шумно расходятся жители города с собрания. Угрюмо пропускают их мимо себя полицейские. Солдат нигде не видно.

В редакции Маркс садится править обращение комитета к народу – для завтрашнего номера «Рейнской».

Несколько дней спустя, 17 сентября, у деревни Ворринген, где на огромном лугу собрались рабочие и крестьяне, причаливают пять больших рейнских судов. В каждой сотни людей. На носу головного судна Фридрих Энгельс. Свежий ветер развевает над ним ярко-красный флаг.

Через три дня в Кельне Маркс и Энгельс пробираются к трибуне сквозь плотную толпу собравшихся в зале Эйзера… Всюду после выступления коммунистов участники собрания высказываются за красную республику!

В ратуше бюргеры в бешенстве подступают к командиру гражданского ополчения.

– Эти редакторы из «Новой Рейнской» теперь везде верховодят. Они в Комитете безопасности. Созывают народные собрания. Ведут себя как правители города. Не пора ли с этим покончить?

Какой-то господин швыряет на стол парижскую буржуазную газету «Пресса».

– Вот, полюбуйтесь! – кричит он. – Даже Франция потрясена нашим малодушием.

– «Их кельнские клубы весьма смелы, – читает кто-то, – их руководители выезжают до самой Вены. Мы надеемся, что порядок восторжествует…»

На другой день к коменданту города пришла депутация банкиров, владельцев крупнейших фирм. Дельцы взволнованы:

– Господа, если нужно выбирать – свобода под красным флагом оборванцев или гнет под властью короля, мы восклицаем: да здравствует король! Но примите же меры!

Комендант кивает: господа могут быть уверены, он живо наведет порядок в Кельне. Найти бы только повод…

И провокации лавиной обрушились на коммунистов. В ту дождливую осень Энгельс на всю жизнь запомнил мужество и стойкость друга.

Был последний понедельник сентября. В то утро Маркс вышел на улицу несколько позже обычного: в понедельник газета не выходит.

В ресторане Штольверка Маркс поднимается на второй этаж и удивленно осматривается – среди собравшихся на съезде представителей рейнских демократических организаций он не видит руководителей кельнского Рабочего союза.

Грозный гул толпы, звон разбитых стекол заставляют всех броситься к окнам. Улица полна народу. Рабочие ожесточенно дерутся с полицейскими. Из дома напротив через разбитую витрину оружейного магазина они выбегают с ружьями и пистолетами в руках.

Маркс узнает в толпе Энгельса, Веерта и бросается на улицу. Энгельс спешит навстречу.

Контрреволюционеры перешли в наступление: рано утром полиция арестовала Шаппера; сейчас она пыталась арестовать Иосифа Молля, когда тот шел сюда. Поблизости оказались несколько рабочих. Они бросились на выручку. Завязалась драка, Молля удалось отбить. Рабочие города возмущены. Они разгромили несколько оружейных магазинов, вооружились. Кое-кто в толпе кричит:

– Эй, друзья, на Старый рынок!

Похоже, что стихийно возникнет восстание.

– Остановить людей во что бы то ни стало! Остановить, пока не вмешались войска! – кричит Маркс.

Они бегут к Старому рынку.

Маркс выступает перед рабочими в гостинице «Им Кранц». Потом в зале Эзеля. Оттуда бросается на площадь, где митингуют, потрясая оружием, готовые вступить в бой пролетарии:

– Мы им покажем, живоглотам Шапганским! А что скажет доктор Маркс?

Маркс поднимается на трибуну.

– Сейчас восстание начинать бесполезно. В фортах вокруг города орудия наведены на жилые кварталы и площади. Жестокий разгром неизбежен. И это накануне решающих дней!

Выступая, Маркс не думает о возможности высылки, ареста. Главное – остановить.

Какой могучей силой обладает его слово! Площадь замолкает.

Вслед за ним говорят Энгельс, Вольф…

Вдруг истошный крик «Солдаты!» срывает людей с места. Они переворачивают фуры, катят бочки, валят на бок лари, выворачивают булыжники из мостовой… Баррикады, ощетинившись оружием, перегораживают улицы, идущие к площадям. Рабочие готовы защищаться…

Наутро в городе объявлено осадное положение. На улицах маршируют усиленные военные патрули. Запрещены демократические союзы, собрания, «Новая Рейнская». В правительственной газете сообщение: главный редактор «Новой Рейнской» Карл Маркс привлекается к суду за оскорбление властей. За выступления на народных собраниях хотят арестовать Энгельса.

Маркс встревожен: арестовав Энгельса, власти постараются упрятать его надолго, если не навсегда. Энгельс должен скрыться, требует Маркс, и они решают: если удастся, Энгельс останется в Бармене, если же его выследят, переберется в Бельгию или Швейцарию. Во Францию путь закрыт – там, разгромив рабочих в июне 1848 года, буржуазия прочно захватила власть.

В городе недалеко от границы Энгельс заходит в винный погребок и садится у открытых дверей. Говорливый владелец погребка оживленно болтает о «мятеже в Кельне». Звонкая трель рожка возвещает о приближении почтовой кареты. На улице много прохожих и ни одного жандарма. Пожалуй, самое время уходить. Энгельс расплачивается…

Получив свежий номер благонамеренной «Кельнской газеты», трактирщик с жадным любопытством читает приказ прокурора:

«Лица, приметы которых описаны ниже, бежали, чтобы скрыться от следствия, начатого по поводу преступлений, предусмотренных статьями 87, 91 и 102 Уголовного кодекса. На основании распоряжения судебного следователя города Кельна о приводе этих лиц настоятельно прошу все учреждения и чиновников, которых это касается, принять меры к розыску указанных лиц, в случае поимки арестовать и доставить их ко мне. Кельн, 3 октября 1848 г.

За обер-прокурора государственный прокурор Геккер.

Приметы… Имя и фамилия – Фридрих Энгельс, сословие – купец, место рождения и жительства – Бармен, религия – евангелическая, возраст – 27 лет, рост – 5 футов 8 дюймов, волосы и брови – темно-русые, лоб – обычный, глаза – серые, нос и рот – пропорциональные, зубы – хорошие, борода – каштановая, подбородок и лицо – овальные, цвет лица – здоровый, фигура – стройная».

Дочитав, владелец погребка фыркает: тоже мне приметы! Да по таким приметам можно арестовать каждого третьего немца! Лоб обычный! Глаза серые! У того вон господина, что сейчас пил пиво, тоже лоб обычный и глаза серые. И борода. Так что же, он преступник?

Перебравшись через границу, Энгельс направляется в Брюссель. Здесь он надеется найти убежище, откуда можно будет быстро переправиться назад в Германию.

Ночью в дом, где Энгельс остановился, нагрянула полиция.

– Фридрих Энгельс? Вы арестованы!

Энгельса отвели в тюрьму.

Через несколько часов, «как бродягу», под стражей его отправляют на французскую границу.

Он бродит по Парижу и не узнает его. Это уже не прежний Париж. Победила контрреволюция. Город мертв. Нет сил видеть его таким. Да ему и не позволят остаться здесь. Надо уходить. Куда? Пожалуй, Карл был прав – в Швейцарию. Он пересчитывает оставшиеся деньги: их вряд ли хватит на еду в дороге. О билете на поезд и думать нечего.

Промозглым октябрьским утром, обгоняемый колясками и крестьянскими телегами, Энгельс выбрался из города и зашагал на юг. Две недели пути по дорогам Франции – и он достигает, наконец, швейцарской границы.

Маркс в Кельне один. Товарищи либо скрываются, либо арестованы. Власти не сомневаются: с этим осиным гнездом, с «Новой Рейнской», покончено. И даже те, кто по-прежнему верит Марксу, убеждены: газете не жить.

Проходит неделя после снятия осадного положения, и 12 октября 1848 года выходит очередной номер «Новой Рейнской». В нем извещение: «Редакционный комитет остается в прежнем составе». Весь номер от первой до последней строки подготовлен Марксом. Он пишет статьи и для следующих номеров, один редактирует весь материал: нужно продержаться во что бы то ни стало, пока товарищи не найдут способ пересылать свои корреспонденции.

«Долой налоги!!!», «Никаких налогов правительству!» – призывает читателей газета. «Осталось лишь одно средство покончить с кровожадной агонией старого общества, – слова Маркса звучат гневно. – Только одно средство – революционный терроризм».

Все это время Маркс почти не бывает дома – столько у него дел. Иные приходится откладывать, но есть такие, которые надо решать немедленно, – в Брюссель на имя верного человека отправить паспорт Энгельсу, послать деньги в надежные руки в те города, где может оказаться Фридрих. Позднее, когда пришло известие, что он в Швейцарии, Карл отправляет ему деньги в Женеву, потом в Лозанну.

Только вернувшись в Кельн, Энгельс узнает, как нелегко было посылать эти денежные переводы…

– Почему вы не уплатили этим авторам? – спрашивает Маркс, протягивая список издателю.

– От таких статей у газеты не прибавится подписчиков, – бормочет тот.

Трудно без Фридриха… Многие акционеры отказались от «крамольной» газеты. Оставшиеся молчат, словно напоминания о необходимости сделать очередные взносы не им адресованы.

Маркс берет пачку неоплаченных счетов. За бумагу. За типографские работы. За новую машину. Почтовые расходы. Сжав голову ладонями, долго сидит, задумавшись. Наконец встает, берет шляпу. Надо поговорить с акционерами. Даже если это будет последний разговор.

И вот они сидят перед ним, эти господа.

– Почему господин редактор самовольно указал, что состав редакционного комитета не изменился? Преступники, разыскиваемые полицией, не могут быть сотрудниками газет…

– Газета малодоходна. Следует увеличить число платных объявлений…

Лучший способ обороны – наступление. Маркс усмехается.

– Доходы так малы, что господа акционеры решили не платить авторам? В таком случае пусть сами поставляют материалы. Тоже, разумеется, бесплатно. Лицо газеты…

Его перебили:

– Вот-вот, давайте поговорим о лице газеты. Все остальное в конечном счете пустяки, которые легко уладить. Господин Маркс! Отныне газета должна изменить тон. Мы желаем субсидировать солидное издание, а не пропагандистский листок мятежников.

Маркс встал:

– «Новая Рейнская» – популярная газета. Она широко известна даже за пределами страны.

– Печально известна, господин редактор…

Так. Они уже обо всем договорились между собой. Ну что ж…

– Чтобы обсуждать политическое лицо газеты, надо иметь… ммм…. достаточную квалификацию. Пока я главный редактор. «Новая Рейнская» остается прежней!

И он стремительно вышел.

Дома Маркс рассказывает Женни все. Остался один выход: откупить «Новую Рейнскую». Это значит – принять на себя все ее долги и впредь оплачивать все расходы. Откуда взять такие деньги?

Женни знает – речь идет об их средствах. Что же, если нужно… Маркс тщательно подсчитывает сумму – ему понадобится внести не только весь остаток своих личных денег, но и большую часть средств Женни.

У него семья, трое детей. Самой старшей – четыре года. Строки в письме Маркса открывают Энгельсу неведомое многим:

«Для меня было рациональнее не вкладывать в газету такую большую сумму, так как я имею на своей шее три-четыре судебных процесса по делам печати, каждый день могу быть арестован и тогда буду взывать о деньгах, как лань о потоках свежих вод. Но задача заключается в том, чтобы при всяких обстоятельствах удержать эту крепость за собой и не сдать политической позиции».

Фридрих при свете уличного фонаря в который раз перечитывает полученное известие: «Новая Рейнская» снова выходит! Взволнованный, он долго бродит по уснувшим улицам старого Берна. Какой покой вокруг, какая беззаботная тишина!.. Луна, наверное, повисла вот так же и над Кельном. И так же пустынны его улицы… Но горит свет в редакции «Новой Рейнской». Карл правит материалы, отсылает их в набор. Через несколько часов очередной номер прочтут тысячи кельнцев. Поезда помчат кипы газет в разные города страны.

А на офицерских пирушках, в домах «отцов города», в прокуратуре говорят о газете с ненавистью. Фридрих хорошо знает эту породу людей. Они, несомненно, думают о Карле с удивлением: после арестов, провокаций выпускать в Кельне революционную газету! Выпускать одному за всех!

Перо Энгельса не раз выводит в письмах в Кельн:

«Дорогой Маркс!

В чем же дело, неужели я еще не могу вернуться?..»

Ответы коротки: кому будет легче, если Фридрих попадет в тюрьму?

Обвиняемые? Нет, обвинители!

Маркс продолжает один редактировать все материалы газеты. Порой ему удается даже выпускать утром основной номер на четырех страницах, затем днем – его продолжение, а поздно вечером – экстренный выпуск. Товарищи в типографии, корректоры, экспедиторы работают с небывалым напряжением.

Маркс находит время для встреч с теми, кого враги именуют «толпой». Его страстные речи слушают на митингах тысячи кельнских рабочих, делегаты рейнских городов и сел.

Женни каждый день с тревогой ждет, что вот-вот придет кто-нибудь и сообщит об аресте Маркса: его уже трижды вызывали к следователю.

Мало того. В эти тревожные дни к нему в редакцию пришла группа рабочих.

– Доктор Маркс, мы не по газетным делам. Мы делегаты от Рабочего союза.

Они сидят рядом с ним – пожилой портной, старый знакомый по Союзу коммунистов, чахоточный ткач с запавшими глазами, совсем молодой подмастерье из кузницы – и по поручению своих товарищей просят Маркса стать во главе союза.

Как быть? Ответить, что его положение в Кельне непрочно? Вот на столе лежит извещение министерства юстиции: прошение доктора Маркса о восстановлении в правах гражданства отклонено. Это похоже на скрытый приказ о высылке. Он, конечно, напишет протест, потребует пересмотреть решение. Но в прокуратуре уже заведено на него дело по поводу «нарушения законов о печати»… Председатель союза! Это же множество организационных дел, заседаний… А работа в газете?

Маркс смотрит на делегатов и мысленно видит за ними почти шесть тысяч кельнских пролетариев – членов союза, мужественных бойцов… Они поверили им, коммунистам, идут за ними… Они ждут ответа…

– Редактор мятежной газеты Маркс, – вечером доносит начальник кельнской полиции в Берлин, – согласился принять на себя руководство кельнским Рабочим союзом. На заседании комитета 16 октября 1848 года он заявил:

«Правительство и буржуазия должны убедиться в том, что, несмотря на все их преследования, всегда найдутся люди, готовые предоставить себя в распоряжение рабочих».

Министерство юстиции требует от кельнского прокурора немедленного привлечения Маркса к суду.

7 февраля 1849 года помещение окружного суда в Кельне забито людьми. Вдруг в зале и на галереях, переполненных рабочими, возникает и несется, нарастая, лавина рукоплесканий. Направляясь к местам подсудимых, спокойно вошли Карл Маркс и Фридрих Энгельс, недавно вернувшийся из Швейцарии.

Закончена речь обер-прокурора. Слово берет Маркс, затем Энгельс. Судья и присяжные устраиваются поудобнее. Интересно, что они смогут сказать в свою защиту?

Но те даже не думают защищаться. Они обвиняют. Зал затаил дыхание.

– В заключение повторяю, что закончился только первый акт драмы… Неизбежным результатом может быть только полная победа контрреволюции или новая победоносная революция.

«Оправдательный приговор Марксу», – сообщали газеты. Но из Берлина поступили сведения, подтвердившие самые худшие опасения: королевское правительство готовит решительный удар. По всей Германии в «мятежные» районы стягиваются войска.

Маркс и Энгельс в редакции. Заканчивают статьи «Контрреволюционные планы в Берлине», «Они хотят осадного положения!». Эти статьи, как удары набата, зовут трудовой народ к бою.

Почтальон приносит письма. Некоторые опять без обратных адресов. Маркс читает и, скомкав, выбрасывает. Все анонимки на один лад: «Если ты не прекратишь своей подрывной работы, будешь уничтожен».

В квартиру Маркса постучали. Он сам открыл дверь. Вошли два офицера.

– Вы Маркс?

– Да.

– Кто писал в газете статью против нашего капитана?

– Это дело редакции, я не намерен об этом разговаривать.

– В таком случае мы не сможем сдерживать больше своих людей, – процедил сквозь зубы офицер. – Дело может кончиться плохо.

Заложив руки за спину, Маркс спокойно оглядел неожиданных посетителей.

– Господа, пусть вас боятся ваши солдаты. Угрозами и запугиванием вам вряд ли удастся чего-нибудь добиться. – И распахнул дверь на улицу.

Приходят известия о расстрелах товарищей в Антверпене, Вене, Франкфурте.

Участились случаи покушений на активистов Рабочего союза в Кельне. Людей, которые пишут в «Новую Рейнскую», полиция берет под надзор. Но газета продолжает выходить. Маркс и Энгельс все чаще выступают на народных собраниях: решительный час атаки приближается.

В редакционной комнате стоят восемь ружей, тут же ящик с патронами. Теперь налетом редакцию не возьмешь. Но Кельн – военная крепость с восьмитысячным гарнизоном. Судя даже по откликам враждебных газет, вся Германия удивляется дерзости руководителей «Новой Рейнской».

– Фридрих, останешься за меня, – эта фраза Маркса звучит в редакции привычно.

Вот и сейчас Энгельс с нетерпением ждет возвращения Карла из поездки в другие города Германии, где есть единомышленники.

Фридрих откладывает перо, подходит к окну. Его взгляд направлен туда, где дымят фабричные трубы Эльберфельда. Там назревает восстание. Едва Маркс появляется в редакции, Энгельс исчезает из Кельна.

10 мая 1949 года Эльберфельд неузнаваем. Баррикады! Они перегораживают выходы из города, пересекают площади. Энгельс сосредоточенно осматривает позиции и дает указания:

– Эту баррикаду нужно достроить до тех ворот и поднять.

– Эту перенести.

– Сюда поставьте орудие.

Комитет безопасности поручил ему руководить строительством оборонительных сооружений и артиллерией. Он видит недостатки в подготовке восстания и на заседании комитета решительно требует:

– Единственный путь выиграть сражение – вооружить всех рабочих. Раз нет средств содержать вооруженные отряды, давайте установим принудительный налог на буржуа.

Через несколько дней его разыскал на одной из баррикад член Комитета безопасности, хозяин небольшой мастерской:

– Ты не подумай плохого, Фридрих. Но такое дело – наши буржуа требуют, чтобы мы с тобой расстались. Они боятся, что под конец ты провозгласишь красную республику… Иначе они перестанут нас поддерживать.

Кто-то дал знать рабочим. Они возмущены и требуют, чтобы Энгельс остался. Комитет безопасности продолжает настаивать на своем решении. Это может сорвать восстание, и Энгельс возвращается в Кельн.

…Фабриканты и банкиры опять предали народ. Буржуа на стороне короля. Снова в Кельн стянуты войска.

Прошел лейтенант мимо дверей
В сопровождении пикета.
Он объявил, барабаня, смерть
«Новой Рейнской газеты».

Поэт Георг Веерт, написавший эти стихи, вместе с товарищами по редакции готовит последний номер «Новой Рейнской». Настроение невеселое. Но Маркс бодр и деловит. И может быть, один Энгельс понимает, как горько у Карла сейчас на душе.

Не постучавшись, входит чиновник. За ним солдаты.

– Господин Маркс, прошу ознакомиться и расписаться.

Маркс, а за ним Энгельс читают бумагу: это приказ о высылке Маркса.

Поздно ночью прибегает товарищ.

– Подписан приказ об аресте Энгельса. Фридрих, тебе надо немедленно скрыться.

Энгельс тревожно переглядывается с Марксом.

Газете остался один день жизни. В этот день – 19 мая 1849 года – с утра у помещения редакции собираются рабочие. В толпу врезается военный патруль.

– Раз-з-зойдись!

Вдруг раздается крик:

– Вышла газета!

Через несколько минут свежие, чуть влажные газетные листы уже в руках у рабочих.

