загрузка...
Перескочить к меню

Корабль мечты (fb2)

файл не оценён - Корабль мечты (пер. Олеся Юльевна Малая) 2736K, 710с. (скачать fb2) - Лука Ди Фульвио

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Лука ди Фульвио Корабль мечты

© Bastei Lübbe GmbH & Co. KG, Köln, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

Посвящается Карле


Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

1-е Коринфянам 13[1]


Часть 1

Год Божий 1515


Рим – Нарни – Аппенинские горы – Адриатическое море – дельта реки По – Адрия – Местре – Венеция – Римини

Глава 1

Эта часть города носила гордое название Сант-Анджело. Раз в неделю сюда приезжала телега, на которой вывозили мусор. Местные немного грубовато называли ее дерьмовозкой. Приезжала она всегда по понедельникам.

Вот уже пять дней лило как из ведра, и телега чуть не завязла в узком переулке Вико-делла-Пескерия. Колеса цеплялись за стены, оставляя царапины, а шесть каторжан, прикованных к телеге цепями, по щиколотку проваливались в грязь, постанывая от напряжения, когда колеса приходилось высвобождать из липкой жижи. Их штопаные штаны из плохонькой шерсти пропитались этой жижей насквозь.

Перед телегой шло еще два каторжанина, чья задача состояла в том, чтобы забирать стоящие у дверей домов ведра, наполненные мусором, отбросами и экскрементами, и опорожнять их в огромную бочку, стоявшую на телеге. За каторжанами присматривало четверо солдат, двое шло перед телегой, еще двое – сзади.

Поскольку повозка перегородила переулок, за телегой собралась пестрая толпа приезжих – в священном городе их было больше, чем местных. За солдатами стояло двое немецких книгочеев с тяжелыми манускриптами в руках; три монахини смиренно опустили головы, так что края их островерхих шапок изогнулись; темноватым отливала кожа сарацина, желто-коричневая, точно жареный орех; по предписанной законом желтой шапке можно было признать в богатом купце еврея; щурились два испанских солдата в форменных штанах – одна штанина красная, вторая желтая. Испанцев явно донимала головная боль после вчерашней попойки, а ведь нужно еще было успеть в свою часть, чтобы их не сочли дезертирами. Немного выделялся в толпе индус, тащивший в поводу верблюда, – наверное, собирался сдать его в цирк на другом берегу Тибра. Тюрбан на голове индуса покачивался, верблюд надсадно орал.

И у всех на лицах читалось одно и то же выражение омерзения: теперь, когда толпа двинулась вперед, в сторону площади Сант-Анджело, к вони от телеги добавился гнилостный запах рыбьего рынка – отходы, выброшенные на землю, пролежали на улице уже шесть дней.

Когда все наконец добрались до площади, то обогнали телегу и смешались с толпой перед церковью Сант-Анджело-ин-Пескерия.

Купец – его звали Шимон Барух – ускорил шаг, опасливо оглядываясь. Только что ему удалось заключить необычайно удачную сделку: на соседнем рынке он продал большую партию канатов, которую только привезли на корабле в речной порт, и вместо обычных при таких сделках векселей получил всю сумму в золотых монетах. Сутулясь, Шимон обеими руками прижимал к себе накидку, волнуясь, что на улицах Рима воры могут украсть у него кошель. В глаза ему бросился вельможа из какой-то экзотической страны. Удивительно длинные усы вельможи были диковинным образом закручены. Рядом с ним шло двое огромных темнокожих мужчин с роскошными саблями на поясе. Рукояти из слоновой кости белесо поблескивали. Заметил Шимон и уличных шутов, македонцев или албанцев, кожа у них отливала оливковым. Перед домами на плетеных стульях восседали старики, развлекаясь игрой в кости. Три нищенки шныряли у лотков рыботорговцев. На лотках стояли плетеные корзины со скумбрией из Фьюмичино и окунями из озера Браччано. Женщины рылись в отбросах на земле, надеясь отыскать рыбью голову или хвост, чтобы сварить уху с травами – больше им поживиться было нечем. Двум из них было за сорок, плотно сжатые губы не могли скрыть того, что они уже лишились большей части зубов. А вот третья женщина была молодой, совсем еще девчушкой. Волосы у нее были каштановыми, с рыжеватым отливом, а кожа, если смыть с нее толстый слой грязи, наверняка оказалась бы алебастрово-белой. При виде этой девушки Шимон вспомнил Книгу пророка Даниила, в которой описывалась история о Сусанне и старцах.

– Пошли прочь, дрянные девки, а то и вас в бочку бросим! – рявкнул один из каторжан, с лопатой в руке направляясь к отбросам.

Расхохотавшись, солдаты кивнули женщинам, чтобы те убрались с дороги.

Опустив голову, Шимон поспешил к театру Марцелла. Там он будет в безопасности.

Барух оглянулся – ему хотелось еще раз посмотреть на эту милую девушку с медными волосами. Он заметил, как она покосилась на мальчика в лохмотьях, сидевшего рядом с руинами портика Октавии. Кожа ребенка пожелтела, глаза запали, а длинные грязные волосы липли к голове. Мальчуган бросал камешки в козу, мирно щипавшую крапиву и постенницу. На мгновение Шимону показалось, что он уже видел этого мальчика, может, даже этим утром на рынке. Глядя на него, Барух еще сильнее ссутулился, словно предчувствуя недоброе. Перехватив его взгляд, мальчик закричал:

– Ваша шапка из такой хорошей ткани, господин! Да приумножится ваше богатство!

Поспешно отвернувшись, Шимон увидел, что к нему с протянутой рукой бежит громила, который до того стоял у стены на противоположной стороне площади. Парень казался настоящим великаном, вот только ноги у него были короткими, хоть и сильными, потому двигался он немного неуклюже. Густые русые волосы падали на низкий лоб, закутанное в лохмотья тело качалось их стороны в сторону. Руки громилы, как и ноги, были непропорционально короткими, потому он походил на гнома-переростка.

Шимон сразу понял, что парень юродивый. Подбежав к купцу, великан испуганно распахнул глаза, словно боясь, что его сейчас изобьют, и принялся шепелявить:

– Подайте монеток, гошподин! Пару монетошек, от шиштого шерша, гошподин!

– Пошел вон! – рявкнул на него купец, отмахиваясь, точно от назойливой мухи.

Верзила испуганно поднес ладони к лицу, точно защищаясь, но с места не двигался и все повторял:

– Одну монетошку, от шиштого шерша, гошподин! Только одну монетошку!

И прямо перед входом в церковь Сант-Анджело он схватил Шимона за руку.

Купец вздрогнул, отшатываясь.

– Убери от меня свои грязные лапы! – прорычал Барух, стараясь скрыть сдавивший горло страх.

В то же мгновение из-за угла церкви выбежал юноша лет шестнадцати, смуглый, с черными как смоль волосами, в желтой шапочке, съехавшей на лоб. Юноша чуть не сбил купца с ног и схватился за его плечо, чтобы не упасть.

– Простите, господин, – сконфуженно протянул он и, заметив желтую шапочку на голове собеседника, почтительно поклонился и добавил: – Шалом алейхем.

– Алейхем шалом, – сообразно традиции ответил Шимон. Он радовался тому, что встретил брата по вере, но в то же время тревожился, ведь ему так и не удалось высвободиться из хватки юродивого.

– Нет, я его первый увидел! – возмутился верзила. – Гошподин шобиралшя дать мне монетошку! – Не отпуская руки купца, он оттолкнул паренька в желтой шапочке. – Пошел прошь!

– Да оставь ты меня в покое, дурень полоумный! – завопил Барух, в его голосе уже слышалась паника.

– Отпусти его! – Юноша бросился собрату на помощь.

Но громила с такой силой ударил его в живот, что парень сложился пополам от боли. Однако юноша не сдавался. Подавшись вперед, он ударил противника по лицу.

Великан зарычал, отпустил Шимона и в ярости напустился на паренька. Подняв юношу над землей, громила швырнул им в купца, так что оба покатились по земле.

Солдаты, подбежавшие, чтобы остановить драку, оглушительно расхохотались, глядя, как мужчины в желтых шапочках барахтаются в грязи. Смех солдат подхватили торговки, уперев руки в бока. Их телеса колыхались от хохота. Смеялся вельможа, смеялись мавры с кривыми саблями, смеялись албанцы, переставшие жонглировать яркими шарами, смеялись испанские солдаты, так и не замедлившие шаг, но постоянно оглядывавшиеся, чтобы не пропустить это представление. И даже книгочеи смеялись, нацепив очки.

– Убей их! – завопил мальчишка, раззадоривая юродивого. Про козу и камешки он и думать забыл.

– Давай, покажи им! – хохотали каторжане. – Надавай им пинков под зад.

И тогда юродивый с силой ударил юношу в желтой шапочке ногой в живот. Тот как раз помогал Шимону подняться. Застонав, он повернулся к собрату и отчаянно прошептал:

– Бегите, прошу вас!

А затем с воплем ярости он набросился на громилу и изо всех сил ударил его, прежде чем пуститься наутек.

Верзила помчался за парнем в желтой шапочке, бежавшим к берегу Тибра. Мальчишка с нездоровым цветом лица метнулся за ними, вопя:

– Жид! Проклятый жид! Чтоб ты сдох!

Шимону подумалось, что нужно бы помочь собрату по вере, но страх, всегда довлевший над его жизнью, взял верх, и купец помчался в противоположном направлении, к театру Марцелла.

Торговки, каторжане, солдаты и все остальные на площади у церкви Сант-Анджело-ин-Пескерия со смехом глядели вслед мальчонке и великану, гнавшимся за юношей в желтой шапочке. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, девочка с алебастровой кожей, та самая, что рылась в отбросах, сунула руку в плетеную корзинку на краю лотка. Она схватила столько скумбрий, сколько могла, сунула их в рукав платья и, затаив дыхание, смешалась с толпой. Торговки ничего не заметили.

Тем временем юноша в желтой шапочке свернул за угол. Преследователи почти догнали его, проклиная еврейский народ. Какой-то пьяница, широко расставив ноги, перегородил переулок.

– А ну стой, жид проклятый! – крикнул он бегущему навстречу юноше.

Тот остановился в шаге от пьяного.

– Скажи мне, по шкале от одного до десяти, насколько ты глуп?

Не понимая, что происходит, пьяный недоуменно уставился на него.

Стянув шапочку, юноша надел ее озадаченному пьянчуге на голову.

– Выпей-ка еще, пока думаешь над этим.

Затем он повернулся к мальчику с желтоватой кожей и верзиле, уже догнавшим его.

– Давайте скорее, – буркнул он.

Пьяница, опешив, выпучил глаза.

– Пьянь! – Мальчик с желтоватой кожей плюнул в нетрезвого прохожего.

Троица молча пошла дальше. Свернув за очередной угол, юноша пихнул громилу кулаком в бок.

– Придурок несчастный, научись уже не бить так сильно!

– Прошти… – жалобно пробормотал великан. Вид у него был испуганный.

– А ты держи свое животное в узде, уж будь любезен. – Юноша повернулся к мальчишке, все еще морщась от боли. – Этот идиот мне чуть желудок не порвал.

– Извинись перед ним, – приказал мальчуган верзиле.

– Прошти, Меркурио, – пролепетал юродивый. – Пошалуйшта. Не убивай Эрколя.

– Да не стану я тебя убивать, придурок. – Меркурио с трудом выпрямился.

Мальчик стукнул верзилу по ноге.

– Ты что, не понимаешь, что силен, как слон? – спросил он.

– Да, Шольфо, да… – Верзила радостно закивал. – Эрколь глупый…

– Ну ладно, ладно, – проворчал мальчик, поворачиваясь к Меркурио. – Вот увидишь, из него еще будет толк.

И тут на площади Сант-Анджело послышался исполненный ужаса вопль:

– Меня ограбили! Держи вора!

Толпа ответила ему громогласным хохотом – только сейчас люди поняли, что произошло на самом деле, и веселились от всей души.

– Я разорен! Держите вора! Проклятые уроды! Будьте вы все прокляты!

И чем отчаяннее вопил Шимон Барух, тем громче становился смех, словно в театре.

– Валим отсюда, – буркнул Меркурио.

Они прошли за дамбу и направились в сторону Тибрского острова. Продираясь сквозь заросли ежевики, они уже спустились к потайному входу в катакомбы, когда к ним присоединилась девочка с медными волосами и алебастровой кожей.

– У нас сегодня роскошный ужин, – гордо провозгласила она, показывая остальным пять скумбрий, украденных на площади.

– У нас есть намного больше, чем просто ужин, Бенедетта, – сказал Цольфо.

Меркурио достал набитый монетами кошель. На нем была нарисована красная рука. Развязав тесемки, юноша присел на корточки и вытряс содержимое кошеля на землю. Багряные лучи заходящего солнца заиграли на монетах, и те вспыхнули, точно раскаленные угольки.

– Это же золото! – воскликнул Цольфо.

Меркурио замер на мгновение, но затем опомнился и принялся быстро считать монеты. Золото он разделил на две части – одну, поменьше, для всех остальных, и вторую, побольше, для себя.

– Но мы ведь действовали втроем… – протянул Цольфо.

– План был мой, – резко возразил Меркурио. – Я тут притворщик, без меня вас бы сразу поймали. – Он смерил остальных взглядом. – А вас двое, вернее, полтора, потому что придурок сойдет за полчеловека. И ко всему девчонка на стреме. – Сунув свою выручку в кошель, он завязал тесемки, встал и указал на монеты на земле. – Вот ваша доля, и это с моей стороны более чем щедро. Не нравится – работайте сами. – Он с вызовом уставился на свою шайку.

– Все в порядке. – Бенедетта не отвела взгляд.

Нагнувшись, Цольфо собрал монеты.

– По крайней мере, сразу понятно, кто у вас за главного, – ухмыльнулся Меркурио.

– Рыбы с нами поешь? – предложила девушка.

Цольфо с надеждой смотрел на юношу.

– Не люблю есть в присутствии других людей, – отмахнулся Меркурио. – Если вы мне понадобитесь, то я знаю, где вас найти. – Он открыл люк. – И ничего не рассказывайте Скаваморто, иначе он все у вас отберет.

– Мы могли бы остаться у тебя, – протянул Цольфо.

– Все, уходите, – прикрикнул на него Меркурио. – Мне и одному неплохо. И это мое место.

С этими словами он скользнул вниз, в катакомбы, где протекали сточные воды. Это был его дом.

Глава 2

Удостоверившись в том, что остальные ушли – грязь громко хлюпала у них под ногами, – Меркурио закрыл люк и на четвереньках пополз по низкому узкому проходу. Вымощенный камнями пол покрывали скользкие водоросли. Нащупав знакомый выступ в стене, юноша встал, немного склонив голову влево, – он знал, что в этом месте можно удариться.

Здесь не было слышно шума Священного Города. Вокруг царила тишина. Вечная тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды да шуршанием крыс. И вдруг Меркурио ощутил внутреннюю пустоту. Ему стало холодно. Повернувшись, он пополз к выходу из катакомб, чтобы сказать остальным, мол, он разрешает им провести здесь ночь. Но когда он добрался до дамбы, Бенедетты, Цольфо и Эрколя уже не было.

– Дурень ты, – буркнул он себе под нос.

Вернувшись в катакомбы, он свернул в коридор, в котором можно было стоять в полный рост. Сводчатый потолок здесь был сделан из туфа, на полу струился ручеек нечистот. На расстоянии десяти шагов друг от друга высились кирпичные колонны. Пройдя ряд колонн, Меркурио юркнул в узкий проход в туфе. Вытащив из сумки огниво, юноша зажег факел, висевший на стене.

Дрожащее пламя пропитанной смолой тряпицы осветило квадратное помещение высотой в два человеческих роста. У противоположной стены высился грубо сколоченный помост. Помосту явно не хватало прочности. Прибитые к четырем ножкам доски образовывали платформу в два шага длиной и шириной. Тут Меркурио мог улечься спать – на помосте ему была нипочем здешняя сырость. Доски были присыпаны соломой, а поверх Меркурио набросил две конских попоны, украшенных роскошной вышивкой. Вышивка изображала герб Папы – эти попоны Меркурио украл на конюшне неподалеку. Часть помоста скрывал тяжелый полог, прорвавшийся в нескольких местах. Судя по всему, это был старый парус.

Поднявшись по шаткой лесенке, Меркурио сунул факел в дыру, которую сам же когда-то проделал в стене. Осторожно открыв украденный у купца кошель, юноша вытряхнул монеты на доски, любуясь бликами огня на золоте. Он пересчитал их еще раз. Двадцать четыре золотых монеты. Целое состояние. Казалось бы, можно было радоваться, но в его ушах все еще звучали проклятья купца. Меркурио боялся, что теперь на него обрушатся разные несчастья. В конце концов, в народе говорили, что евреев хранит сам дьявол, потому что все они – ведьмаки. Меркурио перекрестился, глядя на красную руку на кошеле. Этот символ пугал его, потому юноша переложил монеты в другой кошель – на этот раз льняной.

Достав из заплечной сумки ломоть черствого хлеба, он закутался в попону и принялся грызть сухую корочку, борясь с искушением как можно скорее покинуть это укрытие. Вот уже три месяца тишина и безлюдье в катакомбах пугали его. Перегнувшись через край платформы, Меркурио посмотрел на влажный пол.

– Тут совершенно безопасно, – громко сказал он себе.

Пожевав еще, он опять уставился на пол, точно пытаясь что-то там разглядеть.

Наконец он устроился поудобнее.

– Пора спать.

Но спать не хотелось.

Вновь и вновь ему слышался тот ужасный шум, в точности как три месяца назад, когда вода затопила подземные каналы. Слышался писк крыс, отчаянно пытавшихся спастись…

Распахнув глаза, Меркурио сел и перекрестился. Юноша опять заглянул под платформу. Воды там не было. Прошел уже год с тех пор, как он сбежал от Скаваморто, но юноша до сих пор не привык к одиночеству.

– Меркурио… Меркурио, ты там? – вдруг услышал он.

Схватив факел, парень спрыгнул с помоста. Дойдя до входа в свое укрытие, он увидел Бенедетту, Цольфо и Эрколя.

– Что вам тут нужно? Я же сказал вам, чтобы вы уходили, – рявкнул он.

Меркурио не мог сказать им, что рад их видеть. Он просто не привык говорить такое.

– В таверне «У поэтов»… – со слезами на глазах начала Бенедетта. – Так вот, тамошний трактирщик…

– Украл у нас золотую монету! – договорил за нее Цольфо.

– А мне до того какое дело? – осведомился Меркурио, размахивая факелом у его лица.

– Мы отдали рыбу нищим, – продолжила Бенедетта. – Хотели поесть как богачи… Мы пошли в таверну и заказали у трактирщика всяких вкусностей. Он у меня и спросил, могу ли я за все это заплатить. Я показала ему золотую монету, а он мне и говорит, мол, надо на зуб попробовать, настоящее ли золотишко. А потом добавляет: «Все, монета теперь моя. Хочешь, зови стражу. Посмотрим, как ты им объяснишь, откуда у тебя золото. По тебе же видно, что ты воровка. Пошли вон из моей таверны, ворье!» А потом он расхохотался, а мы убежали. А он все смеялся и смеялся нам вслед…

– Подлец проклятущий! – воскликнул Цольфо.

Меркурио уставился на него.

– А от меня вы чего хотите?

– Я… – неуверенно, почти испуганно пробормотала Бенедетта.

– Мы… – столь же растерянно протянул Цольфо.

Меркурио молча смотрел на них.

– Ты должен нам помочь, – наконец выпалила девушка.

– Да, помоги нам, – поддержал ее Цольфо.

– И зачем мне это делать?

Все трое смущенно уставились в пол. Воцарилась тишина.

– Пойдем отсюда, – наконец сказала Бенедетта. – Мы ошиблись.

Меркурио молча смотрел на них. Эта троица напоминала ему диких псов, бродивших ночью по улицам Рима. Кожа да кости, всегда начеку, малейший шорох – и уши у них уже торчком, боятся собственной тени. И, как и уличные псы, эти трое часто скалили зубы, надеясь, что их примут за хищников. Хотя они просто боялись, что в них бросят камень. Меркурио в точности знал, что они чувствуют, ибо сам часто переживал подобное.

– Погодите, – сказал он, когда они уже повернулись, собираясь уходить. – А кто тот трактирщик, который украл у вас монету?

– А тебе какое дело? – вскинулась Бенедетта.

Меркурио улыбнулся. Похоже, он нашел способ, как убедить их остаться, не проявив при этом слабость.

– Мне все равно. Но забавно будет поразмыслить над тем, как отплатить этому мерзавцу.

– Да, вначале нужно все обдумать.

– Заходите. Сегодня можете переночевать здесь, – заявил Меркурио, направляясь ко входу в свое укрытие. – Но чтобы вам было ясно, я помогу вам вернуть монету, а потом наши пути расходятся!

– Рада, что ты сам это предложил! – выпалила Бенедетта. – У меня нет никакого желания и дальше с тобой нянчиться.

Рассмеявшись, Меркурио указал на вход.

– Дамы вперед.

Увидев помост, троица удивленно распахнула глаза.

– А что за этим пологом? – спросил Цольфо.

– Тебя это не касается, – буркнул Меркурио, забираясь по лестнице на платформу. – И не забывай, это мое место.

– В катакомбы сливают сточные воды, тут воняет дерьмом. Кто захочет жить в дерьме? – удивилась Бенедетта.

– Я, – заявил Меркурио.

– Как по мне, так хоть утони тут в сточных водах, – пробормотала Бенедетта.

– Никогда больше так не говори! – набросился на нее юноша.

Бенедетта отступила на шаг, платформа под ее ногами зашаталась. Цольфо и Эрколь замерли на месте.

Меркурио забрался под одеяло, второе он швырнул своим приятелям.

– Вот, прикройтесь, ничего другого у меня нет. И не донимайте меня.

Бенедетта взбила сено, чтобы лежать было удобнее, и жестом предложила Цольфо и Эрколю устраиваться на ночлег. Когда все улеглись, девушка присоединилась к ним.

– А ты не станешь гасить факел? – спросила она Меркурио.

– Нет, – отрезал он.

– Темноты боишься? – хихикнула Бенедетта.

Меркурио промолчал.

– Эрколь не боитша темноты, – провозгласил юродивый. Он явно гордился этим.

– Помолчи, – одернул его Цольфо.

Воцарилась тишина, слышалось лишь потрескивание факела да шорохи в каналах – там копошились крысы.

– Ненавижу этих мелких грязных ублюдков, – проворчал Меркурио. Судя по его голосу, он скорее говорил сам с собой, чем со своими гостями. – Три месяца назад вода в реке вдруг поднялась, – принялся тихо рассказывать он.

Судя по тишине в пещере, остальные, возможно, уже спали, но Меркурио было все равно, он должен был избавиться от истязавших его воспоминаний.

– И вот, эти проклятые воды Тибра залили катакомбы. Я не знал, что делать… Вода все поднималась и поднималась… Повсюду были крысы, они пищали… Десятки, сотни крыс…

Меркурио замолчал. У него сдавило горло, на глазах выступили слезы. Юноше было страшно. Как тогда. Но он не хотел, чтобы остальные это заметили.

– А потом? – тихо спросила Бенедетта.

Цольфо прижался к Эрколю.

– Крысы бросились в ту сторону, откуда прибывала вода… – тихо продолжил Меркурио. – Это было омерзительно. Я еще никогда не видел столько крыс в одном месте… Отвратительно… И я побежал в другую сторону, в самое дальнее ответвление каналов. Да уж, там самый грязный уголок этого города… А потом… Потом я натолкнулся на одного типа… Пьянчужку, нищего. Я знал его, потому что всегда обворовывал его, когда он напивался. А он… он схватил меня за плечо и крикнул, мол, мне нужно бежать за крысами. «Крысы, – орал он. – Крысы знают, куда бежать, иди за ними!» А я… Не знаю, почему я ему поверил. Он ведь был всего лишь пьяницей. «Беги за крысами!» – кричал он. И хотя я боялся этих тварей, я побежал за ними… Пара этих мелких засранцев прыгнули мне на спину, на голову… И они все пищали, пищали…

Бенедетта поежилась. Цольфо взял Эрколя за руку.

– А потом все залила вода, и крыс с меня смыло. Я больше ничего не видел, но под водой я чувствовал их тельца… Чувствовал, как они натыкаются на мои руки… А потом мне показалось, что у меня вот-вот лопнут легкие… – Меркурио тяжело дышал, словно сейчас заново проживал те кошмарные мгновения, когда ему не хватало воздуха. – Я доплыл до люка, отодвинул его и выбрался на поверхность… Я очутился на берегу вместе с крысами и остался там. Я хотел дождаться пьяницу, чтобы поблагодарить его. Мне было так стыдно, что я столько раз обворовывал этого человека, а он… ну, он спас мне жизнь. Я прождал целый день… но он не появился. А через неделю, когда наводнение спало, я опять вернулся в катакомбы. Я искал свои вещи и при этом забрался в одно из восточных ответвлений центрального канала… – Меркурио замолчал.

Никто так ничего и не сказал.

– А он там лежал, – спустя какое-то время продолжил юноша. Он говорил совсем тихо. – Пьяница не побежал в ту же сторону, что и крысы, потому что он не умел плавать. Он пошел вглубь катакомб, туда, куда направлялся я, до того как встретил его. Его тело раздулось, язык вывалился наружу, фиолетовый, распухший… а глаза… красные и словно бы, знаете, стеклянные… Его руки сжимали решетку люка, который так и не открылся.

Все лежали, затаив дыхание.

Но на этом рассказ Меркурио не закончился. Было еще что-то, чем он хотел поделиться. Образ, который мучил его с тех самых пор. Парень глубоко вздохнул.

– В катакомбы вернулись крысы. И… они были голодны.

Все молчали.

И вдруг тишину нарушил низкий голос:

– Теперь Эрколь вше-таки боитша темноты.

Глава 3

В девятом часу корабль лег в дрейф. Команда в основном состояла из македонцев. Темные лица, выдубленные солью и холодом, избороздили глубокие морщины, на коричневой коже яркими пятнами выделялись черные родинки, крупные, похожие на раздавленные плоды ежевики. Когда матросы открывали рот, было видно, что их слюна перемешана с кровью. Алая кровь заливала желтые зубы, уже шатавшиеся от недуга, что стал настоящей напастью для бороздящих моря смельчаков. Имя тому недугу было цинга. Моряки пытались исцелиться разнообразнейшими снадобьями, но до последнего времени все верили в то, что наиболее действенное средство от цинги – амулет Калонима.

Согласно древней легенде, некая святая пришла нести слово Господа язычникам, но те жестоко измучили ее и бросили умирать. Святую приветил в своем доме один добросердечный врачеватель. Он пытался помочь несчастной, но смерть была неизбежна. Святая сообщила ему свою последнюю волю – она просила отвезти ее бренную оболочку на родину, чтобы там ее душа упокоилась. Но женщина боялась, что цинга убьет моряков и те не смогут выполнить задуманное. Потому незадолго до смерти она сообщила лекарю рецепт чудодейственной смеси трав. Она сказала, что любого, кто наденет на шею амулет с этой смесью, цинга пощадит, и не важно, в какого бога будет верить моряк, амулет спасет его от этого страшного недуга. Легенда не донесла до наших дней имени святой, в памяти людской сохранилось лишь имя врачевателя, Калоним, и потому амулет называли в его честь.

Едва ли кто-то знал, что это вовсе не древняя легенда, а выдуманная каких-то двадцать лет назад история. И едва ли кто-то знал, что не было никогда ни той святой, ни врачевателя.

Это было известно лишь изобретательному создателю этой истории, сколотившему состояние на продаже суеверным морякам амулетов – кожаных мешочков с железной пластиной и смесью дурно пахнущих трав.

И вот уже неделю этот секрет знала и его пятнадцатилетняя дочь – она узнала правду от самого мошенника.

Этого пройдоху, выдававшего себя за потомка лекаря из выдуманной им же легенды, звали Ицхак Калоним ди Негропонте, а его дочь – Юдифь.

Сейчас отец и дочь рука об руку стояли на верхней палубе галеры и с нетерпением ждали момента, когда можно будет попрощаться с капитаном македонского судна. На этом корабле они приплыли с острова Негропонте, когда-то принадлежавшего Венеции, сюда, к берегу Эгейского моря у дельты реки По, где воды были неглубокими и почти пресными.

– Тут ваше плаванье подходит к концу, – говорил капитан. – Вам известен венецианский закон. Евреям не дозволяется входить в порт на корабле.

Ицхак почтительно поклонился.

– Благодарю вас, вы и так сделали для нас больше, чем я ожидал.

– Мы склоняем головы перед вашей славой, – ответил капитан, но вид его не внушал доверия.

Ицхак прекрасно знал, что капитан лжет. Мужчина обвел взглядом собравшихся на палубе матросов. Каждый из этих моряков только и ждал того момента, когда Ицхак и Юдифь сойдут с корабля.

Капитан дал отмашку, и двое матросов спустили на воду шлюпку. Деревянные блоки со снастями заскрипели, в воздухе запахло горелым маслом.

– Ниже, ниже, – командовал боцман, стоя у поручней и следя за тем, чтобы шлюпка с четырьмя гребцами и одним рулевым надежно спустилась на воду.

– Мои люди доставят вас до берега по этой протоке, – говорил капитан, показывая на поросшее камышом побережье. – Вы окажетесь прямо возле города Адрия, одного из древнейших здешних поселений. У стен города есть таверна, где вы сможете переночевать. А затем отправляйтесь на северо-восток. Там Венеция.

– Моя дочь и я всегда будем вам благодарны, – торжественно произнес Ицхак Калоним.

Затем он перевел взгляд с капитана на три огромных сундука, стоявших рядом с капитанской каютой. Сундуки были оплетены толстыми цепями и увешены замками.

– Мы доставим ваши вещи в дом Ашера Мешуллама на площади Сан-Поло, как вы и просили, – заверил его капитан. – Не волнуйтесь.

– Я целиком и полностью вам доверяю, – ответил Ицхак, не переставая глядеть на сундуки, точно не мог расстаться с ними.

Еврей посмотрел на моряков. На их лицах читалась жадность. Суетливые движения выдавали нетерпеливость капитана.

– Я вам доверяю… – повторил Ицхак, но это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение. Вопрос или просьба, мольба о милосердии.

Капитан попытался улыбнуться, но его губы сами растянулись в нервозную ухмылку.

– Пора… Иначе ночь застанет вас в пути. А мир полон дурных людей.

– Да, – кивнул Ицхак, смиренно опуская голову.

Он подвел дочь к веревочной лестнице, спущенной в шлюпку.

– Пойдем, дитя.

И в этот момент один из матросов, совсем уже старик, бросился Ицхаку под ноги.

– Коснитесь амулета, господин, чтобы я исцелился от болезни, – взмолился он.

Капитан с силой пнул старика под зад.

– Проклятый дурак, – раздраженно прорычал он.

Затем он повернулся к Ицхаку, пытаясь замять инцидент.

– Вам пора…

– Прошу, капитан. Это не займет много времени, – улыбнулся Ицхак.

Склонившись к старику, он увидел кровоточащие десны и ранки на шее.

– Ты все еще веришь в амулет Калонима? – несколько озадаченно спросил мошенник.

– Ну конечно, господин, – ответил старик.

– Ну хорошо, – вздохнул Ицхак, с тоской вспоминая старые добрые деньки, когда каждый моряк в Италии верил в амулет Калонима и готов был заплатить три серебряных монеты за право носить этот мешочек на шее.

– Коснитесь амулета, милостивый господин, – повторил старик.

Моряки принялись нетерпеливо подталкивать друг друга, но никто ничего не сказал.

Ицхак Калоним ди Негропонте протянул руку к амулету, который много лет назад сделал его богачом. Из-за железной пластины мешочек казался тяжелым, но на самом деле это был всего лишь кожаный кошель с полевыми травами, росшими за его домом. Эти травы всего за пару монет зашивала в кошель одна старушка. Та добрая женщина уже умерла.

Закрыв глаза, Ицхак пробормотал:

– Во имя святой, чье имя утеряно в веках, силою крови моей, той самой, что текла в жилах моего предка-чудотворца, врачевателя Калонима, я возвращаю сему амулету его целебную силу.

Закрыв глаза, Ицхак отпустил амулет и положил обе ладони на голову моряка.

– Прими мою браха[2], – торжественно произнес он. – Теперь ты благословлен и спасен.

Ицхак повернулся к дочери, и по его лицу скользнула улыбка – немного смущенная и в то же время заговорщицкая, ведь Юдифь знала его тайну.

Надев заплечную сумку – девушка сама сшила ее из пестрого персидского килима, – Юдифь до колен приподняла юбку, чем привлекла внимание всей команды к своим стройным ножкам, спустилась вниз по веревочной лестнице, болтавшейся на боковой стороне галеры, и ловко спрыгнула в шлюпку. Ее отец еще раз попрощался с капитаном и последовал за ней.

– Приготовились… И раз! И два! – крикнул рулевой, и гребцы одновременно спустили весла в воду.

Вначале шлюпка плыла медленно, скрипели уключины, но вскоре она понеслась по морю навстречу мерным водам реки.

Юдифь оглянулась на галеру и увидела, как капитан и команда набросились на набитые ценными вещами сундуки. Она взволнованно повернулась к отцу.

– Я знаю, малыш. Саранча налетела на свою добычу, – тихо прошептал Ицхак, чтобы его не слышали гребцы.

– Но как же наши вещи? – обеспокоенно спросила она.

Отец осторожно коснулся ладонями ее лица и повернул ее голову так, чтобы девочка смотрела в сторону реки, а затем обнял ее.

– Гляди вперед, – сказал он.

Юдифь не сразу поняла его. Она чувствовала, как от ярости у нее сдавило грудь, и отчаянно мотнула головой, точно пытаясь воспротивиться несправедливости.

– Они же воры, отец! – горячо зашептала она.

– Да, милая, – спокойно ответил Ицхак.

Юдифь попыталась высвободиться из объятий своего отца.

– Как ты можешь мириться с этим? – прошипела она.

Ицхак силой удержал ее.

– Прекрати! – осадил он дочь.

– Но папа…

– Прекрати, говорю тебе!

Он заглянул Юдифь в глаза. Они были черны, словно ночь.

Девочка опять попыталась вырваться, но отец держал ее так сильно, что ей было больно.

Тем временем шлюпка зашла в устье реки По, скользнув по волне в том месте, где в соленые воды впадали пресные.

Впереди раскинулась величественная река, манящая и таинственная, как будущее.

Берега реки, заболоченные, поросшие камышом, были неровными – выбраться здесь из воды было трудно. Когда лодка подплыла поближе к суше, мимо пролетела птица с длинной тонкой шеей. В устье стояла плоская лодка с несколькими худыми рыбаками. За лодкой тянулись сети. За зарослями камыша едва виднелась рыбацкая лачуга, грубо сколоченная из бревен и крытая камышом и соломой.

Солнце быстро катилось к горизонту, заливая все вокруг багряными лучами. Над рекой поднимался туман, но из-за холода он стелился над водой, не затягивая берега мутной пеленой.

И только тогда, оглянувшись на галеру, Ицхак равнодушно сказал:

– Цепи и замки сделали свое дело. Мне удалось обвести этих дураков вокруг пальца.

Юдифь почувствовала, как хватка отца ослабела. Оглянувшись, она увидела, как капитан – в сумерках он казался всего лишь черной точкой – отчаянно размахивает руками, пытаясь привлечь внимание гребцов и рулевого. Вскоре рядом с капитаном принялись махать руками и другие моряки. В этот миг галера напоминала диковинное многорукое чудовище. Наверное, все матросы что-то кричали, но корабль был слишком далеко, и ветер не доносил их крики.

Юдифь изумленно воззрилась на отца.

– Мне жаль, что пришлось оставить этим глупым пиратам три таких красивых сундука. – Он вздохнул. – И столько прекрасных булыжников с нашего чудесного острова…

– Булыжников?

– А ты что думала? Что в этих сундуках серебро и золото? – Замолчав, Ицхак опять приобнял дочь.

Юдифь взглянула на профиль своего отца – благородный точеный нос с горбинкой, покатый подбородок с острой бородкой. Мир Ицхака Калонима ди Негропонте был намного сложнее, чем она думала. Сильной, теплой руки отца на ее плече было достаточно, чтобы девочка успокоилась. Пускай она и узнала, что ее отец – шарлатан и мошенник.

Девушка нахмурилась, ее густые, черные как смоль брови сошлись на переносице. Склонив голову, девушка уперлась лбом в плечо отца. Ее старая жизнь была в прошлом, теперь начиналась новая. С новыми правилами.

– Булыжники, ну надо же… – тихонько рассмеялась она.

Глава 4

Их высадили на узкие, колыхающиеся на воде сходни. Рулевой махнул рукой на северо-восток.

– Венеция. Город, – на ломаном итальянском произнес он.

Матросы вновь взялись за весла.

– Дорога. Две мили. Таверна «У медведя». Желтая шапка! Евреи! – Рулевой похлопал себя по голове.

Ицхак и Юдифь остановились на сходнях, глядя, как шлюпка уплывает в туман.

Они остались одни. Одни в этом мире.

Ицхак махнул рукой на северо-восток.

– Венеция. Город, – подражая акценту рулевого, сказал он.

Юдифь неуверенно улыбнулась.

– Рибоно шель олам[3], Владыка мира, защитит нас. Не волнуйся.

Юдифь точно таким жестом вытянула руку в сторону северо-востока.

– Таверна «У медведя». Кушать.

Ицхак печально улыбнулся.

– Мне жаль, солнышко, но мы не можем туда пойти.

– Но… почему?

– Капитан не очень-то обрадуется нашей шутке с булыжниками, – объяснил отец. – Я решил, что матросов так заинтересуют наши сундуки, что им не придет в голову перерезать нам глотки. Они думали, что им в руки попало настоящее сокровище, потому не стоит рисковать виселицей. Понимаешь, о чем я?

– Нет. – Голос Юдифь срывался, глаза ей затуманили едва сдерживаемые слезы.

– Малыш, они могут покинуть корабль и отправиться в таверну искать нас, чтобы отомстить за этот розыгрыш. – Ицхак обнял дочь. – А мы ведь не хотим, чтобы толпа вонючих македонцев в итоге одержала верх, правда?