– Смотрите, смотрите – она вся красная! Как знамя!

Последний номер и в самом деле весь отпечатан красной краской.

– Тут есть обращение…

– Где?

На первой странице: «Редакторы „Новой Рейнской газеты“, прощаясь с вами, благодарят вас за выраженное им участие. Их последним словом всегда и всюду будет: освобождение рабочего класса

Маркс смотрит на часы. Скоро истечет время, данное ему на сборы. Но он еще не покончил с одним важным делом. Вместе с Фридрихом Маркс подсчитывает неоплаченные счета, долги рабочим типографии.

О, нужно значительно больше денег, чем они получили от подписчиков! Ну, что ж, продадим скоропечатную машину.

– Как ты думаешь, Фридрих, сколько за нее дадут? Она ведь обошлась нам, кажется, в восемьсот талеров?

Увы, продать всегда труднее, чем купить. Фридрих поспешно уходит, ему предстоит нелегкое дело.

Маркс смотрит Женни в глаза:

– У нас совсем ничего не осталось?

– Как это «совсем ничего»? А столовое серебро? – Она изо всех сил старается, чтобы улыбка получилась беспечной. – В ломбард его!

Серебро уносят. Женни прячет от Карла грустные глаза, когда ей вручают 200 гульденов – это и на отъезд и на жизнь…

Маркс и Энгельс отступили. Но отступили как революционеры, чтобы броситься в бой в другом месте. Прошло немного времени, и два друга появились в восставших районах юго-западной Германии. Они убеждают повстанцев объединиться, выступить вместе. Где-то в дороге Маркса и Энгельса настигает весть о том, что во Франции рабочие готовятся отомстить контрреволюционерам за поражение в июньских боях 1848 года.

Маркс направляется в Париж, Энгельс – на юг Германии. Там повстанцы еще держатся и есть возможность встретить врага с оружием в руках.

Снова разлука. Каждый раз она все тягостнее…

Прошло полтора месяца с тех пор, как семья Маркса приехала в Париж. В этот день Маркс вернулся домой полный энергии. Он был на собрании тайного рабочего общества и развеселился, сбив со следа шпиков. О том, что снова получен приказ о высылке из Парижа, старался не думать.

Он поцеловал Женни и, снимая пальто, спросил:

– Почтальон был?

Быстро осмотрел конверты полученных писем. Помрачнев, закурил. От Фридриха опять ничего.

Карл попытался работать, но не мог. Почему молчит Фридрих? Он послал столько запросов, но ответа нет. Что с ним? Может, ему нужна помощь?

В дверь постучали.

– Карл, к тебе.

Вошел Дронке, вытирая на ходу лицо платком. Поговорили о делах. Темнело. Ленхен застучала тарелками, накрывая на стол. Гость поднялся.

– Я пойду.

– Пойдешь, пойдешь. Вот только поужинаешь…

Пришли и ушли гости. Женни увела детей спать. Еще некоторое время доносился их шепот и смех, потом затихли и они. Вот кто-то на цыпочках прошел по коридору – это Ленхен гасит лампы. Дом заснул.

Карл сидит в кабинете, окутанный клубами сигарного дыма. Отошла дневная суета, и в сердце властно вошла тревога. Тревога за семью, потому что снова предстоят горькие мытарства изгнанников. Тревога за Фридриха. Неужели с ним что-то случилось? Веселый и отважный дружище, насмешник – где ты? С тобой и беда в полбеды…

На юго-западе Германии повстанцы ведут последние бои.

Линейные батальоны регулярных войск по всем правилам прусской военной науки идут в атаку на горстку повстанцев. Фридрих вырывается вперед, стреляя на ходу. А когда кончаются патроны, пускает в ход ружье как дубину. В самой гуще врагов он сохраняет хладнокровие и проявляет абсолютное пренебрежение к смертельной опасности. Те, кто видел его в бою, долго потом будут рассказывать о его удивительной храбрости.

Восставшие отступают через швейцарскую границу. Энгельс с товарищами, прикрывающими отступление, переходит границу последним.

Два месяца он не мог ни с кем переписываться. И вот теперь, 25 июля 1849 года, едва очутившись в Швейцарии, еще весь под впечатлением прошедших боев, он пишет письмо в Париж Женни Маркс:

«Если бы только у меня была уверенность, что Маркс на свободе! Я часто думал о том, что под прусскими пулями я подвергался гораздо меньшей опасности, чем наши в Германии и в особенности Маркс в Париже. Избавьте же меня скорее от этой неуверенности».

– Карл, от Фридриха! – Сияющая Женни протягивает мужу письмо. Тот бросает взгляд на почерк и облегченно вздыхает: жив!

И сразу принимается за ответ:

«Я очень сильно беспокоился за тебя и чрезвычайно обрадовался, получив вчера письмо, написанное твоей рукой».

3. Я ТВОЙ ДРУГ

«Капитал»

Бом… Бом… Бом… Удары «Большого Бена», отсчитывающие время на башне Вестминстерского аббатства, разносятся далеко по Лондону. Вот они возвестили о наступлении полуночи.

Из винного погребка на Дин-стрит слышна тихая музыка.

Этой майской ночью 1850 года в одной из комнат соседнего дома увлеченно работает Маркс. Женни стоит, задумавшись, у окна.

Где достать деньги? Написать родственникам? О, только не это! А если Вейдемейеру во Франкфурт-на-Майне? Коммунист, соратник, он собирался помочь Карлу получить гонорар за одну из его работ. Решено. Женни пишет:

«Дорогой господин Вейдемейер!

…Обстоятельства заставляют меня взяться за перо – прошу вас, пришлите нам, как можно скорее, деньги, которые поступили или поступят за „Revue“. Мы в них очень, очень нуждаемся. Никто, конечно, не может нас упрекнуть в том, что мы когда-либо подчеркивали, сколько жертв нам пришлось перенести и что мы пережили за эти годы».

И она коротко, без прикрас описывает один день их жизни.

…Пасмурный апрель. В холодной, сырой комнате сидит молодая женщина. Сдерживая стоны, она больной грудью кормит младенца.

Внезапно распахивается дверь, и в комнату влетает разъяренная хозяйка квартиры: пусть жильцы немедленно уплатят свой долг – пять фунтов стерлингов. Пять фунтов, когда в доме нет и пяти пенсов! Хозяйка не желает ждать ни минуты. Она не намерена церемониться с людьми, которыми интересуются джентльмены из полиции. Пусть либо платят, либо убираются.

Так как платить нечем, в комнатах появляются два «представителя закона». Они переписывают имущество – кровать, одежду, колыбель ребенка. Не обращая внимания на слезы малышей, забирают у них из рук игрушки и тоже вносят в опись для продажи с аукциона. У дверей столпились прибежавшие со своими счетами булочник, аптекарь, мясник.

Карл бросается к одному знакомому, к другому, но занять денег не у кого. Лишь после долгих мытарств удалось одолжить нужную сумму…

Женни откладывает перо. Сколько здоровья, сколько сил отняли такие дни у Карла!

Открылась дверь, и появился Энгельс. Будто летнее тепло вошло с ним и согрело сердце. Он ласково здоровается с Женни, мимолетно, но пристально заглядывает ей в глаза и тут же начинает рассказывать презабавную историю об одном из знакомых эмигрантов. Женни невольно улыбается.

Маркс шумно встает навстречу.

– О, Фред! Здравствуй… Помнишь, я тебе вчера говорил о книге…

– Тсс… Дети спят, – предупреждает Женни.

– Прости, дорогая, – Маркс понижает голос. – Смотри, Фред, я сделал из нее выписки – интереснейшие сведения…

Оба склоняются над тетрадью.

Они вновь неразлучны. Год назад Энгельс получил в Швейцарии довольно лаконичное письмо от друга:

«Меня высылают в департамент Морбигон, в Понтийские болота Бретани. Ты понимаешь, что я не соглашусь на эту замаскированную попытку убийства. Я поэтому покидаю Францию».

Энгельс тотчас собирается в путь. Он добирается до Италии, садится в Генуе на парусник, идущий в Англию, и в середине ноября 1849 года перед ним открываются меловые утесы у входа в Темзу.

От дома № 6 на Маклфилд-стрит, где он поселился в Лондоне, недалеко до Дин-стрит.

И снова они рядом в борьбе. Теперь их главная цель – восстановить Союз коммунистов, заново создать тайную и легальную организации рабочих. Заново потому, что союз в 1848 – 1849 годах распался, связи оказались порванными, адреса и явки – ненадежными или негодными.

Начаты поиски старых товарищей, налаживается нелегальная переписка с коммунистами в Кельне, тщательно «прощупываются» те из эмигрантов, которые хотят сблизиться с бывшим редактором «Новой Рейнской».

Маркс подолгу работает в читальном зале Британского музея. Шестьсот тысяч томов! Здесь можно найти труды почти всех экономистов – прошлых веков и современных.

Еще шесть лет назад, в Париже, он серьезно заинтересовался политической экономией и с тех пор не раз возвращался к ней. Иные из его политико-экономических соображений и выводов были напечатаны в «Новой Рейнской». Но чтобы до конца разоблачить буржуазных экономистов, выявить истину и рассказать о ней людям, надо еще немало поработать. Вряд ли для этого можно придумать более подходящие условия, чем те, которые сложились здесь, в Лондоне.

Дома Карл показывает Фридриху наброски будущей книги.

Называться она будет «К критике политической экономии». Возможно, ее придется издавать выпусками.

Энгельс просматривает записи. То, что задумал Карл, крайне нужно для общего дела. Ведь теперь они знают, что отношения между людьми определяет экономический строй. Можно ли не изучить его досконально? Не из любопытства, конечно. Нужно научно доказать неизбежность гибели капитализма, обрекающего миллионы людей на голод и нужду. И единственный, кому этот труд по плечу, – Маркс. Для Энгельса это совершенно бесспорно.

Но его все больше беспокоит утомленный вид друга. За несколько месяцев жизни в Англии Карл сильно сдал: постарел, осунулся, виски тронула седина.

Еще бы! Ни работа в союзе, ни подготовка научного труда не приносят даже пенса. Как прокормить семью? Поступить на службу? А где взять время для научной работы? И на сколько десятков лет она тогда затянется? Хватит ли всей жизни? Как будет с партийными делами?

Все же Маркс пытается устроиться на работу.

– Вы шутите, Джордж? – Глаза владельца газеты впились в редактора. – Чтобы я взял в газету автора возмутительного манифеста коммунистов?

– Сэр, это ошибка, там нет автора.

– Вы читали манифест?

– Я слышал.

– А я прочел. Совсем недавно. Его напечатал Гарни в своем «Красном республиканце». И я хорошо запомнил имена авторов – они проставлены там: Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Взять одного из них на службу? Ну, нет! Пусть он будет хоть самим Цицероном.

Попытка Маркса выпускать вместе с Энгельсом свой журнал в Англии тоже окончилась неудачей. Появились только новые долги.

Женни и ее верная помощница, служанка и друг Елена Демут, которую дома все ласково зовут Ленхен, экономят на чем только возможно, но никак не могут свести концы с концами. Одна за другой перекочевывают вещи Марксов в ломбард.

Кое-кто из эмигрантов удивленно пожимал плечами. Как? Маркс нуждается? Он же совсем недавно получил свою долю наследства…

Эти разговоры приводят Энгельса в ярость.

На чьи деньги было куплено оружие в Брюсселе, отправлены члены союза в Германию в дни революции? На какие средства существовала «Новая Рейнская», когда акционеры-буржуа отказались поддерживать газету? Кто, как не Маркс, дал на все это деньги? И влез еще в долги, чтобы уплатить типографским рабочим?

Уж кто-кто, а Энгельс знает: если Маркс прибыл в Лондон без гроша, то это потому, что все свои средства он отдал революции. И удивляться могут только клеветники или обыватели!

В тот год в Англии и сам Энгельс познает нужду в полной мере. Но он бодр и спокоен: ничто и никто, наконец, не мешает заниматься любимым делом. Он с головой ушел в партийные дела (он член ЦК Союза коммунистов), пишет историческую работу «Крестьянская война в Германии» и уже задумал статьи об итогах революции 1848 года.

И хотя в кармане у Энгельса пусто, бедность, в которой живет семья Маркса, беспокоит его гораздо больше собственной. Карл встречает его восторженными рассказами о сделанных им в библиотеке находках и подолгу решает с ним партийные дела. Но Фридрих достаточно наблюдателен, чтобы увидеть, как мучает друга тяжкая нужда. Она изнуряет, а силы человеческие имеют предел…

Мокрый снег вперемешку с дождем покрывает грязной жижей мостовую, извещая о наступлении зимы.

Продрогнув, Фридрих у себя в комнате пытается разжечь камин, хотя угля в ведерке совсем немного. Нужно поберечь его. Марксы завтра вовсе могут остаться без угля. Как переживет Карл эту зиму? Где взять деньги? Впрочем, так ли он, Энгельс, бессилен?

Он смотрит на каминную полку, где лежит письмо из Бармена от матери. Выход?!

Прошло около месяца. Зябко кутаясь в пальто, Женни неподвижно сидит у нетопленной печи.

Накануне они похоронили сына Генриха. Ему исполнился один годик. Женни сжала виски ладонями. Нет слез. Что будет с остальными детьми?

Тягостные думы прервал почтальон. Маркс вскрыл письмо.

От Фридриха!

И взволнованно прочел вслух дружеские строки. Потом молча протянул жене вынутый из конверта билет – ассигнацию в три фунта стерлингов.

Адрес отправителя на конверте – город Манчестер, 7…

В деловом центре Манчестера всегда оживленно. Над входом в солидное здание вывеска: «Бумагопрядильня Эрмен и Энгельс».

Внутри за высокой конторкой клерка работает молодой человек. Вот он кончил считать и четким почерком что-то записывает в книгу.

Подходит посетитель.

– Зарегистрируйте этот счет, мистер Энгельс.

Фридрих Энгельс – конторщик? Энгельс, всей душой ненавидящий торговлю, эту «собачью коммерцию», порвавший из-за нее с отцом, – вдруг на службе в торговой фирме?!

Такова единственная возможность помочь другу!

Тогда, в Лондоне, Энгельс долго думал, пытаясь найти выход. Письма из дома нашептывали: «Коммерция – вот где ты можешь получить постоянный заработок». Он долго гнал от себя эту мысль. Но круг замкнулся, поиски работы ничего не дали. Он вновь подумал о предложении отца… Возвратиться в его фирму – значит иметь жалованье. И он смог бы каждый месяц высылать деньги Карлу. Пусть их немного, но это постоянное подспорье!

Осторожно он намекает в письме домой о возможности возвращения «блудного сына» в лоно коммерции.

Ответ приходит незамедлительно: для Фридриха есть очень хорошее место в… Калькутте.

Уехать так далеко от Маркса? Быть оторванным от революционных дел? Ну нет, если он и поедет, то только в Манчестер.

Не сразу приходит второй ответ. Прочитав его, Энгельс медленно складывает листок, усмехается. Итак, отец согласен. Но условия жесткие: он будет зарабатывать не больше других конторщиков. Уж отец и его компаньон позаботятся, чтобы наследник фирмы занимался одной только коммерцией.

Теперь все зависит от него самого. Фридрих представил себе, что будут говорить противники коммунизма из эмигрантов:

– Энгельс – торгаш, Энгельс – коммерсант!

Никто не узнает истинных причин, толкнувших его на этот шаг.

В битве, которая называется классовой борьбой, каждый солдат революции должен быть готов пожертвовать всем ради спасения своего вождя. Ибо вождь поведет за собой миллионы пролетариев. Нет жертвы, которая казалась бы слишком большой для его спасения. И жертва ли это, если Энгельс иначе поступить не может?

В один из ноябрьских дней 1850 года, крепко пожав руку провожающему его Марксу, Энгельс сел в поезд, идущий в Манчестер.

Сколько ему понадобится пробыть там? Три года? Четыре? Что ж, он выдержит.

Так оказался он за конторкой служащего фирмы «Эрмен и Энгельс».

Утро. Сквозь туманную дымку мерцают огни уличных фонарей. Хлопают двери контор и лавок. Младшие клерки спешат занять места до прихода старшего приказчика.

По улице Манчестера торопливо шагает Энгельс. Никого из знакомых не видно. Значит, уже поздновато. Он прибавляет шаг. Вчера просидел над статьей о Китае до двух часов ночи. Сегодня трудно было встать. Если бы никуда не идти, остаться дома, сесть к столу и продолжить работу!

Но его ждет контора, будь она проклята со всеми ее сделками и доходами! Тоска подкатывает к горлу, и веселые глаза тускнеют.

Энгельс входит в контору. Старший приказчик уже на месте и, демонстративно взглянув на часы, холодно сообщает:

– Вчера после вашего ухода вам принесли письмо. Я велел положить его на конторку.

Так! Письмо от Карла. На конверте опять следы неумелых попыток вскрыть его. Фридрих бросает гневный взгляд на приказчика. Тот рассчитывает стать компаньоном фирмы и боится, что младший Энгельс помешает. А Фридриху просто необходимо «сделать карьеру». Что такое младший клерк? Это три фунта стерлингов в неделю. Прожить одному – нужно не менее полутора-двух фунтов. Что же останется для Маркса?

Со временем Фридрих возьмет на себя еще и деловую переписку с иностранными клиентами. В конторе, да и среди всех коммерсантов Манчестера никто не знает столько языков, сколько он. Его деловые предложения часто приносят фирме победу над конкурентами.

Не проходит и года, как Энгельс-отец – «Наконец-то ты взялся за ум!» – соглашается прибавить сыну еще пять фунтов в месяц. Постепенно Фридрих становится незаменимым. Старик уже мечтает передать ему руководство всей конторой.

Фридрих не протестует. Разве этот план не означает увеличения доходов?

…Летний вечер 1857 года. Душно. Во многих домах Манчестера распахнуты окна. Лишь в деловых кварталах они, как всегда, закрыты.

Закончив последнее письмо клиентам, Энгельс потягивается, оглядывает контору. О, уже все разошлись. Сколько сейчас времени? Девять вечера? Пора.

Через час дома он снова за письменным столом: дописывает начатую накануне статью. Уже давно так складывается его рабочий день. И, откровенно говоря, счастье в том, что он имеет вечернюю работу. Как-то от Карла пришло письмо, в котором он сообщал: Дана, редактор газеты «Нью-Йорк дейли трибюн», предлагает Марксу стать одним из корреспондентов в Европе. За статью обещает платить в среднем фунта два. Не бог весть какие деньги, но все же… Тем более что газета выступает против рабства на юге США.

Работа Карла над книгой в самом разгаре; ему нельзя отвлекаться. И они решили: первые статьи напишет Фридрих. Затем поделили темы на будущее. Все, что касается военных дел, Энгельс взял на себя. Ну, а статьи по финансовым вопросам, по внешней политике остались за Марксом.

Месяц за месяцем в определенные дни Фридрих стал отправлять в Лондон вместе с деньгами статьи для «Трибюн». Маркс правил рукописи и посылал в Нью-Йорк.

С тех пор «Нью-Йорк дейли трибюн» напечатала множество статей лондонского корреспондента доктора К. Маркса. Каждая третья из них написана Энгельсом. Но об этом никто не должен знать. Иначе разразится скандал: газета не станет публиковать статьи по военным вопросам, написанные «каким-то коммерсантом».

Ни разу редакторам, не говоря уже о читателях, не приходит на ум, что у статей, подписанных Марксом, два автора.

Энгельсу невероятно дороги вечерние часы. И не только потому, что он помогает другу. Это ведь еще и возможность подвести итоги революции, возможность готовить пролетариев к новым боям. Недаром его первые материалы для «Трибюн» посвящены урокам восстаний в Германии в 1848 – 1849 годах. Впоследствии они будут изданы как единая работа «Революция и контрреволюция в Германии».

Заработок в «Трибюн» все же непостоянен, да и гонорар невелик. К тому же все меньше в газете уделяется места материалам из Европы. Но редактору Дана нравятся статьи Маркса. Он не прочь взять его одним из авторов энциклопедии, которую решил выпускать.

Работа неинтересная. И все же, когда Карл сообщил о ней, Фридрих обрадовался. Само собой разумеется, и здесь он возьмет на себя часть разделов. Только черт побрал бы этого нью-йоркского дельца от журналистики: он устанавливает немыслимо короткие сроки! Но спорить не приходится: Дана может заказать статьи другим.

…Энгельс пытается стряхнуть усталость и сосредоточиться. Уже многие месяцы он ложится спать за полночь.

Болят глаза. Тусклый газовый свет заставляет напрягать зрение, низко склоняться над бумагой. Тупая боль в висках, какой-то шум в голове. Прилечь бы. Ненадолго… А статья? Если он не закончит ее сегодня и не отошлет утром, Маркс лишится двух фунтов… Нет, нет!

Старые служащие библиотеки Британского музея в Лондоне уже привыкли, что ровно в десять часов утра к открытию в любую погоду приходит коренастый человек в поношенном, но опрятном сюртуке – молодой немецкий ученый доктор Маркс. И уходит с последним звонком – в семь часов вечера.

Обычно служащие библиотеки легко определяют по названиям заказанных книг профессию читателя. Теперь они в недоумении. Маркса интересуют философские работы, история. Философ? Но зачем ему понадобились книги по геологии? И еще астрономия и право. И трактаты по математике и история техники…

Свыше полутора тысяч книг изучит он подробнейшим образом за эти годы. Выписки, чертежи, схемы, таблицы вносятся в специальные тетради. И он не может работать меньше. Все это необходимо для будущей книги.

Чтобы сделать, например, выводы о земельной ренте, нужно знать основы сельского хозяйства. Но как установить связь техники с развитием общества, если не знаешь ничего о производстве бумаги и машин, о судоходстве и железных дорогах? Значит, нужно познакомиться с этим, а заодно и с изготовлением часов и с текстильной промышленностью…

Где найти достоверные данные об отношении капиталистов к рабочим? После долгих поисков удалось разыскать «Синие книги» – официальные доклады специальных чиновников правительству. Эти книги заняли так много места в комнате, что в ней стало совсем тесно. А мысли и выводы после их чтения уложились всего на нескольких десятках страниц.

Сколько за этим мучительных сомнений, поисков новых доказательств своей правоты до тех пор, пока возникшая мысль либо будет отвергнута, либо станет бесспорной.

Иначе работать он не может: каждая строка, которую он позволит себе опубликовать, должна опираться только на факты и точные знания.

В Лондоне поздней ночью Маркс, утомившись, откинулся на спинку кресла. Тотчас вспомнил то, что беспокоило весь день: грустное письмо, полученное утром от Фридриха. Еще бы не загрустить: сидеть столько лет в Манчестере, занимаясь ненавистной коммерцией…

А он, Маркс, все еще не закончил книгу. Что это он теряет время? Маркс раскрыл одну из английских брошюр, лежавших на столе. Наткнулся на цитату из Фернандо Галиани. Любопытно! Нужно посмотреть Галиани в подлиннике, ведь переводчик мог не все понять, и его ошибка легко может увести по ложному следу.

За перегородкой, где спали дети, послышалось бормотание, затем кто-то из девочек явственно произнес по-французски:

– Благодарю вас, но не могу согласиться с вами…

И снова тихо.

Маркс улыбнулся: у Лауры отличное произношение! Даже во сне. Конечно, и он и Женни должны себе отказывать в самом необходимом, чтобы платить за уроки французского и итальянского для девочек. Немецкому их учит сама Женни. Зато, когда они вырастут, у них в руках будет оружие, очень нужное в жизненной борьбе.

Маркс вспомнил свои старые парижские тетради. В них высказывания английских экономистов, записанные им по-французски. Что же делать, тогда он не знал еще английского. Сейчас он говорит на английском так же, как на родном немецком или на французском. Читает на многих европейских языках. Древние языки знает еще с гимназии, это позволяет ему почти всегда добираться до первоисточников.

Когда же ему попадут книги из России, нужные для работы, он изучит и русский язык.

Дописав листок и сделав на полях пометку, Маркс потянулся за следующим листком и с досадой поморщился: чистой бумаги больше нет. Вот всегда так: только распишешься – и не хватает бумаги. А ночью где ее искать? Перебрал папки на столе – ничего. Вспомнил, что делал закладки из чистых листов к законченной части рукописи.

Он перелистывает ее, а глаза невольно задерживаются на отдельных строчках, оценивая их словно со стороны.

«…Пусть и на нашем острове прежде всего появится Робинзон. Как ни скромен он в своих привычках, он все же должен удовлетворять разнообразные потребности и потому должен выполнять разнородные полезные работы…»

«…Еще Дон-Кихот должен был жестоко расплатиться за свою ошибку…»

Мелькают имена Фауста, отца Горио, Шейлока.

Серьезнейший научный труд… и литературные герои? Он с удовольствием перечитывает эти строки. Совершенно безразлично, что по этому поводу скажут ученые мужи из Берлинского или какого-либо другого университета.

Эта книга написана не для научной славы, не для того, чтобы получить высокое ученое звание. Это прежде всего политическая книга в защиту рабочих. Нет, не общие призывы и фразы, а открытые Марксом законы экономического развития современного общества. И выводы, которые из этого открытия следуют, страшны для эксплуататоров.

Пишет он для рабочих, для революционеров. И говорить нужно о самых сложных вещах как можно яснее и проще. И тут на помощь приходит литература. Когда он пишет о силе денег, то предоставляет слово бессмертному Шекспиру:

…Тут золота довольно для того,
Чтоб сделать все чернейшее белейшим,
Все гнусное – прекрасным, всякий грех –
Правдивостью, все низкое – высоким,
Трусливого – отважным храбрецом.

Страница за страницей растет рукопись. Маркс начал работать над «Критикой политической экономии» почти сразу после приезда в Англию, а первый выпуск подготовил к печати только в январе 1860 года. В него вошло систематическое изложение разработанной им теории стоимости. Правда, за это время написано гораздо больше, чем вошло в первый выпуск. Но это все черновые наброски. Они пригодятся впоследствии.

Рядом с рукописью – тетради с тысячами выписок и множеством собственных замечаний. Какой огромный материал!

И приходит решение – создать специальную книгу. Первый выпуск войдет в нее как часть. Маркс перестраивает план рукописи, проводит дополнительные исследования. Все произведение он решает назвать «Капитал».

Энгельс знает об этом. В письмах к Карлу он поддерживает мысль о создании такой книги.

И Маркс не щадит себя, работает по девять и по двенадцать часов в день. Часто до утра горит лампа в его комнатке.

Если бы работать без помех, не отрываться…

Аресты

Маркс вошел в дом, прикрыл за собой дверь и взглянул в «глазок». На той стороне улицы в подворотне рядом с входом в винный погребок громоздились старые бочки. Среди них пристроился человек в потрепанном пальто. Сунул в рот коротенькую глиняную трубочку и уставился на двери дома напротив.

Маркс медленно поднялся к себе в комнату.

– Ты что так задумался, Карл? – поинтересовалась Женни.

Он подвел ее к окну и показал на шпика.

С шумом вошла Ленхен, достала из корзины сверток газет.

– Вот, на почте дали. Только прибыли.

Маркс поспешно стал просматривать их, как вдруг Женни, раскрыв берлинскую газету, воскликнула:

– Смотри, Карл! Аресты!

Газета извещала: на вокзале в Лейпциге полиция арестовала некоего подмастерья Нотъюнга, эмиссара главаря лондонских коммунистов Маркса. У него найдены документы, подтверждающие существование в Германии организации коммунистов. Расследование продолжается…

За крикливыми строчками газетных отчетов Маркс увидел ночной Кельн. Почти в одно время в разных концах города полицейские врываются в квартиры издателя Беккера, рабочего Резера, журналиста Бюргерса.

Сбились в углу домочадцы. Сброшены с кроватей одеяла. Летят с полок книги. «Манифест Коммунистической партии»? Переписка с Марксом?..

Над товарищами нависла смертельная опасность. Это мужественные люди: еще шли суды над участниками революции 1848 года, а в Кельне вновь возникли ячейки Союза коммунистов. И в маленькую квартирку на Дин-стрит из Германии стали поступать сообщения. Рабочие просили советов, им нужна была программа деятельности. Переписка росла. Организация крепла и расширялась. И вдруг провал с Нотъюнгом. Маркс вспомнил о шпике.

Так вот чем он обязан особому вниманию прусского посольства, устроившего эту слежку…

В первый июльский день 1851 года жители Манчестера изнемогали от жары.

Энгельс с досадой отбросил перо. Простое коммерческое письмо он писал почти полчаса! В конторе сегодня, как назло, полно посетителей, и старший приказчик Чарлз с каждой мелочью лезет к нему.

А из головы не выходит письмо Маркса: арестованы товарищи в Кельне. Энгельс нахмурился, он словно заново увидел конверты с письмами друга: стертые печати, явные следы вторичного заклеивания.

А краткое сообщение в «Дейли Ньюс»? В связи с открытием Лондонской всемирной промышленно-торговой выставки в Лондон прибывают начальник берлинской полиции Штибер и его сотрудники…

– Господин Энгельс, письмо готово?

– Минут через пять закончу…

Да, нужно обязательно встретиться с Карлом…

В субботу Энгельс вышел из поезда в Лондоне и на привокзальной площади втиснулся в омнибус. Карета проехала по центральным улицам мимо роскошных особняков, здания Оперы на Хэймаркет, «Реформ-клуба», мимо кофеен и таверн.

В одной из них в дальнем от стойки углу два посетителя беседовали по-немецки.

– Рейтер, мне нужны бумаги Дитца, и вы должны раздобыть их, – тихо и настойчиво говорил один.

Тот, кого называли Рейтером, так же тихо ответил:

– Господин Штибер, это бумаги союза Виллиха и Шаппера. А они же вышли из партии Маркса. Помните, я сообщил еще в прошлом году… Виллих и Шаппер настаивали на немедленном начале новой революции… Маркс и его приятель Энгельс выступили против них. Коммунисты, мол, не заговорщики. Их не интересует сейчас свержение нынешнего правительства. Да-да! Им-де важно уничтожить вообще власть богачей. А для этого-де нужно еще сначала подготовить рабочих, – Рейтер хихикнул. – У них там дело чуть не до дуэли дошло. На сторону Маркса встали остальные из «Новой Рейнской». Так что Виллих и Шаппер теперь совсем не коммунисты. У них своя партия…

– Это не меняет дела, – невозмутимо откликнулся Штибер. – Мне нужны документы от Дитца…

– Слушаюсь!

Полицейский советник осторожно стряхнул пепел с сигары. Что говорить, было бы неплохо получить бумаги из архива самого Маркса…

Штибер ушел, а Рейтер заказал виски и задумался…

На Дин-стрит в комнатке Маркса друзья пытались решить, как помочь товарищам.

Энгельс в сотый раз перечитывал сообщение «Франкфуртской газеты».

– Ты обратил внимание, Карл, на эти вопли: «Государственная измена!», «Попытка свержения конституции!»? Это не случайные аресты и не случайные провалы.

Маркс ходил по комнате, заложив руки за спину. Фред прав. У врагов специально организованная служба полиции, разветвленная сеть провокаторов и шпиков. Они очень сильны. Им помогают полицейские Парижа, Лондона, Брюсселя.

Коммунистов выслеживают, к ним подсылают провокаторов, их пытаются подкупить. И они не имеют права сидеть сложа руки.

Остаток сигары тлел у пальцев. Маркс затянулся и бросил окурок в пепельницу. Последняя сигара.

Во всяком случае, надо уже теперь попытаться установить, какое обвинение могут предъявить кельнцам. И наладить с ними связь. Достать для их семей деньги… Это, пожалуй, будет трудновато… Может, организовать сбор среди рабочих?

Через несколько дней после отъезда Фридриха, когда Маркс в восьмом часу вечера вернулся из библиотеки, Женни протянула мужу конверт.

– Это тебе, из Кельна…

Он сразу же увидел главное: «Даниэльс арестован… у него был обыск… уберите все письма… Из верного источника известно – в Англии тоже будут обыски…»

Письмо не подписано. Но почерк удивительно знаком. Да это же писал сам Даниэльс. Молодчина доктор! Не перепугался, не забыл о деле…

Возможно, у них действительно устроят обыск. Нельзя медлить ни секунды. Маркс присел к столу, набросал несколько строчек и направился к дверям.

– Куда ты, Карл?

– На почту. Я скоро вернусь, Женни.

Он торопился: нужно срочно предупредить Энгельса. Иначе полиция может опередить…

Кажется, он написал Фреду достаточно ясно: «…хорошо сделаешь, если менее важные письма сожжешь, а остальные, заключающие в себе какие-либо данные и тому подобное, поместишь в запечатанном пакете у Мери или у вашего приказчика…»

Дома Женни бросает в огонь одно за другим письма и черновики.

Маркс укладывает в пакет документы. А на столе неоконченная рукопись… Сегодня опять не удалось поработать вечером.

В камере следователя в Дрездене обросший бородой, похудевший Нотъюнг не успевает ответить на один вопрос, как на него сыплется град новых. Он стоит перед столом, за которым сидят полицейские чиновники.

– Ваш руководитель Маркс?

– Когда вы должны были поднять восстание?

– Ах, никакого восстания? Тогда почему у вас нашли «Коммунистический манифест»?

– Вы хотели убить короля? По приказу Маркса?

– Не отпирайтесь. Все равно Бюргерс и Резер признались в этом…

– Да, сломили Нотъюнга. – Энгельс свернул газету и забарабанил пальцами по столу.

Аресты продолжаются по всей Германии. Итак, нужно ждать процесса. Жаль, молодому Лесснеру не удалось бежать из тюрьмы.

Рабочий день закончился, и никого в конторе уже нет. Энгельс берет конверт из тех, в которых фирма ведет коммерческую переписку, и запечатывает в него письмо от Маркса. Оно предназначено адвокату Бермбаху, который сообщает им из Кельна о судьбе арестованных товарищей. Надписывает новый адрес:

«Луи Шульц, 2, Шильдергассе, Кельн».

Посмотрел на свет. Внутреннего адреса не видно. У письма солидный торговый вид. Ну вот, теперь на почту, а оттуда к чартистам…

…В жаркий день к вечеру тени особенно длинны. Три тени настойчиво ползут рядом с Энгельсом, то исчезая, то вновь появляясь. Это длится уже второй день. Тот, что идет по пятам, – типичный английский шпик. А двое на противоположной стороне улицы ничем не скроют своего прусского происхождения.

Энгельс идет не торопясь. Часто останавливается, чтобы поболтать с многочисленными знакомыми. Шпики нетерпеливо толкутся позади. Энгельс охотно принимает приглашение приятеля посмотреть его новую лошадь:

– Она специально куплена для охоты на лисиц, а ты такой знаток лошадей!

– Лошадь прекрасная, поздравляю. И сад у тебя чудесный. А куда выходит эта калитка? На соседнюю улицу? Превосходно. До свидания!

Итак, путь на почту свободен, и нужно действительно спешить, а то письмо не уйдет с первым пароходом. Но надо предупредить и Карла, чтобы важные документы он хранил вне дома. Опасность, пожалуй, усиливается. Вчера Веерт приехал из Лондона и рассказал, что воры днем проникли в квартиру Дитца. Вещи оказались нетронутыми. Они взломали лишь письменный стол и украли все документы, письма из архива Виллиха и Шаппера. Очень странные воры! В этом архиве имена и адреса многих людей…

В Лондоне Маркса привлекает сообщение «Кельнской газеты» о суде в Париже над неким Шервалем.

Маркс вытащил из груды бумаг на каминной полке папку со старыми газетными вырезками. Разыскал первые сообщения о парижском заговоре.

«Глава заговора Шерваль».

«Франк Шерваль – ирландец, коммунист. Связан с Лондонской ассоциацией коммунистов…»

«При задержании Шерваль оказал отчаянное сопротивление…»

Но кто этот Шерваль? И почему там, в Париже, и в Германии стараются связать его имя с Союзом коммунистов?

Об этом надо узнать у Бермбаха раньше, чем начнется процесс в Кельне.

«Правду, только правду…»

– Встать! Суд идет!

4 октября 1852 года в Кельне начался процесс над коммунистами.

Ввели обвиняемых. На скамью подсудимых прошли одиннадцать человек – рабочие, журналисты, врачи, ученые.

В креслах присяжных заседателей уселись крупные помещики, богатейшие предприниматели, банкиры, два высших прусских чиновника.

Бунтовщикам не удастся отвертеться. Это послужит добрым примером и для других стран, где еще недооценивают опасности коммунизма…

– Свидетель, господин советник прусской полиции Штибер, что вы можете рассказать суду?

Штибер энергично шагнул вперед от алтаря, где только что дал клятву говорить «правду, одну правду и только правду», и громко начал свои показания.

Летом прошлого года правительство направило его из Берлина в Лондон для охраны немцев – посетителей лондонской выставки – от жуликов и воров. Там случайно ему предложили купить документы из архива коммунистов, хранившиеся у некоего Дитца. Из них он узнал о подготовке в Париже немецко-французского заговора. Отправился в Париж, сообщил все французской полиции. Вместе с французским комиссаром арестовал главного вожака французских коммунистов Шерваля. При аресте тот пытался проглотить находившееся у него письмо.

– В тюрьме, обнаружив, что у меня есть все его письма в Лондон, Шерваль во всем сознался: он был принят в Союз коммунистов и в Париже, выполняя поручения союза, организовал заговор.

Зал замер. Вот оно, неопровержимое доказательство заговорщицких, террористических целей обвиняемых! Журналисты строчили, не поднимая голов.

20 октября Маркс в Лондоне читал в «Кельнской газете» сообщение об этом заседании Женни, Вольфу, Либкнехту, Имандту и Дронке.

Да, обвинение опровергнуть почти невозможно. Архив у Дитца действительно выкрали. Да, Шерваль был принят в союз, правда не Марксом, а Шаппером.

Он действительно руководил заговором в Париже. У Штибера на руках письма, которые Шерваль посылал Виллиху и Шапперу в Лондон с пометками. Но Виллих и Шаппер были раньше связаны с Марксом. И если французский суд признал Шерваля виновным, то какие основания сомневаться в виновности кельнских коммунистов?!

Маркс поглядел на товарищей и встал.

– Есть лишь одно обстоятельство, не известное Штиберу. Это то, что мы знаем больше, чем ему хотелось бы.

Он вышел из комнаты, принес несколько листков и рассказал их историю.

…Впервые услышав о Шервале, он начал искать людей, которым мог быть известен этот человек. Не нашел. Наконец узнал, что сведения о нем можно получить у французских эмигрантов.

Через несколько дней после разговора с французами Маркс отправился в один из лондонских фехтовальных залов. Звон рапир, отрывистые команды тренера-хозяина… А вон и Ремюза. Маркс направился к ожидавшему своей очереди французу-эмигранту. Тот предупредительно поднялся навстречу, и они отошли в сторону.

– Да, месье Маркс. Я получил ответ. – Он слегка понизил голос, продолжая говорить по-французски: – В парижской префектуре имеется дело о том заговоре. Там есть указание о некоем Шервале, называемом Франком, настоящее имя которого Кремер. Мне переслали изъятые из дела письма этого субъекта в прусское посольство в Париже.

В ответ на нетерпеливое движение Маркса Ремюза развел руками.

– Их привезли мне на несколько часов и тотчас увезли. Но если угодно, вот возьмите копии.

Маркс пробежал письма глазами. Они неопровержимо доказывали, что Жюльен Шерваль, он же Франк, на самом деле Йозеф Крамер, осужденный в свое время как фальшивомонетчик в городе Аахене, уже много лет служит платным агентом прусской полиции.