– Нет… – Юдифь все-таки расплакалась.

– Ну вот и хорошо. И поэтому мы пойдем туда, где нас не станут искать.

– Куда?

– Прочь от Венеции.

– Но…

– Через пару дней мы вернемся. Такой крюк пойдет на пользу нашему здоровью, как думаешь?

Кивнув, девочка спрятала лицо на груди отца и всхлипнула.

– Эй, ты решила измазать мне рубашку соплями? – с упреком осведомился Ицхак.

Юдифь тут же отстранилась.

– Папа! Какая гадость! Нельзя говорить такое женщине! Только мужчине! Вот будь у тебя сын…

– Так ты измазала мне рубашку соплями или нет?

– Нет!

– Нет?

– Нет!

– А если я проверю?

– Папа! – возмутилась Юдифь, отшатываясь. От былого испуга и горя не осталось и следа. Девочка улыбнулась.

– Все, все, иди сюда, – ухмыльнулся Ицхак.

– Нет уж…

Тем не менее девушка вернулась к отцу, сцепив пальцы за спиной.

Ицхак что-то вытащил из сумки и передал дочери.

– Ты же слышала. Желтая шапка. Евреи. – Он похлопал себя по голове, подражая жесту рулевого.

Торжественно надев на голову свой странный головной убор, Ицхак проследил, чтобы дочь последовала его примеру.

– С этого момента мы официально становимся европейскими евреями. Теперь меня будут звать Исаак, а тебя – Джудитта.

– Джудитта…

– Хорошо звучит, верно?

– Да…

– А тебе эта дурацкая шапочка даже идет.

Обретшая новое имя Джудитта покраснела.

– Нет-нет, только не красней! Терпеть не могу, когда женщины краснеют! – вдруг прикрикнул на нее Исаак.

Девушка уставилась на отца, не понимая, шутит он или нет.

– И я не шучу.

Джудитта уже вся залилась краской.

– Прости, я не хотела, – поспешно извинилась она.

Фыркнув, Исаак закатил глаза и ступил на берег.

Он указал на узкую грязную тропинку, ведущую на восток.

– Куда-нибудь мы по ней да выберемся.

Но прежде чем уйти, он намеренно оставил следы на дороге, ведущей к таверне «У медведя», а потом вернулся к дочери, ступая по траве.

– Скорее всего, матросы будут настолько пьяны, что не заметят следов. Но всегда лучше подходить к любому делу тщательно, запомни это.

– Где ты такому научился, пап? – спросила Джудитта.

– Пускай это останется для тебя тайной, – немного смущенно ответил Исаак.

Стараясь не ступать на грязную дорогу, они направились на запад.

– Иди прямо за мной. Какое-то время нам придется идти гуськом, чтобы не…

Сзади послышался всплеск, за которым последовал приглушенный стон.

Исаак оглянулся.

Джудитта оступилась и провалилась левой ногой в вязкую топь.

– Вот черт! Ну ты и бестолочь! – ругнулся Исаак.

Подхватив девушку, он поднял ее и переставил на сухое.

– Слушай… – Он уже пожалел, что накричал на нее. – Я это… пошутил.

– Извини, но мне как-то не смешно, – поджала губы Джудитта. – Мы можем продолжить путь?

И хотя Исаак опять разозлился из-за ее наглого ответа, он развернулся и пошел вперед. Впрочем, надолго его терпения не хватило. Он весь покраснел от злости, ноздри раздувались, точно у разъяренного зверя.

– Ну и ладно! – Он резко повернулся к дочери. – Не пошутил! Довольна?

Джудитта молча смотрела на него. Она старалась держать себя в руках, но отец заметил тень страха на ее лице. «Как же она похожа на мать», – подумал Исаак и вновь пожалел о том, что Джудитте не суждено с ней познакомиться.

– Послушай, извини, – наконец произнес он. – Я просто не знаю, как обращаться с девочками. Я должен был растить тебя сам, но не сложилось. Так уж обстоит дело. Давай помиримся?

Джудитта молча подняла брови.

– Это значит «да» или «нет»?

– Да. – Девочка пожала плечами.

– Ну вот и хорошо. – Исаака уже начали мучить угрызения совести. – И гляди, чтоб не влипла куда, – грубо буркнул он, но тут же осекся. – То есть… – Ему опять стало стыдно за свой резкий тон и грубые слова. – Просто иди осторожно. – Мужчина глубоко вздохнул. – Я имею в виду… Ну, ты ведь меня поняла, да?

Джудитта не ответила.

Исаак повернулся.

– Ты поняла?

– Да.

В полной тишине они прошли целую милю. Тропинка расширилась, превратившись в настоящую дорогу – столь же вязкую и топкую. Бледное солнце, скрытое туманом, уже касалось горизонта.

Все это время Джудитта думала только об одном. Этот вопрос уже много лет разъедал ее душу. Вопрос, который она мысленно задавала своему отцу с самого детства.

– Папа…

Раньше девочка не решалась заговорить об этом.

– Да?

Джудитта и сосчитать не могла бы, как часто она хотела спросить об этом отца. Но ей было страшно. Она боялась ответа. И боялась потерять то, что у нее еще оставалось.

– Пап…

– Ну говори уже, чего тебе? – в своей обычной манере буркнул Исаак.

Джудитта оглянулась. Она смотрела на этот незнакомый ей мир, суливший новую жизнь. Смотрела на спину своего отца. На этот раз он не сбежал один, нет, он взял ее с собой. Девочка набрала воздух в легкие, чувствуя, как отчаянно колотится сердце.

– Папа, я хочу у тебя кое-что спросить, – дрожащим голосом произнесла она, зажмурившись. – Ты злишься на меня за то, что я убила маму? – Джудитта говорила очень быстро, прежде чем страх успел взять верх над решимостью. – Поэтому я росла с бабушкой, а тебя никогда не видела?

Исаак как раз собирался повернуться к ней, но этот вопрос застал его врасплох. Мужчина вздрогнул, как от удара. Ему не хватало сил оглянуться, горло сдавило.

– Пойдем… – пробормотал Исаак. – Скоро стемнеет и… Давай, нам пора идти…

Сделав пару шагов, он заговорил, так и не посмотрев на свою дочь.

– Твоя мама… умерла при родах. Это не ты ее убила. Есть… огромная разница между… ну… Я надеюсь, в глубине души ты сама понимаешь…

Джудитта шла за ним, опустив голову.

– Я и понятия не имел, что… Я не приходил к тебе, потому что… Ну, моя жизнь не то чтобы… Ну, я тебе рассказывал, по крайней мере, кое-что… Но ты выросла с бабушкой вовсе не потому, что я не хотел тебя видеть, а потому, что доверял ей… а ты… потому что… ты… – Исаак окончательно сбился.

Он чувствовал, что дочь за его спиной затаила дыхание. И только теперь он понял, кем на самом деле была Джудитта, Джудитта, казавшаяся такой взрослой и независимой. Девчушкой, выросшей с мыслью о том, что отец ее ненавидит.

– Не знаю, как я мог быть так глуп… – прошептал Исаак. – Я не знаю! – крикнул он, резко останавливаясь.

Джудитта замерла, выставив вперед руку, чтобы не наткнуться на отца. Ее ладонь коснулась его плеча, и Исаак вздрогнул. Заметив это, девочка отдернула руку.

– Прости… – прошептала она.

– Все не так…

Они стояли возле дороги. Исаак так и не нашел в себе сил повернуться к дочери.

– Я рассказывал тебе, что мой отец был лекарем. – Исаак понимал, что этот разговор преисполнит его давно забытой болью, болью, которую он не хотел испытать еще раз. – Хорошим лекарем, лучшим на острове Негропонте. Лейб-медиком венецианского посла. Я не застал те славные времена, я ведь родился в тысяча четыреста семидесятом, когда турки завоевали остров и прогнали оттуда венецианцев. Отца не убили. Турки даже позволили ему и дальше работать врачевателем, но только в центральной части острова, где жили одни бедняки, в основном пастухи. И отец приспособился к сложившимся обстоятельствам… в то время как его душу отравляли гнев и тоска по прежней жизни. Он был гордым, высокомерным и упрямым, самым упрямым из всех людей, что жили на этой земле. – Исаак осекся. – Тебе никого не напоминает? – Он грустно улыбнулся.

Джудитта несмело протянула руку к спине отца.

– Нет.

Исаак был растроган ее жестом. Он чувствовал тепло ее прикосновения, и это тепло разлилось по всему его телу.

– Много лет по его воле моя мама и трое братьев жили в каком-то обветшалом сарайчике вместе с двумя козами, которые давали нам молоко. Людям, которых он лечил, нечем было ему заплатить. А по вечерам мой отец говорил о Венеции, о тамошней роскоши, о превосходстве венецианской культуры, о золоте, бархате, дорогих специях… И он научил нас говорить на наречии венецианцев… Проклятый идиот. Он рвал зубы, вскрывал нарывы, принимал роды – как у людей, так и у овец, кастрировал скот, ампутировал гниющие конечности. Он превратился в простого фельдшера. Он, блистательный лейб-медик венецианского посла. И он брал меня с собой на вызовы… Он говорил, мол, я единственный из его сыновей, кто не боится вида крови. А потом презрительно добавлял… проклятый ублюдок, он все время произносил одну и ту же фразу, он говорил ее каждому своему пациенту: «Мой сын не боится вида крови, потому что у него нет совести». А знаешь, почему он так говорил? Он узнал, что я пытался хоть как-то управиться с ситуацией, пытался раздобыть еды для мамы и для этого крутился в порту, подрабатывал, иногда и воровал. Но мама все слабела. Ей нужна была пища, а отец не желал идти на уступки. Глубокоуважаемый господин доктор, лейб-медик посла Венеции… проклятый ублюдок…

Джудитта подошла к нему поближе, обняла и прижалась лбом к его спине. Исаак поджал губы и нахмурился, пытаясь сдержать подступающие слезы ярости.

– И однажды я просто ушел из дома. Мне было уже тридцать, я придумал легенду о святой и Калониме. И я познакомился с твоей мамой. Такой отец, как мой, выгнал бы ее из дому. Она была единственной женщиной, которую я понимал, представляешь? Может быть, я настолько хорошо понимал ее, потому что знал, что происходит в ее душе. Год спустя родилась наша дочь… ты. Но во время родов что-то пошло не так. Повитуха… – Исаак осел на землю. – О Владыка мира, помоги мне справиться с этим!

Джудитта, все еще обнимая отца со спины, опустилась на землю рядом с ним.

– Как невинный младенец мог бы убить свою мать? – хрипло спросил Исаак. – Не мог бы, даже если бы захотел. Как тебе такое только в голову пришло, дитя? А вот я… я не смог ей помочь… Хотя и думал, что научился всему от этого проклятого лейб-медика. Это я несу ответственность за ее смерть. Если кто-то и должен отвечать за то, что случилось, так это я… – Мужчина выпрямился. Наконец-то он нашел в себе силы посмотреть в глаза дочери. – Я говорил себе, что почти не бываю дома оттого, что у меня такая тяжелая жизнь. – Отец опустил ладони на щеки Джудитты и печально улыбнулся. – Я и тебе говорил такое. – Он притянул дочь к себе. – Я редко появлялся дома, потому что чувствовал себя виноватым перед тобой. Я лишил тебя матери… не смог позаботиться о тебе…

Они стояли обнявшись и молчали.

– Пап…

– Ш-ш-ш… Ничего не говори, доченька.

Исаак погрузился в море своей боли и вины, вины, о которой он впервые за все эти годы смог рассказать кому-то. Джудитта же думала о том, что ее отец оказался вовсе не таким, как она предполагала. Он был шарлатаном и мошенником. И он не винил ее в смерти матери.

Прошло какое-то время.

– Пап…

– Ш-ш-ш… Тебе ничего не надо говорить, малыш.

– Надо.

– Тогда говори.

– Меня уже комары тут доедают.

Исаак отстранился.

– Внешне ты похожа на мать, но в остальном – вылитый я, – улыбнулся он и обнял ее еще раз. – Пойдем. Ведем себя, словно две девчонки.

– Но я и есть девчонка!

– Ох, и правда! – Рассмеявшись, Исаак надвинул на лоб желтую шапочку. – Смотри, куда ступаешь, бестолочь моя.

Солнце уже село, когда отец и дочь добрались до низкого крестьянского дома. Из печной трубы валил густой дым, над входной дверью болталась выцветшая вывеска с изображением угря, похожего на морское чудовище.

Остановившись, Исаак посмотрел на Джудитту.

– Поверь, я ни за что не променял бы тебя на сына, – вдруг сказал он.

Девушка покраснела.

– О нет, только не это! – воскликнул Исаак.

Джудитта совсем уже залилась краской.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому, – проворчал ее отец.

Вдалеке зазвонили к вечерне.

– Пойдем. – Исаак открыл дверь.

В доме царило приятное тепло, пахло едой и хлевом. Большая комната, в которую они вошли, была перегорожена на две половины – по одну сторону деревянной решетки сидели постояльцы, по другую же виднелись две коровы и осел.

Исаак осмотрелся: низкий потолок, окон мало, да и те крошечные. В центре комнаты, на длинном, сколоченном из грубых досок столе стояла простенькая лампада из дешевого металла – только подставка, куда наливали масло, да фитиль, тлевший между двух давно потускневших ртутных зеркал. Чуть поодаль, свисая с потолочной балки, горела лампа побольше, но столь же простая, с подставкой и фитилем. Света в комнате было немного, большую часть помещения скрывали тени.

За столом сидело два постояльца. Пустым взглядом они вперились в глиняные кружки с вином, стоявшие перед ними. Когда Исаак с дочерью зашли внутрь, постояльцы медленно повернулись к двери. Похоже, их это взбодрило – настолько, что они сумели еще отхлебнуть вина, – но затем первый уставился на стену, а второй прикрыл слипающиеся глаза и поник головой.

– Здравствуйте, люди добрые, – громко произнес Исаак, чтобы привлечь к себе внимание трактирщика, где бы тот ни был.

С верхнего этажа донесся стон. Звук становился все громче, постепенно переходя в крик. Голос был детский. Через мгновение крик резко оборвался.

– Здравствуйте, люди добрые, – еще громче сказал Исаак, повернувшись к лестнице, ведущей на второй этаж.

Он услышал, как открылась, а потом вновь закрылась дверь. На ступенях лестницы появилась еще молодая, но уже измученная тяготами жизни женщина. В ее взгляде светилась тревога.

– Здравствуй, добрая женщина, – сказал Исаак. – Мы в пути и хотели бы провести здесь ночь и съесть на ужин что-нибудь горячее, если это возможно.

Трактирщица смотрела сквозь него, думая о чем-то своем.

– Это будет вам стоить полсольдо.

– Идет, – кивнул Исаак.

– Только есть у меня нечего, – добавила женщина. – Разве что хлеб и вино.

– Нам этого достаточно.

Трактирщица молча кивнула, не двигаясь с места.

Стон послышался вновь, но на этот раз ребенок не закричал.

Женщина повернулась, в отчаянии зажимая рот ладонью.

Постояв немного, она спустилась по криво выструганным ступеням, открыла шкаф в задней части комнаты и достала буханку хлеба, завернутую в грубую льняную ткань. Налив вина в кувшин, трактирщица поставила все это на стол и принесла два щербатых стакана и нож для хлеба.

– Я сегодня не готовила, – беспомощно, точно извиняясь, произнесла она. – Моя единственная дочь захворала…

– Мне очень жаль, – сказал Исаак.

– А я схожу с ума, – продолжила женщина. В ее глазах светилась боль.

– Что сказал врач?

Трактирщица удивленно посмотрела на него, а затем покачала головой.

– Сюда врачи не ходят. Мы сами рожаем детей, сами и умираем, когда приходит наш час.

И вновь сверху донесся стон.

Вздрогнув, женщина закусила губу. На ее лице явственно читалось отчаяние.

И тогда Джудитта сказала, не задумываясь:

– Мой отец – врач.

Глава 5

– Моя мать была актрисой.

Наступило утро. Меркурио спустился с платформы и обвел взглядом своих гостей.

– Вернее… она была актером. Вы же знаете, что женщинам нельзя выступать в театре?

Бенедетта и Цольфо переглянулись.

– Ну конечно, – солгала девушка.

– Ага, как же, как же, – усмехнулся Меркурио. – Так вот. Моя мама много лет переодевалась в мужское платье, чтобы выступать на сцене. И все верили, что она на самом деле мужчина. Представляете, даже в мужском облике она была настолько прекрасна, что ей постоянно доставались женские роли.

Бенедетта и Цольфо зачарованно слушали. История о том, как женщина притворяется мужчиной, чтобы сыграть на сцене женщину, сбивала их с толку. К тому же они не понимали, к чему Меркурио ведет.

Юноша схватился за край грязного штопаного полога, висевшего за платформой.

– Готовы? – спросил он и театральным жестом отдернул полог.

Бенедетта, Цольфо и Эрколь разинули рты от изумления.

Они словно очутились в мастерской какого-то портняжки. Или в магазине одежды. Перед ними висели: сутана священника, монашеская ряса, черный наряд писаря, полосатое облачение слуги, стеганка конюха из папских конюшен, штаны испанского солдата (одна штанина малиновая, вторая – шафрановая), жакет с блестящими позументами и буфами с прорезью, передник кузнеца, черная шляпа и вощеный сюртук путника, что собрался в дальнюю дорогу. Плетеная корзина из ивовых прутьев полнилась париками, шиньонами, очками, моноклями, накладными бородами, свитками и кошелями, во второй корзине лежало оружие, инструменты и всякая всячина: короткий меч, кузнечный молот, аркан конюшего, кожаный пояс с зубилом и стамеской, как у резчика по дереву, бритва брадобрея, пила столяра, штемпельная подушка писаря, гусиные перья, чернильницы, полуботинки, сапоги, тапочки, деревянные башмаки рыботорговца. И, наконец, висело за пологом три женских облачения: роскошный наряд придворной дамы, кобальтовый, усыпанный поддельными драгоценностями из яркого стекла; скромное темно-зеленое платьице девушки из хорошего дома; серовато-коричневая одежда служанки, с передником, большой сумкой и белым чепчиком.

– Пресвятая Богородица! – вырвалось у Бенедетты.

Меркурио так и раздувался от гордости.

– За работу! У меня есть идея, как отобрать золотой у трактирщика.

– Откуда у тебя все эти вещи? – спросила Бенедетта, словно не услышав его последние слова.

– Мне они достались в наследство от матери, – пояснил Меркурио. – У нее же я научился переодеваться. Вот только… я немного другой актер, чем она, – рассмеялся он.

– Так значит, ты не сирота? – спросил Цольфо.

– Сирота. Но на смертном одре моя мать попросила актера из театральной труппы найти меня и передать все эти вещи и ее благословение.

Меркурио смерил взглядом троицу, не сводившую с него глаз.

– Ну, это долгая история. Короче говоря, моя мать переспала с одним актером из своей труппы. Ну, тот знал, что она женщина. Так я и родился. Моя мать вынуждена была…

– Оставить тебя в коробке для подкидышей, как было со мной и Эрколем. – Цольфо сплюнул.

– Подкидыш, подкидыш, – засмеялся Эрколь.

– Тише ты, дурак.

– Нет, мама меня не бросала. Она отдала меня кормилице и заплатила ей, чтобы та за мной присматривала. Но эта женщина подбросила меня в сиротский приют святого архангела Михаила, а деньги забрала себе.

– Вот дрянь!

– Да. А потом моя мама заболела и умерла. И глава труппы нашел меня и передал мне все ее вещи. Эти костюмы… Моя мама играла все эти роли. Актер рассказал мне ее историю. Сказал, что она была лучшей в труппе и что она…

– Всегда любила тебя? – В глазах Цольфо светилась надежда.

– Именно.

– Но как этот человек тебя нашел? И откуда он вообще узнал, что ты это ты? – вмешалась Бенедетта.

– Ну, все сложно, – сменил тему Меркурио. – Сейчас нам нужно заняться трактирщиком. Вымой лицо и руки, – приказал он Бенедетте. – Там, в ведре, вода.

– И не подумаю, – взвилась девушка.

– Вымойся, – повторил Меркурио.

– Это еще зачем?

– Потому что это важно для моего плана.

– Какого плана?

– Вымоешься, и тогда все узнаешь. – Он взял зеленое платье добропорядочной горожанки. – Должно подойти тебе по размеру. – Он протянул платье девушке.

– Уф, вода холодная, – пожаловалась Бенедетта, протирая двумя пальцами глаза.

– Ты должна казаться чистой. Не упрямься.

– Ненавижу мыться, – надула губки девушка.

– Уверяю тебя, это чувствуется, – рассмеялся Меркурио.

Бросив на него испепеляющий взгляд, Бенедетта опустила обе руки в воду, а затем принялась тщательно отмывать лицо.

– Хорошо, а теперь переодевайся, – заявил юноша, проверив, чистые ли у нее ногти.

– Где?

Меркурио удивленно уставился на нее.

– В смысле?

– Ты что, думаешь, я стану перед вами раздеваться?

– Ну, у меня другой комнаты нет, ты же знаешь.

– Отвернитесь и не смейте подглядывать, – сдалась Бенедетта.

Послышалось шуршание платья.

– Я готова.

Цольфо и Эрколь разинули рты.

– Ты выглядишь прекрасно, – сказал мальчик.

– Эрколь тоше шитает, ты прекрашна.

Бенедетта покраснела.

– Оба вы идиоты, – сказала она, глядя на Меркурио.

– А теперь уходите, – никак не ответив на ее слова, заявил юноша. – Я вас догоню и расскажу мой план.

Полчаса спустя они уже шли по дороге, преисполненные решимости.

– Какую роль она играла в этой одежде? – спросила Бенедетта, шагая рядом с Меркурио.

– Кто?

– Твоя мама.

– А… она играла… герцогиню.

– Герцогиню? – Хихикнув, Бенедетта провела ладонью по подолу платья и выпятила грудь.

Некоторое время они шли молча.

– Знаешь… Прости меня за вчерашнее… – сказала она.

– Ты о чем?

– Я не всерьез это сказала… ну, о том, что пускай ты утонешь в катакомбах в собственном дерьме. Я же не знала…

– Все, замяли.

Бенедетта опустила ладонь ему на плечо, но юноша отпрянул.

– Мне друзья не нужны.

– Думаешь, мне они нужны? – отрезала Бенедетта. Она задумчиво смерила Меркурио взглядом. – А ты и правда похож на настоящего священника.

Парень довольно улыбнулся. На нем была длинная сутана с красными пуговицами, на груди было вышито окровавленное сердце в терновом венке, на голове красовалась блестящая черная шляпа.

– Мой образ еще не совершенен, – задумчиво протянул Меркурио.

Подойдя к двум ослам, стоявшим у яслей, он набрал полные пригоршни сена и запихнул его себе под сутану.

– В отличие от нас, священники едят по три раза в день: утром, днем и вечером, поэтому они все такие толстые.

Проходя мимо лотка с фруктами, Меркурио мимоходом стянул яблоко, на ходу отрезал от него два куска и сунул себе за щеки.

– Шмотри, щаш хорошо, – рассмеялся он. – Нушно поштупь потяшелее шделать. – Меркурио изменил походку.

– Это безумие! – воскликнула Бенедетта.

– Переодеваящь, недоштатошно…

– Ни слова не понимаю, – перебила его девушка.

Вытащив куски яблока изо рта, Меркурио выбросил их.

– Нет, так не пойдет. Еще одно правило: не перегибать палку. Если трактирщик меня не поймет, то это все коту под хвост. Я хотел сказать, что, когда ты переодеваешься, недостаточно просто надеть другую одежду. Нужно представить себе, что этот наряд – действительно твой, и двигаться в нем настолько естественно, словно ты такое платье каждый день носишь.

– Что же мне теперь, разгуливать по улицам что твоя герцогиня? – осведомилась Бенедетта.

– Ну да. Могла бы и задом повилять.

– Ой, иди ты, Меркурио, – возмущенно фыркнула девушка, но и правда принялась покачивать бедрами.

Они свернули на Вико-де-Фунари.

– Подожди здесь. И оставайся на виду, – сказал Меркурио Бенедетте. – А вы двое не высовывайтесь.

Владелец таверны на Вико-де-Фунари оказался сильным грузным мужчиной, отмеченным печатью пьянства. Он стоял между двумя раскладными дверьми, ведущими в таверну «У поэтов». С дверьми как раз возились слуги. Помещение таверны было светлым и просторным. Раньше здесь находился склад. Две гигантских винных бочки, стоявших у правой стены, подчеркивали богатство владельца.

– День добрый, брат.

Трактирщик оглянулся.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, – неприветливо ответил он, глядя на молодого священника.

– Я прислан сделать тебе предложение… – начал Меркурио, слащаво улыбаясь.

Трактирщик недоверчиво смерил его взглядом.

– Если ты надеешься на подаяние, то ты не в ту дверь постучал, – отрезал мужчина, уже собираясь повернуться к Меркурио спиной.

– Ты не понял меня, добрый человек. Господь наш в неизмеримой доброте своей предоставляет тебе возможность… – продолжил Меркурио.

– Какую еще возможность? – перебил его трактирщик, морща лоб.

– Возможность исправить оплошность, брат.

Скрестив руки на груди, трактирщик прислонился к стене и поджал губы, глядя на молодого священника.

Меркурио молча смотрел на него, не отводя взгляда.

– Что ты несешь? Какая еще оплошность? – сдался наконец трактирщик.

– Его высокопреосвященство епископ Карпи, монсеньор Томмасо Барка ди Альбиссола, у которого я имею честь работать секретарем, in saecula saeculorum atque voluntas Dei[4]

– Прекрати трепаться на латыни. Говори ясно и понятно. Да покороче, – проворчал трактирщик. Услышав имя Томмасо Барка, он растерял былую уверенность.

– Немногое нужно мне сказать тебе. Ты должен лишь взглянуть на сию юную деву, и тогда сам все поймешь.

С этими словами Меркурио повернулся и указал на Бенедетту, стоявшую на углу улицы.

– Ты узнаешь ее?

– А должен? – Трактирщик заметно напрягся.

– Вчера вечером ты отобрал принадлежавшую ей золотую монету, – громогласно объявил Меркурио.

– Да будь я проклят, если это так…

Меркурио покачал головой, с нарочитым разочарованием поджимая губы.

– Господь наш в милости своей неизмеримой… рукою смиренного слуги своего… меня то есть… дает тебе такую возможность, а ты столь глупо отказываешься от нее? Я представляю здесь волю Божью и его высокопреосвященства. Деньги, которые ты отобрал у девушки, принадлежали епископу, который, как он делает каждый год, прибыл в Рим, чтобы нанести визит главе Святого Престола. А епископу еще ничего не известно о случившемся…

Трактирщик не знал, что ему делать. Он боялся, что его пытаются обмануть, но не решался спорить с секретарем столь могущественного представителя духовенства. С одной стороны, ему не хотелось расставаться с монетой, ставшей для него необычайно легкой добычей, с другой стороны, он знал, сколь суровым может быть наказание, если ты переходишь дорогу облеченному властью человеку.

– Она выглядела как воровка, вся грязная, в лохмотьях… – буркнул он.

– Да, конечно. Она только прибыла из сиротского приюта святого архангела Михаила, в котором его высокопреосвященство выбирает своих… личных служанок. А вчера девушка должна была пройти первое испытание. «Испытание золотой монетой», как его называет его высокопреосвященство, наш досточтимый господин епископ. Каждой новой служанке мы даем золотую монету и отправляем куда-нибудь купить еды. Если она возвращается с ужином, то достойна получить надлежащее воспитание. Если же девушка забирает монету себе и убегает, то его преосвященство сообщает о ней страже, и с ней обходятся как и с любой воровкой. – Меркурио снял шапочку, чтобы отвлечь внимание своей жертвы. Его задача состояла в том, чтобы не дать трактирщику возможность сосредоточиться и подумать.

– А откуда мне знать, что ты не мошенник? Ты слишком уж молод… – Как Меркурио и предполагал, трактирщик не спешил ему поверить. Глазки толстяка беспокойно бегали. – Если ты монах, то где же твоя тонзура?

– Я novizium saecolaris[5], – ответил Меркурио, радуясь тому, что давно уже придумал такое наименование, которое помогло ему обстряпать не одно дельце.

Достав льняной кошель с монетами, которые он украл у купца, Меркурио распутал завязки. Монеты звякнули, когда юноша вытряхнул их на ладонь и сунул под нос трактирщику.

– Поступать так меня заставляет вера в завет милосердия, недоверчивый ты человек. Посмотри на эти монеты. Разве они не выглядят так же, как та, что ты отобрал у девушки? Разве они не одной чеканки, с одной стороны лилия, с другой – профиль Иоанна Крестителя? Такие монеты не в ходу в Риме.

Трактирщик подался вперед, рассматривая золото, а затем достал из кармана монету Бенедетты.

– И откуда мне было знать? – проворчал он, нервно подбрасывая и ловя монету.

Меркурио молчал.

Трактирщик подкидывал монету все выше, не сводя глаз с Бенедетты.

– Откуда мне было знать? – повторил он.

Было видно, что трактирщик готов сдаться.

Но в этот момент на Вико-де-Фунари раздался душераздирающий крик:

– Воры! Проклятые воры!

Трактирщик резко повернулся и увидел еврея, тычущего пальцем с сторону Бенедетты, мальчика и громилы.

Теперь он понял, что его пытаются надуть, но монета была еще в воздухе! Меркурио оказался быстрее своего собеседника. С ловкостью кошки мнимый священник подпрыгнул и на лету перехватил монету.

– Ну ты и дурак! – Юноша расхохотался трактирщику в лицо и бросился бежать.

– Держи вора! Держи вора! – завопил трактирщик и помчался за ним.

Меркурио бегал быстрее, но ему пришлось двигаться в сторону купца, все еще оравшего на Бенедетту, Цольфо и Эрколя.

Юноша ловко протиснулся в узкий проем между купцом и стеной, но на бегу у него из-под сутаны начало сыпаться сено.

Шимон Барух не узнал его, и Меркурио беспрепятственно последовал дальше, однако дорожка сена, отмечавшая его след, вызвала у купца некоторые подозрения. Присмотревшись, он понял, с кем имеет дело, и тут же пустился в погоню за Меркурио.

– Вор! Держи вора!

За ним мчался трактирщик.

– Вор! Держи вора! – уже хором кричали они.

Так как они оба преследовали только Меркурио, Бенедетта, Цольфо и Эрколь оказались спасены. Вначале они пустились наутек, двигаясь в противоположном направлении. Глаза Эрколя расширились от страха. Троица успела отбежать не так уж далеко, когда Бенедетта резко остановилась, свернув за угол.

– Мы должны помочь ему, – решительно заявила она.

Меркурио бежал со всех ног, пытаясь отделаться от преследования, но ему мешала длинная, до самой земли, сутана.

Трактирщик вскоре отстал. Меркурио видел, что он остановился в первом же переулке, запыхавшись и согнувшись от боли в боку. Но всякий раз, когда юноша оглядывался, оказывалось, что купец немного приблизился к нему. И еще немного. И еще. Меркурио свернул в переулок, ведущий к Сан-Паоло-алла-Регола. За этой церковью тянулся лабиринт узких улочек, где легко было спрятаться.

Тем временем купец уже почти догнал его. Оглянувшись, Меркурио заметил Бенедетту. Подобрав платье, девушка мчалась со всех ног, точно одержимая. Последовав ее примеру, Меркурио подобрал сутану, стиснул зубы и набычился. Ноги вязли в грязи, легкие горели. Если бы сейчас парень выбросил кошель с монетами, купец наверняка бы остановился, чтобы поднять его, и Меркурио был бы спасен. Но парню не хотелось расставаться с деньгами.

Свернув к Сан-Сальваторе-ин-Кампо, он заметил, что перебирать ногами становится все труднее. «Не сдаваться!» – подумал он.

Меркурио петлял переулками. Когда он в очередной раз оглянулся, купца сзади не было видно, но парень знал, что тот может появиться в любой момент.

Он свернул в грязную улочку… и понял, что очутился в ловушке. Впереди был тупик. Меркурио услышал, как к нему приближается купец. Затаив дыхание, он вжался в стенную нишу между двух колонн из красного кирпича.

Шимон Барух добежал до развилки. Невзирая на то, что евреям запрещено было носить оружие, он купил кинжал с длинной рукоятью и обоюдоострым лезвием. Впереди было три пути – две улицы справа и маленький переулок слева, засыпанный отбросами с находившегося неподалеку овощного рынка.

– Будь ты проклят! – воскликнул Шимон, сворачивая в переулок.

Он остановился, думая, что потерял след вора. Купца охватило отчаяние.

– Проклятый мерзавец! – повторил он, уже направляясь к выходу из переулка.

И тут он услышал позади какой-то плеск. Как ужаленный, Шимон резко дернулся в сторону, повернулся и побежал назад.

Меркурио поскользнулся в грязи и так привлек к себе внимание купца.

– Попался, вор! – заорал Шимон Барух. – А ну отдавай мои деньги!

– Господин! – Меркурио поднял руки в примирительном жесте. – У меня нет ваших денег…

Но Шимон не успокаивался. В него точно бес вселился: глаза налились кровью, ноздри раздувались, он запыхался от быстрого бега, из открытого рта брызгала слюна.

Рука с кинжалом дрожала, но купец не отступал.

– Отдавай деньги! – Он сделал выпад в сторону Меркурио.

За спиной Шимона возникли Бенедетта, Цольфо и Эрколь. Бенедетта жестами показала Меркурио, чтобы он их не выдал, а затем принялась что-то шептать на ухо Эрколю. Громила покачал головой, в его глазах отражался ужас.

Шимон же надвигался на Меркурио, даже не подозревая о том, что происходит за его спиной.

– Ах ты мерзкий ублюдок, хотел меня со свету сжить? А ну отдавай мои деньги, не то прирежу!

В движениях Шимона сквозила неуверенность, точно купец никак не мог решиться, нападать ему или убегать. Похоже, он и сам испугался охватившей его ярости. Шимона била крупная дрожь, глаза расширились, в горле пересохло. Он приставил кинжал к груди врага, вжавшегося спиной в стену дома в переулке. Чтобы набраться храбрости, купец кричал.

Меркурио замер, точно окаменев. Он закрыл глаза.

Бенедетта подтолкнула Эрколя.

– Эрколь боитша! – жалобно пролепетал великан.

И в тот самый момент, когда Цольфо толкнул своего приятеля вперед, купец резко повернулся. Громила с широко разведенными руками двинулся к Шимону, чтобы его обезоружить, но то ли от страха, то ли от неуклюжести Эрколь поскользнулся и полетел в сторону купца. От неожиданности Шимон выставил оружие вперед, и оно вошло в тело великана.

Меркурио услышал удивленный возглас Эрколя, сменившийся сдавленным стоном.

Открыв глаза, он увидел, как залитое алой кровью острие кинжала вышло из спины громилы.

Шимон отпрянул назад, вытащив клинок из тела, и испуганно уставился на Эрколя.

– Я не хотел… – пробормотал он. – Не хотел…

Великан медленно осел на землю.

– Эрколю… больно…

– НЕЕЕЕЕТ! – в отчаянии завопил Цольфо.

– Я не хотел… – беспомощно повторил Шимон Барух, а потом его охватила новая волна ненависти. Словно обезумев, он набросился на Меркурио: – Это все ты виноват! Ты виноват, только ты! – кричал он.

На этот раз Меркурио не стал закрывать глаза. Ему удалось схватить купца за руку. Страх придавал юноше силы, и Меркурио удалось отразить первую атаку. Он опустился на колени, но запястье Баруха так и не отпустил. Окровавленное лезвие царапнуло стену над его головой.

– Это все ты виноват! Ты виноват, только ты! – вновь и вновь повторял купец.

Меркурио, сжимая его руку, резко повернулся, дернув Шимона в сторону. Купец повалился в грязь, потянув юношу за собой.

В голове Меркурио пульсировала только одна мысль: ни в коем случае нельзя отпускать руку с кинжалом.

И вдруг хватка купца ослабела, он ударился спиной о стену, локоть и запястье неестественно вывернулись. Не рассчитав движение, Меркурио дернул его вниз, и лезвие вошло купцу в горло.

Меркурио услышал, как сломались шейные позвонки. Этот звук напомнил ему хруст, который раздается, когда давишь ногой таракана. В лицо ему брызнула кровь.

До смерти перепугавшись, парень отпрыгнул, увидев свое отражение в уже гаснущих глазах Шимона.

Купец замер, все еще сжимая кинжал в руке и глядя на своего противника, но затем его хватка разжалась, и оружие со звоном упало на землю.

– Нет… – тихо простонала Бенедетта.

Сбросив оцепенение, Меркурио выхватил льняной кошель с монетами.

– Вот тебе! Забирай! – точно обезумев, завопил парень и швырнул кошель на грудь купцу.

Хрипя, Шимон лежал на земле, зажимая рукой шею.

– Пойдем, Меркурио! – Бенедетта коснулась его плеча.

Парень повернулся. Казалось, он не узнал ее. Он молча смотрел на свою подругу, пока его мысли не упорядочились. Только тогда Меркурио вспомнил, кто она.

Тем временем на животе Эрколя расползлось кровавое пятно. Подбежав к товарищу, Меркурио помог ему подняться.

– Поддерживай его с другой стороны, – приказал он Цольфо.

Мальчик плакал.

– Держи его! – рявкнул Меркурио. – Пойдем. – Он кивнул Бенедетте.

Пройдя мимо купца, они скрылись в лабиринте переулков.

Когда подоспела стража, старушка, видевшая все из окна, сказала:

– Его убил священник.

Один из стражников склонился к Шимону.

– Но он жив.

– Нет. Его убил священник, – повторила старушка.

Глава 6

Трактирщица, подняв голову, посмотрела на Джудитту. Женщина казалась испуганной – наверное, так ведут себя все бедняки, когда им нежданно улыбается удача.

– Что ты сказала? – переспросила она.

– Мой отец… он… – пролепетала Джудитта.

Трактирщица медленно повернулась к Исааку.

– Добрая женщина… – начал он, едва заметно качая головой. Он пытался подобрать подходящие слова, чтобы выпутаться из этой ситуации.