Маркс положил на стол копии писем, о которых только что рассказал.

– Ну, а теперь за работу. Нужно немедленно отправить все это защитникам в Кельн.

23 октября на очередном заседании суда защитники подсудимых просят разрешения задать несколько вопросов свидетелю Штиберу по поводу личности Шерваля. Председатель суда не возражает…

– Ура! Слушайте, слушайте! – При общей радости товарищей Маркс читал газетное сообщение: суд вынужден был признать, что в разоблачениях господина Штибера в связи обвиняемых с парижским заговором Шерваля «нет объективного состава преступления».

Энгельс в Манчестере так же нетерпеливо, как и товарищи в Лондоне, ждал результатов заседания суда.

Все эти дни он с Марксом переписывается ежедневно, через Энгельса Маркс пересылает материалы защитникам.

– Господин лейтенант, письмо из Англии. – Сортировщик писем на кельнском почтамте протянул полицейскому офицеру довольно объемистый пакет. Полицейский осмотрел его: «Кельн, Старый рынок, купцу Котесу». Почтовый штемпель: «Лондон, 14 октября 1852 г.».

Несколько привычных манипуляций – и пакет вскрыт. Семь страниц убористого текста… Ого! Указания о защите подсудимых коммунистов… Письмо лежит перед Штибером. Он разглядывает его со всех сторон. Что это за пометка на обратной стороне письма? Большая латинская буква «В». Котес – просто адрес. Но кто такой «В»? Кому должен Котес передать письмо?

В тот же день пораженные соседи на Старом рынке видят, как полицейские уводят из дома уважаемого господина Котеса.

– Я спрашиваю в последний раз, кто обозначен под буквой «В»? – полицейский следователь сверлит глазами купца.

Перепуганный обвинением в причастности к коммунистам, Котес сдается, и полиция арестовывает адвоката Бермбаха «за преступную переписку с Марксом».

Эти события заставляют быть еще осторожнее и изобретательнее.

После ареста Бермбаха Энгельс каждый вечер ходит в гости к знакомым англичанам из различных манчестерских фирм. Хозяева ухмыляются: раз человек не хочет получать письма на свой адрес, значит у него какая-то интрижка в Лондоне… Почему не помочь настоящему джентльмену?..

А Фридрих, очень довольный результатом своих визитов, сообщает Марксу:

«…Твое сегодняшнее письмо ко мне было вскрыто, так как не все четыре уголка конверта были хорошо запечатаны… Для очень важных и опасных вещей делай так, как я теперь делаю: отправляй пакет любого содержания, внутри которого вложено твое письмо, через посредство Пикфорда и Ko на мою квартиру… Но адреса пусть пишут непременно различными почерками, и пакеты должны относиться на почту не одним и тем же отправителем и не в одном и том же месте… Затем либо пришли мне таким путем надежный адрес в Лондоне, либо пусть кто-нибудь, чей хозяин не отличается подозрительностью, примет вымышленное имя… Сообщи мне, живет ли еще Лупус на Бродстрит, номер 4… и вообще, где живут наши надежные люди, дабы я мог менять адреса. Все эти средства, использованные попеременно, окажутся достаточно надежными. Кроме того, дабы не обращать на себя внимания, пиши мне прямо по почте безразличные письма, как это буду делать и я. Твой Ф.Э.».

Он достал из кармана специально приготовленную коммерческую печать. Ее нужно послать Марксу. Печать с гербом, которой тот пользуется, никуда не годится. Только на подозрения наводит. Приложив пачку конвертов, которые он заготовил по образцу коммерческих, Фридрих оделся и вышел на улицу. Часы на ратуше пробили полночь. Промозглый туман заставил поежиться. Энгельс поплотнее закутал горло шарфом и энергично зашагал на почту.

Туман висел и над Лондоном, вползал в подворотни, в оконные щели. Женни размяла онемевшие пальцы. Камин уже погас. Денег почти не осталось, и нужно сохранить остатки угля на завтра, когда встанут дети. Она озабоченно взглянула на мужа.

– Карл, накинь хоть мой платок, ведь простудишься.

– Да нет, Женни, мне совершенно не холодно…

Женни вздохнула, вспомнив, как утром, когда кончилась почтовая бумага, а у Ленхен не осталось ни пенни из расходных денег, Карл таким же веселым тоном, как сейчас, заявил, что он дня два все равно будет дома, так пусть заложат его сюртук…

Маркс, подперев голову, сидел в раздумье. Перед ним лежали последние номера «Кельнской газеты».

Разоблаченный Штибер вновь бросился в нападение. Нетрудно представить, как это происходило…

Штибер вновь дает клятву говорить «правду, только правду». Он торжественно заявляет, обращаясь к суду:

– Я хочу предъявить только что доставленную из Лондона подлинную книгу протоколов всех заседаний лондонского союза Маркса, – и поднимает руку с тетрадью, переплетенной в красный сафьян.

Вновь нужно распутывать по ниточкам полицейскую паутину. Пройдут недели поисков, раздумий, встреч с людьми, на первый взгляд совершенно непричастными к делу, пока Марксу удастся доказать: так называемая «Книга протоколов» – очередная полицейская фальшивка, сфабрикованная провокаторами в Лондоне. Они выслежены, установлены их адреса, фамилии, связь с прусским посольством.

Судя по сообщениям газет, «Книга протоколов» стала главной уликой против арестованных коммунистов.

– Нужно спешить. И аккуратно все упаковать. Мы подбросим жару господам судьям!

Сейчас в крохотных комнатках на Дин-стрит так же шумно и людно, как после первого провала обвинения 23 октября. И опять только что получены от Энгельса новые купеческие адреса и мнимые коммерческие письма.

По-прежнему у них целая канцелярия. Одни пишут, другие бегают по городу, выполняя поручения, третьи добывают деньги, чтобы писцы могли существовать и приводить доказательства неслыханного скандала.

В добавление ко всему страшно расшумелись трое неугомонных малышей, за что им будет нагоняй от отца… Женни выводит ребятишек и сдает их Ленхен.

Через несколько дней пришло известие: королевский суд не может принять во внимание «Книгу протоколов»… Семеро обвиняемых коммунистов приговорены к тюремному заключению от трех до шести лет. Четверо оправданы. И все же это победа!

Прошло несколько месяцев. В кабинет министра внутренних дел Пруссии вошел озабоченный начальник полиции.

– Новое донесение от лондонского агента, господин барон.

Он подает министру папку, на которой каллиграфическим почерком полицейского писаря выведено:

«Дело королевского полицейского управления в Берлине о литераторе докторе Карле Марксе, вожде коммунистов».

Министр раскрывает дело на последнем листе:

«23 ноября 1852 г.

Вчера вечером я был у Маркса и застал его за работой над составлением очень подробного резюме дебатов кельнского процесса: это своего рода критическое освещение процесса с юридической и политической точки зрения; само собой разумеется, что при этом сильно достается правительству и полиции… Вам известно его гениальное перо, и мне нечего говорить вам, что этот памфлет будет шедевром и привлечет к себе в сильной мере внимание масс».

Да, когда «королевский суд» вынес коммунистам обвинительный приговор, Маркс пишет страстный памфлет «Разоблачения о кельнском процессе коммунистов», а Энгельс посылает в нью-йоркскую «Трибюн» гневную статью «Процесс коммунистов в Кельне».

Почти два года с тех пор, как пришло известие о первых арестах в мае 1851 года, Маркс лишь урывками работал над «Капиталом». Только теперь он может снова посвятить книге все свое время.

Маркс гасит свет и подходит к окну. На противоположной стороне под мелким пронизывающим дождем, спрятав лицо в поднятый воротник, торчит полицейский агент. Усмехнувшись, Маркс зажигает лампу и садится за стол.

Мужество и верность

Работа над «Капиталом» опять задерживается, потому что снова и снова Маркс ищет постоянный заработок. Самое большее, что удается заработать литературным трудом, – 100 – 120 фунтов в год. Этого даже вместе с теми деньгами, которые присылает Энгельс, так мало, что порой семья неделями питается одним хлебом и картофелем.

Бывают дни, когда даже Маркс теряет равновесие. Женни и дети больны. Позвать доктора? Но чем заплатить за лекарства? На столе неотправленные письма: нет марок. Несколько дней он не читает газет – в доме нет ни пенни, да и не в чем выйти на улицу: последний сюртук в ломбарде. Надо прятаться от булочника, квартирной хозяйки, требующих уплаты долгов.

К тому же мысль о том, что Фридрих из года в год тратит свои блестящие способности на нелюбимое дело, давит, точно кошмар. Маркс страдает от унизительного положения, в котором находится.

Энгельс делает все, чтобы никто не узнал о его денежной помощи Марксу: «Наши личные дела никого не касаются».

Личные дела… Было немало горького за годы, проведенные Энгельсом в Манчестере. Но были и радости – мимолетные встречи с Карлом, совместное творчество, привязанность любимой женщины – Мери Бернс, ставшей его женой.

…Тридцатилетним молодым человеком приехал Фридрих Энгельс в Манчестер, чтоб занять место конторщика фирмы «Эрмен и Энгельс». И почти пятидесятилетним коммерсантом, совладельцем крупной фирмы, он, наконец, получил известие, которого долгие годы ждал с неистощимым терпением:

«Итак, этот том готов. Только тебе обязан я тем, что это оказалось возможным! Без твоего самопожертвования для меня я ни за что не смог бы проделать всю огромную работу для трех томов. Обнимаю тебя, полный благодарности!.. Привет, мой дорогой, верный друг!

Твой К. Маркс

16 августа 1867 года».

Значит, закончена корректура последнего листа первого тома «Капитала» – этого «самого страшного снаряда, который когда-либо был пущен в голову буржуа».

Значит, можно выйти из фирмы: литературных заработков Маркса и тех денег, которые причитаются Энгельсу как совладельцу бумагопрядильни, хватит, чтобы остаток лет им провести вместе, не разлучаясь. Но проходит еще почти два года. 1 июля 1869 года утром Энгельс распахнул дверь, огляделся и с торжеством воскликнул:

– В последний раз!

В последний раз он идет в контору, чтобы навсегда покончить с коммерцией. Несколько часов спустя он подходит к домику, где его ждет за празднично накрытым столом Мери.

Глядя на его счастливое, помолодевшее лицо, она протягивает бокал с шампанским:

– За первый день свободы!

И улыбается сквозь слезы.

Девятнадцать лет в ненавистной роли!

«Я ничего так страстно не жажду, как освобождения от этой собачьей коммерции» – это признание вырывается у Фридриха в письме, посланном другу после окончания «Капитала».

Знал ли это Маркс, понимал ли? Да, и как никто другой! Но имеет ли право человек отказаться от помощи друга, если только она дает возможность довести до конца начатое обоими дело? Недаром однажды Маркс написал одному из своих корреспондентов:

«Итак, почему же я вам не отвечал? Потому что я все время находился на краю могилы. Я должен был поэтому использовать каждый момент, когда я бывал в состоянии работать, чтобы закончить свое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью… Я смеюсь над так называемыми практичными людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы подох, не закончив своей книги, хотя бы только в рукописи».

Во имя этой цели каждый из двух мужественных и благородных людей делал все, что в его силах. Никогда у Фридриха Энгельса не возникала мысль: а не несет ли он груз больший, чем Карл? Наоборот, он был искренне убежден, что ему легче, чем другу.

Что это? Жертва? Нет, это подвиг…

…1861 год. Язычки пламени перебегают по кускам угля, подбираясь к каминной решетке. У камина обычные манчестерские гости Энгельса. Среди них старый товарищ по «Новой Рейнской» Вильгельм Вольф, профессор химии Шорлеммер.

Разговор идет о Марксе. Профессор, потирая пенсне, слегка наклоняется к Вольфу:

– Как можно замалчивать такие труды! Непонятно! Я, например, считаю Маркса очень способным человеком, выдающимся ученым.

– Способный человек? – Энгельс поворачивается к Шорлеммеру. – Он гений. А мы в лучшем случае – таланты.

Вольф задумчиво кивает. Он вполне согласен с этим излюбленным утверждением Фридриха. Тот пылко продолжает:

– Маркс настолько превосходит всех нас своей фантастической эрудицией, что если кто-то и рискнет критиковать его открытия, то, право, только обожжется.

Тем временем в Лондоне Маркс нетерпеливо вскрывает письмо из Манчестера. Женни, улыбаясь, наблюдает за ним.

О, Женни знает причину волнения: недавно Карл послал Энгельсу рукопись первого выпуска «К критике политической экономии» и теперь ждет отзыва от друга.

Правда, работой уже восторгались другие весьма даровитые люди. Но разве можно сравнивать их с Фридрихом? Кто лучше понимает замыслы Маркса, ход его мыслей? Кто, как не Энгельс, дает ему нужные разъяснения и советы?

«Мне никогда не было ясно… в чем выражается вмешательство движущей силы прядильщика, помимо силы пара? Был бы рад, если бы ты мне это разъяснил», – пишет Маркс.

Ну, это понятно. Энгельс занимается коммерцией, и ему такие вопросы близки. Однако в письме, которое он нашел у себя на столе, вернувшись однажды вечером из конторы, есть и вопрос Маркса, весьма далекий от коммерции:

«Напиши мне, пожалуйста, немедленно, что ты думаешь о действиях (военных) в Виргинии?.. В опасности ли еще Вашингтон?»

Энгельс подходит к стене, где висит карта Северной Америки. Она утыкана флажками, расчерчена цветными карандашами – настоящая карта военачальника. Взяв свежие газеты, он просматривает последние сообщения, переставляет флажки, потом внимательно вглядывается в карту. Искривленная, обрывистая линия условных значков оживает… В дремучих лесах вдоль Миссисипи, в техасских прериях он видит тысячи вооруженных людей. Они движутся навстречу друг другу, поднимая пыль проселочных дорог. Идет 1861 год, разгорается гражданская война между Севером и Югом Америки, между рабовладельцами-плантаторами и теми, кому рабство ненавистно или невыгодно.

Да, вопрос непростой. Военные обозреватели газет высказывают самые противоречивые мнения. Прежде чем сесть за ответ, Энгельс долго размышляет у карты, просматривает свои старые статьи в «Трибюн» и в европейских газетах…

И все же, получив от Энгельса ответ на свой вопрос о войне в Штатах, Маркс не удовлетворен. На этот раз Фред не прав. Нет, далеко не все кончено. Северяне еще начнут вести войну всерьез и прибегнут к революционным средствам. Один полк, составленный из негров, окажет «чудодейственное влияние» на нервы южан.

Он берется за перо, чтобы высказать другу свои возражения. Таков их обычай.

…Двойной стук в дверь квартиры Марксов возвещает о приходе почтальона. Последнее письмо из Манчестера было от 1 августа, а сегодня уже 8 августа. Маркс углубился в чтение.

Так: вексель может быть выдан на Боркгейма… Вольф вернулся. Завязаны отношения с немецкой военной газетой… А где ответ на его соображения о ренте? Ага…

Взгляд Маркса становится сосредоточенным. Он снова перечитывает последние строки письма: «Мне далеко еще не ясно существование „абсолютной ренты“ – это ты еще должен доказать. Твой Ф.Э.».

Задумавшись, Маркс шагает по комнате.

Итак, Фред сомневается. Маркс порывисто подходит к одному из книжных шкафов. Берет книгу, вторую. Перелистывает записи. Пожалуй, для Фреда ссылки эти малоубедительны. Где бы еще посмотреть?

Скрипит, отворяясь, дверь. На пороге – высокий смуглый юноша.

– Можно?

– Входите, Поль, входите. Только не смогу сейчас с вами поговорить, очень занят. Может, пройдете к дочерям? Лауры, правда, еще нет. Ну ладно, посидите пока на диване.

Поль Лафарг берет книгу, но она остается раскрытой на первой странице: он наблюдает, как Маркс работает. Наконец тот еще раз критически просматривает собранное и, видимо удовлетворившись, поворачивается к юноше-креолу.

– Понимаете, Энгельс подверг сомнению одно из моих положений. Пришлось искать более веские доводы.

– Неужели все это, чтобы убедить одного Энгельса?

– Вы не знаете Энгельса. Его не так-то легко убедить!

Он не объясняет, почему это так важно – убедить Фреда. Ему кажется, что это само собою разумеется.

– Мистер Норгет, мне нужна русская книга «Слово о полку Игореве».

– К сожалению, господин Маркс, я не сумею помочь. Вряд ли вы ее найдете где-нибудь в Лондоне. Это редкая, очень редкая книга.

– Жаль. Всего хорошего! – Маркс выходит из книжного склада «Норгет и Вильямс».

Куда теперь? Поискать у знакомых букинистов? Быстрым шагом он идет на окраину города. Однако книги нет и там. Как же быть?

Поиски отнимают много времени. Но Фридриху нужно «Слово» для его работы о славянах… Маркс вновь обходит книжные лавки, копается в ларьках у букинистов.

Через неделю Энгельс с удовольствием обнаруживает в очередной посылке с книгами, присланной из Лондона, «Слово о полку Игореве». Изученная книга занимает свое место в его кабинете рядом со множеством других изданий на разных языках и на самые различные темы.

– Бог мой, мистер Энгельс! Уж не собираетесь ли вы стать маршалом королевских войск? – Гость, местный коммерсант, изумленно разглядывает его библиотеку.

– Ну где мне, – усмехается хозяин. – Я уж лучше буду капитаном коммерции.

– О, это остроумно. Но в самом деле, у вас столько книг на военные темы. К чему вам эти уставы, этот Клаузевиц?

– Коллекционирую, сэр…

Только Маркс знает, с какой страстью друг изучает военное искусство, в котором он видит свое истинное призвание. Но где он может проявить его? Разве что в анонимных статьях…

Оставшись один, Энгельс подходит к карте. В Европе снова идут сражения. Французские войска в Италии. Но он-то отлично видит истинные намерения императора Франции Наполеона III – подготовить в боях на реке По будущий удар на Рейне. Кайзеровским генералам это и в голову не приходит. Да, опасность нужно раскрыть. Ведь победа императора Франции еще более отдалит новую революцию в Германии, ее объединение. Но как напечатать такую статью?

– Превосходно! – Возбужденный Маркс стремительно ходит по комнате из угла в угол. Вопросительный взгляд Женни заставляет его остановиться. Ах, Женни еще ничего не знает. – Понимаешь, Фридриху пришла на ум совершенно блестящая мысль. Он хочет написать брошюру об истинных планах Наполеона III на реке По. У Фреда это великолепно должно получиться!

– Не сомневаюсь. Но кто согласится издать брошюру, написанную Энгельсом?

– Все обдумано. Я напишу Фердинанду Лассалю в Берлин. Вряд ли он откажет мне в просьбе напечатать брошюру в Германии у одного из своих приятелей. Надо обязательно поддержать желание Фреда написать ее.

«Дорогой Энгельс!

„По и Рейн“ – это превосходная мысль, которую надо сейчас же привести в исполнение. Ты должен немедленно взяться за дело, так как время тут – все».

Чтобы брошюру не запретили, Маркс предлагает следующий план. Пусть сначала памфлет выйдет анонимно. Публика решит, что он написан каким-нибудь крупным стратегом-генералом. А потом можно будет объявить, кто автор. Представив себе, какое впечатление это произведет на генералов, Маркс хохочет.

Письмо отправлено, но Маркса охватывает беспокойство. Пожалуй, он не добавил главного: Энгельс должен быть целиком свободен, все статьи для «Трибюн» Маркс будет писать сам. В этот же день вдогонку идет второе письмо в Манчестер.

«Времени терять нельзя… Поэтому, пока эта вещь не будет окончена, я считаю тебя совершенно свободным от работы в „Трибюн“».

Не проходит и двух недель, как от Энгельса прибывает довольно пухлая рукопись. Чтение ее доставляет Марксу истинную радость.

– Удивительно умно! Прекрасно изложена политическая сторона вопроса. А это ведь было чертовски трудно!

Он вычеркивает фразу, которая, как ему кажется, несколько ослабляет впечатление. Затем укладывает страницы в конверт, на котором надписывает:

«Ф. Лассаль, 131, Потсдамский проспект, Берлин».

Остальные листы кладет в другой конверт. Немного подумав, зовет Женни, и та выводит адрес:

«Берлин… Людмиле Ассинг».

– Отправитель?

– Отправителем пусть будет Пфендер.

Теперь полиция, которая регулярно вскрывает их переписку, может обнюхивать эти письма сколько угодно.

Уже поздно. В домах и на улицах давно зажглись огни. Маркс одевается и, положив конверты во внутренний карман сюртука, выходит из дому. Рукопись должна уйти из Лондона сегодня же.

Через несколько недель памфлет «По и Рейн» вышел в свет. Успех брошюры – это триумф коммунистов. Сказать во всеуслышание, что автор ее – Фридрих Энгельс, Марксу особенно приятно. Он пишет об этом в одну из лондонских газет.

Интересы общего дела определяют каждый шаг, и совместная работа воспринимается как само собой разумеющееся. Возможно, один сделал больше, другой меньше. Какое это имеет значение?

«Святое семейство» – первая книга, написанная в соавторстве, вышла еще в 1845 году. Из 21,5 печатного листа 20 принадлежат Марксу и лишь полтора-два листа написаны Энгельсом. Между тем на титульном листе проставлены имена двух авторов: «К. Маркс, Ф. Энгельс».

Может быть, Энгельс претендовал на авторство и Маркс вынужден был согласиться? Может быть, об этом можно найти что-нибудь в их личной переписке? На последнем листке одного из первых писем, отосланных Марксу в Париж, юный Энгельс когда-то негодовал:

«Как видно из объяснения, ты мое имя поставил первым. Почему? Я ведь почти ничего не написал, и твой стиль все узнают».

Пройдет 34 года, и в газете германских социал-демократов «Форвертс» появится серия статей, разоблачающих некого Дюринга. Автор статей – Энгельс.

Маркс считает, что эти статьи следовало бы издать отдельной книгой – настолько ярко и доступно излагают они теорию научного социализма.

Рукопись книги готова к печати. Но по заведенному обычаю прежде ее должен одобрить друг. Текст будущей книги Энгельса лежит перед Марксом. Он задумчиво перелистывает его. Потом еще раз перечитывает оглавление и на чистом листе бумаги выводит своим характерным почерком: «Глава десятая».

Откройте книгу Энгельса «Анти-Дюринг», и в предисловии вы прочтете слова автора: «Замечу мимоходом, что так как излагаемое в настоящей книге мировоззрение в значительной своей части было обосновано и развито Марксом и только в самой незначительной части мной, то само собой разумелось, что это мое сочинение не могло появиться без его ведома. Я прочел ему всю рукопись перед тем, как отдать ее в печать, а 10-я глава отдела, трактующая о политической экономии („Из критической истории“), написана Марксом, и только по внешним соображениям мне пришлось, к сожалению, несколько сократить ее. Таков уж был издавна наш обычай: помогать друг другу в специальных областях».

Таков уж был их обычай!

Любящие души

…Не очень-то привычно звучат эти слова в применении к суровым революционерам, от которых жизнь и борьба часто требовали совсем иных качеств. Это Ленин так сказал об Энгельсе: «Он имел глубоко любящую душу…»

Любящие души… Может, нам никогда по-настоящему и не понять бы, что таят за собой эти два коротких слова, если бы не переписка друзей.

«Лондон… К. Марксу от Ф. Энгельса». «Манчестер… Ф. Энгельсу от К. Маркса». Двадцать лет письма с такими адресами следовали одно за другим. Их больше полутора тысяч.

Двадцать лет эти письма были почти единственным способом общения. Они – плод раздумий, и радости, и страдания.

Письма эти можно читать не отрываясь, ибо из-за строк, написанных мелким, неразборчивым почерком Маркса или четким, каллиграфическим – Энгельса, встают солдаты революции.

От даты к дате видно, в каких трудных поисках, в какой титанической борьбе создавалось и развивалось учение, называемое научным социализмом.

Письма иногда гневно, но чаще иронически рассказывают о подлостях противников, о провокациях и клевете.

И в каждом письме – личные заботы, трогательная привязанность и нежность.

…Взяв у Ленхен письмо, Маркс читает его сначала про себя. Забывшись, начинает говорить вслух:

– Ну, Фред, дело обстоит не совсем так…

– Вот в этом ты, пожалуй, прав!..

Несколько слов Фридриха об охоте, в которой он участвовал, заставляют Маркса нахмуриться. Он живо представил тот воскресный день.

Недалеко от Манчестера по полю карьером несутся всадники, преследуя мелькающую впереди лису. Это охотятся по приглашению одного из местных помещиков манчестерские фабриканты. Первое препятствие – и вперед вырывается всадник на поджаром красивом коне. Вот еще препятствие, еще… Лиса уже близко, но дорогу преграждает высокая изгородь. На всем скаку преследователи сворачивают в сторону.

И только один из них, прижавшись к шее коня, оказывается на другой стороне. Лиса, считавшая себя в безопасности, пытается скрыться, но поздно…

Тем же вечером, слегка иронизируя над собой, но и не скрывая удовлетворения, Энгельс расскажет об охоте в очередном письме другу.

– Знаешь, Женни, я боюсь, как бы не случилось какое-нибудь несчастье с Фредом. Надо ему написать…

«Поздравляю тебя с твоими наездническими подвигами. Не делай слишком опасных скачков, так как вскоре представятся более важные поводы рисковать головою. Ты, по-видимому, чересчур увлекаешься ездой на этой скаковой лошади…»

Мучительную тревогу вызывает у Маркса осторожное сообщение Энгельса о том, что он заболел.

В 1857 году дала себя знать та жизнь, которую Энгельс вынужден вести, жизнь удачливого коммерсанта и активного коммунистического пропагандиста.

Маркс требует, чтобы друг немедленно сообщил ему симптомы болезни и заключение врачей. Через некоторое время он появляется у известных лондонских врачей:

– Нет, в данную минуту речь не обо мне. Но не могли бы вы, доктор, посоветовать, как помочь другому больному?..

Он рассказывает все, что знает о болезни Энгельса. Ответы врачей его не удовлетворяют. И в течение нескольких дней Маркс читает в библиотеке Британского музея новейшие медицинские сочинения, справочники для врачей, фармацевтические учебники на всех известных ему языках.

Наконец удается найти наиболее целебное, по его мнению, средство против болезни Энгельса, и он пишет об этом.

Чтобы Фридрих не беспокоился об очередной статье для «Трибюн», Маркс хочет отвлечь внимание издателя, хотя, по совести говоря, пока не знает, как это сделать. Энгельс же, бросив все, должен немедленно ехать к морю.

«Если в этот решающий момент ты поступишь по-ребячески – прости мне это выражение – и снова запрешься в конторе, появятся новые рецидивы… Было бы непростительно с твоей стороны продолжать настаивать на своем».

Сам Маркс испытывает сильнейшие приступы физического недомогания. Работа над рукописями по ночам, нужда, страдания сломили его могучий организм. В 60-х годах у него развилась болезнь печени, временами перестает работать правая рука, карбункулы вызывают невыносимые боли…

И все же он продолжает работать. Его выдержка изумляет окружающих. Они настойчиво, но безрезультатно советуют ему отдохнуть.

– Доктор, что вы скажете по поводу лечения человека, больного карбункулезом? Что нужно, чтобы радикально излечить его?

Теперь уж Энгельс консультируется с известнейшими манчестерскими врачами. Он пересылает в Лондон рецепты, требует, чтобы Маркс приехал в Манчестер отдохнуть, уговаривает его всерьез подумать о себе. Ведь если все останется по-прежнему, болезнь будет прогрессировать!

«Что тогда будет с твоей книгой и с твоей семьей? – пишет Энгельс. – Ты знаешь, что я готов сделать все возможное, и в данном экстренном случае даже больше, чем я имел бы право рискнуть при других обстоятельствах. Но будь же и ты благоразумен и сделай мне и твоей семье единственное одолжение – позволь себя лечить. Что будет со всем движением, если с тобой что-нибудь случится? А если ты так будешь вести себя, ты неизбежно доведешь до этого. В самом деле, у меня нет покоя ни днем, ни ночью, пока я не выцарапаю тебя из этой истории, и каждый день, когда я от тебя ничего не получаю, я беспокоюсь и думаю, что тебе опять хуже».

Настойчивость двух самых близких людей – жены и друга – заставляет Маркса на время несколько упорядочить свой рабочий день и начать лечиться.

…У Женни был один проверенный способ заставить мужа отдохнуть. Она знала, что стоит только детям зайти к нему в комнату, немедленно начнется шумная и веселая возня.

А уж воскресенья старшие дочери – Женни и Лаура – ждали с понедельника. И начинался этот долгожданный день обычно с разведки. Если по коридору идти на цыпочках и дверь в его комнату не заскрипит…

Ну вот! Так и есть. Отец уже за столом и пишет… Раздается воинственный вопль:

– Пишет! Опять пишешь?!

– Пишу.

– Сдаешься?

– Сдаюсь.

– Ну пошли!

И они шли к Хемпстедским лугам, которые только маме казались мирным местом. На самом же деле там за каждым холмом, за каждым кустом их ждал или вражеский разведчик, или страшный зверь, от которого нужно спасти людей. И тогда, вскочив на коня, следует мчаться вслед.

Кто не успевал вскочить на плечи к отцу, скакал на хворостинке.

Домой возвращались усталые. Ноги, так бодро и весело бегавшие по лугам, на обратном пути становятся непослушными. Тяжелые, вялые, еле-еле передвигаются… А до дому еще целая миля… И тут раздается голос отца:

– Итак, в тот раз наш Ганс Рекле…

Ноги, словно по волшебству, переставали капризничать. Маркс рассказывал незаконченную в прошлое воскресенье историю Ганса Рекле.

Удивительная это была история!

Ганс Рекле – владелец игрушечной лавки. Кого только в ней не было – деревянные куклы, великаны и карлики, короли и королевы, рабочие и хозяева, животные и птицы. В маленькой лавке умещались еще столы и стулья, разные ящики и даже экипажи. Потому что Ганс Рекле был волшебником. И лавка его была волшебная. Но Ганс никак не мог расплатиться с долгами. Даже волшебникам это не всегда удается! То у него требовал долги булочник, то мясник. Ганс очень любил обитателей своей лавки. Но чтобы расплатиться, вынужден был их продавать хитрецу и жулику – дьяволу.

Но игрушки-то были волшебные! Поэтому после самых необычайных приключений, иногда очень страшных, а чаще веселых, они всегда возвращались в лавку к своему доброму другу Гансу…

Дети знали, что папа сам придумывает похождения веселого Ганса Рекле. А уж если он начинает придумывать, то прошагаешь хоть три мили и не заметишь…

Обед съеден. Можно выйти из-за стола? Спасибо! Дети ставят на место стулья, поспешно относят на кухонный стол посуду. Как будто все…

Женни и Лаура бросаются в комнату отца. Мгновение – и они, поджав ноги, сидят с ним рядом на старом, скрипучем диване. О чем пойдет разговор? Да мало ли о чем… Летние сумерки незаметно вползают в комнату, а самые задушевные разговоры бывают, как известно, в сумерки…

А потом снова начинались игры. Конечно, в маленьких комнатках негде по-настоящему разыграться. Но отец находил выход: в руках его появляются бумага и ножницы. Аккуратными квадратиками нарезает он бумагу. Потом начинает складывать ее. Один раз. Потом еще… еще… Кораблики! Ура! Но море? Где взять море?

– Как где? – удивляется отец. – А большой таз на кухне…

– Мама, можно нам взять таз?

Мама смеется:

– Можно, если вы примете в игру и меня.

Таз установлен на табурете. Его наполняют водой почти до краев. Один за другим Маркс отправляет в плавание кораблики. Затем их разделяют на эскадры. Одна эскадра – это те, кто за справедливость, на другой – их враги. На море начинается волнение. Корабли вступают в бой. Вдруг от снаряда, ловко пущенного Марксом, вспыхивает огонь на одном корабле. Затем на втором, третьем… Корабли противника при всеобщем восторге идут на дно…

Который уже час? Девять? Все. На сегодня игры закончены… Спустя немного времени Женни и Лаура крепко спят. Завтра им в школу. Завтра у них снова трудовой день.

Трудовой день? Улыбка исчезла с лица Маркса. Завтра его дети, пусть не очень сытые, направятся в школу. А сколько в мире десятилетних мальчишек и девчонок пойдут по другой дороге? Он видел этих детей на фабриках Англии.

Разве можно забыть то, что рассказывал о себе, например, девятилетний Вильям Вуд? Начал он работать, когда ему не исполнилось и восьми. Он носил товар. Вильям должен был являться на работу, когда школьники еще спят – в шесть часов утра. А кончать? Тоже когда они спят – в девять часов вечера…

Джонни Ляйтборну было тринадцать лет. Как он говорил?.. «В прошлую зиму мы работали до девяти вечера, а позапрошлую до десяти. Прошлой зимой я кричал почти каждый вечер, так болели ноги. На них появились язвы…»

Был записан у Маркса и рассказ отца одного из таких ребят – лондонского рабочего Джорджа Эспдена:

– Когда моему мальчугану было семь лет, я ежедневно носил его туда и обратно на спине по снегу, и он работал обыкновенно по шестнадцать часов!.. Часто я становился на колени, чтобы накормить его, пока он стоял у машины, так как ему нельзя было ни уйти от нее, ни остановить ее.

Об этом Маркс тоже рассказал в своей знаменитой книге «Капитал».

При всех невзгодах, которые выпали на долю Марксов, самые неизгладимые раны наносила им смерть детей. В 1850 году умер Генрих, в 1855 году не стало «полковника Муша» – восьмилетнего умницы Эдгара, на которого и Маркс и Женни возлагали столько надежд.

В ту ночь Маркс стал седым.

Охваченный горем, не находя забвения даже в работе, он поверяет свою тоску другу:

«Нельзя выразить, как не хватает нам этого ребенка на каждом шагу. Я перенес уже много несчастий, но только теперь я знаю, что такое настоящее несчастье… При всех ужасных муках, пережитых за эти дни, меня всегда поддерживала мысль о тебе и твоей дружбе и надежда, что мы вдвоем сможем еще сделать на свете что-либо разумное».

Энгельс в Манчестере. Ему нельзя отлучиться ни на один день. И в письмах он находит самые нужные слова, подобно тем, какие находил в долгие дни болезни Муша. Он зовет к себе Карла и Женни. Если они будут с ним, Карл, может быть, легче перенесет свое горе, тоску, тревогу за Женни.

Кто, кроме Энгельса, знал в то время всю глубину страданий Маркса? Многие даже среди приверженцев рисовали его суровым аскетом, в котором вражда к угнетателям убила все человеческое. А уж о врагах и говорить нечего. В листовке, выпущенной ими в 1866 году, есть фраза:

«Если бы Маркс имел столько же сердца, сколько ума, столько же любви, сколько ненависти!»

Маркс даже не пытался спорить. Лишь однажды заметил иронически в адрес одного из таких «критиков»:

– Техов много хлопочет по поводу моего «сердца». Я великодушно отказываюсь следовать за ним в эту область. «Не будем говорить о нравственности», как сказала парижская гризетка, когда ее друг начал рассуждать о политике.

Но только близкие – жена, дети, Энгельс, немногие товарищи – знали любящее сердце Маркса, его самоотверженность и нежность.

На письменном столе мыслителя-революционера две фотографии – Женни и Энгельса. Тут же записка Энгельса, она начинается словами: «Мой дорогой Мавр…»

– Пойдем сегодня к Генералу? – спрашивает Маркс жену.

«Мавр»… «Генерал»… Каждому, кто знал их в интимном, домашнем кругу, было известно, что Маркса никогда не называли там по имени. Только Мавром, а Энгельса – Генералом. Если бы Фридрих назвал друга иначе, тот решил бы, что между ними произошло недоразумение и его следует уладить.

А дружба таит в себе не так уж мало причин для подобных недоразумений.

С тех пор, например, как Вильгельм Вольф («Лупус»), слегка повздорив с Марксом, уехал в Манчестер, Фридрих часто упоминал о том, что он провел время с Лупусом. Сообщения эти вызывают у Карла чувство раздражения и обиды. Очередное его письмо в Манчестер короче, чем всегда, тон суше, а концовка необычна:

«Когда я – на сей раз по твоей инициативе – в своем прошлом письме коснулся забавной истории с заявлением „известного д-ра Дронке“, я сразу так и подумал, что ближайшим последствием этого будет то, что на некоторое время (от одной до двух недель) ты перестанешь писать мне личные письма, пока история не зарастет травой. По крайней мере это теперь твоя обычная метода, которую ты проводишь с удивительной последовательностью с тех пор, как господин Лупус поселился в Манчестере… Для того, чтобы не сводить наших писем к чисто телеграфному стилю, будет лучше, если мы оба на будущее время совершенно воздержимся от всяких намеков на твоих тамошних друзей и протеже.

Привет. Твой К.М.»

Энгельс, прочитав письмо, грустно качает головой. Что здесь ответишь? Выяснять отношения? Доказывать с принципиальных позиций, что друг не прав? Нет, надо подождать. Пусть остынет.

Через два дня ранним утром по дороге на работу Энгельс услышал из окна голос почтмейстера:

– Вам с вечера письмо из Лондона.

Пристроившись поудобнее на солнце в скверике, Энгельс вскрыл конверт и, прочитав первые строки, засмеялся:

«Дорогой Фредерик!

Ты понимаешь ведь, что у каждого бывают плохие минуты и „ничто человеческое“ (не чуждо) и т.д.

…К некоторой ревности с моей стороны ты ведь уже привык, и по существу меня злит то, что мы теперь не можем вместе жить, вместе работать, вместе смеяться».

Улыбка исчезает. Энгельс ссутулился и сник. Скорей бы выбраться в Лондон…

При всей их стойкости для обоих разлука мучительна, и каждая возможность встретиться доставляет огромную радость.

– Генерал приедет! Женни, Ленхен, девочки – слышите?!

Маркс, сияя, торжественно читает приписку Энгельса о том, что, возможно, ему удастся побывать на рождественских праздниках в Лондоне.

Дети пляшут от радости. Женни и Ленхен с удовольствием обсуждают, как устроить Энгельса, чтобы ему было удобнее.

В доме начинается подготовка к предстоящему торжеству. Девочки отмечают на листке календаря оставшиеся дни и сетуют, что их еще чересчур много. А их отец в день приезда друга с утра не может работать, хотя давно уже известно, что поезд из Манчестера придет вечером.

Минуты тянутся нестерпимо долго. Зато, встретившись, Карл и Фридрих теряют счет времени…

Когда, наконец, появилась возможность бросить коммерцию, Энгельс сразу переезжает в Лондон. Здесь в 1870 году он снимает квартиру в десяти минутах ходьбы от Марксов.

Теперь Энгельс ежедневно появляется в доме № 1 на Мейтленд-парк-род.

Товарищи

На Лейстер-стрит у Сент-Мартинс-Хола 28 сентября 1864 года толпа. Здоровенные, затянутые в мундиры лондонские полицейские, заложив за спину руки с дубинками, расположились неподалеку от дверей здания.

Господин с модно взбитым хохолком указал стеком в сторону зала:

– Полисмен! Что за столпотворение?

– Митинг, сэр.

– Чей?

– Рабочих…

В зале, набитом до отказа, несколько сот человек слушают пылкую речь оратора:

– Братья и друзья! Рабочие всех стран! Мы должны объединиться, чтобы поставить преграду пагубной системе, которая делит человечество на два класса – на голодных тружеников и упитанных мандаринов. Спасем же себя с помощью солидарности!