– Вы врач? – перебила его трактирщица. – Вам не нужно будет платить за комнату, и я приготовлю вам все, что только пожелаете. Прошу вас, спасите моего ребенка! – отчаянно забормотала она. – Спасите ее, доктор!

Исаак с упреком посмотрел на дочь. Он чувствовал себя загнанным в ловушку.

– Я сделаю все, что в моих силах, – неуверенно произнес он. – Отведите меня к больной.

Трактирщица метнулась вверх по лестнице.

Исаак покосился на пьяных за соседним столом.

– И ты тоже пойдешь со мной, – заявил он, не глядя на Джудитту.

– В прошлом году мой муж умер от лихорадки, – рассказывала трактирщица, ведя их по узкому коридору на втором этаже. – Теперь у меня осталась только дочь.

Она открыла дверь.

– Подожди здесь, – сказал Исаак Джудитте и вошел в комнату.

Потолок был настолько низким, что мужчине пришлось нагнуться. Сняв желтую шапочку, он свернул ее и сунул за пояс. В углу на низком табурете сидела старуха в черном. В полумраке комнаты ее едва можно было заметить. Женщина невозмутимо смотрела вперед: как и все старики, она делала вид, что не замечает приближение смерти, чтобы смертушка ее не увидела.

«Наверное, мать трактирщицы или ее усопшего супруга», – мелькнуло в голове у Исаака.

А потом он увидел у постели больной монаха в грубой рясе, подпоясанной бечевкой. Похоже, когда-то эта ряса была черной, но теперь различить ее цвет было довольно сложно. Исаак видел его грязные босые ноги – монах стоял на коленях, повернувшись спиной к двери. На кровати беспокойно металась девочка лет десяти. Она стонала.

Исаака охватило недоброе предчувствие. Он всегда не любил церковников. Оглянувшись, он увидел в полутьме коридора Джудитту и с изумлением понял, что больше не сердится на нее за неосторожные слова. В глубине его души даже шевельнулось что-то вроде благодарности за этот поступок.

Монах прижался лбом к соломенному матрасу и не стал поднимать голову даже тогда, когда в комнату кто-то вошел. Он шептал молитвы.

Исаак опустил руку девочке на лоб. Ее лихорадило. Затем он поднял одеяло. Малышка лежала на одном боку. Подумав о том, как поступил бы в такой ситуации его отец, Исаак попытался перевернуть девочку на спину, и ребенок тут же завопил от боли, прижав ладонь к животу.

Только тогда монах поднял голову. Ему не было еще и тридцати, но его лицо было как у покойника, слишком уж сильно заострились черты лица. Щеки ввалились, кожу избороздили глубокие, похожие на шрамы морщины. Похоже, он постился уже много недель.

Белок глаз испещряли тонкие сосуды, в синеве радужки светилась фанатичная вера. Увидев желтую шапочку у Исаака на поясе, монах вскочил, выставив вперед нательный крест.

– Сатана! – завопил он. – Что тебе здесь нужно?!

Исаак прервал осмотр.

– Он врач, брат, – пояснила трактирщица. – Он пришел сюда из-за моей дочери.

Монах повернулся к женщине и сурово смерил ее взглядом, точно только что она осквернила имя Господне.

– Он жид, – мрачно произнес он.

– Он врач, – повторила трактирщица.

Монах вознес очи горе.

– Отец, почто послал ты сию змею подколодную рабе твоей Еве?

Затем его горячий взор вперился в Исаака.

– Пошли змею сию мне, чтобы раздавил я гадину.

– Что с моей дочерью, доктор? – поспешно спросила у Исаака трактирщица, словно понимая, что времени у них не так много.

Раньше Исаак уже видел, как отец лечит таких больных – подобная хворь часто разила детей.

– Нужно сделать вот тут небольшой надрез, и тогда… – начал он, не спуская с монаха глаз.

– Молчи, безбожник! – завопил церковник, а затем опять повернулся к матери больной девочки. – Ты сошла с ума, женщина? Как ты можешь допустить, чтобы грязные руки этого еврея касались твоей дочери, крещенной во славу Господа нашего Иисуса Христа? От прикосновения сего грешника ее болезнь лишь усилится, глупая ты баба. Неужто ты не понимаешь, что эта тварь хочет украсть ее душу, а потом продать повелителю своему, Сатане? Если Господу нашему на небесах угодно будет спасти твоего ребенка, то он исцелит твою дочь, услышав мои молитвы. Если же он решит призвать ее к себе, то петь ей в хоре небесных ангелов. Ты же, неблагодарная, призвала к ней жида. Если умрет она от руки безбожника, то попадет в ад, и гореть ей там с такими же свиньями, как он! – На мгновение монах прервал свой поток слов и покрепче перехватил распятие. – Vade retro, Satanas[6]. Убери свои грязные лапы от бедной больной девочки! Vade retro, Satanas. Тебе не заполучить души сего невинного ребенка.

– Нужно сделать надрез, – повторил Исаак, медленно отступая назад. Он не сводил взгляда с женщины, будто пытаясь дать ей понять, что это она должна принять решение.

– Уходите, – скрепя сердце сказала трактирщица.

– Ты не должна пускать под свой кров безбожников, об этом говорится в Священном Писании, – преисполнившись фанатизма, провозгласил монах. – Иначе грехи безбожников осквернят твой дом.

Выйдя в коридор, женщина отвернулась и, не глядя на Исаака, сказала:

– Идите с дочерью в комнату. Я никого не выгоню из дома на ночь глядя. Даже если он еврей.

– Женщина, послушай, ребенку нужна помощь! Нужно сделать надрез и… – еще раз попытался убедить ее Исаак.

Трактирщица отчаянно затрясла головой, не желая слушать его слова.

– И не показывайтесь тут никому на глаза, – предупредила она, давая ему свечу и огниво.

Исаак и Джудитта заперлись в комнате.

– Это все я виновата, – удрученно протянула девушка.

Исаак не ответил. Он даже не посмотрел на дочь. Не сказав ни слова, он растянулся на лежанке.

К рассвету девочка умерла.

Исаак понял это по исполненным отчаяния крикам матери, раздавшимся в таверне. В тот же миг прозвонили к утрене. Бой колоколов сливался с воплями несчастной, точно разделяя ее боль. Приглушенные удары еще долго эхом отражались в тумане. Было слышно, как монах читает на латыни молитву.

– Вставай, быстро, – шепнул дочери Исаак. – Нам нужно уходить отсюда.

Они открыли дверь комнаты, тихонько спустились по лестнице и направились к выходу.

Они как раз были во дворе, проходили мимо загона для кур – деревянные столы оплетала сеть из камыша, – когда трактирщица распахнула на втором этаже маленькое окошко, чтобы душа ее дочери могла вознестись к небесам. Увидев, как отец и дочь крадутся по двору, она принялась вопить – женщину переполняла боль, к тому же она еще не отошла от вчерашней проповеди монаха, с которым всю ночь просидела у лежанки дочери.

– Проклятые жиды! Вы принесли горе в наш дом! Да покарает вас Господь!

– Не оглядывайся, просто иди дальше, – предупредил дочь Исаак.

Из соседних домов стягивались крестьяне – они торопились выразить свои соболезнования соседке и поддержать ее, может быть, помолиться вместе.

– Да покарает вас Господь! – полностью утратив самообладание, надрывалась трактирщица.

Какой-то крестьянин с огромными, точно лопаты, ладонями с ненавистью смерил Исаака и Джудитту взглядом и сплюнул им под ноги.

Рядом с трактирщицей показался монах. Сжимая в руке крестик, он перегнулся через подоконник, едва не вывалившись наружу, и громогласно провозгласил:

– Они народ Сатаны! Народ Сатаны!

Исаак заметил, что Джудитта готова оглянуться.

– Не поворачивайся! – одернул он дочь. – И не беги.

– Жиды, приспешники Сатаны, – повторила старуха, шедшая в толпе. Остальные тоже поддержали возглас монаха, осыпая отца и дочь ругательствами.

Камень ударил Исааку в затылок. Охнув, мужчина на мгновение припал на одно колено, но затем, поправив шапочку, поднялся и спокойно пошел дальше. Многолетний опыт мошенничества подсказывал ему, что в такой ситуации нельзя бежать. Краем глаза он заметил, что Джудитта отважно идет рядом с ним, расправив плечи и выпрямив спину. Лицо девочки заливали слезы.

– Пошли прочь отсюда, мразь жидовская! – заходилась трактирщица.

В этот момент отец и дочь свернули за угол и очутились на дороге. Где-то с четверть мили они шли в полном молчании, так и не ускоряя шаг и не оглядываясь. Поравнявшись с небольшой рощицей, Исаак свернул к деревьям. Дойдя до поваленного ствола, опаленного молнией, мужчина присел и жестом предложил дочери последовать его примеру. Из заплечного мешка он достал вчерашнюю краюху хлеба и разломил ее пополам.

– Ешь, – сказал он. – Ничего другого у нас нет.

Джудитта вытащила из своей сумки три зачерствевших ржаных лепешки с изюмом и миндалем.

– Вот еще осталось, – всхлипнула она.

Отец обнял ее за плечи.

– Никогда не думал, что меня могут так обрадовать черствые лепешки, – улыбнулся он.

Они почти доели, когда со стороны деревни донесся шум.

– Сними шапку, – приказал Исаак.

– Но по закону…

– Сними эту проклятую шапку! – прошипел Исаак.

Он встал так, чтобы ему была видна дорога, но при этом его никто не заметил бы, а затем присел за кустом. Джудитта пристроилась рядом. Она увидела монаха во главе крестьян, вооруженных вилами и косами. Толпа прошла мимо.

– Это мерзкие богохульники, не признающие нашего Господа Иисуса Христа сыном Божьим! – зычно вещал монах.

– Аминь! – хором вторила ему толпа.

– Эти жалкие создания не достойны жить на этом свете пред ликом Господа нашего!

– Аминь!

Какой-то крестьянин из толпы крикнул:

– И они крадут наших младенцев, чтобы пить их кровь!

А потом все заорали хором, точно из одной глотки:

– Смерть жидам!

Джудитта испуганно прижалась к отцу.

– Но почему? – одними губами спросила она. Слезы градом катились по ее лицу. Девочка заглянула в огромные темные глаза отца.

– Пускай я и говорю тебе «малышка», ты уже не маленькая, – буркнул он. – А теперь прекрати реветь.

Джудитта отстранилась. На мгновение ей стало обидно, но затем девушка заметила, что и правда перестала плакать. И уже не боится.

Исаак притянул ее к себе.

– А теперь я научу тебя, как поступает лисица, когда охотники спускают на нее псов.

Глава 7

– Туда, – с трудом выдохнул Меркурио. Поддерживать Эрколя становилось все труднее – чем больше крови он терял, тем сильнее облокачивался на друзей.

Они свернули на Виа-дель-Орто-ди-Наполи.

Меркурио еще раз обеспокоенно оглянулся.

– Не волнуйся, никто нас не преследует, – сказала Бенедетта.

– Не волнуйся?! – вскинулся юноша. – Да я же убил человека! Обокрал и убил! Если меня схватят, то приговорят к смерти! – Еще раз оглянувшись, он побрел дальше.

– Давай я проверю, что и как, – предложила Бенедетта. – Подотстану немного.

– Ладно, – кивнул Меркурио. – И прекрати уже реветь, это нам ничем не поможет, – прикрикнул он на Цольфо. – Лучше рану ему зажимай.

Всхлипнув, Цольфо зажал лохмотьями рану Эрколя. Громила застонал.

– Прости, – испуганно пробормотал мальчик.

– Дави сильнее, проклятье! – ругнулся Меркурио.

Дойдя до конца Виа-дель-Кавалетто, они увидели впереди солдат и спрятались на Виколо-ди-Маргутта, где воняло конским навозом, потому что на этой улочке размещались конюшни. Меркурио совсем запыхался. Он осторожно выглянул на Виа-дель-Кавалетто. Колокола Санта-Мария-дель-Пополо пробили к вечерне.

– Скоро тут проедет повозка Скаваморто. На нее-то мы Эрколя и погрузим.

Бенедетта посмотрела на него с сомнением.

– А что, у тебя есть идея получше? – резко осведомился Меркурио.

Девушка растерянно покачала головой. Меркурио видел страх в ее глазах. Страх, как и у всех детей, работавших на Скаваморто.

Завидев повозку, Меркурио подал мальчику на козлах знак остановиться. За телегой шла небольшая процессия несчастных, потерявших сегодня родных. Глаза людей потухли от горя. А вокруг царила привычная городская жизнь, все шло своим чередом, и все, даже стражники, старались не смотреть на повозку с отверженными, которых нельзя было хоронить на городском кладбище. Нищие, шлюхи, евреи, ваганты – все те, кого нельзя предавать освященной земле.

– Помогите мне затащить его на повозку, – приказал Меркурио.

Вместе они подняли Эрколя и устроили его в телеге.

– Благослови мою дочь, отче, – взмолилась молодая женщина с воспаленными от слез глазами.

Поцеловав Меркурио руку, она указала на крошечное безжизненное тельце, лежавшее между двумя иссохшими трупами.

Меркурио поспешно перекрестил усопшую.

– Цольфо, ты тоже забирайся на повозку и зажми руками рану, – приказал он. – Сколько еще раз тебе говорить?

Они пошли за телегой. Бенедетта подобралась к Меркурио поближе.

– Спасибо, – сказала девушка.

Меркурио не ответил. Вообще-то это он должен был ее благодарить, но не сумел заставить себя.

– Вот, возьми. – Бенедетта протянула ему льняной кошель с монетами, который Меркурио в ярости швырнул на грудь купцу.

Удивленно посмотрев на нее, юноша молча забрал монеты. Бенедетта тоже не проронила ни слова.

Они миновали церковь Санта-Мария-дель-Пополо и вышли за городские стены за вратами дель Пополо. Некоторое время они шли по Фламиниевой дороге на север от Рима, затем свернули налево к Тибру. Земли здесь были мрачными, в воздухе стоял гнилостный запах разлагающихся тел. Именно тут простиралось кладбище для бедняков.

«Дети Мертвых» – так их называли в городе – уже ждали повозку. Едва завидев движение вдалеке, они разбежались по своим местам, но, когда старшие узнали в юном священнике Меркурио, все остановились. Дети с изумлением смотрели на него, не решаясь заговорить. Бенедетта и Цольфо часто рассказывали о Пьетро Меркурио из сиротского приюта святого архангела Михаила, и потому дети-могильщики знали о нем. Эти сироты работали тут с тех пор, как их за пару монет покупал у монахов Скаваморто, человек, отвечавший за кладбище для нищих.

Говаривали, что Меркурио был одним из немногих, кто сумел воспротивиться Скаваморто. И единственным, кто вырвался из его рабства.

Поприветствовав ребят, Меркурио приказал:

– Спустите Эрколя с телеги.

Дети поспешно забрались на повозку.

Эрколя – громила тем временем становился все бледнее – уложили на грубо сбитые носилки из двух деревянных планок, соединенных грязным ошметком ткани.

– Несите его в барак, – сказал Меркурио.

– Что вы тут делаете? А ну беритесь за разгрузку телеги, шалопаи!

Дети, помогавшие Меркурио, испуганно пригнулись, заслышав низкий баритон.

– Он ранен, Скаваморто.

Меркурио явно не боялся этого высокого худощавого мужчину в неожиданно пестрой одежде. Фиолетовый сюртук подпоясывал оранжевый платок. На поясе Скаваморто носил изогнутый кинжал на турецкий манер.

Увидев Меркурио, Скаваморто вначале опешил, но затем на его лице расплылась зловещая ухмылка.

– Вы только поглядите, кто к нам пришел! – расхохотался он. – Отец Меркурио, сколь нежданную честь оказали вы нам своим визитом! – Не спуская с него глаз, мужчина подошел поближе. Он был выше Меркурио на целую голову. – Ага, наш юродивый. – Скаваморто осмотрел рану Эрколя. – Этого можете сразу нести в могилу, – сказал он детям. – Ему уже ничем не поможешь.

Цольфо опять разрыдался.

– Помоги ему, – попросил Меркурио. – Вылечи его.

– Ты меня, должно быть, не понял. Для него ничего больше не сделаешь. – Скаваморто едва заметно улыбнулся, словно происходящее его радовало.

– Я могу тебе заплатить. – Меркурио смотрел ему в глаза.

Узкое лицо Скаваморто приобрело серьезное выражение.

– Мальчик, может быть, эти жалкие мелкие шкодники рассказали тебе байку-другую, а ты, гляди, и поверил, – прорычал он. – Тебе, мальцу, меня не купить, – прошипел мужчина, обнажая кинжал. – И если бы я хотел заполучить твои деньги, то мне не пришлось бы их отрабатывать, поверь. Я просто забрал бы их себе.

– Пожалуйста, – взмолилась Бенедетта.

Скаваморто повернулся к ней.

– Он ведь священник, верно? Пускай помолится за нашего дурачка, – фыркнул могильщик, радуясь собственной шутке.

– Прошу, – произнес Меркурио.

Прищурившись, Скаваморто повел носом, точно учуяв что-то вкусное. Затем обвел взглядом детей. Похоже, сейчас он не замечал ничего вокруг. И наконец наклонился к Эрколю. Громила перестал стонать. Скаваморто постучал пальцем ему по лбу.

– Тук-тук, есть кто дома? – Он рассмеялся.

Эрколь тихо захныкал.

– Ему уже ничем не поможешь. Бросьте его в яму.

– Нет! – завопил Цольфо, становясь перед другом.

– Помоги ему! – повторяла Бенедетта.

Скаваморто задумчиво посмотрел на Меркурио.

– Прошу тебя, помоги ему. – Юноша опустил глаза.

– Отнесите его в барак, – приказал Скаваморто.

Дети Мертвых подняли носилки и потащили Эрколя к длинному сооружению из камней и древесины, построенному без какого-либо плана, по мере потребности.

Бенедетта и Цольфо пошли за носилками.

Скаваморто посмотрел на Меркурио.

– Ему ничем уже не поможешь. Я ничего не могу для него сделать, – вновь покачал головой он.

Меркурио молчал.

– Принеси мне мазь из хвоща на мускусе и настойку торицы, – приказал могильщик. – Ты помнишь, где я храню снадобья?

– Я тут все помню, – ответил Меркурио.

Оглянувшись, он побежал к маленькой лачужке с кривой печной трубой.

– Отлично, Меркурио, – пробормотал Скаваморто и последовал за детьми в барак.

Там он приказал разрезать Эрколю одежду, чтобы обнажить рану. Не проронив ни слова, он осмотрел громилу. Цольфо, затаив дыхание, цеплялся за руку Бенедетты.

Заметив это, Скаваморто мрачно покосился в его сторону.

– Уходи отсюда. Берись за работу, если хочешь вечером поесть и переночевать тут, малец, – рявкнул он.

Цольфо хотел что-то возразить, слезы горя и ярости навернулись ему на глаза. Но, прежде чем он успел произнести хоть слово, Скаваморто влепил ему пощечину.

– Там снаружи стоит повозка, и кто-то должен ее разгрузить, – прошипел он. – Берись за работу!

Бенедетта потянула Цольфо за собой, шепча ему на ухо:

– Пойдем, пойдем.

Скаваморто больше не обращал на них внимания. Он сунул палец в рану Эрколя. Юродивый застонал. Вытащив палец, могильщик принюхался и покачал головой. Цольфо, рыдая, вышел из барака.

– Тебя это тоже касается, – сказал Бенедетте Скаваморто.

Опустив голову, девушка вышла наружу.

В двери она столкнулась с Меркурио.

– Ненавижу его, – шепнула ему Бенедетта.

Меркурио прошел в комнату, ничего не ответив, и передал Скаваморто склянки со снадобьями.

– Ты знаешь, как нужно соборовать, священник? – усмехнулся Скаваморто.

Приподняв голову Эрколя, могильщик влил ему в рот настойку торицы, а затем вытряхнул на ладонь немного мази из хвоща и мускуса и принялся втирать ее в рану. Громила опять застонал, теперь уже тише. Скаваморто ткнул вымазанным кровью и мазью пальцем в сторону Меркурио:

– Это чистое расточительство. Понятия не имею, зачем я это делаю. – Он посмотрел на Эрколя. – Ты не доживешь до завтрашнего утра, верно, дурачок?

Эрколь улыбнулся, глядя прямо перед собой.

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное, – буркнул Скаваморто. – Прикройте ему рану тряпкой, чтоб мухи не садились. И разделите его вещи. Завтра он отправится в могилу.

Встав, он вышел из комнаты.

Меркурио дрожал от ярости.

– Укутайте его одеялом. И если хоть попытаетесь стащить у него что-нибудь, будете иметь дело со мной, – мрачно предупредил он.

Выйдя наружу, юноша оглянулся в поисках Цольфо, но того нигде не было.

Тогда он поплелся к телеге, где дети как раз выгружали трупы.

Девочки раздевали умерших (потом эту одежду либо носили сами сироты, либо продавали другим нищим), а затем четыре самых сильных паренька сбрасывали тела с повозки: двое хватали трупы за ноги, двое за руки, раскачивали, словно забавляясь, и бросали в яму.

Мертвые с глухим стуком приземлялись на дно братской могилы.

Меркурио подошел поближе. Внизу, в могиле, он увидел Цольфо. Мальчик раскладывал только что сброшенные тела, чтобы они лежали ровно. Спрыгнув к нему, Меркурио отобрал у него лопату.

– Иди к Эрколю, – сказал он.

Цольфо начал плакать. Меркурио не стал тратить время на то, чтобы утешать его, и принялся за работу. Мальчик выбрался из ямы и исчез из виду, а Меркурио принялся ожесточенно перемешивать известняк с сырой землей, чтобы легче было закапывать тела. Он работал до наступления темноты, стараясь отогнать неприятные мысли.

Затем он вернулся в барак и выхлебал миску жидковатого супа. Бенедетта и Цольфо сидели у лежанки своего друга. Эрколя сильно лихорадило.

Выйдя из барака, Меркурио медленно побрел по кладбищу. В слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, он заглядывал в каждую могилу.

– Ты до сих пор делаешь это, мальчик?

Повернувшись, Меркурио увидел Скаваморто.

– Что?

– Когда я купил тебя у монахов в приюте святого Михаила, ты по нескольку часов в день рассматривал могилы. Однажды я спросил тебя, зачем ты это делаешь, и ты ответил, мол, хочешь проверить, не лежит ли там твоя мать. – Голос могильщика звучал совершенно серьезно.

Меркурио промолчал, но явно напрягся.

Скаваморто засмеялся.

– Ты не помнишь?

– Оставь меня в покое, – прорычал парень.

– Ты сказал тогда, что узнаешь ее, хотя никогда ее не видел. Просто потому, что она твоя мать.

– Детские сказки, – мрачно буркнул Меркурио.

– Может, и так. Но самое интересное, что ты искал ее среди мертвых, а не среди живых. Должно быть, ты очень злился на нее тогда.

– Сейчас я плевать на все это хотел, Скаваморто.

– То есть ты больше не ищешь ее среди трупов?

– Не ищу я ее! Все! Баста!

Скаваморто опять рассмеялся. Тихо и совсем беззлобно.

– Ну, рассказывай. Кем была твоя мать, Меркурио? – Он опустил юноше ладонь на плечо, и в этом жесте не было угрозы. Так мог бы поступить добрый отец. Или наставник.

Меркурио не отстранился. Он почувствовал, как у него перехватило горло.

– Она была дамой благородных кровей… – начал юноша, точно рассказывая какую-то историю. – Она была несчастна, потому что ее муж был настоящим поганцем, постоянно шлявшимся по всяким войнам… Она переспала с молодым слугой и забеременела. Прежде чем муж вернулся с войны, она отдала бастарда и приказала убить того слугу.

– Или? – спросил Скаваморто.

– Моя мать была служанкой из порядочной семьи горожан. Она работала в доме настоящего поганца, который никогда не ходил на войну и трахал ее каждую ночь. Заметив, что служанка забеременела, он вышвырнул ее на улицу. Мать подбросила меня в сиротский приют и заколола своего бывшего хозяина кинжалом. За это ее казнили у городских ворот возле пьяцца дель Пополо.

– Или?

– Мне надоела эта игра, Скаваморто. – Меркурио отступил на шаг в сторону. – Я уже не маленький мальчик.

– Или?

– Моя мать… – Лицо юноши озарилось печалью.

– …была сиротой, – предложил могильщик.

– И ее соблазнил священник, – продолжил Меркурио. – И поэтому ее сын вынужден всегда носить эту дурацкую сутану.

Скаваморто рассмеялся.

– Или она была…

– Хватит. Это глупая игра.

– «Кем была моя мать» – отличная игра, – возразил могильщик. – Я играю в нее и с другими сиротами, но никто из них не сочиняет такие отличные истории, как ты. Эти гаденыши цепляются за одну версию и не могут двинуться дальше. А вот ты каждый день мог придумывать себе новую мать…

– Скаваморто…

– У них нет воображения, понимаешь?

– Сегодня я убил человека, – признался Меркурио. – Еврейского купца.

Могильщик разровнял землю носком сапога.

– Меня повесят, – тихо, едва слышно продолжил юноша.

Оба помолчали. Временами лик луны закрывали облака, и тогда на тела в могилах падала густая тень.

Меркурио закрыл глаза.

– Мне страшно.

– Понимаю, – кивнул Скаваморто.

– Мне страшно, – повторил парень. – Я боюсь смерти.

Подняв горсть земли, Скаваморто бросил ее в могилу.

– Ты не должен умирать, мальчик.

Меркурио не шелохнулся.

– Но ты должен бежать. Прочь из Папской области.

– А потом?

– Ты всегда был самым умным из моих детей. – Могильщик легко хлопнул его по затылку. – Начни новую жизнь. Или ты боишься, что будешь скучать по сточным водам в катакомбах у Тибра?

– Ты знал, что я там? – удивился Меркурио. – Почему же ты не забрал меня? Ты ведь купил меня и…

Скаваморто улыбнулся. Он ничего не ответил.

Меркурио отвел взгляд.

– Завтра ты украдешь у меня телегу. Ту, которая с двумя лошадьми, а не с ослами, они слишком старые и медлительные, – сказал Скаваморто. – К тому времени Эрколь будет уже мертв. А тех двоих ты возьмешь с собой.

– Да я их даже не знаю…

– Прекрати дурака валять, – приструнил его могильщик. – Зачем тебе притворяться чурбаном?

– Ты о чем?

– Ну, прям как я, – словно мимоходом заметил Скаваморто. – Только потому, что кто-то живет один, это еще не значит, что ему никто не нужен. – Он легонько постучал кончиком пальца по лбу Меркурио. – Но когда привыкаешь жить в одиночестве, то превращаешься в настоящую скотину… И тогда себя уже не изменить. Поэтому меняйся, пока еще есть время. – Он отвернулся. – Цольфо не переменится, он слабак. А вот девчонка – молодец. Она прошла через ад, устроенный ее матерью… Знаешь, иногда лучше бы ребенку оказаться в сиротском приюте, чем жить с родителями.

Меркурио промолчал.

– Оставь сутану. Она вам поможет, если в дороге наткнетесь на разбойников. Бегите на север. И не задерживайтесь подолгу в деревнях. Такой городской мошенник, как ты, в селе будет что в ловушке. Тебе подойдут два города – Милан и Венеция. Туда и отправляйся. – Скаваморто пошел к своему дому, но, сделав два шага, остановился. – Я еще вот о чем забыл. Раз уж ты будешь меня обносить, то заплати. Сколько у тебя деньжат?

Они уставились друг другу в глаза, ожидая, кто первым отведет взгляд. Как и всегда.

– Сольдо, – сказал Меркурио.

– Серебряный?

– Золотой.

– Этого недостаточно. Мне нужно три.

– Трех у меня нет.

– Чушь.

– Два.

– И третий за твоих спутников.

– У них нет.

– Да ты шутник, – рассмеялся Скаваморто. – Ты точно поделился с ними, ты ведь у нас честный плут.

– Ну ладно, три. – Меркурио сплюнул на землю. – Душегуб ты.

Скаваморто протянул ему руку. Тонкие, точно паучьи лапки, пальцы подергивались.

Меркурио достал из-под сутаны три монеты.

– В конце и ты умрешь, мальчик, – уже привычным, грубым тоном сказал могильщик.

– Спасибо тебе, – улыбнулся Меркурио.

Скаваморто пошел в барак. Парень услышал, как распахнулась дверь, и в этот самый миг внутри раздался неаппетитный хрип, что-то среднее между кашлем и отрыжкой.

– НЕТ! – завопил Цольфо.

– Смерть забрала его раньше, чем я думал, – кивнул Скаваморто. – Все, уходи, мальчик. Прямо сейчас. – С этими словами он закрыл дверь дома.

Вокруг царила темнота. Меркурио зябко поежился. Подойдя к коновязи, он взял под уздцы двух низких коренастых лошадок, уже впряженных в повозку. Обычно на этих лошадях Скаваморто сам ездил по улицам Рима.

Подведя лошадей к бараку, в котором жили Дети Мертвых, парень вошел внутрь.

– Вы не похороните Эрколя голым, – громко произнес Меркурио, выделяя каждое слово. – Он был одним из нас.

Дети Мертвых задумчиво кивнули.

В комнате повисла тишина, и только Цольфо плакал навзрыд.

Меркурио подошел к Бенедетте и ее маленькому другу.

– Вы пойдете со мной.

Глава 8

Когда монах-фанатик и толпа ободранных крестьян прошли мимо, Исаак жестом приказал Джудитте не высовываться.

– Не станут же они преследовать нас до края мира, – проворчал он.

И правда, уже через полчаса толпа повалила обратно, только монаха с ними уже не было. Лишившись своего лидера, крестьяне уныло брели назад, явно жалея о том, что впустую потратили несколько часов, предназначавшихся для работы.

– Вот увидишь, в Венеции к евреям относятся хорошо.

Они вновь двинулись вперед, но на этот раз приходилось красться по лесу, точно пугливым зверькам. Отец и дочь молча шли до самого вечера, временами устраивая короткие привалы, чтобы поесть хлеба. Когда над землей сгустились сумерки, Исаак сказал дочери, что нельзя спать в таверне, когда за тобой гонится свора голодных псов. Срезав пару веток, мужчина соорудил что-то наподобие крытой лежанки. Там они с дочерью и устроились.

– Прижмись ко мне, так мы оба не замерзнем. – С этими словами Исаак уснул.

С наступлением утра они встали, размяли затекшие ноги, перешли дорогу и отправились назад. С этой стороны тракта лес был гуще.

– Я такая дура, – пробормотала Джудитта, останавливаясь. – Если бы я не сказала той бедной женщине, что ты врач, мы могли бы идти по дороге, а не прятаться в лесу.

Исаак повернулся.

– Я такая дура, – повторила девушка.

Джудитта так злилась на себя, что закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы.

Исаак встал перед дочерью, развернул ее к себе и поднял за подбородок ее лицо.

– Да, это правда. Ты совершила глупость, – сурово произнес он. – Люди, которые живут, как я… Ну, такие люди, как я… мы хотим сами заправлять своей судьбой. И сами решать, как и когда нам лгать. Понимаешь?

– Да, отец. – Джудитта пристыженно опустила голову. – Мне жаль.

Она хотела броситься ему на грудь, но Исаак удержал ее, заглядывая девушке в глаза.

– Ты допустила ошибку. И ты плохая попутчица. Зато… – Он вдруг рассмеялся, да так звонко и беззаботно, что Джудитта ошеломленно уставилась на него. – Зато ты сделала кое-что потрясающее. И только теперь, пройдя много миль, я понял это.

– Что? – опешила девушка.

Взгляд Исаака затуманился, точно мужчину поглотили воспоминания о далеком прошлом.

– Ты так красива, доченька. Так же, как и твоя мама. – Он осторожно погладил ее пальцем по щеке. – Ты понимаешь, что ты сделала?

– Что? – повторила Джудитта.

– Ты открыла мне будущее.

– О чем ты говоришь, пап? – удивленно переспросила она.

Но, прежде чем Исаак успел что-либо ответить, вдалеке раздался конский топот. И нестройный хор голосов. Земля задрожала, и отец с дочерью спрятались в подлеске.

Приложив палец к губам, Исаак пробормотал:

– Тихо!

Вскоре из-за поворота показалась процессия: пешие, всадники, обоз. Многие были в доспехах, на поясах висели ножны. Были в этом потоке и раненые с пропитанными кровью повязками. Кто-то хромал, опираясь на меч, точно на клюку. Тяжело раненных погрузили на телеги. На подводах и седлах висели арбалеты, луки и колчаны со стрелами. Похоже, маленькое войско возвращалось домой с победой, потому что солдаты пели. Всадники, невзирая на раны, сидели на конях, гордо расправив плечи и выпятив грудь. Солдаты во главе войска радостно размахивали флагами Светлейшей Республики.

– Они из Венеции, – прошептал дочери Исаак.

По дороге ехало с десяток повозок и шло не более сотни солдат. Исаак решил, что не стоит присоединяться к этой процессии, учитывая, что он путешествует с молодой хорошенькой девчонкой. Радость от победы порою была хуже горечи поражения.

Итак, отец и дочь спрятались в подлеске, ожидая, пока солдаты пройдут мимо.

– Последуем за ними на некотором расстоянии, – решил Исаак, жестом приказывая дочери встать. – Такой отряд солдат – точно метла в комнате, полной тараканов. Распугает всех.

Выйдя из лесу, они побрели по грязному полю. Впереди виднелся гранитный придорожный столб. Еще тридцать девять миль до Венеции.

– У нас впереди долгий путь, – сказал Исаак, заметив разочарованный взгляд Джудитты. – Но Хашем[7], Всемогущий, да восславится имя его, поведет нас.

Впереди все еще слышалось пение солдат.

– Пойдем.

Исаак уже сделал шаг по дороге, когда словно бы из ниоткуда возникли два всадника, скакавших в арьергарде. Они неслись галопом, обнажив мечи, и остановили лошадей, только когда чуть не сбили Исаака с ног – тот двигался медленно, неспешно и едва ли сумел бы уступить им дорогу.

– Кто вы? – осведомился один из всадников.

– Меня зовут…

– Почему вы нас преследуете? – грубо перебил его второй солдат.

– Мы направляемся в Венецию и решили, что нам будет безопаснее путешествовать за войсками Светлейшей Республики, почтенный воин, – напыщенно, почти торжественно ответствовал им Исаак.

Услышав его речь, всадники засмеялись.

– Вы точно родом не из Венеции, хотя и неплохо владеете нашим наречием. Ваша кожа темнее нашей, как и глаза, и волосы. Недолго думая, я предположил бы, что вы евреи. В особенности ты, козлобородый. Но вы не евреи, верно? Я ведь не вижу на вас желтых головных уборов.

Солдат опустил лезвие к поясу Исаака, ткнув острием меча в шапочку. Второй всадник тем временем объехал вокруг Джудитты.

– Не трогайте мою дочь! – Исаак сделал шаг в сторону лошади, и та нервно переступила с ноги на ногу. – Пожалуйста, досточтимые господа всадники, – подумав, добавил он.

Смеясь, солдат взвесил меч на ладони и легонько хлопнул Джудитту по мягкой юбке, сшитой старухами острова Негропонте. Точно пастух, погоняющий отбившуюся от стада овцу.

Девушка отпрыгнула в сторону – на середину дороги, как солдат и рассчитывал.

– Пойдемте, – приказал Исааку второй всадник.

Но в его голосе больше не было недоброжелательности.

Всадники доставили Исаака и Джудитту к обозу и передали их своему капитану, Андре Ланцафаму. То был статный мужчина лет сорока, наделенный пронзительным взглядом. Щеки его покрывала недельная щетина, волосы растрепались после боя.

Спешившись, капитан внимательно осмотрел Исаака. Негропонте сразу понял, что Андре – человек нетерпеливый и с ним лучше говорить открыто, без экивоков.

– Вы евреи? – спросил Ланцафам.

– Да, господин.

– Почему не носите желтые еврейские шапки?

– Потому что нас преследовали и хотели убить. Мы прятались.

Молча смерив его взглядом, капитан едва заметно кивнул.

– Кто ты?

– Меня зовут Исаак ди Негропонте. – Он повернулся к Джудитте.

Девушка испуганно смотрела на отца.

Исаак украдкой улыбнулся ей. Он был благодарен дочери за то, что она назвала его врачом. Она была так похожа на Хаву, женщину, родившую ее на свет, женщину, которую Исаак нежно любил. Хаву, женщину, которую он не смог спасти, и с тех пор мучился этим. Прежде чем подойти к больной дочери трактирщицы, Исаак оглянулся и в полутьме коридора увидел Джудитту. И почудилось ему, будто эта девочка, столь похожая на его Хаву, передала ему благословение жены. Джудитта говорила от имени Хавы. И Хава сказала, что он не виновен в ее смерти. Хава предложила ему новое будущее. Новую судьбу. Улыбнувшись при этой мысли, Исаак вновь посмотрел на капитана.

– Меня зовут Исаак ди Негропонте, я доктор, знаток телесных жидкостей и лекарь, – гордо провозгласил он.

– Ты режешь?! – набросился на него капитан.

– Режу? – опешил Исаак.

– Конечности режешь? Раны зашиваешь? Ты хирург? – настаивал Ланцафам.

После нападения турок отец Исаака был вынужден заниматься самыми грязными врачебными делами, которые лекари обычно перепоручали цирюльникам и фельдшерам. И он повсюду брал Исаака с собой. Исаака, сына, который не боялся вида крови, потому что у него не было совести.

– Да, я хирург.

Исааку показалось, что эти слова вызвали в капитане больше уважения, чем знания телесных жидкостей, хотя любой врач или представитель рыцарского сословия отнесся бы к этому иначе.

– У тебя инструменты с собой, доктор? – спросил капитан. Судя по его виду, он был уверен, что Исаак выполнит любой его приказ.

– Нет…

– Тогда возьмешь инструменты Канди, нашего фельдшера. Он умер два дня назад от лихорадки. Надеюсь, они не навлекут на тебя беду.

Исаак мотнул головой в сторону своей дочери.

– С ней все будет в порядке, – заверил его Ланцафам.

– Среди всех этих солдат? – обеспокоенно уточнил Исаак.

– Это мои солдаты. Я их командующий.

Исаак задумчиво посмотрел на него. Никто не умеет читать сердца человеческие лучше мошенника – иначе с таким ремеслом на белом свете не проживешь. По лицу капитана Ланцафама было видно, что он человек не только гордый, но и честный.