На высоком помосте организаторы митинга – сапожник Оджер, столяр Кремер, адъютант Гарибальди Турн-Таксис, парижский рабочий Толен, немецкий коммунист Эккариус. Здесь же и Карл Маркс. Он внимательно вслушивается в речи, вглядывается в лица. В глазах его появляется тот особый блеск, по которому близкие угадывают душевный подъем.

Еще бы! Здесь должно произойти событие, о котором они с Энгельсом столько мечтали, к которому столько лет готовились.

Слово берет Эккариус. Он оглашает резолюцию митинга.

– Друзья, мы предлагаем основать сегодня Международное товарищество рабочих!..

Могучие возгласы одобрения на английском, французском, немецком, итальянском языках заставили задрожать стекла, отпрянуть от окон зевак. Полисмены крепче сжали дубинки.

Какая сила рабочие, когда они вместе! Маркс с удовлетворением слушает предложения:

– Организовать Генеральный совет товарищества в Лондоне.

– Избрать временный руководящий комитет: от Англии – Оджер, Кремер… от Италии – Фонтана… от Франции – Ле-Любе… от Германии – Маркс, Эккариус…

– Подкомиссии поручить составить учредительный манифест и устав.

Прошло немногим меньше месяца.

Поздней ночью дверь дома отворилась, осветив часть улицы, прощающихся Маркса и его гостей – Эккариуса, Кремера, Ле-Любе – членов комиссии по составлению манифеста.

– Итак, до двадцать седьмого?

– Да! До свидания, товарищи.

Маркс на цыпочках, чтобы не разбудить домашних, возвращается к себе. Спать? Нет, нельзя! К 27 октября он должен написать обращение к рабочему классу.

Международное товарищество должно стать силой, которая поразит, наконец, это чудовище – капитализм.

Товарищество! Все ли рабочие понимают, что оно означает? Маркс задумывается. Потом на листке бумаги, озаглавленном «Временный устав I Интернационала», записывает:

«Борьба за освобождение рабочего класса означает… борьбу… за равные права и обязанности…

…признавать истину, справедливость и нравственность основой своего поведения в своих отношениях друг к другу и ко всем людям, независимо от цвета их кожи, их верований или национальности…

….требовать прав человека и гражданина не только для себя самого, но и для всякого человека, выполняющего свои обязанности…»

Товарищество, товарищи. Наши с Фредом товарищи… Маркс задумался. Вот Вильгельм Вольф…

Брюссельский комитет Союза коммунистов. «Новая Рейнская газета», Союз коммунистов. Всюду с ними и он, Вольф. У него есть то, что роднит сильнее крови, – одна с ними цель в жизни, один и тот же путь. Таким, как он, можно доверять до конца. Именно ему Маркс посвятил первый том «Капитала». Лупус – «Волк», испытанный соратник в борьбе.

…Вильгельм Либкнехт, двадцатичетырехлетний эмигрант-революционер, познакомился с Марксом на летнем празднике, устроенном рабочим обществом в Лондоне. Было это в 1850 году, когда он только что приехал в Англию. Беседа с ним была оживленной и веселой. Выяснив, что Либкнехт придерживается коммунистических взглядов, Маркс предложил ему на следующий день встретиться в «Просветительном обществе»:

– Приходите, поговорим, там будет Энгельс!

На всю жизнь запомнил Вильгельм Либкнехт беседу, которая произошла на следующий день. Друзья устроили ему солидный экзамен. Выяснилось, что Либкнехт многого в политике не понимает. А он-то, человек с университетским образованием, считал себя таким сведущим!

– Послушайте, Либкнехт, Британский музей открыт для всех. Там тепло, удобно и можно получить любые книги. Вот список тех, которые я советую вам прочитать.

Не раз потом при встречах Маркс и Энгельс спрашивали Вильгельма о его работе. И несколькими фразами вдруг по-новому освещали то, в чем он старался разобраться.

Когда однажды Либкнехт получил приглашение прочесть рабочим лекцию, первый, кого он увидел в зале, был Маркс. Напряженно работавший над «Критикой политической экономии», он все же пришел послушать лекцию товарища…

Заботу Маркса и его друга испытал и Поль Лафарг. Двадцатичетырехлетним юношей явился он к Марксу как представитель парижской секции Интернационала. Остался в Лондоне и стал учиться. Учился не только тогда, когда читал книги, рекомендованные Марксом, но и во время прогулок с ним – длительных прогулок несколько лет подряд.

Товарищи Маркса и Энгельса! Портной Лесснер, токарь Август Бебель, профессиональный революционер Вильгельм Либкнехт, врач Поль Лафарг, естествоиспытатель Герман Лопатин. Немцы, англичане, французы, русские…

Русские! После создания I Интернационала он встречается с ними довольно часто, изучает русский язык.

В открытое окно кабинета донеслись мерные удары молотка о входную дверь. Маркс раздвинул занавески на окне и внимательно оглядел незнакомца, терпеливо дожидавшегося, пока ему отворят. Молодой человек с мужественным лицом, в летнем коротком пальто и широкополой шляпе.

Дверь, наконец, отворилась.

– Вам кого?

С трудом выговаривая английские слова, незнакомец произнес:

– Я хотел бы увидеть мистера Карла Маркса. У меня к нему письмо из Парижа.

Через несколько минут, вручив рекомендательное письмо, посетитель сидел у Маркса в кабинете и рассказывал о себе:

– Я русский, зовут меня Германом Лопатиным.

– Вы давно из России? – спросил Маркс заинтересованно.

– Не совсем.

Маркс внимательно слушал молодого человека. В письме из Парижа Лопатина рекомендовали как русского революционера, бежавшего из России и вступившего во Франции в Интернационал.

Лопатин тем временем продолжал рассказывать о себе.

Детство его прошло на Волге, в шумном Нижнем Новгороде. Потом университет в Петербурге, знакомство с Каракозовым, который у ворот Летнего сада в Петербурге в 1866 году бесстрашно пытался убить царя.

– …Тогда я впервые встретился с жандармами.

– Тюрьма?

– Да! Два месяца в каземате Петропавловской крепости. Потом выпустили: не было улик.

– Сколько вам было тогда лет?

– Двадцать один.

Когда через год он окончил университет, все в один голос утверждали, что при его способностях он, дворянин, легко станет профессором.

– Как же вы поступили? – Маркс чуть наклонился вперед.

Развернув однажды лист утренней газеты, Герман увидел сообщение: Гарибальди бежал с Капреры и идет на Рим.

Гарибальди – в Италии? Значит, там опять начнется восстание?

Вечером того же дня Лопатин покинул Петербург. Поездом, в карете, верхом он торопится во Флоренцию. Но попадает туда слишком поздно: в битве под Ментоной повстанцы Гарибальди были разбиты наголову.

– Вы остались за границей?

– Нет, вернулся на родину. Пытался организовать кружки революционной молодежи в Москве и Петербурге. Но опыта для этого было мало. Меня с товарищами предали. Семь месяцев продержали в тюремной камере. Затем выслали в Ставрополь.

В один из зимних дней декабря 1862 года Лопатина посещают чины III отделения. Его ведут по городу на военную гауптвахту и запирают там. Оказалось, полиция перехватила письмо, в котором он намекал, что собирается нелегально перебраться за границу. Ночью Лопатин бежит с гауптвахты и направляется в Петербург. Там ему достают заграничный паспорт на вымышленное лицо.

Прощаясь, в разговоре с товарищем он узнает: известный русский революционер Петр Лавров собирается бежать из ссылки, но у него нет документов.

В тот же день Герман едет к Лаврову и вручает ему свой заграничный паспорт. Продолжает скрываться, пока Лавров, благополучно выбравшись из России, не переправляет паспорт обратно. Только тогда Герман бежит сам. Женева… Париж…

– И вот я здесь, у вас.

Беседа затягивается до полуночи…

Наконец Лопатин спохватывается: пора. Они сердечно прощаются. Женни, протягивая руку Лопатину, берет с него слово, что он будет останавливаться у них.

– Никто вас не стеснит. Можете бродяжничать хоть целый день и возвращаться домой только ночевать. До тех пор, пока вы не изучите английский язык настолько, чтобы экономно вести собственное хозяйство, вы должны знать, что за нашим столом всегда найдете накрытым в ожидании вас куверт… До встречи…

– Я помогу вам научиться говорить по-английски, – сказала Тусси.

Герман поклонился:

– Буду прилежнейшим учеником, мисс.

Итак, еще один знакомый русский. Как стремительно движется Россия по революционному пути! Каких-нибудь двадцать лет назад Маркс и Энгельс считали ее цитаделью контрреволюции. А теперь экономическое и политическое положение России говорит о том, что «лава потечет с востока на запад».

«Женева…

Гражданину Марксу.

Дорогой и достопочтенный гражданин!

От имени группы русских мы обращаемся к Вам с просьбой оказать нам честь быть нашим представителем в Генеральном совете Международного товарищества в Лондоне. Группа русских только что образовала секцию Интернационала…

Наше настойчивое желание иметь Вас нашим представителем объясняется тем, что Ваше имя вполне заслуженно почитается русской студенческой молодежью, вышедшей в значительной своей части из рядов трудового народа…

Русская демократическая молодежь получила сегодня возможность устами своих изгнанных братьев высказать Вам свою глубокую привязанность за ту помощь, которую Вы оказали нашему делу Вашей теоретической и практической пропагандой…

Н. Утин, В. Нетов, А. Трусов»

Уже три месяца, как Маркс в Генеральном совете Интернационала наряду с немецкой представляет и русскую секцию. До сих пор, вспоминая эпитеты и почтительный тон письма, он усмехается:

– «Достопочтенный»! Они, видно, думают, что мне лет сто…

Фред прав, считая, что эти русские совсем иные, чем те, кого до сих пор приходилось встречать. Они товарищи в борьбе. Возможно, что и новый знакомый станет настоящим товарищем…

На следующий день в десять часов утра Лопатин был у Марксов. Он рассматривает книги, изданные на многих языках. И русские есть? Ого, сколько их! И официальные отчеты. Как они попали к Марксу?

– Ну, в России у меня и Фридриха есть, если можно так выразиться, научные друзья.

…Осень 1870 года. Лондонцы, гуляющие по вечерам среди покрытых рощицами холмов и полей Хемпстед-хилла, нередко встречают седого мужчину в сопровождении красивого молодого человека.

Младший обычно сосредоточенно слушает, стараясь не упустить ни слова. Иногда переспрашивает, возражает, но чаще соглашается.

– Вы революционер, но есть у вас слабый пункт – Польша. Вам не кажется, что вы говорите о ней точь-в-точь как аристократ-англичанин об Ирландии?

Нередко к ним присоединяется и Энгельс.

Вдвоем они заставляют Лопатина признать, что истинный революционер не может не бороться против угнетения одной нации другой, хотя бы он сам принадлежал к угнетающей нации.

Они убеждают его, что для революционера все люди делятся только на угнетателей и угнетенных.

Они от души стараются помочь молодому товарищу.

Они готовы помочь каждому революционеру. В этом друзьям никогда не могли помешать ни болезни, ни опасность, ни угрозы.

Знамя Коммуны

…Сентябрь 1870 года. Идет франко-прусская война.

Солдаты императора Наполеона III и императора Вильгельма I обагряют своей кровью землю Франции…

Резкий стук в дверь заставил Маркса встать с постели. Засветив лампу, он взглянул на часы: четыре часа утра. Послышался сонный голос Ленхен:

– Кто там?

– Телеграмма из Парижа. Распишитесь.

Маркс поспешно берет телеграмму, читает: «Во Франции провозглашена республика. Лонге».

Как быть? Маркс взволнованно ходит по комнате.

Нужно сейчас же сообщить о телеграмме Фреду и срочно выпустить обращение к рабочим от имени Интернационала. Ни в коем случае нельзя допускать сейчас восстания! Неприятель у ворот Парижа… Всякая попытка ниспровергнуть в этих условиях новое правительство была бы безумием.

18 марта 1871 года над зданием парижской мэрии взвивается красное знамя Коммуны. Власть в руках парижских пролетариев. В министерствах, в мэрии, на предприятиях места бежавших чиновников заняли рабочие. Они организуют оборону Парижа, снабжение продовольствием, поддерживают порядок в городе. Они возвестили, что народ – хозяин всех богатств страны.

Но рабочим очень трудно. Париж окружен. Коммунары отрезаны от Франции, от всего мира. Вокруг города двойное кольцо врагов: французов-контрреволюционеров и прусских оккупантов.

Все эти дни Маркс и Энгельс не знают минуты покоя. Товарищам в Париже надо помочь во что бы то ни стало. Они призывают Генеральный совет поддержать Коммуну. Организуют выступления в ее защиту в других странах.

Необходимо знать, что замышляют враги, знать, что происходит в Париже. На диване, на столе, стульях в кабинете – всюду газеты. Лондонские, манчестерские, из Версаля, Марселя, Лиона, Бордо…

Каждый день они просматривают семь английских и тринадцать французских газет. Кое-что удается узнать о замыслах врагов из других источников. И все это должно быть известно осажденным коммунарам. Там, в Париже, с первых дней восстания – члены Интернационала Лонге, Флуранс, Варлен. Члены Международного товарищества рабочих во всех комиссиях и комитетах Коммуны. Они – на баррикадах Парижа.

Немецкий купец из Лондона, разъезжающий по своим делам, пробирается в расположение коммунаров. Он привез министрам Коммуны Франкелю и Варлену письмо Маркса.

Маркс сообщает, что пруссаки после заключения окончательного мира помогут французскому правительству окружить Париж жандармерией, и предупреждает: «Будьте настороже!»

Выполнив поручение, купец собирается уходить. Варлен крепко пожимает ему руку:

– На словах Маркс ничего больше не передавал?

– Нет, в этот раз только письмо.

Обычно, провожая связного, Маркс вместе с Энгельсом по нескольку раз заставляет его повторить то, что он должен на словах передать в Париже:

– Укрепите северную сторону высот Монмартра, прусскую сторону, иначе попадете в мышеловку.

– Немедленно перешлите в Лондон все бумаги, которые компрометируют версальских каналий. Это в какой-то мере сдержит их варварство.

Указания и советы Маркса и Энгельса достигают Парижа разными путями.

В начале апреля в Париже на улице Нотр-Дам в доме № 14, где расположился Центральный комитет Союза женщин-коммунарок, часто можно было встретить высокую черноволосую девушку.

В декабре 1870 года девушка эта разыскала в Лондоне Маркса. У нее оказалось рекомендательное письмо от русской секции Интернационала в Женеве.

– Лиза Томановская, – представилась она Марксу.

– Но ведь у русских принято именовать по имени и отчеству. Поскольку моего отца тоже звали Фридрихом, я, например, Федор Федорович, – Энгельс, стоявший тут же, добродушно засмеялся.

Девушка улыбнулась.

– Меня зовут Елизаветой Лукиничной, я недавно из России.

Лиза Томановская подружилась с дочерью Маркса Женни и стала у них своим человеком. На друзей она произвела самое благоприятное впечатление. Когда потребовалось послать в Париж связного, оба согласились, что Томановская подходит для этого больше других.

И вот она в Париже. Коммунары знают ее под именем Елизаветы Дмитриевой. Ее видят на митингах, на баррикадах. Русская девушка страстно призывает бороться за то, чему учат пославшие ее старшие товарищи.

– К оружию! Отечество в опасности! Наши враги – все те, кто наживается на поте и нужде пролетариев. Настал решительный час! Нужно покончить со старым буржуазным миром!

Поздно ночью Лиза добирается домой. Ее знобит, и надрывный кашель то и дело заставляет прижимать руки к груди. Немного отдохнув, она пишет письмо Марксу и Генеральному совету товарищества:

«24 апреля 1871 г. Париж.

Милостивый государь!

По почте писать невозможно, всякая связь прервана, все попадает в руки версальцев. Серрайе, только что избранный в коммуну и чувствующий себя хорошо, переправил в Сен-Дени семь писем, но в Лондоне они, по-видимому, не получены… Мы до сих пор сохранили наши позиции… В продовольствии нет недостатка. Наши собрания посещают от трех до четырех тысяч женщин. Несчастье в том, что я больна и меня некому заменить. Что поделывает Женни?»

Опираясь на штыки пруссаков, контрреволюционеры задушили Коммуну. Начались массовые расстрелы коммунаров. Только немногим удается спастись. Один за другим прибывают в Лондон уцелевшие коммунары – члены Интернационала.

В те дни в доме Марксов многолюдно. На кухне Женни и Ленхен обсуждают, что можно купить, какой приготовить обед. Это трудная задача: денег не прибавилось, а накормить надо еще и беженцев коммуны.

В кабинете Энгельс на листе бумаги подсчитывает, сколько денег из своих небольших средств они с другом сумеют уделить товарищам.

Часто за годы жизни в Англии друзья советуются, как лучше помочь товарищу. Они находят время, чтобы устроить на работу члена Генерального совета Интернационала Дюпона, подыскать няньку трем его маленьким дочкам, ибо жена его умерла. Бросив все дела, ищут заработок для оставшегося без средств Лопатина…

… – Помочь могут только свежий воздух и отличное питание, – сказал врач, осмотрев надрывно кашляющего Эккариуса.

Разве это доступно немецкому эмигранту-коммунисту на чужбине? Что делать? И он посылает письмо Марксу.

На деньги, полученные за очередную статью, и на часть заработка Энгельса Маркс снимает для Эккариуса комнату поближе к лугам Хемпстед-хилла. Столоваться он будет у них. Это решила Женни.

Но тот же Эккариус через несколько лет не увидит сочувствия в глазах Маркса на заседании Генерального совета, когда объявят:

– Сейчас будет разбираться поведение члена совета гражданина Эккариуса.

Председатель читает заявление:

– Эккариус опубликовал в печати путаный отчет о конгрессе Интернационала, Эккариус занимался в нем самовосхвалением.

Один за другим поднимаются товарищи.

– Кто дал тебе право единолично выступать от имени Генерального совета?

– Ты советовался с нами, когда писал свои статьи?

– Исключить его из совета!

Все яростнее выступления. Все жестче требования о наказании. Но почему молчит Маркс? Он всегда был так отзывчив… Эккариус, побледнев, смотрит на учителя. Неужели не заступится? Неужели судьба Эккариуса ему безразлична?

Нет, Марксу дорог этот рабочий-коммунист. Но правда, высказанная в лицо, – лучшая помощь.

Шаппер не раз вступал в страстную полемику с Марксом и Энгельсом, принося им немало забот и неприятных минут. Но вот он тяжело заболел, и первым, кого он увидел, очнувшись от тяжелого забытья, был Маркс.

– Это ты? Спасибо… Ты один?

– Да. Но Генерал шлет тебе привет. И уверен, что ты скоро поправишься. Если бы он думал, что твое положение опасно, приехал бы повидаться непременно.

– Нет, мне уже не встать… Скажи всем нашим, что я остался верен принципам… Я жил и умираю пролетарием…

Все истинно мужественное, что так привлекало в характере Шаппера, снова проявилось в эту горькую минуту.

Больно, когда уходит товарищ…

Товарищ? Ведь Шаппер в 50-х годах выступал на стороне тех, кто считал, что Маркс и Энгельс зовут революционеров на неверный путь. Но разве не посвятил он жизнь революции, не обрек себя на мытарства и нужду в чужом краю ради более счастливой доли для всех рабочих?

Не был марксистом Герман Лопатин, народниками остались члены Интернационала Лавров и Утин. Но сколько теплых писем направили им Маркс и Энгельс, писем, какие посылают только товарищам! Сколько душевной заботы они проявили о них в течение многих лет! Какое искреннее удовольствие доставляли им встречи с русскими людьми, которые честно и преданно служили революционным идеям!

Не прощали Маркс и Энгельс никому лишь одного – игры в революцию, когда участие в борьбе, пусть самое активное, – это лишь хлопоты о славе.

«Революционер в желтых перчатках», – думал Маркс, слушая летом 1862 года своего гостя Фердинанда Лассаля, приехавшего в Лондон на Всемирную выставку. В каждой его фразе – «я», тщеславие.

Маркса тревожит это. Тревожит потому, что Лассаль, взяв многие верные теоретические положения, высказанные им и Энгельсом, в сущности, остался авантюристом. За ним идут многие немецкие рабочие, которых он сумел увлечь. Но куда он их приведет, если, используя их ненависть к буржуазии, предлагает заключить союз с королевской властью?

Маркс согласился с Энгельсом, когда тот написал о Лассале: «Он был для нас в настоящем очень ненадежным другом, а в будущем – довольно несомненным врагом».

Можно ли доверять тщеславному человеку, который видит себя центром вселенной?

Маркс думает об этом, возвращаясь с бурного заседания в Хай-Холборне, где друзья только что выступили с резкой критикой Михаила Бакунина и его приверженцев. Рядом шагает Энгельс, и лицо у него сердитое и решительное.

Бакунин раньше считал себя их другом. Много сил потратили они, стараясь помочь ему разобраться во всем. Это было давно – в годы революции, когда еще выходила «Новая Рейнская». А теперь? Поистине «никто так не глух, как те, которые не желают слушать». Теперь Бакунин призывает рабочих к анархии: все разрушить дотла! Никакой организации! Никто никому не подчиняется!

Товарищи сообщили, что Бакунин попытался создать внутри Интернационала тайную организацию анархистов «Альянс». Он хочет стать во главе Интернационала и подчинить его себе.

Рабочее движение в руках анархистов? Что может быть гибельнее для борьбы пролетариата за власть, борьбы, которая требует железной дисциплины и сплоченности!

Они – из России

…Темной ночью на одной из пустынных улочек Женевы несколько человек окружили члена русской секции Интернационала Николая Утина. У него при себе документы, разоблачающие анархистов. Он собирается отправить их Марксу.

– Отдай бумаги.

– Я вас не знаю. Дорогу!

Удары в лицо, в бок, в спину…

– Подлецы! – Утин пытается отбиться.

Где-то вдалеке слышны приближающиеся шаги. Узкое лезвие стилета взлетает за спиной Утина. Вскрикнув, он валится на мостовую. Главарь подает знак, и банда разбегается.

Это грозное предупреждение каждому, кто будет противодействовать анархистам.

Вскоре после этого покушения на Утина, в сентябре 1872 года, Маркс и Энгельс специально едут в Гаагу и там на конгрессе настаивают на исключении анархистов из Интернационала. И, поддержанные товарищами, добиваются этого.

Правительство Франции принимает закон: члены Интернационала отныне считаются уголовными преступниками. В Италии, Испании Интернационал объявлен вне закона. В Берлине, Будапеште, Копенгагене – по всей Европе идут суды над членами Интернационала.

Эшафоты, каторга, провокации… Один за другим порывают с Интернационалом робкие и слабые духом.

В это время Маркс и Энгельс бесстрашно обращают слова приветствия к тем, кто сражался за Коммуну. Манифест «Гражданская война во Франции», который написал Маркс, подписывают все члены Генерального совета Интернационала.

К Марксу и Энгельсу идут письма из Парижа и Брауншвейга, с Корсики и из Петербурга, просьбы дать совет, помочь выбрать правильный путь.

«Мы, группа студентов-юристов Петербургского университета… У нас к вам такая просьба.

Давайте нам советы или, вернее, приказания, чтобы мы могли, следуя Вашей программе, внести свою долю в дело постройки здания, воздвигаемого Вами на развалинах Старого Общества…»

Но приходится быть сдержанным в ответах, осторожным в выборе новых товарищей.

В маленькой антикварной лавочке на одной из людных улиц Лондона немало посетителей. Здесь собираются члены Польского общества эмигрантов в Англии. Владелец лавочки, бежавший из России граф Альберт Потоцкий – председатель общества. В это утро он то и дело выходит за дверь, кого-то ожидая.

– Почтальон, мне письмо?

– Да, сэр.

На конверте под адресом фамилия отправителя – Карл Маркс. Граф, улыбаясь, разглядывает конверт: клюнуло!

Но уже с первых строчек его лицо вытягивается. Маркс сухо и официально извещает графа о том, что за всеми сведениями относительно Интернационала ему, как польскому эмигранту, надлежит обращаться к секретарю Генсовета по польским делам Врублевскому. И ни одного слова о личной встрече, ради которой обращался к Марксу Потоцкий!

В задней комнате лавки граф тяжело опускается в кресло перед изящным письменным столиком и подпирает голову руками.

Что же придумать? Вот уже шестнадцать лет он, Юлиус Балашевич, является тайным агентом российского Третьего отделения в Лондоне, но еще никогда у него не было такого трудного поручения. Попробуй-ка сблизиться с этим Марксом, когда он к себе на пушечный выстрел не подпускает! Может, отправить им это письмо? Все-таки доказательство, что он не бездействует…

«Прилагая при сем оригинальное письмо, имею честь просить вашего совета относительно будущего… Благоволите уведомить меня – какой путь избрать для обессиления врагов наших».

Отправив письмо, Балашевич берет другой листок бумаги и, тщательно обдумывая фразы, снова обращается к Марксу с просьбой о личной встрече.

В Петербурге шеф жандармов граф Шувалов докладывает Александру II: кажется, есть возможность проникнуть к самому главному «смутьяну».

Проходят дни, доставляются очередные донесения лондонского агента, однако о встрече с Марксом в них ни слова. Сближение не состоялось. Революционных фраз оказалось недостаточно, чтобы усыпить настороженность Маркса.

…16 июня 1876 года русский эмигрант Лавров в Швейцарии с утренней почтой получает письмо от Энгельса. Тот предупреждает, что один из их общих знакомых вызывает подозрение как провокатор.

В тот же день приносят второе письмо. Почерк Маркса Лавров отличит от тысячи других:

«Дорогой друг!

Энгельс, вероятно, сообщил уже Вам, что Либкнехт и его друзья имеют основание подозревать Рихтера в шпионаже. Если бы это подтвердилось, я мог бы также объяснить, почему со времени последнего посещения, которым удостоил меня Рихтер, исчезла моя книжка с адресами… Вопрос этот сильно меня беспокоит только по поводу нескольких лиц в России. Нужно еще также предупредить Пио.

Ваш К.М.»

Да, приходится быть очень осторожными.

Но как откровенны они и общительны с теми, кто проверен на деле!

…Маркс вышел из Британского музея, зажмурился от света. Надев шляпу и расправив плечи, он проходит несколько кварталов, сворачивает в боковую улицу и стучит в дверь одного из домов.

Из комнаты выходит с портняжными ножницами пожилой человек.

– А, Маркс…

Улыбаясь, он приглашает гостя войти.

Портной Лесснер, как и Эккариус, – участник революции 1848 года, коммунист, за плечами которого большой опыт нелегальной работы в Германии, аресты, тюрьмы, побеги. Теперь он – член Генсовета Интернационала.

У себя в комнате Лесснер снова начинает шить: заказ срочный. Гость располагается у окна, и они оживленно обсуждают работу Интернационала. Маркс заинтересованно и благожелательно выслушивает товарища. Ни разу не почувствовал Лесснер снисходительности в тоне собеседника.

Маркса и Энгельса интересуют мнения товарищей и об их научной работе. Казалось бы, где взять смелость двадцатипятилетнему молодому человеку, чтобы высказывать замечания ученому? Но вот Герман Лопатин, переводивший на русский язык первый том «Капитала», убежденно говорит автору:

– Вы знаете, первая глава – «Товар и деньги» – трудновата для обычного читателя. Она должна быть изложена проще.

И слышит в ответ:

– Как, по-вашему, это лучше сделать?..

…В квартиру Даниельсона в Петербурге кто-то настойчиво постучал. Хозяин открыл дверь. Перед ним стоял молодой человек, одетый как иностранец. Вглядевшись, Даниельсон узнал:

– Герман Александрович! Заходите!

– Не так громко. Мое имя Николай Любавин. Я ненадолго. Хочу договориться с вами, чтобы вы продолжили вместо меня перевод на русский язык книги Маркса. Я вынужден временно прекратить его…

Пройдет два года, и Герман Лопатин, успевший за этот короткий срок предпринять отчаянную, но безуспешную попытку вызволить из ссылки Чернышевского, несколько раз арестованный и столько же раз бежавший из тюрьмы, снова приедет в Лондон. И Маркс покажет русскому другу новенький том своей книги на русском языке. Его прислали из Петербурга.

– Перевод отличный. Этим мы обязаны прежде всего вашему умению, Герман. – Маркс обернулся к Энгельсу: – Ведь так?

Энгельс вынул трубку изо рта.

– Справедливо. Спасибо, Герман!

Те, кто дорог другу

Такого жаркого лета, как в 1869 году, манчестерцы не помнили. От жары люди стали вялыми, сонливыми. В доме на Морнингтон-стрит, 86, в комнате с затемненными окнами сидят на полу, где прохладнее, двое – Фридрих Энгельс и девочка лет двенадцати-тринадцати.

Энгельс читает вслух. Скомканным платком он то и дело вытирает потное лицо. Духота. И все же глаза его блестят от удовольствия.

Девочка, облокотившись ему на колени, напряженно следит за развертыванием событий в датской былине.

В комнату входит молодая женщина.

– Все, все. Тусси пора спать, а она должна еще кормить ежа. И давайте решим, как мы завтра проведем день.

Жена Энгельса привлекает к себе девочку. Она рада маленькой гостье из Лондона – младшей дочери Марксов. Иногда ей кажется, что, будь у них свои дети, Фридрих не мог бы заботиться о них больше, чем о детях Маркса.

Держась за руки, Фридрих и девочка идут кормить ежа, любимца Тусси, и охотничьих собак.

Тусси, как и ее старшие сестры, почти каждый год время от времени навещает своего верного друга «Ангельса».

В это время в Лондоне Маркс читает жене письмо, которое она ждала с таким нетерпением:

«22 июня 1869 г.

…Тусси в очень хорошем настроении. Сегодня утром вся семья бегала по лавкам, завтра вечером они хотят идти в театр. „Германа и Доротею“ она прочла, хотя и не без труда… Теперь я ей дал Младшую Эдду, где есть несколько красивых мест; после этого она сможет прочесть из Старшей Эдды о Сигурде и Гудруне. На рояле она также играет прилично. Я читал с нею и датские богатырские былины.

Твой Ф.Э.»

…Они стоят у книжных полок в кабинете Энгельса, девочка и ее старший друг.

– Что бы тебе почитать? Давай-ка посмотрим.

Энгельс задумчиво оглядывает ряды книг.

– Попробуй-ка эту. Здесь песни маленького, но мужественного народа. – Он подает Тусси томик сербских народных песен в немецком переводе.

Тусси пристраивается с книжкой у окна, а Генерал продолжает просматривать книги на полках.

Потом он даст ей «Гетца фон Берлихингена», после – «Эгмонта». Когда-то эти книги пробудили в нем страстное стремление к справедливости и высокие понятия о чести. Теперь, глядя на Тусси, он с острым чувством удовлетворенности наблюдает, как волнуют они эту малышку.

А какое удовольствие доставляет Энгельсу ее позабавить или озадачить! Недавно он сделал рисунок и, чтобы заинтересовать ее и скрыть имя автора, направил Марксу в Лондон с просьбой переслать в конверте к Тусси, написав адрес чужим почерком. Пятидесятилетний Маркс добросовестно выполнил поручение. На следующий день он «рапортовал» Энгельсу в письме: «Рисунок она получит с одного здешнего английского курорта».

Марксу очень приятно читать в письмах друга веселые строки, адресованные дочерям, приписки, в которых он, так хорошо знающий Энгельса, видит привязанность и любовь:

«Мне приходится, к сожалению, огорчить Тусси сообщением об одной смерти. Бедный еж разгрыз свое одеяло, сунул туда голову через круглую дыру и так запутался, что вчера утром его нашли задушенным. Мир его праху, да будет счастливее следующий».

Вот еще строки к Тусси:

«Злого Карлика Альбериха (Тусси) я сим почтительно поздравляю с днем рождения и пью в данный момент за его здоровье стакан пива».

…Забросив дела, Энгельс бегает по врачам, требуя медицинских советов, едва узнает, что дочери Маркса – Тусси и Женни – больны скарлатиной. Он отправляет Марксу взволнованное письмо:

«Это не выходит у меня целый день из головы… Что за врач у тебя? С такими вещами шутить нельзя. Располагай моими средствами, пиши или телеграфируй, когда тебе что-либо нужно, и ты получишь тотчас же все, что только возможно… При таких обстоятельствах я совершенно не могу писать о других вещах».

Сколько раз в письмах и при встречах Энгельс беседовал с детьми Маркса об участи бедняков. С волнением Женни-младшая слушала рассказы о несчастных жителях «Зеленого острова», об умирающих от голода и нищеты ирландцах, а потом с жадностью читала книги по истории Ирландии, которые он давал ей, статьи отца и его собственные выступления в защиту угнетенных ирландских тружеников.

Придет день, когда Энгельс в парижской газете «Марсельеза» и лондонской «Таймс» прочтет страстные статьи в защиту арестованных английским правительством фениев – борцов за независимость ирландского народа. Статьи подписаны «Дж. Вильямс». Энгельс спрашивает жену:

– Ты знаешь, кто такой мистер Вильямс?

– Так когда-то подписывался Маркс. Он?

– Не угадала.

И Энгельс пишет другу:

«13 марта 1870 г.

Дорогой Мавр!

М-р Дж. Вильямс имеет, конечно, славный и вполне заслуженный успех…

Браво, Женни…»

Вечером, когда пришел профессор химии Карл Шорлеммер, они «со всем полагающимся почетом» провозгласили троекратное «ура!» в честь «мистера Вильямса» и выпили бокалы за здоровье, успехи и счастье дочери Маркса.

Немало тревог приносят Энгельсу первые самостоятельные шаги, которые делают дочери друга, став взрослыми девушками.

– …Теперь, когда ты стал женихом Лауры, я должен представить тебя Энгельсу.

Поль Лафарг смущенно кивает головой. Он ожидал этого.

И поезд увозит их в Манчестер. Через несколько часов Энгельс, встретив гостей на вокзале, везет их к себе.

Очень скоро Лафаргу начинает казаться, что он давным-давно знаком с этой милой и гостеприимной семьей. Изредка поглядывая на друга, Маркс чувствует, что тот внимательно изучает молодого собеседника.

Значит, этого изящного креола Лаура предпочла влюбленному в нее молодому Карлу Маннингу из богатой лондонской семьи?

Энгельс вспоминает все, что писал ему Маркс о женихе Лауры:

«Красивый, интеллигентный, энергичный парень, отличный гимнаст…

Его материальное положение средней руки, так как он – единственный сын бывшего плантатора… Исключен на два года из Парижского университета за конгресс в Льеже, но хочет сдать экзамен в Страсбурге… Имеет исключительный талант к медицине».

…В один из дней 1874 года Энгельс возвращается домой с прогулки необычайно сумрачный. Молча садится за книги, но работа не подвигается. Снова достает из кармана письмо Маркса.

Проспер Оливье Лиссагарэ… Чем увлек восемнадцатилетнюю Тусси этот отказавшийся от титула французский аристократ, внешне довольно невзрачный? Ореолом ли участника Парижской коммуны? Умелым ухаживанием? Он же старше ее на шестнадцать лет…

Тусси считает себя помолвленной. Как трудно сейчас Мавру! Нелегко сказать «нет», когда дочь с надеждой смотрит в глаза и ждет оценки своего выбора…

Друг пишет:

«Прилагаю письмо от Тусси: ее упрек, что я несправедлив к Л[иссагарэ], неоснователен. Я требую от него только того, чтобы он вместо фраз представил доказательства, что он лучше своей репутации и что люди имеют какое-либо право полагаться на него… Отвечу (Тусси) лишь после того, как посоветуюсь с тобою…»

Энгельс взволнованно ходит по комнате. Что посоветовать?

Многое, наверное, дал бы Маркс за то, чтобы уберечь Тусси от горя и разочарования.

Энгельс уверен: никто, даже враги Маркса не могут сказать плохого слова о его детях. Они никогда не совершили ни одного поступка, который хотя бы косвенно мог бросить тень на его честь. Отец, знаменитый ученый и политический деятель, для них – добродушный, терпеливый, отзывчивый друг. Но умеют ли они дорожить его спокойствием и здоровьем? Он, Энгельс, не раз исподволь старался научить их этому.

Знакомая маленькая ладонь ложится поверх странички рукописи, преграждая путь перу. Маркс внимательно рассматривает препятствие, затем подбирается к нему пером, чтобы уколоть. Ладонь отскакивает, но тут же снова ложится на прежнее место.

– Ну, еще часок!

Женни-младшая обнимает отца:

– Мавр, тебе пора идти на воздух. Вставай, вставай.

– Ну, чуточку!

– Иди, а то Генералу напишу! Он мне велел, чтобы я следила, я и слежу!

Женни лукаво смотрит на покорно поднимающегося из кресла отца.

…На улице моросит мелкий дождь. Из окна кабинета Лаура наблюдает за редкими прохожими. Маркс, собирающий у себя на письменном столе какие-то бумаги, несколько раз подряд чихает.

– Мавр, ты напрасно собираешься. Ни на какое заседание ты не пойдешь.

– Но, Лаура, мое присутствие необходимо.

– А если ты свалишься надолго, разве будет лучше? – приходит на помощь сестре Женни.

– Но не могу же я пропускать заседания совета!

– Хорошо! Сегодня же мы напишем обо всем Генералу. Пусть знает, какой ты.

Да-а, Генерал, конечно, авторитет. Маркс отлично знает, как считаются девушки с мнением своего «Ангельса».

Очень хочется, чтобы Энгельс хотя бы ради них жил рядом, в Лондоне, – эта мысль не раз приходит Марксу в долгие годы разлуки. «Если бы Энгельс мог быть вместе с нами», – часто вздыхает и жена Маркса.

…Сегодня Маркс не может работать: болит рука. Он ложится на диван, встает, ходит по кабинету. Боль не утихает…

Доктор Аллен, закончив операцию, уходит, предписав больному полный покой в течение нескольких дней. Женни поправляет подушку под головой задремавшего Маркса и тихо, стараясь не шуметь, идет к двери. Ее останавливает голос мужа:

– Женни, напиши, пожалуйста, Фреду, что у меня все в порядке.

– Хорошо. Спи, родной.

«Все в порядке». Стоит ему подняться с постели, и все пойдет по-старому. Если бы Энгельс приехал!

Написать? Ну что ж, она напишет:

«17 января 1870 г.

Дорогой господин Энгельс!

…После произведенного глубокого надреза больной сразу почувствовал облегчение… и через несколько дней, надо надеяться, выздоровеет. Теперь, однако, я должна выступить с целым рядом формальных жалоб на него… Он был нездоров, беспрерывно кашлял и вместо того, чтобы принять меры к поправлению своего здоровья, стал с пылом и жаром изучать русский язык, стал мало выходить, нерегулярно питаться… Как часто в течение последних лет мечтала я, дорогой господин Энгельс, о вашем переселении сюда!! Многое сложилось бы иначе. Надеюсь, что это последнее испытание послужит ему предостережением. Прошу вас, дорогой господин Энгельс, не делайте ему в ваших письмах никаких замечаний на этот счет. Он в настоящий момент легко приходит в раздражение и будет очень сердиться на меня. Но для меня было таким облегчением высказать вам то, что у меня наболело…»

Письма Женни! Каждое из них радует Энгельса. Он вспоминает ее, жизнерадостную и неунывающую, в комнатках на Дин-стрит, среди голых стен, в единственном платье, не сданном в ломбард…

Уложив детей спать, усталая, она садится переписывать набело рукопись Маркса и пишет, пишет, пока пальцы перестают повиноваться.

Переписчица? Тогда почему Маркс читает ей только что написанную статью и внимательно выслушивает ее мнение?