– Я вам верю, – кивнул Исаак.

– Она под моей защитой, – провозгласил Андре. – А теперь покажи, что умеешь. На телегах мои солдаты. И они хотят повидаться со своими семьями. – Он приставил ко рту ладони: – Доннола!

К нему подбежал низкорослый человечек с непропорционально маленькой головой и крошечными глазенками. Он и правда был похож на ласку – а именно это и означало на итальянском имя Доннола. Кожа у глаз морщинилась, точно кожура высушенного яблока, на щеках же была гладкой и слегка лоснилась. На верхней губе и подбородке едва-едва прорезалась рыжеватая юношеская поросль.

– Это доктор Негропонте. Дай ему инструменты Канди, – приказал капитан. – И позаботься о том, чтобы он плюнул на них перед больными, чтобы снять проклятье лихорадки, убившее фельдшера. Если откажется, то пни его под зад, тут я на тебя полагаюсь. Но как только он это сделает, ты будешь выполнять все его приказы. И без возражений. – Ланцафам повернулся к Исааку. – Мы разобьем здесь лагерь. Я хочу, чтобы ты приступил немедленно. Иди за Доннолой.

Исаак подошел к дочери.

– Спасибо, – шепнул он.

– Отец… – начала Джудитта.

Но он просто обнял ее.

– Следи за тем, чтобы не приподнимать юбку. И никогда больше не показывай ноги, когда сходишь с корабля или забираешься на повозку, – тихонько сказал он напоследок.

– Надеюсь, ты умеешь обращаться с пилой, – буркнул капитан.

Исаак пошел за Доннолой к первой тележке. Там сильно воняло гнилой плотью. «“Обращаться с пилой”, сказал капитан. Гангрена», – предположил Исаак.

– И я уже есть хочу! – рявкнул капитан.

Исаак услышал, как он говорит какому-то солдату:

– Девчонка наверняка тоже проголодалась. Принеси ужин и ей. И никакой свинины. Давай, поживей, разводи костер!

Глядя на людей, лежавших на повозке под рваными попонами, Исаак говорил себе, что все будет хорошо. Главное – до конца сыграть свою роль.

Он сел рядом с первым раненым солдатом. Это был молодой парень, ему еще не исполнилось и двадцати. Глаза мальчишки были широко распахнуты от ужаса. Исаак ощупал раздробленное ударом лошадиного копыта колено и осмотрел уже окрасившиеся желтым осколки кости и рваные края раны.

Он знал, что делать. Его отец был хорошим учителем. «Спасибо, мерзавец», – подумал он.

– Плюнь на инструменты, чтобы отогнать беду. – Доннола открыл огромную сумку из потрепанной кожи, полную хирургических инструментов.

Исаак, не раздумывая, плюнул.

– Теперь проклятье лихорадки, сразившей Канди, снято, – громко, чтобы все раненые в повозке слышали, сказал Исаак.

Доннола несколько опешил.

– Обычно врачи отказываются верить в правильность этого обычая, – недоверчиво пробормотал он. – Они считают, что это неприемлемо, поскольку порочит их науку.

– Так что, я теперь не лекарь? – осведомился Исаак.

Он смотрел на своего собеседника, не отводя взгляда. Жизнь мошенника научила его, что нужно всегда быть уверенным в себе.

Доннола молчал.

– Дай ему выпить чего покрепче, лучше водки, чем вина, свяжи его, чтобы не мог дернуться, и принеси мне одну прямую и одну изогнутую пилу, – приказал Исаак. – Конечно, после того как ты решишь, что я настоящий врач.

Встряхнувшись, Доннола достал из сумки с инструментами две пилы.

– Прямая и изогнутая. К вашим услугам, господин доктор.

Исаак взялся за дело. «Веди руки мои, Хава, если это то, чего ты хочешь», – молча взмолился он.

И в тот момент, когда капитан Ланцафам протянул Джудитте хлеб и солонину из говядины, над лагерем разнесся вопль молодого солдата. На мгновение все песни затихли, но тут же зазвучали с новой силой.

Отпиливая ногу парню, Исаак чувствовал, как по лицу текут слезы, как комок стоит в горле. «Помоги мне, возлюбленная моя», – мысленно говорил он жене.

Глава 9

Исаак полдня работал на первой повозке, затем перешел на вторую. Он осматривал раненых, резал плоть, пилил кости, смазывал лекарственной смесью и перевязывал кровоточащие культи, вправлял вывихи, зашивал открытые раны, удалял острия стрел, наносил мази. Часы тянулись мрачно и монотонно, и лишь иногда Исаак поднимал голову, услышав вдалеке печальный колокольный звон, созывавший верующих на молитву. Он работал до вечера не переставая, и лишь когда солнце уже склонилось к горизонту, закончил обходить больных во второй повозке.

Покачиваясь от усталости, Исаак выбрался наружу. Доннола, все это время подававший ему инструменты, последовал за ним. Стоя в забрызганной кровью одежде на свежем прохладном ветерке, Исаак потянулся, глядя на бледное вечернее солнце, скрытое легкой дымкой облаков. В пояснице у него ломило.

Доннола принес две миски горячего бульона, две сосиски и два ломтя черствого хлеба.

Исаак взял бульон и хлеб, а от сосисок отказался.

– Точно, ваша религия же запрещает вам есть свинину. – Доннола с аппетитом надкусил сосиску. – Эх, вы даже не знаете, чего лишаетесь.

Исаак рассеянно кивнул, размачивая хлеб в бульоне. Он привык к таким комментариям. Оба молча поели.

Исаак несколько раз глубоко вздохнул.

– Такое обычно не замечаешь… но воздух пахнет чудесно. – Он еще раз наполнил легкие, словно пытаясь запастись этим великолепным чистым воздухом, прежде чем вновь отправиться в смрад повозки. – Так, мне нужно сходить по нужде.

Доннола ничего не ответил на это. Заметив, что доктор не отводит взгляда, он пожал плечами.

– Ну так вперед!

– У вас тут нет отхожего места? – опешил Исаак.

Доннола развел руками.

– Весь мир – наше отхожее место, – рассмеялся он.

Исаак не двигался с места и все еще выжидательно смотрел на него.

– Вы что, стесняетесь, доктор?

Собравшись с духом, Исаак оглянулся. На приличном расстоянии от лагеря он приметил куст и направился в ту сторону.

Доннолу рассмешило его смущение.

– Срать нужно каждому, господин доктор, даже лучшим из нас. Тут стыдиться нечего! – громко крикнул он Исааку вслед.

Не удостоив его ответом, Негропонте пошел дальше.

Дойдя до куста, Исаак внимательно его осмотрел, проверил, нет ли кого-нибудь поблизости, не видно ли это место из лагеря. Удостоверившись в том, что он скрыт от всех взглядов, Исаак расстегнул зеленый сюртук, спустил штаны и широкие шерстяные подштанники и присел на корточки. Его лицо исказила гримаса боли. Исаак сжал зубы, зажмурился и напрягся. Тихо застонав, он наконец с облегчением вздохнул. Не вставая, он провел по земле под своим задом ладонью и поднял маленький мешочек из овечьей кишки. Мужчина отер мешочек о траву и осторожно развязал нитку, закрывавшую его. Внутри лежало пять драгоценных камней, блеснувших в лучах заходящего солнца, когда Исаак вытряхнул их на ладонь. Два больших изумруда, два столь же крупных рубина и один маленький бриллиант – впрочем, этот камень был намного дороже остальных четырех. В тот же момент в лесу неподалеку от куста послышался какой-то шорох. Вздрогнув от неожиданности, он сжал драгоценные камни в кулаке и испуганно оглянулся.

– Кто здесь?

Негропонте внимательно прислушался, но ничего не было слышно. «Наверное, какой-то зверь», – решил он и расслабился. Облегчившись, он подтерся крупными листьями, спрятал драгоценные камни в мешочек и завязал нить. После некоторых усилий ему удалось вернуть ценный мешочек туда, где никто его не найдет.

– Вам уже лучше? – спросил Доннола, увидев доктора.

Ничего ему не ответив, Исаак поднялся на третью повозку, плюнул на инструменты и, нарочитым жестом поведя рукой, объявил, мол, проклятье, убившее фельдшера, снято. Затем он занялся ранеными.

Ночью в повозку пришел капитан. Осветив лампадой изможденное лицо Исаака, он покачал головой.

– Иди спать, – приказал Ланцафам. – Я не могу помешать войне убивать моих ребят, но уж точно могу позаботиться о том, чтобы их не прирезал сонный фельдшер.

С отсутствующим видом Исаак сменил солдату повязку и вышел наружу. Капитан ждал его неподалеку.

– Твоя дочь там, – указал он на фургон с провиантом. – Для вас найдется одеяло и небольшая переносная печка.

Исаак медленно побрел за ним, будто лунатик.

– Мои люди говорят, ты мясник, – добавил капитан, проводив доктора к повозке.

Исаак огорченно опустил голову. Он отрезал пять ног выше колена, одну почти до таза (этот солдат не пережил потери крови), две руки до локтя, одну кисть и с десяток пальцев. Израсходовал все три катушки ниток, чтобы зашить раны, и приказал Донноле распустить рубашку, чтобы было чем шить. В целом погибло три солдата, состояние еще двух было критическим.

– Они говорят, ты мясник, – повторил Ланцафам, глядя во тьму ночи. – Но когда через пару дней они смогут обнять родных, то поймут, что ты спас им жизнь. Иди спать. Ты это заслужил.

Исаак с благодарностью посмотрел на капитана и молча кивнул, а затем, едва волоча ноги, забрался по трем ступенькам в фургон с провиантом.

Джудитта лежала в свете маленькой лампады. Она вскинулась ото сна и, увидев его, с воплем вскочила и спряталась между двух сундуков.

– Это же я, твой отец, – воскликнул Исаак.

– Ты выглядел как солдат! – сонно пробормотала Джудитта, возвращаясь к лежанке.

Теперь, когда испуг прошел, она с удивлением разглядывала отца, залитого кровью с головы до ног, точно герой войны.

– Я отложила для тебя немного мяса, хотя оно и не кошерное. Ложись спать, ты, должно быть, совсем вымотался.

Исаак повалился на лежанку прямо в пропитанной кровью одежде. Под одеялом было уютно, от печки исходило тепло. Джудитта дала ему кусок солонины, но отец уснул, не успев донести ее до рта. Забрав у него мясо, девушка укутала его одеялом и обняла.

Исаак проснулся на рассвете.

– Мне пора, – сказал он дочери, встал и вышел из фургона.

Доннола уже ждал его, завернувшись в попону. Мужчина пристроился на ступенях, опустив голову на сумку с инструментами. Едва завидев Исаака, он вскочил.

Доннола принес два бокала вина, две краюхи хлеба, свиную сосиску и кусок говяжьей солонины.

Позавтракав, они отправились к третьей повозке, чтобы продолжить прерванную вчера ночью работу. За это время один из раненых истек кровью.

– Я мог его спасти, – прошептал Исаак.

Доннола закрыл лицо мертвого и приказал двум солдатам отнести тело в телегу с трупами.

– Венецианцев мы везем их семьям, чтобы их могли достойно похоронить.

– Аминь, – произнес один из солдат в повозке.

Люди в этом фургоне были не так тяжело ранены. Исааку пришлось воспользоваться пилой только в одном случае, и этим он спас больному жизнь.

Уже давно пробил девятый час, когда Исаак и Доннола закончили свою работу здесь.

Уставшие и опьяненные запахами крови и выделений, они вышли на свежий воздух. Уже почти стемнело. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотный полог туч, над землей поднимался густой туман.

Весь лагерь заливал призрачно-белый свет. И повозки, и люди плавали в белых клубах тумана. Все молчали.

И вдруг в этой жутковатой тишине раздался стон, сменившийся криком:

– Ага! Попался, проклятый воришка!

Исаак и Доннола пошли в ту сторону, откуда доносился голос.

– Это же повар! – сказал Доннола.

– Отпусти меня, отпусти! – вопил какой-то мальчишка. Впрочем, его голос звучал скорее возмущенно, чем испуганно.

В нескольких шагах от фургона с провиантом и пузатой бочки с солониной, стоявшей неподалеку, Исаак и Доннола увидели толстяка, схватившего за шиворот тощего мальчонку с длинными жирными волосами и желтоватым цветом лица.

– Да не дергайся ты! – приказал повар.

Но парнишка вырывался изо всех сил, отчаянно пинаясь. Извиваясь, точно одержимый, мальчик пытался высвободиться от хватки повара. Толстяк отвесил ему оплеуху, и вновь послышался стон.

– Что здесь происходит? – Шум привлек внимание капитана Ланцафама.

В двери фургона появилась Джудитта. Увидев отца неподалеку, она улыбнулась, остановившись на ступенях. Капитан приказал ей оставаться в фургоне и ни в коем случае не разгуливать по лагерю. Хорошенькая девушка среди всех этих солдат могла создать немало неприятностей.

– Мне и раньше казалось, что тут кто-то шатается, капитан, – объяснил повар. – Теперь-то я в этом полностью уверен. У нас, оказывает, воришка завелся.

Ланцафам посмотрел на мальчика. Из носа паренька текла кровь.

– Отпусти его! – приказал повару капитан.

Толстяк хотел что-то возразить, но передумал и молча разжал руку.

Мальчишка бросился наутек, но Ланцафам, предвидя это, с неожиданной резвостью подался вперед и фехтовальным жестом отвел вправо руку. Его ладонь задела колено мальчика, высоко поднятое в прыжке. Воришка потерял равновесие, провернулся вокруг своей оси и повалился на землю, а капитан уже был тут как тут. Схватив паренька за грудки, он без особых усилий поднял беглеца на ноги и хорошенько тряхнул, словно пытаясь вытряхнуть всю дурь.

– Не дергайся! – скомандовал он.

Мальчик остолбенел.

– Как тебя зовут? – спросил капитан.

Воришка поджал губы, отчаянно озираясь.

– Как тебя зовут? – повторил Ланцафам, и на этот раз в его голосе прозвучала угроза.

– Цольфо, – произнес кто-то за его спиной.

Словно из ниоткуда неподалеку от фургона появился молодой священник в длинной черной сутане с красными пуговицами и вышитым на груди окровавленным сердцем в терновом венке. Подойдя поближе, он приподнял черную блестящую шляпу, полагавшуюся ему по сану. За священником следовала молодая девушка. Зеленое платье было ей к лицу, и капитан невольно залюбовался красавицей, ее белоснежной кожей и медно-рыжими волосами.

– А ты кто? – осведомился Ланцафам, сразу обративший внимание на молодость священника.

– Меня зовут Меркурио да Сан-Мигель, – ответил юноша, самоуверенно уставившись на капитана. – Простите сорванца, – указал он на Цольфо. – Он изголодался и не сумел воспротивиться искушению. Мы целый день провели в пути и в этом тумане не смогли отыскать ни одной гостиницы. Наших лошадей и телегу отобрали разбойники, нам же лишь чудом удалось выжить.

– Так ты священник?

– Нет, я novizium saecolaris, Господу нашему Иисусу Христу уготованный. Еще не совсем священник, – улыбнулся Меркурио. – Кроме того, я секретарь его высокопреосвященства, епископа Карпи, монсиньора Томмасо Барка ди Альбиссола. Он ожидает нас в Венеции, чтобы принять этих бедных брата и сестру из сиротского приюта святого архангела Михаила, которому он…

– Я не слышал о епископе с таким именем в Венеции, – подозрительно прищурился капитан.

– Потому что его епархия в Карпи, – тут же нашелся Меркурио. – Но сейчас его высокопреосвященство находится с визитом в Венеции, и именно там мы и должны с ним встретиться.

Ланцафам молча смерил его взглядом.

– Мы можем заплатить за мясо, украденное этим мальчиком, – поспешно добавил Меркурио.

Капитан и бровью не повел. Похоже, судьба воришки нисколько его не интересовала.

– А зачем епископу понадобились эти сироты? – уточнил он.

– Ну… это… это дело Церкви, – нерешительно пробормотал мнимый священник. – И это личное.

Ланцафам не сводил с него взгляда.

– Он хочет сказать, что они оба – ублюдки епископа, – рассмеялся повар.

Солдаты встретили это замечание оглушительным хохотом.

Капитан обвел солдат испепеляющим взглядом.

– Кто из вас уверен в том, кто ваш отец? – рявкнул он. – А ведь я ни одного из вас не называл ублюдком!

Солдаты смущенно потупились.

На мгновение взгляд синих глаз капитана остановился на девушке с белоснежной кожей. Бенедетта не улыбнулась ему, но на ее лице читалось уважение.

Ланцафам опять повернулся к Меркурио. Похоже, его сомнения улеглись.

– Вам следовало попросить нас о еде. Тогда вы не рисковали бы жизнью. Вы вообще понимаете, что мы могли бы принять вас за врагов? Или за шпионов?

– Мы не знали, живут ли на этих землях богобоязненные люди или варвары, – пояснил Меркурио.

– Варвары? – рассмеялся капитан. – Ты, похоже, немного не в себе, мальчик мой. – Он повернулся к повару: – Дай ему поесть.

Ланцафам уже собирался уходить, когда ему в голову пришла одна мысль. Опустив Меркурио руку на плечо, он отвел юношу в сторону.

– Так ты священник или нет?

– Еще нет, господин.

– Как бы то ни было, моим ребятам было бы легче, если бы кто-то благословил их, – сказал капитан. – Они на грани между жизнью и смертью. Им мерещатся призраки. Они напуганы, им кажется, что в затылок им пялится сам дьявол. Благослови их, прими у них исповедь, сними с них груз грехов. Ты ведь молитвы знаешь, верно?

– Да, господин.

– И прекрати называть меня господином. Я капитан в армии Венецианской республики.

– Да, капитан.

Ланцафам улыбнулся. Молодой священник ему нравился. Такому парню не следовало становиться священником, это было чистой воды расточительство. Впрочем, капитана это не касалось.

– Доннола! – позвал он.

Похожий на ласку человечек не заставил себя долго ждать.

– Возьми с собой этого священника, – приказал Ланцафам.

– Пойдемте, отче… – Доннола запнулся. Меркурио был так молод. – То есть, сын мой…

– Лучше называй его священником, Доннола, – усмехнулся капитан. – А то дело дойдет до того, что ты его Святым Духом назовешь.

Солдаты оглушительно расхохотались.

Доннола и Меркурио поднялись в фургон, где работал Исаак.

Меркурио встал на колени перед солдатом, которому доктор менял повязки, и начал молиться:

– Святой архангел Михаил, победитель Сатаны, прошу, позаботься об этом человеке в его земной жизни, оберегай его с хором архангелов и всеми девятью хорами ангелов, береги его до тех пор, пока он под защитой твоею не войдет в Царство Небесное и не вкусит милости Божьей.

– Аминь, – пробормотал раненый, и его лицо расплылось в умиротворенной улыбке. – Спасибо, отче.

Исаак встал и перешел к другому солдату. Парень был без сознания.

Меркурио присел рядом.

– А ты хорош, мой мальчик, – шепнул Исаак. – Но я мастер подмечать мелочи, и потому знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

Меркурио оцепенел, ошеломленно глядя на врача.

– Ты мошенник, – тихо произнес Исаак.

Меркурио не ответил. Он молча смотрел на своего собеседника.

– Но я никому ничего не скажу. Этим несчастным дьяволятам нужен священник.

– Спасибо. – По лицу Меркурио скользнула тень улыбки. – Впрочем, я был в лесу, когда вы спрятались в кустах, чтобы облегчиться.

На этот раз настала очередь Исаака молча таращиться на него.

– Но я тоже никому ничего не скажу. Этим несчастным дьяволятам нужен врач.

Исаак испытующе посмотрел на парня. В его словах не было угрозы. Меркурио просто хотел дать понять, что он не глупец.

Исаак рассмеялся. И Меркурио последовал его примеру.

– Над чем это вы смеетесь? – осведомился Доннола.

Исаак и Меркурио не ответили. Они поняли друг друга.

– Ладно, приступим к работе, – кивнул Исаак.

– Да, – согласился с ним Меркурио. – Приступим к работе.

Глава 10

Бенедетту и Цольфо отвели в фургон с провиантом.

– Не бегайте по лагерю, – приказал им капитан, не сводя с Бенедетты глаз.

Девушка молча кивнула. Когда Ланцафам ушел, они поднялись по ступеням наверх.

Фургон был большим, крытым, полностью сделанным из дерева. В прорези окошек едва-едва лился свет. Вообще, этот фургон скорее напоминал дом на колесах.

Внутри покоились темные бочки и сундуки. В центре фургона стояла огромная глиняная бочка, которую удерживала целая сетка из прочных бечевок, тянувшихся к крепежам в полу и потолке. На войне о вине беспокоились больше, чем о еде.

Оглянувшись, Бенедетта и Цольфо увидели между двух сундуков Джудитту. Девушка смущенно улыбнулась.

Выйдя из своего укрытия, она протянула новым соседям миску с едой.

– Тут солонина и черный хлеб, – сказала Джудитта. – Угощайтесь.

Затем, словно добропорядочная домохозяйка, она указала на соломенную лежанку на полу.

– Присаживайтесь. Здесь у нас есть даже печурка.

– А ты кто? – улыбнулась ей Бенедетта.

– Я дочь доктора.

– Ух, ну я и проголодался! – Цольфо тут же с аппетитом набросился на еду, усевшись рядом с печкой. – А сосисок нет? – с набитым ртом спросил он, посмотрев на Джудитту.

Девушка пожала плечами.

– Так что, нет сосисок? – переспросил Цольфо.

– Я не знаю. – Джудитта еще раз пожала плечами.

– Ты жидовка, что ли? – рассмеялся Цольфо, налегая на солонину.

Но уже через мгновение он замер и уставился на девушку. В полумраке ее глаза казались еще больше и темнее, чем обычно.

Перестав жевать, Цольфо обвел взглядом фургон. Увидев две заплечных сумки, он отставил тарелку, схватил сумку Исаака и достал оттуда желтую шапку. Вскочив, мальчик выплюнул все, что у него было во рту.

– Ты жидовка! – прорычал он, выставив перед собой шапку. – Жидовка! – завопил он, швыряя шапку ей под ноги.

Джудитта, опешив, отпрянула.

– Да что с тобой, Цольфо? – возмутилась Бенедетта.

– Вот мразь! Свора жидовская! – не унимался Цольфо.

– Успокойся! – Встав между ним и Джудиттой, Бенедетта заглянула ему в глаза. В них сверкала исполненная фанатизма ненависть. – Что с тобой, Цольфо? – повторила она.

– Они убили Эрколя, вот что! – Мальчик оттолкнул ее в сторону, пытаясь подобраться поближе к Джудитте.

Но Бенедетта не отступала.

– Она ничего не сделала. – Подруга детства пыталась урезонить его.

– Они все убийцы! Жиды проклятые! – орал Цольфо.

И вдруг дверь вагончика распахнулась.

– Что здесь происходит? – спросил капитан.

Цольфо повернулся.

– Она жидовка!

– Успокойся, мальчик! – Ланцафам схватил его за плечо. – Тихо!

Но Цольфо его, казалось, даже не видел.

– Она жидовка! – повторил он. – Я в одном фургоне с этой мразью не останусь!

Капитан посмотрел на Бенедетту, а затем вытолкнул Цольфо наружу и дал ему напоследок пинок под зад.

– Значит, будешь спать под открытым небом, – буркнул он. – Мне тут неприятности не нужны. А когда мы двинемся дальше, пойдешь пешком.

В это время к фургону подошли Меркурио и Исаак. Они завершили работу на сегодня и собирались лечь спать. Юноша подбежал к Ланцафаму.

– Что случилось? – выдохнул он, покосившись на Бенедетту.

Девушка стояла на верхней ступеньке фургона. И смотрела на него как-то странно.

Исаак остановился рядом с ним.

Цольфо ткнул пальцем в сторону доктора:

– Он проклятый жид, Меркурио! – Мальчик сплюнул в ярости. Его голос дрожал. – Они убили Эрколя! – он больше не мог сдерживать слез.

Подбежав, Бенедетта прижала рыдающего мальчонку к своей груди.

Не зная, что делать, Меркурио беспомощно перевел взгляд с Джудитты на капитана и виновато развел руками.

– Он был его другом… – тихо произнес парень, понимая, впрочем, что капитан не поймет этих слов.

С тех пор как они уехали с кладбища, Цольфо не проронил и слезинки. Он молча уселся в телегу Скаваморто, и ночной ветерок высушил слезы на его щеках. Может быть, и слезы в его сердце. С тех пор он об Эрколе не говорил.

– Это пройдет, – заверил капитана Меркурио.

Покачав головой, Ланцафам грозно ткнул в сторону Цольфо пальцем:

– Ты мне тут воду не мути, дружок, понял? Иначе я тебя отсюда лично пинками выпровожу. – С этими словами он удалился.

Бенедетта отвела Цольфо в сторону. Мальчик никак не мог успокоиться, он плакал навзрыд. Меркурио шагнул к нему, но Бенедетта жестом остановила его.

– Простите, мне очень жаль, – сказал он Исааку и повернулся к Джудитте.

Девушка смотрела на него гордо, даже с вызовом, хмуря густые черные брови.

Поднявшись в фургон, Исаак обнял ее. Хотя Меркурио устал настолько, что его даже знобило, он еще некоторое время погулял по лагерю.

Вскоре ему удалось раздобыть себе сосиску и краюху хлеба. Присев на пустой бочонок, брошенный на поле у тракта, парень принялся за еду.

Когда сзади послышались шаги, он даже не оглянулся.

– Ты пьешь, еще-не-совсем-священник? – поинтересовался капитан Ланцафам. В руках он держал две металлических кружки с вином.

– Да. – Меркурио взял у него одну кружку.

– Все священники пьют, – невесело хохотнул капитан. Он смотрел на кусты, смутные истрепанные очертания которых темнели впереди.

– Ну да…

– Кровь Христова. – Усмехнувшись, Ланцафам одним глотком выпил половину кружки. – Не обижайся, еще-не-совсем-священник. Я солдат, поэтому мне по долгу службы полагается не все воспринимать всерьез. Я ничего не имею против тебя. И Церкви.

Меркурио, улыбаясь, выпил вино.

– Ты сможешь совладать с мальчишкой?

Парень кивнул, хотя вовсе не был в этом уверен.

– Завтра мы выступаем. Послезавтра доберемся до Венеции. При всем уважении к твоему обету безбрачия, еще-не-совсем-священник, когда мы войдем в город, мне нужны будут только мягкая постель да бабенка посмазливее, вот тогда-то все и наладится. – Он звонко рассмеялся. – Доктор уже закончил свою работу, – склонив голову, тихо добавил он. – Я больше не мог выносить их крики. Не знаю почему, но, когда люди гибнут вот так, все иначе, чем в бою. – Встряхнувшись, он бодро хлопнул Меркурио по плечу и повернулся, собираясь уходить.

– Капитан… – не сдержался парень. Слова сами рвались с его губ. – Что чувствуешь, когда кого-то убиваешь? – Его голос дрогнул.

– Ничего.

– Ничего? Даже в первый раз?

– Я уж и не упомню. С тех пор много воды утекло. А почему ты спрашиваешь?

– Так, просто…

Капитан испытующе взглянул на него.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Меркурио хотелось поделиться с кем-нибудь своей ношей, но капитан был военным, он должен был арестовать преступника, если тот сознается.

– Есть какая-то… причина, по которой ты выбрал сутану священника, мальчик мой?

Меркурио вздохнул. Ланцафам был не тем человеком, которому можно было довериться. Он задумчиво покрутил кружку с вином в руках.

– Моя мать… пила. Когда она залетела, то и не помнила уже, кем был мой отец. Она отдала меня монахам… Так я и стал церковником. У меня не было другого выбора, вот и все.

Внимательно посмотрев на него, капитан кивнул и ушел.

Меркурио остался один. Выпитое вино ударило ему в голову, в желудке засосало. Парень поспешно доел хлеб, закусывая сосиской. На мгновение он закрыл глаза. В темноте перед ним точно возникли образы раненых солдат, в памяти всплыл запах крови и вид разрезанной плоти. Скорее удивленные, чем испуганные взгляды солдат. Страх смерти в их глазах.

Меркурио не хотелось сидеть на поле одному. Он решительно поднялся и направился к фургону с провиантом.

Бенедетта и Цольфо сидели на нижней ступеньке лестницы.

– Ты успокоился? – без упрека в голосе спросил Меркурио.

Мальчик посмотрел на него. Глаза покраснели, сейчас Цольфо и правда производил впечатление маленького мальчишки.

– Я не хочу спать под одной крышей с этими жидами, – сказал он. – Ненавижу жидов.

Меркурио пошел вверх по лестнице.

– Принесу тебе одеяло.

Вскоре он вернулся с попоной в руках.

– Капитан сказал тебе не шататься по лагерю, особенно ночью.

– Да, сейчас иду в фургон, – кивнула Бенедетта.

– Это тебя согреет. – Подождав, пока Цольфо набросит на плечи одеяло, Меркурио протянул ему кружку с вином. – Спокойной ночи.

Всхлипнув, Цольфо закутался плотнее и взял кружку. Он готов был опять разрыдаться, но подавил слезы и залпом выпил вино.

Слыша, как мальчик закашлялся, Меркурио вошел в фургон. Воздух внутри был теплым, тут приятно пахло едой. Исаак и его дочь сидели на лежанке, приобнявшись.

– Завтра выступаем, – сообщил им Меркурио, не сводя глаз с девушки.

Девчонки никогда его не интересовали, да и взрослые всегда говорили, что от них одни неприятности. Но было в этой девушке что-то чарующее.

– Хорошо, – кивнул Исаак.

– Капитан сказал, что мы прибудем в Венецию через два дня, – добавил парень, чтобы прервать неловкое молчание. А может быть, ему просто хотелось улыбнуться девушке.

Меркурио знал, что еще никогда в жизни не видел ее, и все же ему казалось, что они знакомы уже много лет.

– Хорошо, – повторил Исаак.

Вытянувшись на соломенной подстилке, Меркурио укрылся одеялом. «От женщин одни неприятности», – подумал он, стараясь не смотреть на дочь доктора.

– Отнеси своему маленькому приятелю печурку, – сказал ему Исаак.

Дверь в фургон открылась. Меркурио приподнялся на локте.

– Отнеси Цольфо печурку, – предложил он Бенедетте.

Девушка передала печурку Цольфо, свернувшемуся на ступенях, точно пес.

– Ничего мне от этих жидов не надо, – проворчал мальчишка.

– Это Меркурио предлагает, глупый, – фыркнула Бенедетта и закрыла дверь.

Оглянувшись, она задумалась о том, где ей ложиться спать. В прошлые ночи она спала рядом с Цольфо, а Меркурио держался в стороне. Но теперь Цольфо спал снаружи, и девушка не знала, где ей пристроиться.

И тут она заметила, что дочь доктора украдкой косится на Меркурио. Бенедетта села рядом с ним, чтобы показать этой нахалке, что они вместе. Но этот простой, казалось бы, жест растревожил ее, вызвав чувства, о которых даже думать не хотелось. Бенедетта боялась, что Меркурио прогонит ее. Девушка поспешно отодвинулась и завернулась в одеяло.

– Всем спокойной ночи, – сказала она.

– Спокойной ночи, – ответил ей нестройный хор голосов.

Исаак задул лампаду, и в фургончике стало темно.

Меркурио хотелось сказать ему, что лучше оставить свет, но он не хотел показаться ребенком.

Он знал наверняка, какие мысли вызовут в нем жуткие образы раненых солдат, на которых он насмотрелся сегодня. Поэтому парень широко распахнул глаза и уставился в небольшое окошко, надеясь, что слабый свет луны разгонит ночные ужасы. И все же ему не удалось отделаться от мыслей, круживших в его голове.

И пока Меркурио пытался успокоиться, перед его глазами вновь возник образ, преследовавший его несколько дней.

Он увидел, как порвалось горло купца, услышал хлюпающий звук, с которым клинок вошел в плоть, хруст трахеи. Парень резко выпрямился, сжимая кулаки. Он не знал, сколько времени прошло. Рядом мирно посапывала Бенедетта. Она спала. Доктор и его дочь тоже дышали ровно.

– Не можешь уснуть? – тихо спросил Исаак.

– А вы? – парировал Меркурио.

– И я.

Воцарилась тишина, но затем Меркурио услышал какой-то шорох, и вдруг Исаак очутился рядом с ним.

– Твой дружок, что спит на ступенях, знает мою тайну? – шепнул он.

Меркурио помедлил.

– Не волнуйтесь, – ответил он наконец.

– Это ни да, ни нет.

– Мы воры и мошенники, – объявил Меркурио. – Точно так же, как и вы. Никому из нас не выгодно, чтобы нас разоблачили.

– Но мы ко всему еще и евреи.

Меркурио понимал, что он имеет в виду. И был с ним согласен.

– Он ничего не знает о вашем сокровище. – Юноша испытывал сильную симпатию к этому человеку. – Не волнуйтесь… доктор.

– Спасибо, – шепнул Исаак, возвращаясь на свое место. – Венеция… – мечтательно прошептал он.

– Да… Венеция, – повторил Меркурио.

Но для него это было лишь слово, не более того.

Глава 11

Шимон Барух открыл глаза, не понимая, где находится.

А потом вспомнил.

Вот уже неделю все повторялось вновь и вновь.

С того самого дня, когда он пришел сюда.

С того самого дня, когда Хашем, как говорили врачи и его жена, Хашем Всемогущий и Всеблагий, да восславится Он навеки, решил спасти его жизнь.

Шимон просыпался, не помня, кто он. И где он.

Шимон, который всегда контролировал все до последних мелочей.

Шимон, который всегда вел скромную жизнь, стараясь не высовываться и не наживать себе неприятности.

Этот самый Шимон пришел в себя неделю назад и сам себя не узнал.

Что-то изменилось в нем, что-то важное, что-то основополагающее.

И Шимон не мог это контролировать.

Как только он вспомнил, кто он и где находится, в его голове возник образ того мальчишки, который обманул его и обворовал. Узкое лицо, темные волосы, черные глаза и наглая ухмылка. Блеск кинжала.

Тьма объяла душу Шимона Баруха, окутала ее, точно тяжелый полог, и то превращение, что началось неделю назад, продолжилось.

Шимон осторожно повернулся на бок. Рядом мирно посапывала жена. Как только она заметит, что он проснулся, она вскочит и побежит готовить ему завтрак, станет обхаживать его, мыть, брить… и при этом будет болтать не переставая. И плакать.

Но Шимону Баруху хотелось побыть одному.

В особенности этим утром, утром, когда он, скорее всего, лишится свободы – на следующий день было назначено первое слушание по его делу. Едва стало ясно, что Шимон поправляется, на его голову со всей своей мощью обрушился молот правосудия. Тем, что Шимона до сих пор не упрятали в тюрьму Савелла, он был обязан своему адвокату, взявшему на себя его защиту, – у того были связи в высших слоях общества. Впрочем, это преимущество нужно было оплачивать.

И никакие высокопоставленные знакомые не спасут Шимона Баруха от обвинительного приговора. И он это знал. Он был евреем, вышел на улицу с оружием, его обвинили в убийстве. И не важно, что его ограбили. Любой христианин при таких же обстоятельствах мог бы учинить кровавую бойню, и его бы оправдали, сославшись на смягчающие обстоятельства, ведь это означало бы, что христианин убил преступника. Но он был евреем, а значит, все обстояло иначе. Еврей убил невинную овечку, отманив ее от стада. И ему дорого придется заплатить за это пастухам. Адвокат сказал, что Шимон может отделаться четырьмя-пятью годами тюрьмы и высоким денежным штрафом. Он так и сказал. «Отделаться».

– Возлюбленный мой, ты давно уже проснулся? – закудахтала его жена.

Шимон подавил нарастающее раздражение.

– Что бы тебе хотелось сегодня съесть на завтрак, чтобы восстановить силы? – продолжила жена, вставая и писая в горшок.

Шимон и бровью не повел.

– Будешь селедку с мацой? Или приготовить тебе что-то другое? – Жена Баруха опустила подол ночной рубашки и выплеснула содержимое ночного горшка в окно, а затем обошла кровать и встала перед своим мужем. – Так что? Говори.

Шимон посмотрел на нее. Ему хотелось сказать, чтобы она убиралась отсюда к чертовой матери. Чтоб она подавилась этой селедкой и мацой! Ему хотелось сказать, что он не хочет оказаться в тюрьме. Что не знает, как оплатить услуги адвоката. Не знает, где взять деньги на штраф. Шимону многое хотелось сказать.

Но он не мог.

С тех пор как лезвие кинжала вошло в его горло, Шимон Барух онемел.

Встав с кровати, он подошел к столу. Тут, как и во всех остальных комнатах дома, его жена разложила пергамент и поставила чернильницу с перьями. Иначе Шимон ни с кем не мог объясняться.

«БУЛЬОН», – написал он.

Жена устремилась на кухню, и Барух услышал, как она раздает указания слугам.

Купец коснулся горла. Повязка была влажной, она все еще пропитывалась кровью. Он подошел к зеркалу и взглянул на свое отражение.

– Сейчас я помогу тебе переодеться, возлюбленный мой. – Жена вернулась в комнату. – Но вначале тебе нужно омыться. Если хочешь, я помогу тебе и помолиться.

Встав рядом с ним, женщина разрыдалась.

– Что же нам теперь делать, возлюбленный мой? Такая трагедия. Ну почему это случилось с нами? Что мы такого плохого сделали? Почему Хашем решил подвергнуть нас такому испытанию? – Всхлипнув, она обняла мужа.

Шимон в ярости оттолкнул ее. Ему хотелось вопить, он открыл рот, но вместо крика с его губ сорвалось лишь тихое шипение. И оно было страшнее любого вопля. Повязка на горле мгновенно пропиталась алой пузырящейся кровью, и Шимон сорвал ее. Его немой крик все длился и длился, пока на горле не проступили вены. Кровь из раны забрызгала зеркало.

– Ох, не надо, возлюбленный мой… – плакала жена.

Повернувшись, Барух посмотрел на нее. В его глазах горела ярость. И ненависть. Он подошел к письменным принадлежностям.

«ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО СО МНОЙ, – написал он. – Я БОЛЬШЕ НЕ ТОТ, КЕМ БЫЛ РАНЬШЕ».

Его жена разрыдалась еще сильнее.

«УХОДИ!» – написал Шимон.

Женщина покорно вышла из комнаты.

Оставшись один, Шимон ощутил, как ярость и ненависть придают ему новые силы. Он чувствовал себя живым.

«У меня ничего не осталось», – подумал купец.

Накладывая на горло новую повязку, он подошел к зеркалу.

«Остались только ярость и ненависть», – повторял он.

Шимон посмотрел в глаза своему отражению.

И увидел там кое-что еще.

Страх.

Он попытался отвести взгляд, но тело не слушалось его. И чем дольше Шимон смотрел на свое отражение, тем больше слабели ярость и ненависть, тем сильнее становился страх. Если не отойти, то останется только страх. Но Шимон не мог пошевельнуться, руки и ноги ему не повиновались. И за мгновение до того, как ужасу удалось бы превозмочь ярость и ненависть, мужчина дернулся вперед. Только это он и мог сделать. Изо всех сил Шимон рванулся вперед и ударил лбом по зеркалу. Послышался звон, во все стороны полетели осколки, купец порезался, и глаза ему залила кровь, окрасившая все вокруг алым.

Дверь распахнулась, на пороге комнаты показалась его жена. Вскрикнув, женщина испуганно зажала рот ладонью и подбежала к своему супругу.

Глядя на нее, Шимон расхохотался. Постояв немного, он вытолкал жену из комнаты и закрыл дверь.

«Я больше никогда не увижу свое отражение в зеркале», – решил Барух.

Взяв с кровати простыню, на которой он спал, мужчина зажал рану на лбу. Вскоре кровотечение прекратилось, значит, порез был неглубоким, всего лишь царапина. Ничего такого, что могло бы испугать человека, способного засунуть палец в дырку у себя в шее. Человека, который слышит, как со свистом в эту дырку входит воздух при вдохе.

«Я больше никогда не услышу собственный страх», – поклялся Шимон.

Одевшись, он открыл дверь и жестом приказал жене подать завтрак. Бульон был вкусным. Барух наслаждался минутой покоя.

«СКАЖИ СТРАЖНИКАМ, ЧТО Я ПОШЕЛ НА РЕКУ ТОПИТЬСЯ», – написал он.

– Нет! Возлюбленный мой, не делай этого! – вновь разрыдалась жена.

Шимон замахнулся, словно собираясь влепить ей пощечину. Женщина отпрянула. Он еще никогда не бил ее. «Но мне ничего не стоит поступить так, – пронеслось у него в голове. – И в то же время удовольствия мне это не доставит».

Опустив руку, он вновь макнул перо в чернильницу. И тут Шимон понял, что ему нечего сказать жене. Она больше ничего для него не значила.

Бросив перо на стол, он направился к двери дома. Желтую еврейскую шапку он оставил, зато забрал все деньги.

Шимон пошел к Сан-Серапионе-Анакорета, маленькой церквушке на окраине города. Сюда ходили только бедняки, и приход у церкви был довольно большой – нищие плодились, как кролики.

Барух надеялся, что в этот час церковь будет пуста. Он вошел в ризницу. Тут было холодно, хотя в камине горел огонь. Священник, толстый старик с грязными ногтями, опирался локтями на источенную червями столешницу и попивал вино. Рядом, составляя ему компанию, сидела его служанка. Вначале священник был весьма недоволен появлением гостя, но когда Шимон сунул ему в руку серебряную монету, церковник тут же подхватился на ноги и принялся увиваться вокруг столь щедрого посетителя.

Шимон написал на пергаменте, мол, он онемел во время несчастного случая и при этом же потерял память. Но он знает, что родился в этом приходе, и теперь пытается выяснить, кто же он такой.

– Ты крещен, сын мой? – спросил священник.

Шимон кивнул.

– Помнишь ли ты, в каком году состоялось твое крещение?

«1474», – написал Барух.

– Значит, тебе сорок один год, – кивнул толстяк.

– Но он выглядит старше! – заметила служанка.

– Молчи, глупая, – осадил ее церковник.

– Но вы ведь сами об этом подумали!

– Простите ее, она плохо переносит вино. – С этими словами толстяк пошел в соседнюю комнату и снял с прогнувшейся под тяжестью бумаг полки запыленный том, на котором было написано «1470–1475».

Вернувшись, он положил книгу на стол и почесал затылок.

– Но как же нам найти тебя, если ты даже имени своего не помнишь?

Шимон постучал себя по груди, точно пытаясь сказать, что об этом он сам позаботится. Открыв книгу, он принялся просматривать десятки имен. Временами ему попадались пожелтевшие от времени документы, вложенные в книгу между страниц. Жестом Шимон поинтересовался у священника, что это значит.

– Это бумаги о крещении, которые так и не забрали, – вздохнул церковник. – Темен простой народ. Знаешь, как это бывает. Они не понимают, что свидетельство о крещении важнее любого другого документа.

Шимон кивнул. Уж он-то это знал.

Он принялся внимательно листать книгу и наконец обнаружил кое-что подходящее.

Взяв метрику, он указал на себя, а потом на документ.

– Это ты, сын мой? – Взяв свидетельство, священник пробежал его глазами. – Так тебя зовут Алессандро Рубироза? Но тут написано, что ты родился в 1471-м году, а не в 1474-м.

Шимон пожал плечами. Он вновь указал на себя, а затем на документ.

– Мне это кажется немного странным, сын мой, – проворчал священник. – Кроме того, почему ты так и не забрал сво…

– Алессандро Рубироза? – вмешалась служанка. – Это невозможно. Я знаю, кто это.

Шимон оцепенел.

– Я его помню, потому что он недавно погиб. Когда ж это случилось? Чай, пару месяцев уж прошло, – продолжила служанка, хлопнув священника по плечу. – Ну же, вы его наверняка помните. Ну, мужик, которого убили в драке в той таверне, как ее… «Морской конек».

– А, тот самый? – Толстяк прищурился, с трудом припоминая случившееся. – Ты уверена, что его звали Алессандро Рубироза?

– Так же уверена, как и в том, что у меня геморрой в заднице. – Служанка с вызовом скрестила руки на груди.

Священник покачал головой. Похоже, его нисколько не смущали манеры его подопечной. Повернувшись к Шимону, он махнул метрикой.

– Это не твое имя, сын мой. Ты же слышал, тот несчастный мертв. – Церковник подошел к камину. – Уж он-то точно больше не придет для того, чтобы забрать свое свидетельство. Ну и ладно, одной бумажкой меньше.

Он уже хотел бросить метрику в огонь, когда Шимон подскочил к нему и вырвал бумагу у него из рук.

– Это не ты, – повторил священник. – Мне очень жаль, сын мой, но это не ты…

Шимон тщательно сложил документ и спрятал его под одежду.

– Что ты делаешь, сын мой? Смирись с тем, что это не ты!

Взяв перо, Барух написал на странице книги: «ВЕРНО. ЭТО НЕ Я».

– Да, но… – опешил толстяк.

Шимон вырвал страницу, на которой только что нацарапал эти слова, и бросил ее в камин.

– Нет, сын мой. Так нельзя…

И тогда Барух обеими руками схватил кочергу, замахнулся и ударил ею священника по лбу. Тот со стоном опустился на колени. Служанка, оцепенев, не двигалась с места, пока Шимон раз за разом бил церковника по голове. И только когда очередь дошла до нее, женщина попыталась бежать. Первый удар пришелся ей по затылку, второй размозжил череп.

Поставив церковно-приходскую книгу на место, Шимон опустошил коробку для сбора пожертвований и надел сутану священника.

Пару дней он собирался выдавать себя за церковника. В таком городе, как Рим, это никому не бросится в глаза. В таком виде его даже собственная жена не узнает.

Барух еще раз прочитал метрику Алессандро Рубирозы, человека, подарившего ему новую жизнь.

«И я больше никогда не буду евреем», – поклялся он себе, выходя из церкви Сан-Серапионе-Анакорета.

Шимон позволил ярости и ненависти вновь разгореться в своей душе. «И я не обрету покой, пока не найду этого проклятого юнца и не отомщу ему за все».

Глава 12

На рассвете в лагере загремели приказы капитана. Меркурио сразу же повернулся к Джудитте, и девушка заглянула ему в глаза, будто только этого и ждала. Вообще-то Меркурио хотел улыбнуться ей, но его взгляд оставался серьезным. И пронзительным.

И вновь юноша спросил себя, почему она кажется ему настолько знакомой.

Может быть, Меркурио узнал в ней самого себя? Что-то связывало их, парень это знал, но он не мог сказать, в чем состояла эта связь.

Бенедетта хлопнула его по плечу.

– Хочу проверить, как там Цольфо. Ты со мной?

Кивнув, Меркурио встал. И вдруг почувствовал себя виноватым, отведя взгляд от глаз Джудитты.

Цольфо уже проснулся. Закутавшись в одеяло, он болтал с солдатами. В руке мальчик сжимал меч, гордо воздев лезвие над головой. Оружие было настолько тяжелым, что парнишке едва удавалось устоять на ногах.

Цольфо смеялся, но Меркурио заметил какое-то странное выражение на его лице.

Увидев Бенедетту и Меркурио, мальчик тут же принялся щеголять мечом.

– Я мог бы отрубить этим жидам головы одним ударом! – похвастался он.

– Да прекрати ты уже нести эту чушь, – поморщился Меркурио.

– Все жиды – свиньи, – с вызовом заявил Цольфо.

– Так-так, давай-ка сюда меч, дружочек, – с упреком вмешался солдат, забирая у мальчика оружие.

Остальные вояки больше не смеялись.

– Этот доктор спас жизни многим из нас. Прислушайся к словам своего друга, завязывай с такими разговорами.

Солдаты разошлись по своим делам.

Цольфо сплюнул на землю.

«Он больше не похож на маленького мальчика», – подумалось Меркурио. Цольфо ожесточился. Пред внутренним взором Меркурио предстало опустошенное пожаром поле, черное, потухшее, но где-то в глубине жар еще тлеет.

Мальчик повернулся к фургону с провиантом. Проследив за его взглядом, Меркурио увидел, как Исаак и его дочь спускаются по ступеням, чтобы позавтракать на свежем воздухе.

Цольфо что-то неразборчиво пробормотал, стиснув зубы.

– Прекрати, – прошипел ему Меркурио.

Мальчик посмотрел на него с презрением.

– Вам двоим, может, и наплевать, но не мне, – с горечью произнес он. – Эти сволочи убили Эрколя. И я им этого никогда не прощу.

– Никого они не убивали, – поправила его Бенедетта. – Да пойми же ты наконец!

– А человек, убивший Эрколя, сейчас уже мертв, ты ведь сам видел, – напомнил Меркурио. – Я сам его зарезал.

– Это был не человек, а жид, – прорычал Цольфо.

– А ну перестань! – Меркурио встряхнул его, чтобы привести в чувство. – Мы не можем идти по тракту одни, нам нужна эта процессия.

Не успели они доехать до границы Ватикана, как их задержали солдаты и отобрали телегу с лошадьми и всеми припасами. «Конфисковали», как они выразились. Правда, золото вояки не нашли. И Бенедетту они не тронули, – вероятно, их удержало уважение к сутане священника, как и предсказал Скаваморто.

– А ну смотри на меня, ты, дурилка! – втолковывал Меркурио. – Мы не знаем, нет ли в округе разбойников. Ты что, хочешь, чтобы из-за глупостей, которыми ты забил себе голову, Бенедетту трахали до тех пор, пока она не умрет?

На мгновение Цольфо оцепенел от ужаса. Такая мысль не приходила ему в голову. Но затем он посмотрел на Джудитту и Исаака и улыбнулся.

– Хорошо. – Мальчик сделал шаг вперед. – Я попрошу у них прощения.

Меркурио чувствовал, что что-то не так. Он хотел пойти за Цольфо, но Бенедетта его удержала.

Мальчик был уже в двух шагах от Джудитты. Он по-прежнему странновато улыбался.

И тут один из солдат, с которыми парнишка только что общался, воскликнул:

– Где мой нож?

Меркурио резко повернулся к солдату, затем посмотрел на Цольфо. В этот самый миг мальчик выхватил из рукава нож и занес над головой.

– Нет! – завопил Меркурио и метнулся вперед.

Он успел встать между Цольфо и Джудиттой. В голове у него вновь возник образ убитого купца.

– Нет! – во всю глотку заорал он.

Цольфо нанес удар, не понимая, что делает. Лезвие скользнуло по рукаву сутаны и вонзилось юноше в тыльную сторону ладони между большим и указательным пальцами.

Джудитта испуганно вскрикнула.

Бенедетта тоже завопила от ужаса.

Меркурио застонал от боли и повалился на землю.

Исаак подбежал к дочери и оттащил ее в сторону.

И только Цольфо ничего не сделал. Он стоял неподвижно, словно все происходящее никак его не касалось.

Нож он по-прежнему сжимал в руке.

Не вставая, Меркурио пнул его. Мальчик упал, и не успел он подняться, как капитан уже был рядом. Ланцафам влепил ему такую оплеуху, что ее, похоже, было слышно по всему лагерю. Потеряв сознание, Цольфо отлетел в сторону. Бенедетта бросилась к нему. Придя в себя, мальчик закашлялся и выплюнул зуб.

– Свяжите его и бросьте на телегу! – крикнул капитан.

Он повернулся к солдату, у которого парнишка стащил нож.

– И ты говоришь, что ты воин?!

Джудитта, высвободившись из объятий отца, побежала к Меркурио. Юноша поднялся на ноги, и она зажала ему рану носовым платком. А Меркурио пронзил взгляд ее расширившихся от ужаса глаз.

Девушка была взволнована, ее переполняли чувства, которые она не могла объяснить. У нее перехватило дыхание, бешено заколотилось сердце. И тут Джудитта заметила, что до сих пор не отпустила руку Меркурио. Но девушка не могла промолвить и слова.

В голове у Меркурио тоже царила полная неразбериха. Он действовал не раздумывая, повинуясь инстинкту. Дыхание участилось. И почему-то юноша не чувствовал боли от раны. Только тепло девичьей руки.

– Я не священник, – шепнул он Джудитте. – Не священник, – повторил Меркурио, точно пытался сказать этим что-то совсем другое.

Подойдя к дочери, Исаак оттеснил ее в сторону.

– Давай я этим займусь, – проворчал он.

Джудитта смущенно отпрянула. В руке она все еще сжимала носовой платок, обагренный кровью Меркурио. И не могла отвести от юноши глаз.

– Спасибо, – пробормотала девушка.

– Да, спасибо тебе, – сказал и Исаак. – Пойдем, мальчик мой.

Он повел Меркурио к фургону, в котором лежали мази и перевязочный материал.

– Стоит ли мне доверять мошеннику, который выдает себя за врача? – шепнул юноша, глядя, как Исаак обрабатывает его рану.

– Знаешь, если бы тут был настоящий священник, я попросил бы его помолиться за тебя, – улыбнулся Исаак.

– Мне жаль, что так вышло.

Негропонте покачал головой.

– Спасибо, мальчик мой.

Час спустя раздался звук горна.

– Выступаем! Выступаем!

Процессия медленно продвигалась вперед – колеса телег вязли в топкой грязи дороги. Вечером солдаты разбили лагерь неподалеку от Местре.

Бенедетта выпросила у капитана разрешение поговорить с Цольфо, но мальчик упрямо молчал. Охранял его тот самый солдат, у которого он украл нож.

– Я его не узнаю, – сказала Меркурио Бенедетта, устраиваясь на ночлег в фургончике. – Я вообще его больше не понимаю.

Меркурио было знакомо чувство, которое испытывал сейчас Цольфо. Ярость, словно в груди у тебя дикий зверь, когтящий твою плоть. Иногда это чудовище можно было обуздать, но временами оно одерживало верх.

– Я устал. – Он повернулся к Бенедетте спиной.

В темноте фургона Меркурио высматривал лицо Джудитты. А она будто только того и ждала. Но отец смотрел в их сторону, и потому Меркурио поспешно смежил веки. Он не сразу отважился открыть глаза. Джудитта уже спала, по крайней мере, так казалось. И Меркурио подумалось, что ему любопытно, какие она видит сны. Вернее, ему хотелось пробраться в царство ее сновидений. В ее сознание.

«И как только такая чушь могла прийти в голову?» – осадил себя юноша и отвернулся.

Его дыхание участилось. Меркурио почувствовал странное беспокойство, не лишенное своей прелести. «От женщин одни неприятности», – повторил он.

На рассвете в лагере вновь запел горн.

Меркурио и Бенедетта вышли из фургона, собираясь позавтракать. Проходя мимо, юноша украдкой бросил взгляд на Джудитту, и та улыбнулась ему.

У Меркурио закружилась голова.

«От женщин одни неприятности», – повторил он. Но почему-то эта фраза потеряла былую убедительность.

Как только Меркурио и Бенедетта вышли из фургона, Джудитта встала с лежанки и вдруг ощутила сильную боль в низу живота. Девушка громко застонала. Исаак ничего не заметил.

Джудитта закрыла глаза и стиснула зубы. Внезапно она почувствовала, как что-то теплое стекает по ее ноге. Не стесняясь Исаака, она приподняла юбку и увидела кровь.

– Папа! – испуганно воскликнула она.

Исаак оглянулся. Увидев, что его дочь задрала юбку выше колен и по ее голени стекает тонкая алая струйка, он смущенно зажмурился и повернулся к ней спиной.

– Джудитта!

– Пап, у меня кровь идет… – испуганно пролепетала девушка.

– Ну конечно идет! – повысил голос Исаак.

И тут он понял, что Джудитта, похоже, понятия не имеет, что это за кровь.

– У тебя что, никогда… Ну, то есть… Раньше никогда… У тебя раньше не шла вот так кровь?

– Нет, пап. – Джудитта немного успокоилась.

Она подозревала, что это естественный процесс, по крайней мере, отца он нисколько не удивил и не озадачил.

– Ох, проклятье! Неужели твоя бабушка тебе не… Ох, черт! – ругнулся он, топнув ногой.

Джудитта вздрогнула.

– Прости, малыш. – Исаак повернулся к ней.

Джудитта все еще задирала платье.

– Да опусти же ты подол юбки! – рявкнул Исаак. – Ох, детка, извини… Слушай… Ты вот что сделай… Возьми пару тряпок… и засунь между… Ну… – Он беспомощно повел плечом. – Так, жди здесь! Тут понимаешь какое дело… Ах, проклятье, жди здесь!

Выбежав из фургона, Исаак отыскал Бенедетту и отвел ее в сторону.

– У тебя уже была первая менструация, девочка?

Покраснев, девушка замахнулась, собираясь дать ему пощечину.

– Ах ты грязная свинья!

Исаак тоже залился краской.

– Это из-за моей дочери! – поспешно объяснил он. – Она впервые расцвела кровью и… ну… это женское дело, понимаешь? Давай ты ей все объяснишь? – Он смущенно перевел дух. – Пожалуйста.

Когда Бенедетта вошла в фургон, Джудитта уже поправила одежду.

– У тебя месячные. Ты теперь женщина. Знаешь, что это значит?

Джудитта покачала головой.

– Раздвинешь перед мужиком ножки – и можешь родить ублюдка, – грубо буркнула Бенедетта. Эта девчонка ей не нравилась. – Запихни себе между ног тряпки. Через пару дней кровотечение прекратится. А через месяц начнется опять. Вопросы?

Джудитта молча покачала головой.

Не промолвив больше ни слова, Бенедетта вышла.

Оставшись одна, Джудитта опустилась на лежанку, свернулась клубочком и прижала к животу одеяло. Она закрыла глаза. Последние дни были такими насыщенными. Будоражащими. Пугающими. Волнующими.

«Теперь я женщина», – сказала она себе.

Почувствовав, как нарастает внизу живота новая волна боли, девушка достала носовой платок и сунула его себе между ног. И только тогда поняла, что этим же платком она зажимала рану Меркурио. На этой ткани была кровь юноши, который спас ей жизнь. А теперь и ее кровь. «Теперь я женщина», – повторила она. Их кровь смешалась. То был знак судьбы. Обет.

«Теперь я принадлежу ему», – сладостно подумала Джудитта, погружаясь в чудесные грезы.

Глава 13

– Что теперь будет с Цольфо? – спросил Меркурио у капитана незадолго до того, как обоз двинулся вперед.

Бенедетта стояла рядом с ним.

– Он пытался убить девочку. – Капитан посмотрел на Бенедетту. – Его будут судить по законам военного времени.

– Нет… – Девушка прикусила губу.

– У него был нож, и если бы никто не вмешался… – продолжил Ланцафам.

– Он не хотел ее убивать, капитан, – перебила его Бенедетта. – Вы не знаете Цольфо, он и мухи не обидит!

– Муху он, может, и не обидит. А вот еврея и зарезать может. – Ланцафам не сводил с нее глаз. Девчушка была чудо как хороша, хоть и слишком молода для него.

– Так что с ним теперь будет? – повторил Меркурио.

Капитан помолчал, заставляя себя отвернуться.

– Мне нужно поразмыслить над этим. – Он пошел прочь.

– Капитан, прошу вас… – Меркурио последовал за ним.

Ланцафам остановился.

– Этот мальчишка – слабак, – прошептал он.

То же самое говорил и Скаваморто, подумалось Меркурио.

– Я хорошо разбираюсь в людях, лучше, чем кто-либо, ведь я вижу их лица, когда они хотят убить меня, – продолжил воин. – Этот мальчишка – слабак и предатель. Не доверяй ему. Никогда. – С этими словами он направился дальше.

– Капитан, – вновь задержал его Меркурио. – Он просто хотел напугать девушку… может быть, оцарапать. Но никак не убить.

– Ты и сам в это не веришь.

– Сделайте это ради Бенедетты…

Капитан взглянул на девушку с алебастровой кожей. Она склонила голову к плечу, и солнце заиграло в ее медно-рыжих волосах. «Как же она красива, – вновь пронеслось в голове у Ланцафама. – И как молода».

– Может быть, пара узлов на его путах будут затянуты не слишком туго, когда мы поднимемся на корабль…

– Спасибо, капитан, – с облегчением выдохнул Меркурио.

– За что? – усмехнулся Ланцафам. – Выступаем! – крикнул он своим солдатам.

Ночью он послал гонца в Местре, пригород Венеции, чтобы предупредить о прибытии войска, и потому победителей встречала восторженная толпа. Пускай домой и вернулась лишь горстка раненых – основная часть войск еще была на войне, поддерживая подданных короля Франции Франциска I, – но после ужасов прошедших лет народу нужно было отпраздновать победу, победу в битве при Мариньяно. Казалось, этой битве суждено стать переломным моментом в судьбе Венеции, переживавшей сейчас колоссальный экономический и политический спад. Благодаря этой битве Венецианская республика вернула большую часть своих земель.

Капитан Ланцафам ехал во главе процессии, сразу за знаменосцами. Гордо расправив плечи, он сидел в седле своего могучего мерина, опустив ладонь на рукоять меча, и улыбался своим согражданам, бурно ликовавшим при виде вернувшихся домой солдат. На капитане был доспех, слегка помятый ударами врагов, трепетала на ветру туника со знаками его города и рода: алое поле с двумя перекрестными желтыми полосами, обрамленное двумя виноградными лозами с золотистым виноградом. Эти лозы знаменовали собой то, что капитан принадлежит к роду, владеющему областью Капо-Пелоро неподалеку от Мессины, теми землями Сицилии, которые когда-то завоевали норманны – от них-то Ланцафам и унаследовал светлые волосы и голубые глаза.

Меркурио, Бенедетта, Исаак и Джудитта рассматривали пеструю толпу, выглядывая из окошек фургона.

Процессия пересекла приток реки Марценего, вошла в городские ворота Бельфредо при новом замке на севере Местре, откуда они должны были переправиться в столицу республики на корабле.

Меркурио насчитал одиннадцать башен. На одной из них виднелись огромные часы. Городские стены были в плохом состоянии, пожар не пощадил их.

«Какая же огромная эта крепость», – думал юноша.

В центре крепости виднелась одна башня больше и выше других – так называемая башня вассальной клятвы, последнее убежище при штурме. Здесь, перед резиденцией властей, собрались высшие чины Местре, чтобы поприветствовать в городе авангард победоносной армии. Джудитта стояла слева от Меркурио. Как зачарованная, она любовалась праздничными нарядами вельмож и наслаждалась ликованием толпы. Девушка была в восторге и совершенно забыла о том, что рядом стоит не ее отец. В порыве чувств она сжала раненую руку Меркурио.

От неожиданности и боли юноша сперва оцепенел, но затем с нежностью ответил на ее рукопожатие. Джудитта удивленно повернулась к нему. Меркурио залился краской. Его сердце колотилось, чувство было настолько сильным, что ввергало Меркурио в смятение. Ощутив ее прикосновение, парень понял, почему все говорили о том, что женщины опасны. Джудитта попыталась высвободить руку, но Меркурио не отпускал. Правда, девушка не очень-то и сопротивлялась. Они смотрели друг другу в глаза, и на мгновение все вокруг, казалось, остановилось.

Но затем Исаак повернулся к дочери и воскликнул:

– Это еще что, вот подожди, скоро мы увидим Венецию!

Джудитта смущенно отдернула руку, а Меркурио отвернулся. Он заметил, что Бенедетта как-то странно смотрит на него. Ее лицо тоже раскраснелось, но не от смущения, а словно бы от злости, подумалось ему. Юноша удивленно отвел взгляд, не зная, куда и посмотреть.

Джудитта, лучась от радости, улыбнулась отцу. Кровь прилила к ее щекам.

– Ты чего ухмыляешься? И раскраснелась вся… – подозрительно осведомился Исаак.

– Мне жарко! – Девушка принялась обмахиваться ладонью.

Исаак заметил алое пятно на ее пальце. Перехватив руку дочери, он присмотрелся к пальцу, опасаясь, что девочка поранилась. Но на коже не было ни царапины. Мужчина посмотрел на Меркурио, но парень все еще стоял к нему спиной.

– Вытри руку, – строго приказал он Джудитте и встал между ней и Меркурио.

В этот миг дверь фургона распахнулась.

– Выходите, попразднуете с нами, доктор, – пригласил Доннола.

От радостных криков толпы и всеобщего праздничного настроения напряжение в фургоне спало. Выходя, Джудитта задела плечо Меркурио, и оба покраснели. Исаак решительно взял дочь под руку и потащил ее прочь, но Джудитта успела оглянуться и увидела, как Меркурио улыбнулся ей. Юношу захлестывали чувства.

– Нам нужно держаться вместе, – резко выпалила Бенедетта.

Выскочив из фургона, она побежала к Цольфо – мальчика привязали за руки к седлу лошади. Меркурио направился за ней, но не решался взглянуть подруге в глаза.

Тем временем капитана окружила толпа. Его лошадь беспокойно переступала с ноги на ногу, и Ланцафаму едва удавалось с ней совладать.

– Надень желтую шапку, – приказал он Исааку. – Тут люди следят за соблюдением законов.

Вельможи двинулись вперед, ведя победителей к Фосса-Граденига, где их уже ждали три больших грузовых лодки-плоскодонки, которыми часто пользовались в Венецианской лагуне. На этих лодках солдатам предстояло переправиться на рыночную площадь, где и должно было состояться чествование героев.

– Садитесь с нами в лодку, – предложил Ланцафам Исааку, жестом подзывая и Меркурио. – Вообще-то во время войны чужестранцам нельзя входить в Венецию по воде, но вы заслужили.

У канала установили широкие буковые сходни – так победителей лучше было видно, к тому же легче было загрузить раненых и повозки. Небо затянули рваные серые облака, но то тут, то там прорывались яркие солнечные лучи, серебря водную гладь.

Когда Исаак и Джудитта взошли на сходни, а за ними последовали Меркурио, Бенедетта и все еще связанный Цольфо, все вдруг услышали громкий крик:

– Дьявол! Я нашел тебя!

– Не оглядывайся! – приказал дочери Исаак. Он узнал этот голос.

Но толпа тут же повернулась к вопившему.

Монах-проповедник, с которым Исаак и Джудитта столкнулись в таверне, тот самый, что преследовал их на следующее утро, собрав крестьян, рвался вперед, размахивая крестом и протискиваясь сквозь толпу. Жирные волосы липли к черепу, всклокоченная грязная борода торчала колом.

– Дьявольское отродье! Мерзкие грешники, не порочить вам славы войск наших! – благим матом вопил он. – Жиды! – Видимо, ругательства страшнее он и придумать не мог.

Исаак завел дочь за капитана Ланцафама.

– Еретики! – Монах подскочил к сходням.

Лошадь капитана испуганно отпрянула в сторону.

– Всего в паре миль отсюда они сотворили чернейшее из злодеяний! По их вине умерла малолетняя девочка, невинное создание Господне! – надсаживался церковник, глядя на толпу. – Однажды вам удалось сбежать, но Сатане больше не одурачить меня.

– Чего тебе надо, монах? – резко спросил капитан.

Меркурио заметил, как вновь блеснули глаза Цольфо, и отпустил мальчишке подзатыльник.

– Не позволь этой скверне распространиться среди твоих отважных солдат! – фанатично ревел монах.

Капитан обвел взглядом толпу. Люди мялись в нерешительности, не зная, чью сторону принять. Суеверие вот-вот готово было взять верх.

– Этот человек вылечил моих солдат! – громко и отчетливо произнес Ланцафам, чтобы все его услышали. – Именно благодаря ему они смогут воссоединиться со своими семьями.

Для толпы его слова стали решающими. Люди, ликуя, поддержали капитана, показывая, что они на его стороне, пускай и не совсем на стороне его еврейского доктора.

Монах утратил поддержку. Но Церковь, а главное, жизнь, подготовили его к нелегкой борьбе.

Он не чувствовал, когда время отступить или сдаться, как бывает у наемников. Нет, он всегда рвался в бой, как и любой фанатик.

– Ты нашел себе прислужников, Сатана? – Он запрыгнул на сходни и попытался прорваться к капитану. – Тогда я иду к тебе, готовый сражаться до последнего. Я не отступлю ни на шаг!

Ланцафам обнажил меч и мрачно взмахнул им над головой. Толпа затаила дыхание. Капитан метнул оружие, и лезвие вошло в сходни прямо перед монахом, прибив плотную ткань его рясы к доскам. Теперь церковник не мог сдвинуться с места.

– Ни шага больше, ты, любитель напустить порчу! У меня голова от твоих воплей разболелась! А мне сейчас хочется слышать только одно – радостные возгласы моих ребят!

Толпа восторженно зааплодировала.

– Последний, кто войдет на лодку, заберет мой меч, если монах до тех пор его не сожрет! – громко провозгласил капитан, разворачивая лошадь. – Быстро в лодку! – шепнул он Исааку.

– Дьявольское отродье! – вопил монах.

Перевозчики развязали снасти, удерживавшие плоские черные лодки, и длинными веслами оттолкнулись от причала, направляя судна к середине канала.

И тогда солдат, следивший за Цольфо, резко потянул за путы, и узлы развязались, как капитан и обещал.

– Убирайся отсюда, шалопай, – проворчал воин.

Заметив, что его освободили, Цольфо первым делом бросился к Исааку.

– Дьявольское отродье! – завопил он.

И, прежде чем кто-либо успел что-то предпринять, мальчик перепрыгнул через поручни, приземлился и помчался прочь.

Бенедетта выразительно посмотрела на Меркурио и тоже перепрыгнула на сушу, видя, что лодка отходит от пристани.

Юноша стоял как вкопанный. Ему сейчас хотелось только одного – вновь взять Джудитту за руку. Но он понимал, что вскоре лодка отплывет достаточно далеко и до берега уже будет не допрыгнуть.

Бенедетта повернулась к лодке и выжидательно смотрела на Меркурио.

– Я найду тебя, – шепнул он Джудитте.

Ланцафам раздраженно смотрел на него.

– Да идите вы все к черту! – воскликнул Меркурио и прыгнул в воду.

Толпа на пристани залилась смехом и принялась хлопать в ладони. Пара гребков – и Меркурио очутился у волнолома. Вода была холодной и мутной, она пахла илом. Юношу вытащили на сушу. Отстранившись от хохочущих зевак, Меркурио повернулся к лодке. Джудитта смотрела в его сторону.

– Я найду тебя! – во все горло крикнул он.

Затем Меркурио отправился на поиски Бенедетты и Цольфо. Оказалось, что они стоят перед монахом.

– Что тебе нужно? – Проповедник смерил мальчика пронзительным взглядом, в котором горел фанатизм.

– Ненавижу жидов! – Цольфо произнес эту фразу, точно пароль.

Монах внимательно посмотрел на единственного человека в толпе, прислушавшегося к его увещеваниям, и ткнул пальцем в сторону лодок в канале.

– Ты и правда настолько их ненавидишь? – спросил он.

– Да! – от всей души заявил Цольфо.

Похоже, этим он надеялся найти поддержку у Меркурио и Бенедетты, но те ошарашенно молчали, неприятно удивленные происходящим.

Тем временем Джудитта была уже далеко.

– Так следуйте же за мной, воины Христовы! – воскликнул монах, воздевая руки к небесам.

Резко развернувшись, он принялся проталкиваться сквозь толпу.

Глава 14

Когда Меркурио прыгнул в канал, Джудитта едва сдержалась – ей хотелось остановить его или последовать за ним. Ей не хотелось терять то чудесное чувство, которое она испытала, когда Меркурио коснулся ее руки. Не хотела терять его. За эти дни взгляд юноши очаровал ее. Еще ни один парень на острове Негропонте не смотрел на нее так. И ни один из них не рисковал своей жизнью, защищая ее. Ни один из них не смешал свою кровь с ее кровью. И вдруг у Джудитты сперло дыхание. «Да что это со мной?» – подумала она.

Кем же был этот юноша? Он признался ей, что не священник. Тогда кто он? И почему он носит сутану? Что он сказал ей, когда спрыгнул с лодки? Джудитта едва могла вспомнить его слова. Она точно витала в облаках. «Я найду тебя». Вот что он сказал. Джудитта взяла отца под руку.

– Ты только посмотри. – Исаак обнял дочь за плечи, освобождая ее от наплыва чувств, грозящего захлестнуть душу. Он поднял руку, показывая вперед. – Только посмотри…

И тогда Джудитта увидела призрачные, еще размытые очертания города, проступившие в тумане.

– Венеция… – Исаак словно пытался распробовать это слово на вкус. – Венеция.

Тем временем перевозчики умело орудовали веслами, направляя лодки против течения. От воды несло гнилью.

– Доктор Негропонте, – торжественно обратился к нему Доннола. – Я хочу попрощаться с вами и пожелать вам всего самого лучшего.

– Спасибо, Доннола. Ты был превосходным помощником, – не менее торжественно ответил Исаак.

Доннола задумчиво покивал и вдруг, оставив всякую торжественность, склонился к Исааку:

– Если вам еще понадобится помощник, то вы найдете меня за Риальто, у рыбного рынка. Я мог бы поставлять вам клиентов.

От изумления Исаак не нашелся, что ответить. Он еще не задумывался о том, что будет делать.

– Мне это кажется хорошим предложением, – уклончиво сказал он. – Тогда я зайду к тебе как-нибудь. На Риальто.

– Нет, не на Риальто, – поправил его Доннола. – За Риальто, у рыбного рынка.

– Точно. За Риальто. Я запомню.

– И если хотите, – уже совсем перешел на шепот Доннола, – я могу продать вам инструменты, которыми вы пользовались в эти дни. Могу предложить вам хорошую цену.

– Нет, спасибо, Доннола, – отказался Исаак.

Он боялся, что в таком городе, как Венеция, каждый поймет, что он не настоящий врач. Джудитта тронула отца за рукав.

– Но почему нет… доктор? – Черные как смоль глаза дочери молили его согласиться на предложение Доннолы.

– Вы можете расспросить своих коллег. А вдруг кому-то понадобятся инструменты? – настаивал Доннола.

– Да, если подумать… – протянул Исаак. – Мне бы инструменты пригодились… – Он подмигнул Джудитте. – Если бы только цена меня устроила.

Доннола ослепительно улыбнулся, но его лицо тут же приобрело серьезное выражение.

– Я бы снизил цену… – начал он. – Но большую часть золота мне придется отдать семье Канди, мне самому не так уж много и останется… – Он замолчал.

Исаак, не говоря ни слова, смотрел на него. Доннола пытался выторговать у него побольше монет, но Исаак мог победить его на этом поле.

– С другой стороны… – наконец нарушил молчание Доннола, – у этого фельдшера была не такая уж и большая семья…

Он рассмеялся, догадавшись, что ему попался крепкий орешек. Осознав это, Доннола решил сменить тактику.

– Просто назовите мне цену, доктор, – предложил он. – А потом мы обсудим, сколько вы будете платить мне за каждого приведенного мной пациента.

Исаак удовлетворенно улыбнулся. Доннола был отличным мошенником. Он знал свое дело и сумел прижать собеседника к стенке. Теперь Исаак был вынужден принять его предложение о сотрудничестве. Но этот странный маленький человечек наверняка будет хорошим партнером.

– Договорились, Доннола, – кивнул он. – По рукам.

Сказав это, Исаак ощутил острое желание повернуться и еще раз взглянуть на этот дарящий надежду город, словно внутренний голос молил его не пропустить ни мгновения этого чудесного дня.

Когда Венеция окончательно вынырнула из тумана, у Исаака дух перехватило от блеска мраморных фасадов палаццо – венецианских особняков. Он и представить себе не мог, что бывает такая красота. В то же время Исаак с изумлением увидел, как под водой, точно зеленые флаги, колышутся водоросли. Он никогда не думал, что бывают столь изящные колонны и капители, столь искусно сделанные арки, столь восхитительные статуи мифических героев, диковинные орнаменты и резные головы животных, высеченные в мраморе балконов. Повсюду к небу тянулись тонкие печные трубы, словно лапки огромного краба, перевернувшегося на спину. Исаак чувствовал, как нарастает в нем волнение. В конце концов, он только что воплотил заветную мечту своего отца. Мужчина любовался дутыми стеклами в свинцовых рамах и плотными яркими шторами, висевшими на черных деревянных карнизах. На карнизах виднелся резной золоченый узор – цветы и листья. И хотя Исаак и раньше слышал о таком, его потрясли особые лодки, которые можно было увидеть только в Венеции. Гондолы, длинные, узкие, способные маневрировать в тесных каналах, изогнутые на носу и корме, впереди – одно-единственное весло, а сзади – что-то вроде металлического набалдашника со стилизованным изображением Гранд-канала и всех частей города. Загляделся Исаак и на огромный мост Риальто – сейчас его развели, чтобы пропустить галеру с двумя мачтами. И наконец его взгляд устремился к месту, где Гранд-канал расширялся, чуть ли не превращаясь в маленькое озерцо. Слева, у Дворца дожей, простиралась площадь Сан-Марко, запруженная восторженной толпой. Едва лодка с солдатами подплыла поближе, как толпа разразилась ликующими возгласами.

Джудитта заметила, насколько взволнован ее отец. Она разделяла его чувства, ослепленная величием города и его легендарными архитектурными диковинками. Девушка была благодарна отцу за то, что он взял ее с собой. Сильная, дотоле неведомая ей страсть объяла ее естество, и Джудитта вновь подумала о Меркурио, о его прекрасном лице. «Может, – думала Джудитта, – теперь я не стану так смущаться». Впрочем, все дело было в том, что Меркурио не было рядом, вот и все. Покраснев, девушка повернулась к отцу, завороженно глядящему на толпу на площади.

– Спасибо, – растроганно произнесла она.

Но Исаак не услышал ее. В его ушах гремела барабанная дробь Венеции.

Направив носы на покрытый водорослями гранит, лодки зрелищно развернулись и, скользнув по воде, точно по маслу, ткнулись в пристань со смачным хрустом, едва приглушенным набитыми тряпьем мешками. В тот же миг перевозчики засуетились со снастями и сходнями, на досках простелили красную ткань.

За все это время капитан так и не спешился. Он гордо смотрел на ликующую толпу и своих солдат. Ланцафама охватило радостное волнение. Воин выхватил меч и молча воздел его к небесам – даже скажи он что-нибудь, его бы не услышали. Да и не нужны были сейчас слова. Все солдаты, в том числе и раненые, тоже подняли оружие.

Повернувшись, капитан улыбнулся Исааку, и тот заметил, как блестят его глаза.

– Ты на месте, – шепнул капитан.

И, прежде чем Исаак успел что-либо ответить, Ланцафам пришпорил свою лошадь и та не колеблясь перепрыгнула на сходни. Так и не опустив меч, капитан Андре Ланцафам вывел свою лошадь на влажные камни площади.

Толпа торжествовала.

За конными на сушу сошли простые солдаты, к ним присоединились и Исаак с Джудиттой, и только потом на площадь спустили повозки с ранеными.

Тысячи и тысячи разноцветных свеч подобно нимбу сияли у главы святого Иакова, одной из сотни реликвий, которыми гордилась Светлейшая Республика. Голова святого, на затылке и под челюстью укрепленная серебром, покоилась на алтаре на вершине золотой колонны двадцати футов и четырех пядей в высоту. Другие священные реликвии – руки, ступни, мощи, гвозди и щепки от креста Иисуса, руку святой Луции Сиракузской, глаз святого Георгия Победоносца, ухо святого Космы – все это несли благочестивые братья из монастырей Сан-Сальвадор и Сан-Джорджо Маджоре, удостоившиеся высокой чести сыграть столь значимую роль в празднестве.

Народ бесновался, как безумный, пытаясь коснуться реликвий, а стражники, поставленные охранять их, грубо расталкивали горожан, не подпуская близко.

Прямо за монахами шли епископы в полном облачении и викарий из собора святого Марка – он нес евангелие, написанное святым собственноручно.

В конце колышущейся процессии, выдерживавшей натиск всех тех, кто пытался пробиться к реликвиям и коснуться их, шли восемнадцатилетний дож Леонардо Лоредано и патриарх Венеции Антонио Контарини – они тоже хотели поздравить героев с возвращением на Родину.

Исаак и Джудитта успели сделать всего пару шагов, когда сквозь толпу по приказу какого-то чиновника в парадной форме к ним протиснулись четверо стражников из личной охраны дожа.

– Следуйте за мной. Вам нельзя оставаться здесь, – приказал один из стражников.

Капитан Ланцафам как раз оглянулся, чтобы подзадорить своих солдат, и увидел эту сцену. Он посмотрел Исааку в глаза, не поведя и бровью. В этот миг значение имел лишь этот долгий безмолвный взгляд, объединивший двух гордых мужчин. Капитан знал, что Исаака и его дочь лишь отведут в сторону от процессии, но не арестуют. Двум желтым еврейским шапкам было здесь не место. Врача, спасшего столько жизней, не упомянут в официальных документах.

Но глядя на своих солдат, на их жутковатые окровавленные культи, в тот день служившие народу Венеции чем-то вроде священной реликвии, Ланцафам думал о том, что всем документам вопреки отважный доктор в эти дни и ночи врачевал его солдат.

– А мне на эти глупости наплевать, – заявил Доннола, следуя за Исааком и Джудиттой, запьяневшими от всеобщего ликования. – Пойдемте. – Он взял их под руки и отвел в уголок поспокойнее. – Могу поспорить, что вам нужно местечко, где бы преклонить голову и поесть.

– А я могу поспорить, что у тебя уже есть такое местечко на примете, – улыбнулся Исаак.

– Лучшее в городе, клянусь. – Ухмыляясь, Доннола прижал правую руку к груди. – Чистая постель, мало клопов, дешевая и вкусная еда. И правда, лучшая таверна в городе. И… – тут он немного смутился. – И там никто не посмотрит на ваши желтые шапки.

– Я думал, этот город свободен от предубеждений прочего христианского мира, – поднял брови Исаак.

– Так и есть, господин доктор, клянусь. – Доннола вновь прижал руку к груди. – Только понимаете… Напрямик вам скажу. Вы ведь все равно евреи.

Глава 15

– Почему мы тащимся за этим дураком? – тихо спросил Меркурио у Бенедетты, следуя за Цольфо и монахом.

После прыжка в канал он совершенно замерз и оставлял на грязной улице мокрый след.

Девушка пожала плечами.

– Куда мы идем? – уже громче осведомился Меркурио, обращаясь к монаху.

– Туда, где ты сможешь пообсохнуть и переодеться, – не оглядываясь, ответил церковник.

Некоторое время они шли молча, а затем монах вдруг резко остановился и уставился на Меркурио. Глазки у него были маленькими и проницательными.

– Ты ведь не станешь и мне говорить, мол, ты священник, верно, парень?

Меркурио оцепенел. Он чувствовал, что его поймали на горячем, и ему очень, очень не нравился сверлящий взгляд монаха.

– Нет… – пробормотал юноша. – Я… Э-э-э… Нет. Просто по дороге сюда на нас напали разбойники… Они отняли мои вещи… И я… я нашел вот это, – он указал на сутану. На мостовой под его ногами уже успела образоваться небольшая лужица. – Именно так все и было. – Меркурио в поисках поддержки посмотрел на Бенедетту.

Но та не сказала ни слова.

– Пойдемте, – буркнул монах.

Втянув голову в плечи, Меркурио злобно покосился на Бенедетту.

– Мне не нравится этот монах, – тихо сказал он.

– А мне вообще никто не нравится, – отрезала Бенедетта.

Меркурио показалось, что ее голос звучит как-то странно.

– Даже я? – поддразнил он.

Бенедетта промолчала.

– Спасибо, что остался с нами, – через пару шагов сказала девушка.

Меркурио сделал вид, что не услышал ее слов. Тем, что купец не убил его в римском переулке, юноша был обязан Бенедетте. И поэтому, с одной стороны, он чувствовал, что должен доказать ей свою благодарность, но, с другой стороны, по той же причине Меркурио ненавидел ее всей душой, потому что ему не нравилось быть обязанным кому-то. Эта ситуация напоминала парню об истории с пьянчугой, который спас его от смерти в подземных каналах. И в особенности Меркурио ненавидел девушку за то, что она разлучила его с Джудиттой. Что бы это ни значило. Может быть, Бенедетта могла бы объяснить ему, что происходит, она ведь женщина и разбирается в таких вещах. Но у Меркурио не было опыта задушевных разговоров с женщинами. И к тому же Бенедетта, скорее всего, не захочет говорить о Джудитте, подумалось ему. Вообще, Меркурио все это казалось весьма щекотливой темой. И поднимать ее в разговоре не стоило.

Они шли на юг, оставив позади густо заселенный центр города Местре, и вскоре очутились на окраине, где справа от дороги на расстоянии пятидесяти метров друг от друга тянулись крестьянские домики. Каждое их этих низких невзрачных сооружений было окружено огородом. Слева от дороги мерно текли воды канала, его неровные берега поросли камышом.

Перед одним из домов монах остановился и постучал. Дверь была хлипкая, грубо сколоченная из тонких досок, и только поперечные деревянные брусья немного укрепляли ее.

Внутри кто-то отодвинул засов. На пороге показалась женщина лет сорока с мешками под глазами – похоже, она часто плакала.

– С возвращением, брат Амадео, – поприветствовала она монаха. Голос у женщины был приятным и очень спокойным.

При виде трех молодых людей женщина улыбнулась, вдруг просияв. И тут она заметила промокшую до нитки сутану Меркурио.

– Ох, пресвятая Богородица Дева Мария! Скорее заходи и садись к огню, мальчик! – Женщина решительно взяла Меркурио за руку и потащила за собой.

Юноше она сразу понравилась. Он с радостью последовал за ней в дом и остановился перед огромным, в человеческий рост камином на первом этаже. В камине горел огонь.

Женщина принесла стул и поставила его перед каминной решеткой, прямо возле кирпичной кладки.

– Что с твоей рукой? – спросила она, заметив повязку на руке Меркурио.

Парень молча пожал плечами, покосившись на Цольфо. Но мальчик не сводил глаз с монаха и не заметил его взгляда.

Женщина осмотрела повязку.

– Тот, кто перевязывал тебя, знал, что делает, – одобрительно кивнула она, развязывая ткань и осматривая рану. – Это всего лишь царапина, скоро заживет.

Меркурио все еще молчал.

– Раздевайся, а то еще заболеешь. – Женщина принялась расстегивать его сутану.

Юноша смущенно отпрянул.

– Ой, не стесняйся, – рассмеялась женщина. – Я навидалась много голых мужчин, я уже не говорю о моем супруге, да будет земля ему пухом. – Она поспешно перекрестилась. – Не пойми меня неправильно, мальчик мой. Я женщина приличная и богобоязненная. – Посмеиваясь, она продолжила расстегивать сутану Меркурио. – Но с тех пор, как умер мой супруг, я сдаю койки поденщикам. А после дождливого дня нет ничего лучше, чем погреться нагишом у камина.

Меркурио повернулся к Бенедетте и украдкой сунул руку в карман сутаны. Девушка сразу же поняла, что он имеет в виду. Подойдя, она ловко забрала у него кошель с золотыми монетами – никто ничего и не заметил.

– Она права, разденься. – Невзначай, словно поправляя одежду, она сунула кошель за пояс.

– Ладно-ладно, – проворчал Меркурио.

Уже через мгновение он стоял перед камином в подштанниках.

Бенедетта звонко расхохоталась, и Меркурио, смутившись, прикрылся ладонями.

Ухмыляясь, женщина подошла к сундуку и достала оттуда одеяло.

– Вот, теперь можешь и подштанники снять, мальчик мой, – подмигнула она, набросив одеяло юноше на плечи.

Когда Меркурио разделся донага, женщина развесила всю его одежду на двух изогнутых гвоздях, вбитых в каминную стенку между двух красных кирпичей. Затем она поставила его обувь рядом с пламенем.

– Ему понадобится другая одежда, – заявил монах.

Женщина удивленно посмотрела на него.

– Может, когда-нибудь ему и суждено стать хорошим священником, – пояснил ей монах. – Но сейчас это всего лишь мальчишка с вещами, которые ему не принадлежат.

Женщина вновь посмотрела на Меркурио. Подошла к нему, провела ладонью по его влажным волосам, откинула непокорный локон со лба. Улыбаясь, она взяла полотенце, висевшее на рукояти большой сковороды, и без лишних разговоров вытерла ему голову, а потом вновь пригладила волосы.

Меркурио удивлялся сам себе. Он и представить себе не мог, что кому-то позволит подобное.

– Меня зовут Анна дель Меркато, все меня знают под этим именем, – представилась женщина.

Меркурио все еще не отваживался что-нибудь сказать.

– Мокрый, как мышь, еще и немой, – сказала монаху женщина, улыбаясь. – Кого же ты мне привел, брат Амадео?

– Меня зовут Пьетро Меркурио, я из сиротского приюта имени архангела Михаила, – на одном дыхании выпалил юноша.

Женщина оглушительно расхохоталась, но в ее смехе не было и следа злобы. Лишь тепло, не менее приятное, чем тепло огня.

– Ну и имечко! – воскликнула Анна. – С таким длиннющим именем ты мог бы быть испанским грандом. Но это невозможно, ибо святой архангел Михаил – покровитель Местре. Значит, ты оказался именно там, где и должен был, мальчик мой.

Меркурио улыбнулся. Тепло пьянило его.

– Отдохни, тебе сразу станет легче. – Анна поворошила дрова в камине длинной почерневшей от времени кочергой.

Затем женщина поднялась на второй этаж дома.

Бенедетта села рядом с Меркурио у камина.

– Что мы будем делать теперь? – прошептала она, краем глаза следя за монахом и Цольфо.

Брат Амадео сидел за столом, попивая красное вино. Цольфо стоял рядом.

– Цольфо выглядит точно его служка у алтаря, – проворчал Меркурио.

В этот момент по лестнице спустилась Анна. В руках она несла какую-то одежду, и Меркурио увидел, что глаза женщины блестят, точно она только что плакала. Или, напротив, сдерживает слезы. Но при этом она улыбалась столь же открыто и приветливо, как и раньше.

– Вот, возьми, – грустно вздохнула Анна. – Они будут тебе впору. Эта куртка из вельвета, но я сделала в ней подкладку из кроличьей шерсти. Вот увидишь, она прекрасно держит тепло. – Женщина вновь улыбнулась. – Брюки, конечно, не по последней моде, зато из чистой шерсти.

Вид у нее был отсутствующий, словно женщина полностью погрузилась в воспоминания. Ничего больше не сказав, Анна опустила одежду на спинку стула, повесив сверху груботканую льняную рубашку и нательную сорочку из войлока.

Затем она обратила внимание на башмаки Меркурио, сушившиеся возле огня.

– Твоя обувь уже не по погоде, тебе будет холодно, но других башмаков у меня нет.

Женщина вновь посмотрела будто бы сквозь Меркурио, точно сейчас мыслями была совсем в другом месте. Или в другом, давно ушедшем времени. Но уже через миг она встряхнулась.

– У меня еще есть суп. Теплая еда – как раз то, что вам сейчас нужно, дети. Пойдемте.

На кухне она разлила суп по деревянным мискам.

– Ложек у меня нет, поэтому справляйтесь так, – виновато пожала плечами женщина. – Тут у нас не таверна, в которой все следят за этикетом.

Меркурио сожрал свою порцию в мгновение ока. Хозяйка не пожалела для супа ни капусты, ни свеклы. Поводив в горшке половником, Анна выловила оттуда свиное ребрышко, с которого свисало немного мяса, и отдала лакомство Меркурио.

– Извините, это последнее, – сказала она остальным, с надеждой смотревшим на нее. – Ему оно сейчас нужнее.

Вернувшись в соседнюю комнату, она проверила подштанники Меркурио. Оказалось, они уже высохли.

– Пойдем, – улыбнулась ему Анна. – Посмотрим, подойдет ли тебе одежда.

Меркурио надел подштанники, нательную сорочку, рубашку, брюки и куртку.

Все было ему немного велико, но в целом одежда подошла. Анна кивнула, ее глаза блестели.

– А теперь ложитесь спать, – указала женщина на соломенные матрасы на полу.

Монах все еще сидел за столом, Цольфо от него не отходил. Бенедетта взяла одеяло Меркурио, набросила себе на плечи и улеглась на соломенном матрасе в углу, мрачно поглядывая на Цольфо. А Меркурио сел на стул у камина. Его все еще слегка знобило.

Приставив к камину табурет, Анна устроилась рядом с юношей. Какое-то время она молча глядела на огонь, а потом тихо заговорила, не отводя взгляда от пламени.

– Ему они не шли так, как тебе…

Оглянувшись, Меркурио увидел, что на губах женщины играет печальная улыбка, а глаза вновь блестят.

– Мой муж был немного грубоват собою, не такой красавчик, как ты, – прошептала Анна. – Но он был моим мужем. И он был хорошим супругом. Он ни разу меня не ударил. – Она посмотрела на Меркурио и нежно провела ладонью по его куртке, утепленной кроличьим мехом.

– К сожалению, Господь не даровал нам дитя, но муж никогда не винил меня в этом. И не попытался найти себе другую женщину. Он говорил, что нам стоит усыновить сироту, чтобы тот помогал нам на поле и на рынке, но на самом деле ему всегда хотелось, чтобы я родила ему сына. – Она погладила Меркурио по щеке.

Он не возражал.

– Он бы обрадовался, что его вещи достались такому милому мальчику, как ты.

Меркурио хотелось сказать ей что-то приятное, но ему не хватало слов.

– Да… – Вот и все, что он сумел из себя выдавить.

Оба помолчали, глядя в огонь.

– Когда вы поженились… – тихо-тихо протянул Меркурио. – Ты и твой муж… Вы… Вы держались за руки?

Анна мечтательно прикрыла глаза, а потом громко рассмеялась.

– Ну… не совсем. – Ее смех звучал звонко, заразительно. – Но что-то в этом роде, мальчик мой. Понимаешь?

– Ну да…

Тепло улыбнувшись, Анна взъерошила ему волосы.

– Конечно нет. Глупая я. Ты совсем еще ребенок… Ну, я хотела сказать… что наши руки… его руки, мои руки… тоже играли свою роль во всем этом.

– Вот как… – Меркурио старательно делал вид, что понимает ее слова.

Анна смущенно захихикала.

– Ох, мальчик мой, и зачем я только говорю тебе об этом? – Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания.

Через какое-то время женщина нежно погладила ворот куртки.

– Вот увидишь, она очень теплая.

– Да…

– Это последние вещи, которые у меня оставались от него, – объяснила Анна. – Теперь у меня ничего нет на память о нем. – Женщина смотрела на пламя, ее взгляд прояснился. – Он подарил мне цепочку, – прошептала она, словно говоря сама с собой. – Красивую цепочку. Золотую, с крестиком. А на крестике был зеленый камень. – Анна вздохнула. – Пойду спать. – Женщина встала. – И тебе нужно выспаться, мальчик мой. – Но она медлила, не двигаясь с места и глядя в камин. – Он умер два года назад, знаешь… Его переехала телега на рынке. Эта телега застряла. И мой муж вызвался помочь ее хозяину, с которым даже не был знаком. А потом телега резко подалась вперед, перевернулась и раздробила моему мужу грудную клетку, раздавив его доброе сердце.

«Какая удивительная женщина!» – подумал Меркурио.

Он посмотрел на Цольфо. Мальчик все еще говорил с монахом, его лицо было таким напряженным, что казалось, будто он скрежещет зубами от ярости. Цольфо тоже потерял близкого человека, но его ответом на боль стала ярость. Меркурио повернулся к Анне. В ней ярости не было. И ее путь показался Меркурио более достойным.

– Все деньги, что у меня оставались, я отдала за гроб. И за похороны. Я устроила мужу хорошие похороны, – продолжила дель Меркато. – А потом попробовала вернуться к той работе, которой я занималась до того, как вышла замуж. Я покупала еду для нескольких семей аристократов, чьи дела не ладились. Я жила здесь, в Местре, и потому могла купить продукты дешевле. Так этим аристократам удавалось жить не столь расточительно. Но затем, когда мой супруг погиб, ни один из них меня и знать не захотел. За это время семьи вновь обрели достаток, и им было стыдно иметь какие-либо дела со мной. Я напоминала им о темных днях прошлого. А может, они боялись, что я принесу им несчастье, – вздохнула Анна. – Я кое-как перебиваюсь, сдавая кровати поденщикам, но зимой батраки тут не нужны, а в этом году в моем огороде все вымерзло. – Она коснулась шеи, словно искала то, что всегда было там. Ее глаза наполнились слезами. – Мне пришлось заложить цепочку, хотя я и поклялась, что никогда так не поступлю. Исайя Сараваль, ростовщик с Пьяцца-Гранде, дал мне за нее двадцать серебряных. – Анна потупилась, словно до сих пор стыдилась своего решения. – Мне никогда не скопить столько денег, чтобы выкупить ее.

«Жаль, что эта женщина так и не родила сына, – подумал Меркурио. – Она бы точно не подбросила его в проклятый сиротский приют. Моя мать торговала овощами, каждое утро она ходила на рынок…»

Если бы его родила эта женщина, он не стал бы мошенником, не убил бы того купца. Но все сложилось иначе. И сейчас у Меркурио не было настроения играть в «Кем была моя мать».

– Мне жаль, – осторожно протянул юноша, пытаясь отстраниться от бед и горестей этой женщины.

Дель Меркато едва заметно кивнула.

Ни тени упрека не было на ее лице.

– Что ж, довольно пичкать тебя моими скучными байками. – Она потрепала Меркурио по голове и ушла.

– Чего она от тебя хотела? – спросила Бенедетта, когда юноша улегся рядом с ней на соломенную лежанку.

– Ничего, – буркнул он в ответ, уже понимая, что о бедах Анны дель Меркато ему не позабыть. Меркурио до сих пор чувствовал ее прикосновение.

– А эти уже давно языками чешут, – мотнула Бенедетта головой в сторону Цольфо и монаха.

– Я устал, – отрезал Меркурио, поворачиваясь к девушке спиной.

Он закрыл глаза.

«Моя мать торговала овощами, она продавала на рынке то, что вырастила на своем огороде. Когда я был маленьким, она пеленала меня и укладывала на свою тележку, на мешки лука и свеклы. Она сшила мне бархатную куртку и утеплила ее кроличьим мехом, чтобы мне никогда не было холодно…»

Глава 16

Шимон Барух устал. Он даже не знал, сколько дней провел в этой грязной пещере на краю Рима. И все это время он почти не спал, почти ничего не ел. Ему было холодно. Сутана священника покрылась известковой пылью и стояла колом. Шимон жил как загнанный зверь. Рукотворные пещеры на склоне холма стали ему убежищем. Он вскидывался от каждого шороха, каждого шелеста.

Но страх никогда не брал над ним верх. Напротив, чем больше Барух страдал, чем страшнее была опасность, тем сильнее разгорались в его душе гнев и ненависть. И Шимон понял, что ничто в мире так не укрепляет дух человеческий, как эти два чувства.

Все, что раньше казалось ему важным, все мечты, все его прошлое, – все это утратило для него значение. Прошлое было мороком, обманкой, бессмысленным заветом. Та прежняя жизнь принадлежала не Шимону Баруху, а какой-то марионетке, чьим кукловодом была обывательщина и суровые правила иудейской общины, удерживавшие его в рамках морали.

То был не он. Но теперь, теперь Шимон Барух обрел себя. И больше уже не потеряет.

Он нес новую жизнь, новую судьбу под сутаной, и когда его воля ослабевала, Шимон касался кончиками пальцев пергамента, документа, в котором говорилось, что он Алессандро Рубироза, христианин, крещенный в церкви Сан-Серапионе-Анакорета в год Божий 1471 от Рождества Христова.

И когда Шимон почувствовал, что время настало, он надвинул капюшон на голову и отправился в город, на площадь у церкви Сант-Анджело-ин-Пескерия, где все и началось.

Очутившись там, Шимон оглянулся. Площадь казалась в точности такой же, как и в тот день, когда его ограбили. Гнев и ненависть вновь поднялись в его душе. Барух помнил каждую мельчайшую деталь случившегося. Девушка с рыжими волосами – она понравилась ему, пробудила жар в его чреслах. Мальчишка с желтоватой кожей – он что-то кричал Шимону вслед. Юродивый – громила выпрашивал милостыню. И теперь Баруху удалось вспомнить то, что он должен был подметить в тот злополучный день. Брошенные украдкой взоры, сговор. Все это было тщательно продумано. А идея ограбить Шимона наверняка принадлежала тому мерзавцу. Парню, которого Барух ненавидел больше всех на свете. Юнцу в желтой еврейской шапочке, заговорившему с Шимоном на его языке. Мальчишке, который притворялся, будто пытается защитить Баруха от юродивого.

На мгновение Шимон даже думал вступиться за него!

А главное – Барух помнил, как горло ему сжимал страх. «Глупец, глупец», – корил он себя. На этот страх мошенник и рассчитывал. На страх трусливого еврея.

«Больше я никогда не буду бояться, – сказал себе Шимон. – И я больше никогда не буду евреем».

Барух помнил, куда побежали подростки. Он выбрал тот же путь. Шимон свернул направо и чуть не заблудился в ажурном переплетении переулков, опутавших сердце Рима. Он подумал, что воры наверняка искали какое-нибудь более укромное местечко, чтобы спрятаться, и поэтому вернулся к исходной точке и свернул налево. Вскоре улица стала у́же, под ногами Баруха захлюпала грязь, и он вышел на берег Тибра неподалеку от дамбы.

Остановившись, Шимон задумчиво обвел взглядом реку. У этих проходимцев точно не было лодки.

«Так мне их никогда не найти!» – в ярости прошипел он. Барух уже собирался уходить, когда услышал какой-то звук, привлекший его внимание. Он посмотрел в сторону дамбы, и вдруг один из кустов малины повалился и покатился вниз по склону.

– Вот срань распроклятущая! – ругнулся худой как щепка мужик, словно из ниоткуда возникший на берегу.

Мрачный тип казался опасным. Шимон заметил, как странно он одет: фиолетовый камзол, ярко-оранжевый кушак. На поясе у незнакомца болтался огромный турецкий ятаган.

– Ну и дрянь местечко, – проворчал он, поворачиваясь к выходу из катакомб. – Пошевеливайтесь, придурки! – Голос у него был неприятный, дребезжащий, исполненный презрения.

Неподалеку Шимон заметил новенькую двухколесную повозку, запряженную арабским скакуном. Конь нервно переминался с ноги на ногу.

Сплюнув, мужчина направился к повозке, за ним из канализации выбралось четыре оборванца. Им было лет по десять. Дети тащили какие-то плетеные корзины и ворох одежды. Оскальзываясь, они карабкались вверх по склону холма.

– Ну же, поторапливайтесь! – Мужчина уже уселся в повозке и взял в руку кнут.

Дети побежали быстрее. Двое добрались туда первыми и принялись запихивать в повозку одежду. Третий упал по дороге, но тут же поднялся на ноги. Четвертый, самый младший из всех, за ворохом одежды ничего не видел – его загрузили, точно вьючного осла. Оступившись, мальчик споткнулся о куст, потерял равновесие и, чтобы не упасть, выпустил свой груз. Одежда и корзина покатились по земле.

– Вот бестолочь! – рявкнул мужчина на повозке, огрев кнутом двух мальчишек, которые подбежали первыми. – Помогите ему.

Шимон с изумлением наблюдал за происходящим. Откуда в канализации столько вещей? От этого простого вопроса у него волосы встали дыбом. Подойдя поближе, Барух рассмотрел содержимое опрокинувшейся корзины: парик, колпак повара, повязка маляра, разные очки и накладные бороды… и еврейская шапочка. Разволновавшись, Шимон подошел еще ближе. Тем временем дети помогли своему приятелю собрать вещи и побежали к тележке.

Только тогда малыш заметил, что из корзины вывалилось кое-что еще. Вывалилось и упало в куст, а никто этого не увидел. Кроме Шимона. Подскочив к ребенку, Барух выдернул у него из рук кожаный кошель на затяжке. Особенный кошель с красной хамсой – иудейским символом, хранившим от сглаза и несчастья. Хамсой, рукой Бога.

– Ты что творишь, церковник?! А ну отпусти! – рявкнул мужчина, спрыгивая с телеги.

Шимон растроганно смотрел на кошель.

– Ты меня слышал, крыса церковная?! – Размашисто шагая, мужчина направился к Баруху.

Шимон нежно провел пальцем по шероховатой ткани, осторожно касаясь нарисованной им стилизованной руки.

– Это мое. Отдай! – Мужчина вырвал у него из рук кошель, где когда-то лежало тридцать шесть золотых флоринов, которые Шимон выручил при заключении сделки.

Барух посмотрел на незнакомца. У того был суровый вид, но Шимона это не испугало. Он больше не боялся. Никого. Он мог бы вырвать у этого типа ятаган из ножен и у всех на глазах перерезать наглецу горло. Если бы Шимон мог говорить, он шепнул бы тому нахалу: «Нет, это мое». И расхохотался бы, глядя на его агонию.

– Чего смотришь, дядя? – с вызовом рявкнул незнакомец.

Но Шимон заметил, что в его взгляде не осталось былой уверенности. Барух не мог ответить ему, да и не хотел. Нет, Шимон просто стоял там и не сводил с наглеца глаз. И на лице его не было и тени страха.

Незнакомец отвернулся, похоже, он немного растерялся. Вернувшись к повозке, он еще раз хлестнул кнутом и рявкнул:

– Жду вас на кладбище. Поторапливайтесь!

Скакун тронулся с места, повозка уехала прочь.

Шимон почувствовал глубокое внутреннее удовлетворение.

«Вот я тебя и нашел», – подумал он.

Подождав, пока дети разойдутся, Барух последовал за ними, держась на безопасном расстоянии.

Дойдя до кладбища, он сделал глубокий вдох. Должно быть, так пахнут сейчас тот священник и его служанка, подумалось ему, и эта мысль подняла ему настроение. Сев на пригорке, Шимон устроился так, чтобы обозревать все вокруг, никому не попадаясь на глаза. Вдалеке он приметил того мужчину из катакомб. Вокруг сновали дети. Они все как один боялись этого типа. Отсюда вся эта местность казалась одним огромным цехом, в котором каждый выполнял свою задачу. Смерть была ремеслом не хуже других.

Сгустились сумерки. Шимон встал, размял затекшие ноги и направился вниз, на могилы. По дороге он подобрал короткую, но толстую палку и пару раз шлепнул себя по ладони, чтобы приноровиться к ней.

Незнакомца он застал за ужином. Когда Барух вошел в дом, тип из катакомб даже не успел встать из-за стола. Едва он схватился за рукоять ятагана, как Шимон уже оглушил его дубиной. Удар пришелся на висок, и мужчина без сознания упал на пол.

Сняв с него кушак, Барух привязал запястья пленника к опорной балке, сел за стол и доел суп из тарелки, закусывая курятиной и запивая вином.

Окончив трапезу, Шимон увидел, что его пленник пришел в сознание. Незнакомец молчал.

Шимон принялся за поиски листа бумаги и пера. Все, что ему было нужно, он обнаружил в ящичке покосившегося комода, стоявшего в углу хижины. Там лежала какая-то книга. Книга регистрации смертей – по крайней мере, так Барух подумал. Перо оказалось кривым, а чернила – дешевыми, или кто-то разбавил их водой, чтобы не так много расходовалось.

– КАК ТЕБЯ ЗОВУТ? – написал Шимон.

– Скаваморто.

– ГДЕ МАЛЬЧИШКА, КОТОРЫЙ ЖИЛ В КАТАКОМБАХ?

– Кто?

Барух ударил Скаваморто дубинкой в челюсть. Мужчина сплюнул кровь.

Шимон еще раз указал на лист с последним вопросом.

Скаваморто смотрел ему прямо в глаза, он не выказывал страха.

– Уехал.

– КАК ЕГО ЗОВУТ?

– Меркурио.

– КУДА ОН УЕХАЛ?

– Почему ты думаешь, что мне это известно?

– ЛУЧШЕ БЫ ТЕБЕ ЗНАТЬ ОТВЕТ НА ЭТОТ ВОПРОС. ИНАЧЕ ТЫ ПОЗНАЕШЬ СМЫСЛ СЛОВА «БОЛЬ».

Скаваморто улыбнулся.

Шимон ответил на его улыбку. Ему этот человек нравился: Шимон видел в нем себя.

– ТЫ НЕ БОИШЬСЯ СМЕРТИ? – написал он.

– Смерть – мой лучший друг. Благодаря ей я зарабатываю себе на жизнь.

Барух кивнул. Да, этот человек заслуживал его уважения. Они были так похожи друг на друга.

– КУДА ОН УЕХАЛ? – повторил свой вопрос Шимон.

– Либо в Милан, либо в Венецию. И даже если ты мне глаза выцарапаешь, я не смогу тебе сказать, куда именно. Кстати, по дороге он мог и передумать.

Шимон задумчиво смотрел на него. Этот человек говорил правду. Но, может быть, удастся разузнать кое-что еще. Барух многое понял по выражению лица Скаваморто.

– ТЕБЕ НРАВИТСЯ МЕРКУРИО, НЕ ТАК ЛИ?

Скаваморто не ответил, но что-то в его глазах изменилось. «Да», – понял Шимон.

– ОН ТЕБЯ СЛУШАЕТ.

Это был не вопрос.

Скаваморто молча смотрел на него.

– МИЛАН ИЛИ ВЕНЕЦИЯ, КАК ДУМАЕШЬ?

Впервые за время допроса Скаваморто отвел глаза. «Он солжет мне», – подумал Шимон.

– Венеция.

Барух кивнул, а затем ударил Скаваморто дубинкой по голове.

Пока он был без сознания, Шимон раздел его и переоделся. Хотя Барух и клялся себе, что больше никогда не посмотрит в зеркало, любопытство взяло верх, и он подошел к большому зеркалу, прислоненному к стене. Судя по всему, когда-то это зеркало было встроено в шкаф, а Скаваморто выломал его и притащил к себе домой.

Шимон чувствовал себя уверенно в одежде Скаваморто. Ни один еврей не надел бы столь безвкусные броские тряпки.

Разглядывая себя в зеркале, мужчина заметил, что повязка у него на горле пожелтела. Только сейчас он понял, что горло болит. Надсадно, изнурительно.

Барух снял повязку. Рана воспалилась. Принюхавшись, он почувствовал запах гноя. Шимон протер повязкой рану, снимая желтый слой, но он понимал, что этого не достаточно. Рана вновь загноится. Набрав в легкие побольше воздуха, Шимон заорал во все горло, но с его губ сорвалось лишь шипение. Рана открылась, из нее полился гной. Барух кричал до тех пор, пока кровь из раны не стала алой. Он оглянулся. Шимон знал, что делать. Будет очень больно, но другого выбора у него не было.

Он принялся методично обыскивать ящики, но не нашел ничего, что подошло бы для его целей.

В ярости Шимон пнул стул и вдруг услышал кое-что очень странное. Его рука потянулась к правому сапогу, который он снял со Скаваморто. Ощупав подошву, он попытался определить, откуда этот звук доносился. За отворотом сапога он нащупал тайный кошель. А там… Там лежало три монеты. Три золотых флорина. Три его флорина.

Шимон уставился на золото, чувствуя, как разгораются в нем ярость и ненависть. И в тот же момент он понял, что нашел то, что нужно для исцеления его раны. Ирония судьбы. Барух рассмеялся, и из раны вновь полилась кровь.

Мужчина открыл печку, стоявшую в комнате, и нашел щипцы, которыми Скаваморто пользовался вместо кочерги. Зажав щипцами монету, Шимон поднес ее к пламени и подождал, пока золото накалится. Когда металл уже начал плавиться, Барух опустился на колени и быстрым отчаянным движением прижал монету к ране. Если бы его крик не был немым, вопль услышали бы по всему Риму. Чуть не потеряв сознание от боли, он повалился на пол. Глубоко дыша, Шимон попытался справиться с мучениями, представляя себе, что увидит в зеркале. Со слезами на глазах он рассмеялся и заставил себя встать, чтобы посмотреть на свое горло. Рана уже воспалилась, кожа покраснела. Но ожог скоро сойдет, рана закроется. Шимон осветил горло лампадой, осторожно поднеся ее поближе к лицу, и удовлетворенно усмехнулся. Уже теперь можно было увидеть, какой формы будет шрам. Теперь на горле у Шимона осталось клеймо – зеркальное отражение лилии, вычеканенной на монете. Каждое утро это клеймо будет напоминать Баруху о его предназначении.

Мужчина вновь расхохотался.

– Ты безумен… – Скаваморто вновь пришел себя. Он дрожал от холода.

Шимон повернулся к своему пленнику, на лице у него читалась ярость. Он протянул Скаваморто три золотых монеты.

– Да он же не убил тебя… – прошептал могильщик, только сейчас понимая, с кем имеет дело. – Ты тот самый еврей!

Шимон, устыдившись, отвернулся. На мгновение он снова превратился в запуганного купца, каким всегда был.

«Я больше никогда не буду бояться, – подумал он. – И я больше никогда не буду евреем».

Шимон посмотрел на Скаваморто. Этот человек ему нравился. Но нельзя было оставлять его в живых.

Он пнул печурку, и та перевернулась. Затем Барух вышел из комнаты, сел в телегу и принялся до крови хлестать арабского скакуна.

Кладбище осталось позади.

В какой-то момент Шимон оглянулся. Из домика Скаваморто валил густой дым. Вопли кошмарной молитвой неслись к небесам.

Глава 17

Ночь в доме Анны дель Меркато прошла спокойно. Огонь мерно потрескивал в печи. На рассвете Анна раздула угли и разогрела остатки супа.

Когда монах вышел до ветру, Меркурио, жуя корку вымоченного в супе хлеба и половинку луковицы, склонился к Цольфо.

– Когда он вернется, ты с ним попрощаешься, и мы уйдем.

– Нет, я останусь с ним, – ответил мальчик.

– Ты что, дурак? – опешил Меркурио. – Что ты надумал? Стать его служкой?

– Останься с нами, Бенедетта. – Не обращая на него внимания, Цольфо повернулся к девушке.

– Я с церковником ходить не стану, – решительно заявила Бенедетта.

– Мы будем вместе бороться с евреями и отомстим за Эрколя.

– Да что у тебя в голове творится?! – возмутился Меркурио.

– Брат Амадео сказал, что я должен рассказать о случившемся. Тогда христиане поймут, что евреи – хуже саранчи, карой небесной обрушившейся на египтян, – выпалил Цольфо. – Брат Амадео мне как отец. Он мой идеал, и я счастлив, что нашел его.

– Что ты несешь?! – напустилась на него Бенедетта. – Этот монах просто вкладывает свои слова тебе в рот…

– Оставь его. Он всего лишь глупый мальчишка, – осадил ее Меркурио и повернулся к Цольфо. – Наши отцы даже не узнали о нашем рождении, а наши матери бросили нас на произвол судьбы. Они оставили нас у приюта, и им было все равно, доживем ли мы до следующего утра. Если ищешь отца, то мог бы и со Скаваморто остаться.

– Мне все равно, что ты говоришь. – Цольфо скрестил руки на груди и посмотрел на Бенедетту. – Так ты со мной останешься?

Девушка молча посмотрела на него, в ее глазах вдруг вспыхнула давняя боль.

– Мать продала меня священнику. Он был первым, кто возлег со мной, – прошептала она, закусывая губу, чтобы не разрыдаться. – Нет, я не останусь.

Меркурио смутился, но Цольфо продолжал вести себя так, словно признание девушки ничуть его не тронуло. Впрочем, Меркурио знал, что так мальчик борется со своим страхом.

– Пойдем с нами. – Он сжал запястье Цольфо.

Ребенок отпрянул.

– Отдай мне мою долю.

Бенедетта посмотрела на Меркурио, и тот кивнул. Девушка отсчитала шесть золотых монет и положила на стол. Цольфо тут же схватил их.

Вернувшись, брат Амадео заметил напряжение за столом. Он подошел к Цольфо и по-отечески опустил ладонь на плечо мальчику. Бенедетта и Меркурио сидели напротив.

И тогда Цольфо разжал пальцы и протянул монаху деньги, словно бросая своим бывшим попутчикам вызов.

При виде монет брат Амадео широко распахнул глаза от изумления.

– Господь благословил наш священный поход этими деньгами.

– Скаваморто хотя бы честно отобрал у тебя монеты, идиот, – буркнул Меркурио. Он опустил на стол серебряный. – Это для Анны дель Меркато. Надеюсь, эта монета не окажется в твоем кармане, монах. – Не сводя с церковника глаз, он встал и направился к двери. – Пойдем, Бенедетта.

Девушка смотрела на Цольфо. Она знала, что за этой равнодушной личиной скрыта ранимая душа мальчонки. И Бенедетта понятия не имела, как ему помочь. Покачав головой, она пошла за Меркурио.

Анна дель Меркато возилась в огороде. Она видела, как уходят ее вчерашние постояльцы. Так было всегда – вечером они приходили, утром уходили. Но этот мальчик был не таким, как все остальные. И он носил теперь одежду ее супруга. У женщины болезненно сжалось сердце. Она подняла сапку, махнув детям на прощание. Заливаясь слезами, Анна сама не заметила, как выполола стебель горчицы, переживший зиму.

– Куда теперь? – осведомилась Бенедетта.

Меркурио погрузился в раздумья. Он до сих пор не пришел в себя после признания Бенедетты. Мать продала ее священнику. Да, всех их жизнь не пощадила, это Меркурио понял уже давно. Но сейчас он в полной мере осознал смысл слов Скаваморто – «Знаешь, иногда лучше бы ребенку оказаться в сиротском приюте, чем жить с родителями».

– Так что, куда идем? – повторила Бенедетта.

– Знаешь, что мне сегодня утром сказала Анна дель Меркато? Спросила, есть ли у меня цель.

– И что это значит?

– Она сказала, что у каждого человека должна быть цель в жизни, иначе он словно бы и не живет вовсе.

– А у нее какая цель? – насмешливо спросила Бенедетта.

– Ее цель состояла в том, чтобы заботиться о муже, – несколько неуверенно протянул Меркурио. – А теперь он мертв. Она сказала мне, что с ним умерла и частичка ее души.

– А нам до того какое дело?

– Не знаю… – Меркурио пнул камешек, валявшийся на дороге. – Я просто подумал, что у меня в жизни никогда не было цели. По крайней мере, мне так кажется.

– А как по мне, то все это бабьи сказки.

– Хм…

Они молча пошли дальше. Меркурио отбрасывал с дороги все камешки, которые попадались ему на пути. Бенедетта обхватила ладонями плечи, ее знобило.

– Итак, какая же у нас цель? – наконец спросила она.

Меркурио повернулся к ней, и на мгновение ему почудилось, будто перед ним стоит Джудитта.

– Нам нужно найти лодку, на которой мы переправимся в Венецию. Пойдем на рыночную площадь.

Площадь, где можно было не только купить всякую всячину, но и решить любую проблему, полнилась людьми. Меркурио расспросил лодочников, но все сказали ему, что в военное время в Венецию никого нельзя было перевозить. Гуляя по площади, Меркурио заметил лавку с голубым пологом, перед которой мялось несколько человек. Вид у них был печальный. Подойдя поближе, юноша понял, что в лавке принимают в залог драгоценности.

– Как зовут ростовщика? – спросил Меркурио у прохожего.

– Исайя Сараваль.

Заглянув внутрь лавки, Меркурио увидел громилу. Громила подозрительно уставился на него. Юноша поздоровался, но силач не ответил на его приветствие, не сводя с него глаз. Меркурио понял, что этот тип работает в лавке охранником. Ростовщик оказался приветливым мужчиной лет пятидесяти, с узким лицом, обрамленным платком из дамасского шелка. На шее у ростовщика болталась цепь с увеличительным стеклом. Наверное, Исайя смотрел сквозь него, когда оценивал цепочку Анны дель Меркато, подумалось Меркурио.

– Что теперь будем делать?

Напротив лавки ростовщика юноша приметил трактир. Туда-то они и направились. Невзирая на утренний час, Бенедетта с аппетитом съела свою порцию, а вот Меркурио почти не притронулся к отварной свинине с цветной капустой. Он все время поглядывал на лавку ростовщика. Наконец туда зашел парень подходящей наружности.

– Жди здесь, – шепнул Бенедетте Меркурио, вышел из таверны и остановился перед лавкой.

Вскоре громила выставил парня за дверь.

– Если ты еще раз сюда придешь, мой господин пожалуется на тебя властям.

– Проклятый жид, – ругнулся парень и побрел прочь.

Меркурио догнал его.

– Добрый день, друг мой.

Юнец подозрительно уставился на него.

– Ты пытался продать то, что тебе не принадлежит, не так ли?

– Ты кто такой? Проваливай отсюда!

– Я один из ваших, дружище, – успокоил его Меркурио. – И я ищу лодку, на которой смогу переправиться в Венецию. Я могу заплатить.

– Так бы сразу и сказал, друг, – оживился парень. – Сколько можешь заплатить?

– Нас двое.

– Серебряный с носа.

– Серебряный за двоих.

– Согласен.

Парень был похож на крысу.

– Давай деньги, а завтра встретимся у канала Сальсо.

– Думаешь, я настолько глуп? – ухмыльнулся Меркурио.

– Но мне нужно найти лодку…

– Когда мы будем на борту, получишь свои деньги. Так что, согласен или нет?

Парень обреченно покачал головой.

– Ладно. Завтра на рассвете у канала Сальсо. А где ты собираешься ночевать? Если хочешь, я за полсольдо найду тебе хорошую ночлежку.

Меркурио прекрасно понимал, что этот тип и его дружки той же ночью перерезали бы ему глотку.

– На рассвете у канала Сальсо.

– На рыбацкой пристани, – смирившись, кивнул парень. – Лодка «Старая дева». Скажешь, что тебя прислал Царлино. Это я, – подмигнул молодой плут. – Не ошибешься.

– Я вообще не ошибаюсь, Царлино.

Меркурио вернулся в трактир. Тем временем Бенедетта уже съела его порцию свинины и выпила все вино.

– Надо найти место для ночлега, – сказал Меркурио.

– Жаль, что Цольфо с нами нет, – пробормотала Бенедетта.

Меркурио спросил трактирщика, нельзя ли ему и его сестре снять здесь комнату. Как оказалось, в таверне как раз освободилось место. Трактирщик заверил его, что там отличные лежанки, набитые отрубями, и почти нет клопов.

Меркурио помог Бенедетте подняться наверх. Едва коснувшись головой постели, девушка уснула. Меркурио встал у маленького окошка, разглядывая рыночную площадь. Голубой полог лавки, принадлежавшей Исайе Саравалю, развевался на ветру.

Когда Меркурио вышел из дома, уже стемнело. Он вытащил у Бенедетты кошель с золотыми монетами, осторожно, чтобы не разбудить девушку.

Какое-то время он ходил по рынку. Решившись, юноша направился в лавку.

Бенедетта проснулась, когда Меркурио закрыл за собой дверь. Голова казалась тяжелой от выпитого вина, но девушка сразу заметила, что ее деньги пропали.

Вскочив на ноги, она выглянула в окно, но Меркурио не было видно.

– Ах ты мелкий пакостный ублюдок! – прошипела Бенедетта.

Рядом с лежанкой стояло ведро с холодной водой. Умывшись, девушка сразу почувствовала себя лучше. Она подошла к окну и успела заметить, как Меркурио сворачивает в переулок.

– Мелкий пакостный ублюдок! – повторила она, выбегая из комнаты.

Бенедетте удалось прокрасться за ним незамеченной. В голове у нее крутились мысли о мести. Вор. Хуже того, предатель! Но затем она с изумлением обнаружила, что Меркурио украдкой пробирается в дом Анны дель Меркато. Уже через минуту юноша вновь вышел на улицу. Бенедетта притаилась за деревом.

Когда Меркурио был в паре шагов от нее, Бенедетта преградила ему путь.

– Что ты тут делаешь? – опешил Меркурио.

Бенедетте показалось, что за напускным изумлением ее друг пытается скрыть угрызения совести.

– Это я у тебя хочу спросить.

– Тебя это не касается.

– У тебя мои деньги. Еще как касается.

Меркурио попытался пройти мимо. Он явно торопился, точно успел уже натворить что-то дурное.

Бенедетта не понимала, что происходит. Она вновь загородила ему дорогу. И тут из дома донесся крик. Девушка узнала голос Анны дель Меркато.

– Что ты сделал? – ужаснулась она.

Крик повторился, и только теперь Бенедетта поняла, что его причиной стала радость.

– Пресвятая Дева Мария! – голосила дель Меркато. – Моя цепочка! Моя цепочка!

Меркурио затолкал Бенедетту за дерево. Укрывшись в зарослях, они увидели, как Анна выбежала из дома. Отерев слезы, женщина поцеловала цепочку.

– Где бы ты ни был сейчас, ты заслужил свое место в раю, мальчик мой! – крикнула она.

– Что за цепочка? – переспросила Бенедетта, когда дель Меркато вернулась в дом.

– Пойдем в таверну.

– Это как-то связано с болтовней о великой цели? – настаивала девушка.

– Оставь меня в покое. Почему бы тебе не заняться своими делами? – Меркурио направился к рыночной площади.

– А я уж подумала, что ты меня бросил. – Бенедетта обхватила Меркурио руками, обнимая его сзади.

– Хватит на меня вешаться, – прикрикнул Меркурио.

Бенедетта украдкой улыбнулась.

Глава 18

Брат Амадео да Кортона родился вовсе не в Кортоне, как можно было бы предположить по его имени, а в нищебродском трактире в Бергамо.

Его матери было пятнадцать. Она умерла при родах.

Мать Амадео была дочерью трактирщика.

Сходя с ума от горя, трактирщик завернул младенца в залитое кровью одеяло и вышел в ночь, не внемля стонам и мольбам жены.

Все постояльцы пошли за ним, и каждый из них знал, кто отец этого ребенка.

Дойдя до доминиканского монастыря, трактирщик так долго колотил кулаком в ворота и орал, что разбудил привратника. Тот открыл смотровое отверстие и выглянул наружу.

Трактирщик накричал на него, требуя позвать монастырского лекаря. Испугавшись, привратник побежал в монастырь, где уже разжигали первые свечи к заутрене, и рассказал своим собратьям, мол, под воротами собралась разъяренная толпа и требует лекаря.

– Вот твой ублюдок! – У рассвирепевшего трактирщика чуть глаза из глазниц не вылезли, когда монастырский лекарь со своими братьями приблизился к воротам. – Он убил свою мать, когда родился на свет! Да падет наказание за сие преступление на тебя, ибо это ты зачал его! Да горит твоя душа в вечном пекле! Я проклинаю тебя, распутный монах! И ублюдка твоего проклинаю! – С этими словами трактирщик опустил курлыкающего младенца на оледеневшую землю, повернулся к монастырю спиной и отправился в свою таверну, подкошенный смертью дочери, которую соблазнил монах.

Монаха звали Реджинальдо да Кортона.

Когда толпа разошлась, озябнув на холоде, Реджинальдо вышел к младенцу, взял его на руки и вернулся в тепло под неодобрительными взглядами собратьев по вере. Монах отпоил своего сына козьим молоком, и ребенок выжил. Но тут поднялся вопрос о том, что же с малышом делать. Конечно, следовало бы отдать его в сиротский приют. Но брат Реджинальдо да Кортона испросил разрешения оставить ребенка себе как напоминание о слабости и грехе.

– Как крест. – Как часто бывает с фанатичными слугами Господними, он думал только о себе, а не о том, что этим накажет и ребенка.

Ребенка крестили Амадео – на радость монахам, усмотревшим в его имени особый смысл и называвшим малыша Ama-Deo-e-non-le-donne – «Люби Господа, а не женщин». Он рос воплощенным напоминанием о грехе отца, и Реджинальдо повсюду водил его с собой. Люди в городе, еще не знавшие о скандальной истории, все выяснили в последующие годы. На Амадео все таращились. Если отец случайно встречал незнакомого человека, то торопился поскорее рассказать чужаку о своем грехе, винясь и стуча себя кулаком в грудь. Даже в присутствии малолетнего сына он не упускал из истории ни одной пикантной подробности. За столь чистосердечное раскаяние братья в Бергамо простили распутника, ему даже удалось вернуть их уважение. Муки, выпавшие на долю маленького Амадео, очистили его отца от греха, а мальчик так и остался «крестом». Так его и называли. У него просто не было возможности стать кем-то другим.

Когда Амадео исполнилось десять лет, он поздним вечером сбежал из монастыря. Мальчик знал, куда идет – в таверну, где он родился. В таверну, где умерла его мать.

В темном грязноватом трактире мальчик сразу увидел своего деда и женщину, в которой признал бабку. Амадео робко приблизился к трактирщику. В зале воцарилась тишина – даже постояльцы таверны узнали его. Трактирщик тоже понял, что это за мальчик.

– Мне жаль, что из-за меня умерла моя мать. – Голос Амадео срывался.

Ребенок опустился на колени. За эти годы он научился у отца только одному – нужно каяться в своих грехах.

Душу трактирщика разрывали противоречивые чувства. Его тронули слова ребенка. Да и его жену тоже – женщина, ахнув, зажала рот ладонью.

Но затем ненависть победила.

– Она была моей дочерью пятнадцать лет, а твоей матерью – всего пару мгновений, и эти мгновения ты потратил на то, чтобы убить ее. Не смей называть ее в моем присутствии своей матерью!

Те слова больно ранили ребенка. От унижения он склонил голову, но нашел в себе силы произнести:

– Мне жаль, что из-за меня умерла твоя дочь.

Его бабка разрыдалась. Если бы муж не удержал ее, она бросилась бы к внуку и заключила его в объятия. У ребенка были точно такие же голубые глаза, как и у ее доченьки. Но трактирщик озлобился еще больше.

– Убирайся отсюда, греховное создание! – рявкнул он, указывая на мальчика пальцем.

И по какой-то необъяснимой причине – тот трактирщик вовсе не был фанатиком и особо не раздумывал над вопросами веры – ему в голову не пришло ничего лучше, чем сказать:

– В этом мире хуже тебя только евреи. – Он не нашел других слов, чтобы выразить ненависть к своему внуку.

Когда Амадео вернулся в монастырь, его наказали за побег. Но с тех пор он начал выяснять, кто же такие евреи. Оказалось, что это они убили Господа Иисуса Христа, распяли его на кресте. Грех, свершенный на Голгофе, пятном лег на весь народ.

И тогда в детском сознании Амадео сложилась четкая картина: вполне логично, что евреи хуже него. В конце концов, они убили Сына Божьего, а он всего лишь простую девушку. Впервые в жизни Амадео испытал облегчение. Он был не самым ужасным человеком на свете.

И впервые в жизни он обрел того, кого можно презирать, – точно так же, как остальные презирали его.

Евреи стали его освобождением. Евреи стали всем смыслом его жизни. Амадео изливал на них свою ненависть, и от этого ему становилось легче. Впервые в жизни он выступал на стороне Добра.

Амадео удалось убедить себя, что его ненависть к евреям – акт любви к Господу. И он предавался этой любви через ненависть.

Со временем Амадео позабыл и своего деда, и произнесенные им слова. Прошли годы, он сам стал доминиканцем и уже не помнил, как возникла его ненависть к евреям. Он воспринимал ее как данность. И Амадео сумел найти нужные слова, чтобы разжечь такую же ненависть в сердце Цольфо. Он прекрасно разбирался в людях и сразу отличал слабых и добрых. Именно поэтому он снимал комнату у Анны дель Меркато.

Теперь же Амадео понимал, что можно сделать Цольфо символом своей борьбы.

– Мы расскажем о том, что случилось, и тогда все поймут, какими тайными тропами пробирается в наш мир Сатана, а проводят его по этим тропам верные слуги зла – евреи, – повторял он, направляясь к каналу Сальсо. – Правда, нужно будет… немного подправить твою историю. Например, не нужно упоминать, что вы ограбили купца. Так грех всего еврейского народа становится нагляднее, понимаешь?

Цольфо кивнул, он был готов к любому лжесвидетельству, лишь бы отомстить евреям за смерть Господа нашего Иисуса Христа, а главное – за смерть Эрколя.

– Нам нужно пробраться в Венецию, – продолжил брат Амадео. – Венеция – город евреев. Там они проводят свои колдовские ритуалы, там процветает их проклятая торговля. И там наш очищающий поход нужен как нигде.

На пристани монах приблизился к большой рыбацкой лодке, перевозившей рыбу на рынок Риальто.

– Добрый человек, – обратился к рыбаку брат Амадео. – Не доставите ли вы нас в Венецию?

Мужчина растерянно уставился на него, покосившись на большую плетеную корзину в лодке. Верх корзины закрывала зловонная окровавленная тряпка, измазанная рыбьими внутренностями.

– Мы можем заплатить, – добавил Цольфо, угадавший мысли рыбака.

– Сколько? – осведомился мужчина, не сводя глаз с монаха.

– А сколько ты хочешь? – не унимался Цольфо. Судя по всему, он умел улаживать подобные дела намного лучше, чем Амадео.

И тут Цольфо показалось, будто в корзине что-то шевельнулось. Будто бы между двумя ивовыми лозами мелькнули чьи-то тонкие пальчики. Цольфо шагнул вперед, встав на скользкую ступеньку пристани, и присмотрелся внимательнее.

Рыбак явно забеспокоился.

– Сколько? – повторил Цольфо.

Мужчина уже готов был ответить, но в этот момент вдалеке показалось двое стражников.

– Уходите, пожалуйста! – громко воскликнул он.

Цольфо оглянулся на стражников. До тех оставалось шагов двадцать.

– Ну же, сколько? – прошептал мальчик, глядя на корзину. Теперь он был уверен, что там вовсе не рыба. – Если не ответишь, я скажу страже, что ты перевозишь в этой корзине беглого преступника.

Рыбак побледнел.

– Уходите, прошу вас.

– Сколько? – повторил Цольфо, наклоняясь к корзине.

Ему достаточно было протянуть руку, чтобы перевернуть ее.

И тут мальчик услышал голос, доносившийся из-под грязной тряпки:

– Цольфо, не выдавай нас!

Цольфо узнал этот голос. Бенедетта.

Он в изумлении отпрянул, покосившись на брата Амадео и рыбака. Те ничего не слышали.

В корзине Бенедетта тряслась от страха. Меркурио сжал ее руку.

– Не шевелись, – шепнул он.

Они заплатили плуту, с которым Меркурио вчера познакомился на рыночной площади, и их отвели к этой лодке. Вот уже час они сидели в корзине, задыхаясь от тошнотворного запаха рыбы. В щель между лозами Меркурио и Бенедетта наблюдали за происходящим, понимая, что их в любой момент могут обнаружить.

Они увидели, как Цольфо отошел от лодки, пытаясь оттеснить монаха подальше.

– Мы найдем другой способ переправиться, – увещевал он брата Амадео.

– Нет, я хочу, чтобы в Венецию нас доставил именно этот рыбак! – не успокаивался Амадео.

– Он не может отвезти вас в Венецию, – миролюбиво заметил один из стражников, подходя поближе. – Это запрещено.

– Но мне нужно в Венецию! – высокомерно отрезал монах. – Этого хочет Господь!

– В Венецию можно попасть только тогда, когда этого захочет дож, – усмехнулся стражник.

– Так значит, ты помешаешь слуге матери нашей Церкви… – начал брат Амадео, вперив палец в небеса.

– Вражескому шпиону не составило бы труда раздобыть доминиканскую рясу, – перебил его стражник. Он больше не улыбался. – В военное время лагуна закрыта для чужаков.

– Так значит, ты хочешь помешать мне?! – Монах угрожающе ткнул в стражника пальцем. Он нисколько не сомневался в могуществе креста на своей шее. – Я взойду на борт этой лодки.

– Тогда мне придется задержать тебя, монах.

– Это мы еще посмотрим!

Из своего укрытия Меркурио и Бенедетта наблюдали за тем, как первый стражник подзывает второго.

– Держи мальца, – бросил он, грубо хватая доминиканца за рукав. – Во имя Светлейшей Республики я арестовываю тебя по подозрению в шпионаже. – Стражник потащил его в сторону гарнизона.

– Что будем делать? – испуганно прошептала Бенедетта.

– Не шевелись, – шикнул на нее Меркурио, выглядывая из корзины.

Лодка отчалила от пристани – рыбак воспользовался суматохой и приказал своим людям сняться с якоря.

– Но их же арестовали! – возмутилась Бенедетта, в ужасе глядя на Цольфо.

– Не дергайся! – прошипел Меркурио.

Гребцы оттолкнулись от пристани, сели на лавки и вложили весла в уключины.

Бенедетта подалась вперед, словно собираясь выбраться из корзины.

– Я должна помочь ему.

Меркурио молчал. Лодка уже была достаточно далеко от берега, и девушку все равно бы не услышали, поэтому не имело больше смысла вновь и вновь повторять, чтобы она не дергалась. Вскоре они увидели, как стража отпустила Цольфо и брата Амадео. Пристыженно опустив головы, они пошли прочь. Наверное, к Анне дель Меркато, подумалось Меркурио.

Остановившись на углу улицы, Цольфо оглянулся и в последний раз взглянул на лодку. Бенедетте он показался печальным.

– Терпеть не могу этого монаха.

– Этот доминиканец – сущий дьявол, – согласился с ней Меркурио.

Глава 19

– Поднять весла!

Меркурио и Бенедетта все еще сидели в корзине из-под рыбы.

– Мне неприятности не нужны, – сказал рыбак.

– Но сольдо ты взял, – грубо возразил ему человек, в котором Меркурио узнал Царлино, того молодого мошенника, который и устроил их путешествие.

– Вот ублюдок, – тихо пробормотал Меркурио.

– Кто это? – забеспокоилась Бенедетта.

Меркурио не ответил. Достав кошель, он осторожно вытащил все серебряные монеты (еще в таверне он разменял золотой, чтобы потом не светить золотом и не вызывать лишних подозрений), а потом спрятал кошель между досок лодки. Затем он оторвал полоску ткани от своего камзола, обмотал тряпицей серебряные монеты и завязал в узелок. Протянув сверток Бенедетте, Меркурио жестом приказал ей спрятать монеты в вырез.

– Прости меня, – прошептал он.

– За что? – удивилась девушка.

Послышался глухой удар. Кто-то пристыковался к лодке.

– Мне неприятности не нужны, – чуть не плача, повторил рыбак.

– Тогда тебе стоит заткнуться, – рявкнул Царлино. – Куда ты их спрятал?

Уже через мгновение он пнул корзину, в которой прятались Меркурио и Бенедетта.

– Добрый день, дружище, – ухмыльнулся Царлино, сжимая в руке нож. – Не похожи вы на рыбок, детишки.

Трое его подельников на второй лодке, поменьше и победнее, чем суденышко рыбака, оглушительно расхохотались.

Они были уродливы, эти подельники. Отмечены печатью бедности. Совсем еще юнцы, но уже беззубы. Забросив крюк на борт рыбацкой лодки, они не давали двум суднам разойтись.

Рыбак и его двое гребцов смущенно отводили глаза.

– Чего тебе? – Меркурио чувствовал, как закипает в нем гнев, как в висках стучит ярость.

– Боюсь, мне нужно больше золота, – хмыкнул Царлино.

– Тогда пойди и заработай его, – отрезал Меркурио, оглядываясь.

Лодка стояла в канале на краю лагуны. Вокруг не было ни души. Рыбак выбрал это место, чтобы Меркурио и Бенедетта не наткнулись на стражу. Возможно, он оказался достаточно глуп, чтобы рассказать об этом Царлино. Или они сговорились.

Вокруг все поросло высоким камышом. Сюда точно никто не забредал, а если кто-то что-то и услышит, то предпочтет сделать вид, будто ничего не происходит.

– Никогда не любил глупые шутки, – заявил Царлино.

– Ты просто слишком глуп, чтобы понять их, – возразил Меркурио.

Царлино махнул рукой двум своим приятелям, и те поднялись на борт лодки. Третий все еще удерживал крюк.

– У тебя есть выбор, друг мой, – продолжил мошенник. – Либо ты добровольно отдаешь нам деньги, либо мы сами заберем. Отдашь деньги – продолжишь свой путь в Венецию. Нет – окажешься на дне канала с перерезанным горлом. Выбор за тобой.

– Хотелось бы мне верить тебе, – мрачно улыбнулся Меркурио. – С чего бы мне не доверять столь благородному человеку, как ты?

– Хочешь дурака повалять, да, дружище?

– Это у меня в крови. – Меркурио пожал плечами, обводя взглядом лодку.

Словно обнаружив то, что искал, юноша метнулся вперед – этому приему он научился за время жизни со Скаваморто и потом, в римских катакомбах. Схватив сеть, он набросил ее на остолбеневших от такого нахальства грабителей. Затем Меркурио схватил весло и изо всех сил ударил. К такому они не были готовы. Один из грабителей неудачно повернулся и ударил Царлино по голове. Тот со стоном повалился на дно лодки.

Тем временем Бенедетта, не мешкая, схватила дубинку, которой рыбаки добивали свою добычу, и бросилась к третьему грабителю – тот в этот момент тщетно пытался освободиться от сетки.

Но девушка промахнулась, потому что лодку шатнуло. Оступившись, Бенедетта очутилась прямиком в руках Царлино, успевшего взрезать ножом сеть.

Крепко схватив Бенедетту, грабитель приставил лезвие ножа ей к горлу.

– Хватит, поиграли уже, дружище, – насмешливо ухмыльнулся он. – Если не хочешь, чтобы кровь этой красотки залила тебе куртку, не дергайся.

Меркурио трясло от злости. Он стоял с занесенным над головой веслом, готовый ударить.

Зарычав, точно разъяренный зверь, юноша отбросил весло.

– У нас больше нет денег, – выдохнул он. – Мы не богаче тебя.

– В этой крестьянской куртке ты и правда похож на нищего, – хохотнул Царлино, окончательно высвобождаясь из сетки.

Бенедетта жалобно смотрела на Меркурио.

– Но ты не настолько беден.

– Ну так обыщи меня. – Меркурио распахнул куртку. – У меня больше нет денег.

Царлино смерил его задумчивым взглядом и просиял.

– А знаешь что? Я тебе верю. У тебя больше нет денег.

Затем он сунул руку Бенедетте в вырез и принялся лапать ее за грудь.

– А вот у тебя тут два оч-чень аппетитненьких яблочка…

– Не тронь ее! – взвился Меркурио.

– Она не против, если я немного ее приласкаю, верно, милая? Или ты не хочешь ею делиться, а? – Царлино планомерно прощупывал платье Бенедетты, пока удовлетворенно не фыркнул. – Ага! А что это тут у нас?

Достав узелок, Царлино бросил его своим подельникам, не отводя лезвие ножа от горла Бенедетты.

– Семнадцать серебряных! – радостно воскликнул его приятель, развязав сверток.

– Ну вот видишь! – рассмеялся Царлино. – Для нищего это целое состояние. Может, есть еще?

Он развернул к себе Бенедетту и притянул ее поближе, заламывая ей руку за спиной.

Нож он приставил к ее животу. Затем рука Царлино скользнула девушке под юбку.

– Ах ты ублюдок! – завопил Меркурио. – Это все, что у нас было.

Бенедетта попыталась высвободиться, но Царлино слишком крепко сжимал ее руку. Девушка всхлипнула от злости и боли.

– Ну, кое-что интересное мы там все-таки обнаружим, правда, красотка?

Царлино достал руку из-под юбки Бенедетты, облизнул средний палец и принялся орудовать им под платьем. Его прерывистое дыхание касалось шеи Бенедетты. Резким движением он ввел палец в тело девушки.

– Ага, вот и оно. Тебе нравится, прелесть моя?

– Оставь ее, мерзавец! – орал Меркурио.

И тогда Бенедетта изо всех сил укусила Царлино за ухо. Парень завопил от боли и ослабил хватку.

Оттолкнув его, девушка отпрянула. Тем временем Меркурио вновь схватил весло и угрожающе замахнулся.

– А теперь убирайтесь отсюда! Вы получили, что хотели.

– Пока эта дрянь меня не укусила, мы так и собирались поступить, – прошипел Царлино. Его лицо исказила гримаса боли.

Бенедетта откусила ему верх уха, и теперь парень был похож на уличного кота, пострадавшего в драке.

– Да, мы и собирались уйти, прелесть моя. Но теперь мы расстанемся только после того, как ты насладишься не только моим пальцем. – Царлино повернулся к своим подельникам. – А вы что думаете?

Троица ухмыльнулась. Парень, державший крюк, опустил ладонь себе на промежность и принялся демонстративно поглаживать свой член.

– Помогите нам, – обратился к рыбакам Меркурио.

Все это время и владелец лодки, и его гребцы стояли потупившись, не глядя даже друг на друга.

Меркурио смерил их презрительным взглядом.

– Вы ничуть не лучше этой мрази, – сплюнул он. – Только вы ко всему еще и трусы.

– Итак, – продолжил Царлино. – Ты отдашь нам девчонку добровольно или нам еще перерезать тебе глотку?

– Перерезать глотку? Меня устраивает, – решительно заявил Меркурио.

– Жаль. Я думал, тебе понравится наблюдать за нашими играми.

– За какими играми? – вдруг раздался позади чей-то голос.

Словно из ниоткуда в зарослях камыша возникла длинная черная лодка. На ней стоял молодой мужчина лет двадцати, высокий, стройный, элегантный, одетый во все черное. Особенно бросались в глаза его длинные прямые волосы, явно тщательнейшим образом уложенные и собранные красной лентой. Но дело было не в прическе как таковой – волосы были неестественно светлыми, не седыми даже, а ослепительно-белыми.

Меркурио обратил внимание на его высокие узкие сапоги, доходившие мужчине до колен и украшенные большими серебряными пряжками. Юноша улыбался, но от его улыбки веяло холодом. Меркурио он напомнил волка, угрожающе оскалившего зубы. У него мурашки побежали по коже.

– Ну, мразь, ты мне ответишь? – Беловолосый юноша словно бы невзначай опустил ладонь на рукоять кинжала в броских яблочно-зеленых ножнах.

Мужчина стоял у руля. Похоже, ему ничуть не сложно было сохранять равновесие в шаткой лодочке. Кроме него в лодке находилось еще четверо мужчин. Они не внушали Меркурио доверия, но казались не такими грубыми, как приятели Царлино. И явно более откормленными.

Царлино и его парни покрылись испариной.

– Здравствуй, Скарабелло. – Голос Царлино срывался. – Что привело тебя сюда?

Черная лодочка скользнула вперед, ткнувшись острым носом между двумя другими. Скарабелло уперся ногой в лодку рыбаков.

– Вообще-то, это я должен спросить тебя об этом. Что ты делаешь на моих землях, мразь?

– Ну… Скарабелло… Видишь ли… Эти двое задолжали мне, и я… Ну, я хотел вернуть должок… И мы… Ну… Мы решили немного поразвлечься с девчонкой. Она красотка, верно? – пробормотал Царлино, не переводя дыхания.

Скарабелло молча смотрел на него. Затем он протянул руку. На его пальцах красовались вычурные кольца.

Царлино смущенно улыбнулся, пожал плечами, провел ладонью по шее и наконец подал своему приятелю знак.

Тот вложил в ладонь Скарабелло мешочек с деньгами.

– Сколько? – не глядя осведомился альбинос.

– Семнадцать, – ответил Царлино. – Семнадцать серебряных.

– Что же может предложить такая мразь, как ты, чтобы тебе нужно было платить семнадцать серебряных?

– Я помог двум этим чужакам пробраться в Венецию.

Равнодушный взгляд Скарабелло скользнул по Меркурио.

– Даже если бы им было позволено въехать в город на лучшей галере города, да еще и сидя рядом с дожем, поездка бы столько не стоила.

– Вообще-то мы договорились на один сольдо, – сказал Меркурио. – И мы этот сольдо уже заплатили.

– Но тебя это не устроило, верно, мразь? – Скарабелло говорил совершенно спокойно, но от его слов всех бросало в дрожь.

– Нет, Скарабелло… ну… понимаешь…

– Мне наплевать на этих двоих, – перебил его беловолосый. – Но ты вторгся на мои земли. И думаешь, что можешь творить тут, что тебе вздумается. Меня это возмущает. Ты ведь понимаешь это, верно?

– Послушай, мне очень жаль, но…

– Ты понимаешь? Да или нет?

– Да… – Царлино опустил глаза.

– Да, – повторил Скарабелло.

Меркурио молча наблюдал за происходящим, восхищаясь Скарабелло. Какой властный человек! Какой хладнокровный! Как он управлял ситуацией, при этом оставаясь совершенно спокойным. Ни следа гнева или ярости.

– Что же мне с тобой делать, как думаешь? – осведомился Скарабелло.

– Прошу тебя…

– Ладно, я понял. Ты так глуп, что и понятия не имеешь, как же объяснить тебе, что нельзя просто взять и вторгнуться в мои владения, – кивнул Скарабелло. – Значит, придется придумывать самому, как и всегда. Никто мне не поможет, – нарочито вздохнул он.

– Засунь ему весло в задницу, – предложила Бенедетта. – Или давай я лучше сама это сделаю.

– Тебя никто не спрашивал, шлюшка, – осадил ее Скарабелло.

– Пожалуйста, прости ее, – поспешно произнес Меркурио.

Беловолосый вновь повернулся к Царлино.

– Возвращайся в свою развалюху, – приказал он.

Пока Царлино и его подельники перебирались в свою лодку, Скарабелло повернулся, и один из его матросов, прочитав мысли хозяина, протянул ему топор.

Изящным движением танцора Скарабелло перепрыгнул на борт лодки Царлино, занес топор над головой и с размаху опустил лезвие на дно лодки.

– Прошу, не надо, – взмолился Царлино.

Скарабелло ударил еще два раза, метя рядом с первой пробоиной. В лодку хлынула вода.

С таким же изяществом он вернулся в свое судно.

– Тебе повезло, мразь. Только подумай, что ты мог бы потерять. Пальцы. Руку. Язык. Глаза… Можешь подумать об этом, пока будешь плыть к берегу. – С этими словами он оттолкнул лодку к центру канала и повернулся к рыбаку. – Так, теперь ты. Сколько он заплатил тебе за то, с чем ты вообще-то должен был прийти ко мне?

– Полсольдо, господин.

– Тогда меня устроит два сольдо.

Рыбак медлил.

– Сейчас же! – прикрикнул на него Скарабелло.

Рыбак порылся в одежде и достал монеты.

– Хорошо. Можете продолжить путь. – Беловолосый повернулся к Бенедетте и Меркурио. – Насколько я понимаю, вы прятались в этой корзине. От вас несет гнилой треской. Забирайтесь внутрь. Но вначале можете поблагодарить меня за спасение.

– А что насчет наших денег? – спросил Меркурио.

Бенедетта пихнула его в бок.

– А ты у нас парень не промах, верно? – рассмеялся Скарабелло.

– Ну и ладно, оставь их себе! – холодно процедил Меркурио.

– Ты мне разрешаешь, мальчик? – Беловолосый не знал, смеяться ему или наказать наглеца.

– Оставь себе монеты, пусть они станут нашей платой за то, что ты нас примешь.

– Приму? – удивился Скарабелло.

– Да. Возьми нас в дело. Я хороший мошенник, а она прекрасно стоит на стреме.

Скарабелло откровенно наслаждался разговором.

– Откуда вы, ты и твоя подружка?

– Из Рима. Она мне не подружка, а сестра.

Скарабелло посмотрел на Бенедетту.

– Странно. Я было подумал, что вы одного возраста.

– Я младше его на два года, – объяснила Бенедетта. – Мой брат всегда заботился обо мне. И он научил меня всему, что знает об уличной жизни.

Меркурио подумал, что Бенедетта и правда отличная плутовка и прекрасная попутчица.

– Почему же вы уехали из Рима?

– Это было необходимо для сохранения здоровья.

Скарабелло рассмеялся.

– Ты украл у Папы тиару?

– Может быть.

Ухмыльнувшись, беловолосый одобрительно смерил его взглядом.

– Отвези его к Риальто и объясни, как найти таверну «Красный фонарь», – сказал он рыбаку. – Там снимешь комнату. Условия не из лучших, но за два серебряных сольдо ничего лучше ты себе не позволишь.

– У меня нет двух сольдо.

Улыбаясь, Скарабелло бросил Меркурио монеты.

– Может быть, я как-нибудь загляну к тебе. – Беловолосый оттолкнулся, и его лодка скрылась в камышах.

– Чтоб ты утонул, подонок! – крикнула Царлино Бенедетта.

Его лодка уже утонула, и незадачливые грабители отчаянно пытались доплыть до берега.

– Я не знал… – пробормотал рыбак.

Взгляд Меркурио заставил его замолчать.

– Чтоб ты сдох, трус.

Меркурио жестом приказал Бенедетте присесть. Рыбак накрыл их корзиной.

– Мне очень жаль. Прости, – прошептал Меркурио, когда лодка продолжила путь.

– Ты знал, что случится что-то подобное, верно? – мрачно спросила Бенедетта.

Меркурио достал кошель с золотыми монетами. Они тихо звякнули.

– Это была единственная возможность спасти деньги.

– А почему ты спрятал их на мне, а не на себе?

– Потому что они бы тебя все равно облапали. А не найди они денег, все обернулось бы намного хуже.

– Ну ты и ублюдок, – прорычала Бенедетта.

Меркурио помолчал.

– Он сделал тебе очень больно… там?

– Ну ты и ублюдок, – буркнула Бенедетта, но на этот раз в ее голосе не было злости. – Братишка…

Глава 20

– У тебя найдется комната для меня и моей сестры? – спросил Меркурио, входя в таверну «Красный фонарь», жалкую забегаловку на Руга-Веччия-ди-Сан-Джованни, прямо у рыбного рынка за Риальто.

Трактирщик, низкий болезненный старик лет шестидесяти, сидел на сломанном табурете. Он совсем уже облысел, зубов во рту почти не осталось. Внешность у трактирщика была пренеприятнейшей, к тому же он постоянно чесал промежность.

«Да его же вши заживо сожрут», – подумал Меркурио.

Старик не ответил. Он сплюнул слюну с кровью в ведро рядом со стулом.

– От вас несет, как от гнилой селедки, – заметил он наконец.

– Боишься, что мы провоняем твой королевский дворец? – ухмыльнулся Меркурио. – Так что, у тебя найдется для нас комната или нет?

– А деньжата у тебя найдутся?

– Нет, зачем? – нагло усмехаясь, заявил Меркурио. – Неужто нужно доплачивать за то, чтобы жить тут?

Бенедетта рассмеялась.

– Сольдо в неделю, весельчак. – Старик опять сплюнул в ведро.

– Я тебе отманиваю клопов, а ты за это еще и денег хочешь?

– Есть люди, которые спят под мостом. Некоторым из них даже удается выжить. Можете попытать счастья там.

– Я дам тебе сольдо в месяц.

Трактирщик сплюнул и закрыл глаза.

– Пойдем, найдем что-то получше, чем этот жалкий клоповник, – сказал Бенедетте Меркурио. – Скарабелло нас все равно отыщет.

Старик тут же распахнул глаза.

– Кто? – переспросил он.

– Разве ты не собирался вздремнуть? Какое тебе дело?

– Скарабелло? Мог бы сразу сказать об этом, мальчик. Ну ладно, один сольдо в неделю, и то только потому, что вы друзья Скарабелло.

Меркурио сунул руки в карманы, молча глядя на трактирщика.

Старик беспокойно поерзал на стуле, почесывая промежность.

– Ладно, один сольдо за три недели. Но скажи Скарабелло, какую цену я вам предложил.

– Конечно, расскажу. Он заверил меня, что в этой развалюхе комната стоит один сольдо в месяц.

Бенедетта спряталась у него за спиной – она больше не могла сдерживать смех.

Старик задумался.

– Ну ладно, черт тебя дери! Ну ты и пройдоха, мальчик.

– Спасибо за комплимент, – поклонился Меркурио. Сделав шаг вперед, он сплюнул в ведро. – Такая услуга включена в цену, верно?

Ворча, старик отвел их в комнату, крошечную каморку без окон, где едва хватало места для лежанки. В углу стоял ночной горшок, которым пользовался, должно быть, еще Мафусаил.

– Да здесь же дышать нечем, – простонал Меркурио. – Пойду-ка я прогуляюсь.

– Я с тобой, – поспешила Бенедетта.

Меркурио еще никогда не видел столь странный город.

– Тут слишком много воды, – поежившись, сказал он.

Но постепенно и его душу объяли чары этого удивительнейшего места. Переулки, полные людей, суматоха улиц, магазинчиков, рынков.

Первым делом Меркурио направился к мосту Риальто. Это величественное сооружение состояло из двух разводных частей, сделанных из древесины лиственницы. Мост разводили, чтобы пропустить большие галеры. Управляющий отдавал приказ рабочим, и те задействовали канаты и рычаги, приводя в движение сложный механизм блоков и колес. Все это походило на какое-то волшебство.

Перед тем как разводили мост, торговцы, устроившиеся на нем, закрепляли свои товары веревкой, но сегодня пара озорников сыграли с ними злую шутку и ослабили узлы, так что мотки драгоценной ткани покатились вниз с моста. Меркурио и Бенедетта хохотали вместе с детьми, словно отмочили эту шутку с закадычными друзьями, в то время как торговцы, ругаясь на чем свет стоит, собирали мотки.

Но больше всего Меркурио поразило количество лодок и разнообразнейших суденышек, плававших по каналу. Он еще никогда не видел такого скопления судов. Воздух полнился криками, руганью, ударами дерева о дерево. В Венеции было больше лодок, чем телег на улицах Рима.

Сразу за мостом, на берегу канала, где раскинулся рыбный рынок, шло строительство. Возле церкви Сан-Джакомо, неподалеку от Старых торговых рядов, суетились рабочие. Лекарь, вырывавший зубы прямо на улице, рассказал Меркурио, что в прошлом году страшный пожар разрушил весь этот район, и поэтому теперь все приходится восстанавливать.

Юноша некоторое время наблюдал за каменотесами и плотниками, работавшими без передышки, и задумался о том, сколько же стоило привезти в Венецию все эти камни и кирпичи.

Рабочие с тележками на массивных деревянных колесах сновали туда-сюда и что-то пели на своем странном наречии. Меркурио показалось, что тут каждый что-то продает, столько в Венеции было лавок и ларьков. Повсюду орудовали менялы. Магазинчики побогаче отличались карнизами из светлого песчаника и яркими занавесками. В одном из переулков Меркурио обнаружил контору, которую все здесь называли Джиро, – это был банк, позволявший купцам больше не возить с собой деньги. Банкир записывал все расчеты в регистрационную книгу и официально принимал на себя ответственность за это. Теперь купцам не нужно было бояться, что по дороге их ограбят. Прямо за углом раскинулась улица нотариусов, Калле-делла-Сикурта, где в двухэтажном доме с арочными окнами и яркими витражами, напомнившими Меркурио произведение кондитерского искусства, можно было застраховать любой груз – пряности, ткани, другие товары, и не важно, пересылал ли купец этот груз из Венеции или же ожидал его прибытия в город.

Толпились люди на улицах и в переулках – тут они назывались «калле» и соединялись между собой диковинными арками, соттопортего, проходившими под домами. Целое войско торговцев с небогатым выбором товаров, сонмы проституток и нищих. Такого Меркурио не видел даже в Риме во время поста. И, конечно же, его наметанный глаз тут же вычислил в толпе мошенников и мелких воришек. Их методы повсюду были одинаковы. Вон вор со сделанной из ткани рукой, которая у всех на виду, настоящая же срезает кошель с пояса. Вот якобы слепые натыкаются на прохожих и рассыпаются в извинениях, при этом ощупывая своих жертв. Вот воры попроще – хватают товары и пускаются наутек, веря в то, что обгонят любых преследователей.

– Да, тут есть с кем потягаться, – шепнул Меркурио Бенедетте.

Риальто был сердцем торговли этого города, и сердце это билось мерно и ровно, приманивая мошенников. Да, подумалось Меркурио, этот район станет его охотничьими угодьями. Тут ему есть где разгуляться.

– Мне нужно новое платье, – ближе к вечеру сказала Бенедетта. – Это слишком воняет. Я видела тут магазин с чудесными нарядами.

– У тебя уже есть план?

– Какой план?

– Как нам раздобыть эти наряды.

– Ну… мы их купим, – несколько опешила девушка. – У нас ведь достаточно денег.

Меркурио покачал головой.

– Ну отлично. Очень умно с нашей стороны, не так ли?

За этот день он не раз видел, как люди вздрагивали, заслышав имя Скарабелло. Все его знали. И все боялись.

– А что, если за нами следит один из людей Скарабелло? Или кто-то случайно заметит, как мы что-то покупаем, не сказав Скарабелло, что у нас есть деньги? Этот тип явно не придет в наилучшее расположение духа, узнав, что мы обвели его вокруг пальца.

– Что же нам теперь делать?

– Будем жить так, словно никаких денег у нас и нет. Все просто, – объявил Меркурио. – А что бы мы делали, не будь у нас денег?

– О нет! – воскликнула Бенедетта.

– О да.

– Нет-нет-нет! И еще раз нет.

– Да-да-да, сестренка.

– У нас полно золота, но мы все равно будем рисковать, воруя эти платья?

– Нам нужно отложить эти деньги. Они пригодятся нам для достижения великой цели.

– Так. Вся эта болтовня о великой цели постепенно начинает действовать мне на нервы! – прорычала Бенедетта. – Нет у нас никакой цели!

– Но будет. Надеюсь на это, по крайней мере. И кроме того, когда-нибудь деньги всегда кончаются. А ты должна признать, что воровать мы с тобой умеем лучше всего.

– О нет… – На этот раз в голосе Бенедетты уже не было такой уверенности.

– О да.

– Ладно, тогда сегодня я еще похожу в этих провонявшихся рыбой обносках, – мрачно кивнула Бенедетта, осматривая свое платье. – Пойдем поедим чего-нибудь, а потом ляжем спать. Я устала, как собака, ноги распухли, да еще и обувь всю испачкала.

– Мне так нравится, когда ты такая развеселая, – ухмыльнулся Меркурио.

– Ох, иди к чертовой матери.

Они вместе зашли в трактир и поужинали там очень вкусной рыбой. Подкрепившись, друзья отправились назад в ночлежку.

По дороге Меркурио разглядывал людей. Как же ему найти Джудитту в этой толпе?

– Ты кого-то ищешь? – спросила Бенедетта, когда они дошли до таверны.

– Что? Кто? Я? – Меркурио вошел в «Красный фонарь».

Старик все еще сидел на табурете. Злобно посмотрев на постояльцев, он сплюнул в ведро.

– Знаешь, мне кажется, это и не табурет вовсе, – шепнул Бенедетте Меркурио. – Это корни, которые пустила его задница.

Девушка рассмеялась.

– Ладно, не увиливай. Кого ты ищешь?

– Никого.

Меркурио принес в комнату свечу, зажег ее и осмотрелся. Осторожно отодвинув деревянную планку в стене, он вырыл в земляном перекрытии углубление – для этого он утащил в таверне ложку. В углубление парень спрятал кошель с золотыми монетами, а потом поставил планку на место.

– Такие заначки всегда ищут в полу, – объяснил он Бенедетте.

Они смущенно посмотрели друг на друга.

– Ладно, пора ложиться спать. Чего ты ждешь?

– Ты с какой стороны лежанки хочешь спать?

– Не важно, главное, чтобы ты не наваливался. – Девушка растянулась слева, укутавшись в одеяло. Оно здесь было одно. – Укроешься своей курткой на кроличьем меху.

Меркурио устроился с правой стороны лежанки.

– Погасить свечу?

– Давай.

– Уверена?

– Гаси уже!

Меркурио задул свечу, и в комнате тут же воцарилась темнота.

Какое-то время они лежали в тишине.

– Ты спишь? – прошептал Меркурио.

– Нет. Чего тебе? – ворчливо осведомилась Бенедетта.

– Я хотел сказать тебе, что тогда, когда разбойники увели у нас лошадей и все такое…

– Что?

– Ну… Ты вела себя очень мужественно.

– Ладно, сказал. Теперь можно спать?

– Да, конечно. Спокойной ночи.

Бенедетта не ответила.

– Можно у тебя кое-что еще спросить? – помолчав немного, продолжил Меркурио.

– Ну, чего тебе?

– Ты иногда думаешь об Эрколе и том человеке, которого я убил?

Бенедетта промолчала.

– Как звали того пьяницу, который спас тебе жизнь в катакомбах, а сам утонул? – мягко спросила она.

– Понятия не имею.

– И ты иногда думаешь… об этом господине Понятия-Не-Имею?

– Постоянно, – тихо ответил Меркурио. – И об этом купце.

– А я думаю об Эрколе. И о нашем дурачке Цольфо. – Теперь в голосе Бенедетты слышалось тепло. – А ты о чем?

Меркурио ответил не сразу.

– Я думаю, что боюсь.

– Ах…

– И когда я думаю об этом, мне становится так холодно…

Некоторое время они лежали молча.

– Меркурио…

– Что?

– Если хочешь, можешь лечь ко мне под одеяло. – Бенедетта пододвинулась к нему поближе.

Меркурио смутился, не зная, что ему делать, но потом все-таки придвинулся.

– Но не пытайся меня поцеловать, – предупредила его Бенедетта.

– Нет.

Фыркнув, девушка взяла Меркурио за руку и опустила его ладонь себе на бедро.

– Если не придвинешься совсем близко, то мы не согреемся. Только не вздумай меня лапать…

– Нет.

– И дружок у тебя между ног… Скажи ему, чтоб вел себя прилично.

– Да. – Меркурио покраснел.

Они помолчали еще немного.

– Тебе противно из-за того, что я спала со священником и другими уродами? – спросила Бенедетта.

– Жизнь бывает отвратительна. – В голосе Меркурио слышалось смущение. И горечь.

– Почему ты всегда такой злой?

– Я не злой.

– Ну конечно злой.

Меркурио подумал немного.

– Я не хочу говорить об этом.

– Тебе неприятно, что я уже не девица?

– Кому какая разница, девственница ты или нет?

– Мужчины только тогда выказывают уважение женщине, если она девственница, ты не знал?

– Ну… знал, конечно…

Бенедетта тихо рассмеялась.

– Ты еще не трахался, верно?

– Нет, было дело. Даже пару раз, если уж тебе так интересно.

– Правда? – насмешливо переспросила Бенедетта. – И как тебе?

– Ну… Скажем так, я хотел сказать… что наши руки… ее руки, мои руки… играли свою роль во всем этом, понимаешь? – пробормотал Меркурио.

– Что ты такое несешь?

– Ну… Как оно было… Ничего такого особенного. Ну, я хочу сказать, бывают штуки и получше…

– Лжец, – засмеялась Бенедетта. – Признайся, ты еще никогда этим не занимался.

– Я устал. Давай уже спать.

Бенедетта улыбнулась.

– Да, давай. – Она взяла Меркурио за руку, и от ее прикосновения он вздрогнул. – Расслабься, я просто хочу согреться.

Юноша не ответил. Он просто лежал там с открытыми глазами.

Бенедетта была права. Он никогда еще не спал с женщиной.

И ничего не знал о любви. Постепенно дыхание Бенедетты сделалось ровным и мерным, и тогда Меркурио поддался усталости и закрыл глаза. Ему сразу же вспомнилась Джудитта. Меркурио вспомнил, как они стояли в повозке, въезжая в Местре. Как держались за руки. И тогда в его теле разлилось странное тепло. Наверное, это и была любовь. Как у Анны дель Меркато и ее мужа. И раз уж это непривычное ощущение в теле – любовь, то… ну что ж, не такое уж это плохое чувство. Все мысли Меркурио были сейчас только о Джудитте. Возможно, она могла стать его целью. Его смыслом жизни. Он представил себе, что стоит рядом с ней. Замечтавшись, Меркурио сжал руку Бенедетты. Девушка ответила на его прикосновение, приласкавшись. Меркурио почувствовал, как щеки ему заливает краска.

– Прости…

– За что? – прошептала Бенедетта.

– Я думал, ты спишь.

– Нет, не сплю, – мягко сказала она. – Так за что мне простить тебя?

Меркурио отнял руку и поспешно перевернулся на другой бок.

– Ни за что, забудь, – отрезал он. – Думаю, я уже согрелся.

Глава 21

Оставив позади Рим, Шимон Барух направился вперед по Фламиниевой дороге. Набрав запасов, он забрел в леса за Риети и прятался там неделю. После Шимон вновь вернулся на Фламиниеву дорогу и пошел на север, еще не зная, ведет ли его путь в Милан или Венецию. Всю неделю, проведенную в лесу, он размышлял о словах Скаваморто. Вначале Барух был уверен в том, что могильщик солгал ему. Но Скаваморто точно был малый не промах. И он хорошо относился к Меркурио. Поэтому вполне возможно, что Скаваморто сказал правду, предполагая, что Шимон примет ее за ложь. В конце концов Барух пришел в выводу, что так и есть.

Фламиниева дорога вела через Аппенины к побережью Адриатического моря и за портом Римини, где раньше так хорошо жилось евреям, переходила в Эмилиеву дорогу, ведущую прямиком в Венецию. И все это в пределах папской области. Шимон, постоянно теребивший свое свидетельство о крещении, был уверен в том, что даже если его и ищут, то никому в голову не придет мысль, будто преступник задержится тут.

К вечеру, уже подходя к Нарни, Шимон поравнялся с фургоном, в котором везли заключенных. Перед фургоном гордо ступало четыре бельгийских тяжеловозных лошади. Огромные крупы брабансонов лоснились. Фургон был черным, в нем виднелось два узких окошка, зарешеченных мощными железными прутьями. Дорога немного сузилась, и Шимон, придержав своего скакуна, медленно поехал за повозкой, надеясь, что вскоре тропа станет шире и он сможет обогнать невольных попутчиков. Двое конных, сопровождавших фургон, заметили его.

– Куда ты держишь путь? Кто таков? – справились они.

Шимон, сунув руку в седельную сумку, достал свидетельство о крещении и протянул им. Впервые ему пришлось воспользоваться этим документом.

– Алессандро Рубироза, – прочитал стражник. – Ты испанец?

Шимон покачал головой, тыча пальцем себе в шею, чтобы дать стражникам понять, что он не может говорить.

– Ты немой? – Стражник повысил голос, вероятно, думая, что тот еще и глухой.

Шимон кивнул.

– Так куда ты едешь? – спросил второй.

Барух не знал, что ему на это ответить. Он попытался жестами изобразить гондолу.

– Турецкие туфли? Или что это?

– Турецкий ятаган, – поправил его второй стражник, указывая на оружие у Шимона на поясе.

Сознавая свое бессилие, Барух покачал головой.

– Ладно, это не важно.

Шимон жестами попытался объяснить ему, что ищет ночлежку и место, где можно было бы поесть.

– В Нарни много таверн… – задумчиво протянул первый стражник.

– Да он же там заблудится. И уже почти стемнело, – покачал головой второй. – Если хочешь, можешь поехать с нами в таверну генерала. Там дешево и чисто. И еда вкусная.

Шимон помедлил. Внутренний голос подсказывал ему, что доверять страже не стоит. А затем он подумал, что это говорит в нем тот самый запуганный купец, которым он был когда-то. И от этой мысли Шимон пришел в такую ярость, что согласился на предложение.

Проехав несколько миль, они свернули с дороги и вскоре очутились на вытоптанной поляне перед трехэтажным красным зданием с закрытыми ставнями. Фургон с заключенными остановился в центре поляны.

Тем временем заморосил мелкий дождик, стало холодно.

Стражники открыли дверь фургона, чтобы выпустить заключенных. Шимон к тому моменту уже спрыгнул со своей повозки, и в нос ему ударила вонь человеческих выделений. Заглянув в фургон, он увидел пятерых мужчин, закованных по рукам и ногам в тяжелые кандалы. Арестанты сидели на двух лавках вдоль стенок фургона, один из заключенных, постанывая, прижимал руки к животу.

– Генерал! – позвал один из стражников.

И вдруг спящий, казалось, дом проснулся. Наверное, на таких гостях хозяин скромной придорожной таверны мог неплохо разжиться. К фургону подбежали два слуги с ведрами, доверху наполненными водой. Едва стражники успели вывести заключенных, как слуги окатили днище фургона водой, чтобы отмыть пол от экскрементов. Арестантов отвели в сарай с сеном, и Шимон успел заметить, что это помещение специально оборудовано для содержания заключенных – от одной стены к другой тянулась горизонтальная балка с кольцами для цепей. Мужчин приковали к этой балке, высвободив им руки настолько, чтобы можно было поесть. Две пожилые женщины принесли в сарай медный котелок и глиняные миски. Поставив все это на пол, они принялись разливать по мискам жидкий суп.

– А этот типчик, поди, не голодный, – сказал один из пленных, указывая на прижимавшего руки к животу заключенного.

Стражник громко расхохотался.

– Генерал! Я привез тебе гостя! – крикнул он, поворачиваясь к таверне.

На поляну вышел старый, но еще крепкий мужчина, коротковолосый и седой как лунь. За ним семенила девчушка, судя по возрасту – его внучка. Девчонка казалась хоть и вульгарной, но хорошенькой.

– Добрый вечер, генерал, – почтительно поприветствовали трактирщика стражники. Судя по всему, хозяин таверны был не так уж прост. – Этот бедный путник нем. Ему нужна еда и хорошая комната.

Старик посмотрел на Шимона.

– Пойдем, – кивнул он, поворачиваясь к таверне. – А вы пока приготовьте моим ребяткам что-нибудь поесть! – крикнул он служанкам, суетившимся вокруг заключенных.

Барух не мог отвести глаз от девчонки. Призывно покачивая бедрами, девушка шла за генералом, не замечая взгляда нового постояльца.

Таверна показалась Шимону чистенькой, хотя и скромной. Один из слуг провел его к столу. К двум стражникам присоединился третий, ехавший в фургоне, и они уселись за соседний столик, сразу же присосавшись к кувшину с красным вином. Ужин не заставил себя долго ждать – две пожилые служанки принесли огромные подносы с едой для стражников и тарелку Шимону: свежий хлеб, жареный цыпленок, сосиски и маринованный лук. Барух подозрительно осмотрел сосиски. «Я больше никогда не буду евреем», – сказал он себе. Взяв краюху хлеба, он вложил внутрь сосиску. Впервые в жизни Шимон попробовал свинину.

«Я больше никогда не буду евреем», – повторил он. И почувствовал себя сильным.

Тем временем девушка спустилась со второго этажа, куда удалилась вместе с генералом, и с подчеркнутой развязностью уселась за столик со стражниками.

Шимон еще никогда не видел столь милой и в то же время распутной особы. «А может быть, раньше я просто не обращал на таких девиц внимания», – подумал он.

Девушка манила его, вызывала влечение, и Барух никак не мог воспротивиться ее чарам. Он следил за девчонкой, смотрел, как она пьет со стражниками. Девушка, похоже, ничего не замечала.

Шло время. Стражники явно уже устали, они сегодня хлебнули лишнего. Встав, девчонка повернулась к Шимону и посмотрела ему в глаза.

– Иди за мной, – одними губами шепнула она и вышла из таверны.

Один из стражников ухмыльнулся.

Вначале Шимон остолбенел. Он не мог поверить в то, что только что произошло. Сбросив оцепенение, он вскочил и выбежал из таверны, едва успев заметить, как девица сворачивает за угол дома, неприметная, точно тень во мраке ночи. Шимон метнулся за ней, как верный пес.

И тут он заметил, что на втором этаже у окна стоит генерал. Баруха пробила дрожь. Этот человек внушал ему страх. «Но, возможно, генерал меня не заметил, – подумал Шимон. – Ночь темна, а этот так называемый генерал уже стар».

Он дошел до тыльной стороны таверны и увидел приотворенную дверцу. Наружу падал слабый свет. Шимон подошел поближе, заставляя себя двигаться медленнее, хотя сейчас ему хотелось бежать туда со всех ног.

Девушка стояла к нему спиной, но едва Барух показался в дверном проеме, она повернулась и двинулась ему навстречу. На ее губах играла загадочная улыбка, а в глазах светилась похоть. Даже Шимон, неопытный в подобных делах, понимал, к чему все идет.

Девушка схватила его за руку и притянула к себе, в комнату, закрыла за ним дверь и прижалась спиной к стене.

– Каждый вечер мне приходится ложиться в постель со стариком, – страстно прошептала она. – Но сегодня генерал занят стражниками и не станет искать меня.

Шимона опьянила ее грубая красота. Батистовая рубашка, закрывавшая декольте, сдвинулась, так что стали видны округлости ее грудей. Мужчина молча смотрел на нее.

Девушка взяла дело в свои руки. Подойдя к своему избраннику, она сунула ему в руку кубок с вином.

– Иди сюда. – Она присела на соломенную лежанку.

Барух пошел за ней. Он чувствовал себя рыбой, заглотившей наживку.

Он сел на солому и медленно склонился к девушке. От нее пахло жареным мясом и красным вином. Шимон тонул в зрачках ее темных таинственных глаз. Склонив голову к плечу, девушка неторопливым движением поднесла ему бокал к губам.

– Пей!

И Шимон выпил. Тепловатое вино почему-то показалось ему горьким, но он уже не думал об этом, ведь жаркое дыхание девушки касалось его губ, а это было главное.

– Хочешь меня? – спросила она.

Сердце Шимона забилось быстрее.

Девушка раздвинула верх батистовой сорочки, почти полностью обнажив грудь. Улыбаясь, она стянула с Баруха сапоги и дала ему еще вина. И вновь мужчина почувствовал странный горьковатый привкус.

– Как тебя зовут?

Шимон жестом показал ей, что нем.

– Ты купец?

Он кивнул. В голове у него помутилось. Похоже, сказывалось напряжение прошлых дней.

– Ты богат?

Шимону становилось все хуже, и вдруг его осенило. Как же он мог быть так глуп! Мысли отчаянно заметались в голове.

Девушка молча посмотрела на него, а потом принялась обыскивать. Почти сразу она нашла тайник в сапогах Скаваморто и достала оттуда золотые монеты.

– Три золотых, – удовлетворенно кивнула девица, попробовав добычу на зуб.

Шимон не мог пошевелиться. Его веки затрепетали, голова сильно кружилась. Комната зашаталась, затем стала огромной, она переливалась яркими цветами, то вспыхивала, то угасала, потом сжалась, Шимону мнилось, будто вокруг звучит дивная музыка, а потом вновь воцарилась тишина. Ему сдавило грудь, он не мог дышать. И навалилась усталость, усталость, с которой он не мог бороться.

«Ты не переспишь со мной, верно?» – еще успел подумать он.

Девушка опустила голову ему на грудь и нежно коснулась кожи, взяла его руку и принялась выцеловывать пальцы, ладонь, запястье. Затем она опустила его ладонь себе на грудь, мягкую, теплую, манящую, и Шимон почувствовал, как кончики его пальцев касаются ее набухшего соска.

– Мне очень жаль, – хрипло пробормотала она.

И прежде чем потерять сознание, Шимон увидел кровь. Кровь была повсюду. Кровь зарезанного им юродивого, кровь на полу в церкви, где он убил священника и его служанку, кровь во рту, его собственная кровь, клокотавшая при каждом вздохе.

Как тогда, когда он подумал, что умрет.

Только на этот раз Шимон не боялся.

«Глупец», – успел подумать он.

А потом все вокруг стало темно.

На следующее утро он проснулся перед рассветом, с затекшими ногами, тяжелой головой и мутным взглядом. Сапоги и накидка пропали. Он был прикован к балке в сарае. Рядом сидело пять других пленников. Шимона вырвало.

– Да, похоже, ты вчера перепил, дружок, – рассмеялся один из заключенных.

Остальные подхватили его смех.

– Алессандро… Рубироза, – запнувшись, прочел стражник. – Ты обвиняешься в попытке изнасилования и покушении на убийство девицы, поэтому мы отправим тебя в тюрьму в Толентино. Там твое дело рассмотрит церковный суд. Есть что сказать в свое оправдание? – Он расхохотался. – Посадите их всех в фургон. Мы уезжаем, – сказал он своим людям.

– Вставайте, – прикрикнул на заключенных другой стражник.

Первый стоял рядом с обнаженным мечом, второй тем временем снимал с балки цепи. Пленных повели к фургону.

Выйдя наружу, Шимон сразу увидел девушку. Та заглянула ему в глаза, их взгляды встретились. Девушка подошла к нему вплотную.

– Пообещай мне, что не забудешь меня, – шепнула она.

Барух смерил ее равнодушным взглядом. При свете дня она не казалась такой уж привлекательной. Темные круги под глазами, бледная кожа, морщинки. Даже губы были не такими уж красными, как ему вчера показалось. Ее похотливость куда-то пропала, девушка казалась усталой, сутулилась, в ее взгляде была лишь безнадежность и печаль.

Посмотрев на девушку, Шимон открыл рот, и с его губ сорвалось жутковатое шипение.

Девица испуганно отпрянула.

Один из стражников подтолкнул Баруха вперед, второй ударил его эфесом меча в лицо. Под пошлые шуточки и свист других пленников, к которым его приковали, Шимон шел к фургону. Его трясло от холода и усталости, еще сказывалось действие пьянящей дряни, которую вчера подсыпала ему в вино девчонка. Босые ноги вязли в холодной, как лед, грязи. Во рту чувствовался привкус крови, привкус, ставший для него уже привычным.

«Я никогда тебя не забуду», – подумал Шимон, поворачиваясь к девушке.

Стражники затащили его в фургон и приковали к лавке.

– Надо было убить его, – сказала старику девушка. Она говорила довольно громко, чтобы Шимон мог ее услышать.

– Он тебя так напугал? – рассмеялся старик.

– Он мне отвратителен.

– Убить его слишком опасно, ты же знаешь.

Девушка смотрела на Шимона. Тот не отвел взгляд.

А затем стражники закрыли дверцу фургона.

«Я никогда тебя не забуду», – повторил Шимон.

Фургон поехал прочь. Вскоре пленник, который вчера страдал от боли в животе, съежился на лавке и громко застонал.

– Да сдохни уже, ты достал! – буркнул один из заключенных.

Все, кроме Шимона, расхохотались.

Через полчаса стоны пленника стали громче.

– Ну же, пришла пора дать дуба! – сказал другой заключенный.

– Может, тебе помочь в этом нелегком деле? – Арестант, сидевший рядом с ним, ударил больного в живот.

И снова рассмеялись все, кроме Шимона.

– Тебе не нравятся шутки, ты, немой ублюдок?! – Сидевший напротив Баруха пленник подался вперед и плюнул ему в лицо.

Шимон никак не отреагировал.

Фургон доехал до раскинувшейся на холмах рощицы. Стоны больного сменились хрипами. Несчастный выдохнул в последний раз и замер. Фургон трясся на дороге, и тело мотало из стороны в сторону.

– Ага, вот и подох, – воскликнул арестант, сидевший рядом. – Бросьте его волкам! Не хочу ехать с трупом!

Фургон остановился, дверь открыли.

И в этот момент стрела пробила горло стражника, заглянувшего в фургон. Шимон и другие арестанты услышали крики, конский топот, глухие удары, ругань, молитвы. А потом воцарилась тишина.

В фургон просунул голову уродливый, изможденный, иссохший от голода мужик. За ним показалось с десяток мужчин, многие из них были заляпаны кровью.

– Ты свободен, капитан, – сказал изможденный.

Пленник, которого все считали умершим, выпрямился. Один из разбойников забрался в фургон и снял с него цепи.

– Рад видеть тебя в целости и сохранности, капитан.

Капитан ему не ответил. Сняв с пояса изможденного нож, он молча перерезал горло пленнику, который ударил его в живот. А потом вышел из фургона, бросив своим людям:

– Убейте их всех.

Один из разбойников тут же запрыгнул в фургон и воткнул пленнику рядом с Шимоном меч в грудь.

– Этого не трогай. – Главарь разбойников, вскочив на лошадь, указал на Шимона. – Не знаю, почему ты не смеялся, но сегодня твой счастливый день.

Разбойники перебили всех остальных арестантов, бросили Шимону ключи от кандалов и ускакали прочь.

Барух снял с себя цепи, выбрался из фургона и сразу же увидел главного стражника. Стрела пробила ему левый глаз и вышла сзади из черепа. Шимону это зрелище показалось очень забавным. Он обыскал стражника, забрал свое свидетельство о крещении и золотую монету – свой же флорин. Похоже, ею генерал расплатился со стражником за Баруха. Еще один золотой флорин генерал нашел у второго стражника. Наверное, они собирались прогулять эти деньги в таверне или у шлюх, подумалось Шимону.

Третья монета осталась у генерала и его девчонки.

Сняв с главного стражника обувь, Шимон притопнул ногой. Сапоги сели как влитые, шпоры позвякивали при ходьбе. Пригодились ему и кожаные перчатки, и накидка с вышитым знаком папского войска, и легкий шлем.

Сзади послышался тихий стон. Шимон оглянулся.

Один из стражников умоляюще протянул к нему руку.

– Помоги… помоги мне…

Барух подошел поближе. Стражник был очень молод, совсем еще мальчонка. Шимон встал перед ним на колени, осторожно, почти нежно приподнял его голову… и резко свернул мальчику шею.

Он распряг лошадей из фургона и разогнал их, хлопнув по широким крупам, снял с тел стражников меч, арбалет и болты. Взяв под уздцы белого мерина одного из стражников, Шимон заметил следы крови на шее животного. Оттерев алые пятна и успокоив коня, мужчина запрыгнул в седло и пришпорил мерина.

«Я готов», – решительно подумал он и поскакал к таверне.

Глава 22

На следующее утро Меркурио и Бенедетта гуляли по мосту Риальто, пытаясь понять, как же им украсть новую одежду, когда к ним подошел какой-то тип с повязкой на глазу. Собственно, так его все и звали – Одноглазый.

– Следуйте за мной. Скарабелло ждет вас, – сказал Одноглазый.

Сразу за мостом они свернули налево и пошли вдоль Гранд-канала по Фондамента-ди-Рива-дель-Вин. Чтобы не забрызгаться грязью, они старались ступать по деревянным доскам, брошенным по улице. Впрочем, кое-где улицу перегораживали винные бочки – отсюда вино доставляли во все таверны и дома Венеции.

Меркурио и Бенедетта последовали за своим проводником по Рио-Терра-дель-Фонтего, мимо церкви Сан-Сильвестро, свернули налево и очутились на площади Сан-Сильвестро.

Скарабелло, широко разведя руки, стоял в мастерской меховщика. Тут воняло кислотой, которой пользовались для дубления кожи. На плечах Скарабелло красовалась черная меховая накидка. Вокруг него суетилось два подмастерья с кисточками в руках. Кисточки то и дело обмакивались в ведерко, до краев полное черной краски. Меркурио заметил, что кое-где на накидке проступал коричневый цвет. Чей это был мех, он так и не понял. Шкура была мохнатой, как у собаки или медведя.

В левой руке Скарабелло зажимал нож с насаженным куском говядины и время от времени откусывал сочное мясо. Немного в стороне, на белых камнях у подножия дома, сидело трое его сопровождающих, к которым присоединился Одноглазый.

– Как тебе Венеция? – полюбопытствовал Скарабелло, глядя только на Меркурио. Бенедетту он не удостоил и взглядом.

– Полно кур. – Меркурио не переставал удивляться белоснежным волосам Скарабелло.

– И кто же тебе сказал, что эти курочки попадут тебе в ощип? – осведомился Скарабелло.

– Полагаю, для этого мне понадобится твое разрешение.

Скарабелло довольно ухмыльнулся.

– Долго еще? – нетерпеливо спросил он у подмастерьев.

Те промолчали, но меховщик поспешно вышел из-за прилавка, чтобы проверить дело их рук.

– Скарабелло-Клинок, это непростая работа, – жалобно протянул он. – Краска должна высохнуть.

– У меня нет на это времени, – раздраженно отрезал Скарабелло. – Долго еще?

– Они почти уже закончили, – заверил его меховщик.

Отмахнувшись, Скарабелло откусил мясо с ножа.

– А теперь рассказывай, что ты удумал, – приказал он Меркурио.

– Нам нужна новая одежда. В этом тряпье нас за милю учуют.

Беловолосый промолчал.

– Я неплохой плут, а она прекрасно умеет стоять на стреме, я уже говорил тебе. Просто скажи нам, что…

Скарабелло резким движением поднял руку, приказывая юноше замолчать.

– Мне надоела ваша толкотня, – набросился он на подмастерьев.

– Мы уже закончили, Скарабелло-Клинок, – сказал один.

– Но будьте осторожны, когда… – начал второй.

– Иди к черту, – перебил его Скарабелло.

Он жестом приказал Меркурио следовать за ним, свернул в переулок Калле-дель-Луганегер и пошел мимо лотков, с которых торговали жареными сосисками. Его люди, Меркурио и Бенедетта поплелись следом.

Скарабелло быстро шел в сторону площади Сант-Апонал. Остановившись неподалеку от церкви, он указал Меркурио на заброшенный магазинчик, в котором давно уже никто ничего не покупал.

– Пять лет назад в этом доме родился уродец с двумя головами, четырьмя руками и тремя ногами. У него было два тельца, мальчика и девочки, сросшиеся воедино. Дети травника. – Он указал ножом с насаженным куском мяса на человека, сидевшего за прилавком. – Девочку назвали Марией, мальчика Альвизе. Они прожили около часа. После их смерти доктор забрал их и забальзамировал. С тех пор больше никто не заходит в эту лавку.

Меркурио посмотрел на травника.

– Так почему же он не закроет свой магазин?

– Потому что теперь он работает на меня. Треть своей добычи будешь приносить ему. А он уже передаст мне.

– Пятую часть, – возразил Меркурио.

– Ты не в той ситуации, когда можно торговаться, мальчик.

Небо потемнело, поднялся ветер. Вдалеке послышались раскаты грома.

– Четверть.

– Ты глухой?

– Ну хорошо, – покорно опустил голову Меркурио.

– Но я не думаю, что ты много заработаешь, – улыбнулся Скарабелло, посмотрев на своих людей.

Те откровенно посмеивались над Меркурио и его спутницей.

– Не похож ты на талантливого вора. И ты явно понятия не имеешь, что тебе делать.

– Я отличный мошенник, – обиженно заявил Меркурио. – И настоящий мастер перевоплощения.

– И, как и все уроженцы Рима, столь же скромен, как и Папа, – ухмыльнулся Скарабелло.

С неба сорвалось несколько капель, тучи сгустились, стали свинцово-серыми.

– Вас не назовешь хорошей парой. – Только теперь Скарабелло дал понять, что помнит и о Бенедетте. – Какое первое правило человека, который