Вспоминаются столбцы «Франкфуртской газеты», и на одной из страниц блестящая статья Женни Маркс в защиту русской революционной литературы. А можно ли забыть ее трогательную заботу об эмигрантах-революционерах и беженцах Коммуны?

Не просто спутница жизни, но человек, которого глубоко волнует все, чем живет любимый, – его дело, мечты, сомнения. Верная и мужественная подруга. Это она сказала: «Страдания закаляют, а любовь поддерживает».

Кто знает, как сложилась бы жизнь Маркса, если бы рядом с ним не было Женни и Энгельса? Поистине он мог воскликнуть подобно Шекспиру:

«Два друга, две любви владели им».

В горестном 1881 году Женни навсегда ушла из жизни. Болезнь победила ее. Все усилия семьи и Фридриха были тщетными. Они оказались не в силах спасти Женни. Последние ее слова были горьки: «Карл, силы мои сломлены».

Холодным, туманным декабрьским днем 1881 года на Хайгетском кладбище собрались самые близкие соратники Маркса, чтобы почтить подругу своего учителя. Все молчали, многие плакали. И тогда медленно, с трудом заговорил Фридрих Энгельс. Он рассказал о Женни, какой знал ее: о женщине прекрасной души, верной спутнице Маркса на его тернистом пути…

Энгельсу, хорошо знающему Маркса, ясна горькая и трагическая неизбежность: смерть Женни сломит друга. Он слабеет с каждым днем. Забота о детях Маркса теперь целиком на Энгельсе.

Пока бьется сердце

14 марта 1883 года не стало и друга. Гениальный мыслитель – великий Маркс скончался в своем кресле, в котором обычно отдыхал.

Отосланы телеграммы и письма, извещающие товарищей. Сделаны сообщения в печати. Но сердце и разум отказываются верить, не могут и не хотят смириться с этой горькой утратой.

Энгельс перебирает утреннюю почту. Руки его то и дело останавливаются, и он сидит, устремив взгляд за окно.

Он выполнил в эти дни необходимые формальности, вел переговоры с товарищами, находил нужные слова, чтобы поддержать Элеонору, Лауру, Ленхен. Но здесь, у себя в кабинете, наедине он отдается своему горю.

За окном ветки дерева, сгибаясь от порывов ветра, бросают дрожащие тени на стекло. Робко, но настойчиво пытаются проникнуть внутрь солнечные лучи. Вот один из них скользнул по лицу хозяина комнаты и задержался. Энгельс зажмурился, отклонил голову и сжал виски.

Что же это он? Еще столько непрочитанных писем. Его внимание привлекают два конверта, надписанных знакомым почерком Петра Лаврова. Он вскрывает лежащий сверху:

«Париж, 31 марта 1883 г.

Мой дорогой Энгельс!

Посылаю Вам почтовым переводом 124 франка 50 сантимов, полученные… из Петербурга „от студентов Технологического института и от русских учащихся женщин“ для „венка на могилу Карла Маркса“».

Энгельс вскрывает одну из папок. В ней телеграммы и письма с соболезнованиями от немецких социал-демократов, французских рабочих, от испанской рабочей партии. Вот письмо от русских студентов:

«Москва, 18 марта 1883 г. Благоволите передать г. Энгельсу, автору „Положения рабочего класса в Англии“ и интимному другу покойного Карла Маркса, нашу просьбу возложить на гроб незабвенного автора „Капитала“ венок со следующей надписью:

„Защитнику прав труда в теории и борцу за их осуществление в жизни – от студентов Петровской сельскохозяйственной академии в Москве“.

Деньги Энгельсу будут посланы немедленно, как только он будет добр сообщить свой адрес».

А вот еще письмо от Лаврова. Оно совсем коротенькое, но одно место привлекает внимание:

«Как только Вы выясните, в каком состоянии находятся рукописи нашего незабвенного друга, сообщите мне… каковы Ваши планы относительно опубликования II тома „Капитала“».

Значит, не только он, но и товарищи уже думают об этом.

Через несколько дней в кабинете Маркса Энгельс складывает в аккуратные стопочки тетради, отдельные листы и таблицы. Прежде чем отложить, он бегло просматривает их.

– Наконец-то!

Элеонора, вынимавшая из отцовского шкафа папки с различными выписками, обернулась:

– Что?

– «Обращение капитала». Второй вариант. Смотри, Элеонора, еще одно «Обращение капитала» – третий вариант! Вот еще…

Четыре варианта рукописи для второго тома. Который из них избрал бы Маркс?

Энгельс проверяет номера страниц. В каждом варианте их больше тысячи.

– Генерал, я почти ничего не могу разобрать, – Тусси огорченно смотрит на верхнюю страничку одной из рукописей.

– Да, придется все переписывать.

– Переписать тысячи страниц?

– Конечно. Иначе в типографии откажутся набирать.

– Но это страшно трудно!

– Ты же сама говорила, что Мавр рассчитывал на меня. И не забывай – твой отец завещал нам все это. – Он показал рукой на рукописи, папки, письма, тетради.

Но Энгельс занялся ими только через полгода. Тяжелая болезнь лишила его сил, приковала к постели.

…Смеркается. Энгельс, отложив перо, вытягивает правую руку перед собой, медленно шевеля затекшими пальцами. Который час? Ого, девятый!

Он работает с самого утра, а переписал немного. Опять болят глаза. Прилечь бы… Но нет, распускаться нельзя.

Он снова склоняется над рукописью.

Приглашенный врач, внимательно выслушав его, сердито пожимает плечами:

– Не понимаю! Ведь я предупреждал: вам вообще нельзя сейчас работать. Не забывайте, что вы уже не молоды.

Да, ему уже шестьдесят три года. Кто знает, сколько он еще проживет! Доктор, прощаясь, требует:

– Не вздумайте садиться за стол. Тогда вам уже никто не поможет.

Не работать? А рукописи? Что будет с ними, если его не станет? Только он один может разобрать почерк Маркса. Сотни сокращений в словах, десятки недописанных фраз на каждой странице! Кто поймет их, кто, кроме него, восстановит первоначальную мысль друга?

Вскоре в кабинете появляется молодой человек. На диване, придвинутом к столу, лежит Энгельс. В руках у него странички из рукописи Маркса, по которым он диктует приглашенному переписчику. Диктует с десяти часов утра до пяти вечера, диктует, превозмогая боль, диктует изо дня в день, из месяца в месяц.

Переписчик каждый день уходит в начале шестого.

Едва закрывается за ним дверь, как Энгельс с трудом поднимается и идет к столу. Он перечитывает написанное, сверяет с рукописью.

На полях одной из страниц пометка Маркса… Да, здесь нужна цитата. Откуда Маркс хотел ее взять? Одна за другой просматриваются книги, листаются пожелтевшие старые газеты. Наконец он отбирает несколько подходящих. Которую имел в виду Маркс? В пометке об этом ни слова. Энгельс тщательно изучает отобранное. Долго длится раздумье, прежде чем принимается решение. Да, пожалуй, этот отрывок – лучшее подтверждение мысли друга. Энгельс делает в рукопись вставку.

Второй том «Капитала». Если бы кто-нибудь знал, как хочется Энгельсу скорее подготовить его! Жаль, что пришлось потерять столько времени из-за болезни!..

Но он не отступает. Через два года после смерти Маркса в один из февральских дней 1885 года Энгельс тщательно упаковывает объемистый пакет. Потом сверху надписывает: «Г. Гамбург. Издателю Отто Мейснеру». Последние главы второго тома уходят в набор.

Назавтра Энгельс снова за столом, и снова перед ним странички, испещренные труднейшим почерком Маркса. Это часть рукописи третьего тома «Капитала», которую Маркс успел подготовить. Кроме нее, здесь множество отдельных выписок, заметок, выдержек из различных книг, тоже, видимо, подготовленных Марксом для этого тома. Мавр не успел их обработать. Но без них он не считал бы книгу законченной.

Как быть? Сначала завершить работу? Но если он не успеет? Тогда и та, подготовленная Мавром, часть останется нерасшифрованной. Нет, сначала он займется перепиской.

– Послушай, Фридрих, тебе пора немного отдохнуть…

Старые товарищи – Шорлеммер, Лесснер, – бывающие у него почти каждый день, видят, как сдал он за это время.

– Отдохнуть? А рукописи Мавра?

Голые черные ветви деревьев покрываются почками. Зеленая крона уже раскинулась над помолодевшим стволом. Груда переписанного заметно выросла. Лишь на короткие часы Энгельс позволяет себе отвлечься.

Снова деревья за окном стоят оголенные, растеряв пожелтевший убор. Проходит еще год. Продиктована и уложена в стопку последняя из 1870 страниц с материалами третьего тома «Капитала».

Вот теперь начнется настоящая работа. Но с души словно спала тяжесть. Если отныне что-нибудь и случится с ним, то Элеонора с помощью товарищей сумеет издать подготовленную Марксом часть «Капитала». А это больше тысячи страниц.

Остается почти столько же черновых набросков, без которых книга будет неполной. Как тщательно приходится продумывать каждое слово Маркса, приводя его разрозненные записи в систему! Энгельс подносит к глазам один из листков, пробегает строки и уже не может оторваться. Словно Карл вновь говорит с ним…

Однако сегодня еще надо ответить старому соратнику Беккеру. Он начинает письмо, а мысль невольно возвращается к только что прочитанному:

«Немало труда придется положить, имея дело с рукописями такого человека, как Маркс, у которого каждое слово на вес золота. Но мне этот труд приятен, ведь я снова вместе со своим старым другом».

Время притупляет горе. Но погасить его оно не в силах. Кресло, в котором Мавр отдыхал, пометка в книге, места, где он любил гулять, встречи с общими друзьями – все заставляет сердце тоскливо сжиматься.

Но что больше говорит о верности близкому человеку после его смерти – неизбывное горе или настойчивое продолжение начатого им дела? Скорбь воплотилась в упорный, порой непосильный труд, когда все мысли и поступки имеют одну лишь цель – торжество того дела, которому друг отдал жизнь.

Не сразу удается выполнить задуманное. Тщательно разбирает Энгельс переписку Маркса, его заметки. Не пропустить бы каких-нибудь указаний Мавра о втором и третьем томах. Но вот выписки, никак прямо не относящиеся к «Капиталу», – об индейских племенах, о первобытном устройстве человеческого общества… Так это из книги американца Моргана!

Теперь Энгельсу все ясно. Он вспоминает, что Маркс показывал эту книгу Моргана, привезенную его «юным научным другом» из России – Максимом Ковалевским. Тогда – в который раз! – Мавр сетовал на то, что он давно хочет изложить свои взгляды на происхождение семьи, частной собственности и государства, доказать их связь с условиями жизни людей, но все не хватает времени.

Так и не успел…

…В начале 1885 года в Берлине, Лондоне, Женеве, Париже в социалистических кружках читают новую книгу Фридриха Энгельса, которая называется «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В предисловии строки:

«Моя работа может служить лишь слабой заменой того, что уже не суждено было выполнить моему покойному другу».

Жизнь не позволяет Энгельсу посвятить себя лишь теоретической работе. К нему часто обращаются старые товарищи за советами. Получить его напутствие стремится революционная молодежь. Она рвется в бой и ищет верных путей в борьбе за свободу.

Но и полиция не спускает с него глаз.

Полицейский комиссар, читая очередное донесение, помеченное 1892 годом, хмурит брови:

– Н-да. Наш информатор был прав. После смерти Маркса этот манчестерский фабрикант действительно во главе движения… И кто только у него не бывает – французы, румыны, англичане, поляки, русские. Особенно часто – русские!

…Молодой человек, по виду явно иностранец, сверяясь с адресом, записанным на карточке, останавливается перед домом на Риджентс-парк-род. Через некоторое время его приглашают в светлую комнату, где, оживленно разговаривая, сидят несколько мужчин. Один из них, высокий, с энергичным лицом, протянул гостю руку:

– Мне писал о вас Лавров.

Невольное волнение охватывает вошедшего.

– Гражданин Энгельс, позвольте русскому социалисту выразить чувство искреннего восхищения человеком, который был достойным другом великого Маркса и который нынче является духовным главой социалистического Интернационала…

– О, как пышно! – Энгельс усмехнулся. – Нельзя ли попроще?

Оставшись вдвоем, Энгельс расспрашивает нового знакомого о распространении идей Маркса в России. Внимательно слушает, потом вдруг резко спрашивает:

– Однако вы не с Плехановым?

Энгельс убежден, что в России есть только одна группа истинных революционеров-социалистов. Это «Освобождение труда» во главе с Георгием Плехановым. Произведения членов этой группы – В. Засулич, П. Аксельрода и других деятелей – подтверждают, что они избрали путь борьбы, указанный Марксом. Еще в 1885 году он писал Засулич:

«Я горжусь тем, что среди русской молодежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса и решительно порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими традициями своих предшественников. Сам Маркс был бы также горд этим, если бы прожил немного дольше…»

Маркс! Он часто говорит о нем с молодыми товарищами, любит показывать его письма, фотографии…

Ряды приверженцев растут. Поднимаются на борьбу новые силы. Но и враги не дремлют. Аресты, полицейские преследования, провокации не прекращаются. Энгельс узнает: оппортунисты хотят создать новое международное общество рабочих без сторонников Маркса. Оппортунисты во главе рабочей организации? Этого не допустил бы Маркс, это чудовищно.

«Перестаньте колебаться, не теряйте ни одного дня… – читает в Париже письмо Энгельса Поль Лафарг собравшимся у него товарищам по партии. – Нет больше ни малейшего основания для колебаний. Итак, действуйте, организуйте ваши национальные конгрессы…»

Такие призывы читают социалисты в Португалии и Бельгии, в Швейцарии и Италии.

На марксистском конгрессе в Париже в 1889 году собралось почти четыреста делегатов от социалистов разных стран. Конгресс создал II Интернационал.

…Август 1893 года. В зале городской филармонии – самом большом здании Цюриха – партер, ложи, хоры полны людей. Идет заключительное заседание Третьего конгресса II Интернационала. В двенадцать часов дня к трибуне подходит высокий старик с большой белой бородой. У него веселый, отважный взгляд.

– Энгельс, Фридрих Энгельс… – покатилось по рядам, из партера на хоры.

Восторженные приветствия, каких не слышали еще стены зала, понеслись к сцене, к трибуне…

Выждав, Энгельс начинает говорить. Сначала по-английски, затем на французском и немецком языках. Он с первых же слов напоминает товарищам о Марксе. Почести, которые ему оказывают, он принимает «лишь как сотрудник великого человека, изображение которого висит вот там». И, протянув руку, он указывает на портрет, с которого в зал на собравшихся смотрит Карл Маркс.

…Вена, 14 сентября 1893 года. В огромном зале сотни представителей австрийских социалистов слушают выступление Фридриха Энгельса, в честь которого они сюда собрались.

Что ответить на их искренние приветствия? Снова первые его слова посвящены Марксу:

– Уважаемые товарищи! Я не могу покинуть этот зал, не выразив глубочайшей сердечной благодарности за незаслуженный прием, которого я удостоился сегодня вечером. Могу лишь сказать: к сожалению, славу моего покойного друга Маркса суждено пожинать мне. В таком смысле я принимаю ваши овации. Если мне удалось что-нибудь сделать для движения в течение пятидесяти лет моего участия в нем, то я не хочу за это награды. Лучшая награда – это вы. Наши люди томятся в тюрьмах Сибири, рудниках Калифорнии, повсюду, вплоть до Австралии. И все же нет страны, нет ни одного большого государства, где бы социал-демократы не были силой, с которой все должны считаться. Все, что совершается в мире, совершается с оглядкой на нас. Мы великая сила, от которой зависит больше, чем от иных первоклассных держав. Это – моя гордость! Мы жили недаром, и мы можем с гордостью и удовлетворением посмотреть назад, на наши труды…

Энгельс стремился, чтобы имя друга, его жизнь стали примером для других.

Борьба постоянно отвлекает Энгельса от теоретических исследований. Только через десять лет после начала работы над рукописями вышел из печати третий том «Капитала». Четвертая глава в этой книге, значительная часть других глав написаны Энгельсом по тем данным, которые появились уже после смерти автора «Капитала». Остаются незаконченными собственные, давно начатые работы по истории Ирландии, рукопись «Диалектики природы»… Зато основная часть великого произведения друга увидела свет.

Нет, не угаснет память о друге, пока бьется сердце, пока идет борьба за благородные и светлые цели.

«В тот момент, когда я окажусь не в состоянии бороться, пусть дано мне будет умереть», – написал Энгельс однажды.

…В душный августовский день 1895 года в Берлине в скромно обставленной комнате, куда сквозь закрытое окно глухо доносится шум с улицы, на письменном столе лежит свежий номер газеты.

Одно из сообщений отчеркнуто карандашом: 5 августа 1895 года на семьдесят пятом году жизни в Лондоне скончался Фридрих Энгельс. Он завещал, чтобы урна с его прахом была опущена в море около скалы в Истборне на южном берегу Англии, там, где он любил отдыхать…

Рядом с газетой лист бумаги, на котором молодой человек, сидящий за столом, пишет вверху эпиграф – слова Некрасова:

Какой светильник разума угас!
Какое сердце биться перестало!

У человека, написавшего этот эпиграф, приятное смуглое лицо, высокий лоб и ясный пристальный взгляд. В двадцать пять лет «Старик» (партийная кличка Владимира Ульянова) – признанный руководитель русских революционеров-марксистов. Вырвавшись на несколько месяцев за границу, он так мечтал повидать Энгельса, поговорить с ним. И вдруг это печальное сообщение…

Одна за другой ложатся скупые, точные фразы:

«С тех пор как судьба столкнула Карла Маркса с Фридрихом Энгельсом, жизненный труд обоих друзей сделался их общим делом…

Они показали, что не благожелательные попытки отдельных благородных личностей, а классовая борьба организованного пролетариата избавит человечество от гнетущих его теперь бедствий».

Еще совсем свежи в памяти Владимира Ульянова беседы в Париже с Полем Лафаргом, в Берлине – с Вильгельмом Либкнехтом. В их рассказах о годах, проведенных рядом с Марксом и с Энгельсом, эпизоды борьбы и факты самого личного, интимного свойства переплетаются неразрывно. Все, что он слышит, все, что ему известно об их жизни, приводит к мыслям об их беспримерной дружбе.

И на листе бумаги появляются строки:

«Старинные предания рассказывают о разных трогательных примерах дружбы. Европейский пролетариат может сказать, что его наука создана двумя учеными и борцами, отношения которых превосходят все самые трогательные сказания древних о человеческой дружбе…»

Примечания

1

Перевод Е. Ильиной.

(обратно)

Оглавление

  • Л.Н. Видгоп, Я.Л. Сухотин. ДРУЖБА ВЕЛИКАЯ И ТРОГАТЕЛЬНАЯ. Странички из жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса
  • От издательства
  • 1. НА ПУТИ К ДРУГУ
  •   «Свобода и справедливость!»
  •   Впереди – жизнь…
  •   Охватить весь мир
  •   На берегу Вуппера
  •   По дороге
  •   Мир за стеной дома
  •   В вольном городе Бремене
  •   Кто посмел?
  •   Дуэль
  •   На Шютценштрассе
  •   Редактор
  •   Встреча в Кельне
  •   Новые знакомства
  •   Письмо из Англии
  •   Первый памфлет
  • 2. ИСПЫТАНИЯ
  •   Полицейские преследования
  •   Четыреста единомышленников
  •   Обыск
  •   Осадное положение
  •   Обвиняемые? Нет, обвинители!
  • 3. Я ТВОЙ ДРУГ
  •   «Капитал»
  •   Аресты
  •   «Правду, только правду…»
  •   Мужество и верность
  •   Любящие души
  •   Товарищи
  •   Знамя Коммуны
  •   Они – из России
  •   Те, кто дорог другу
  •   Пока бьется сердце
  • *** Примечания ***




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики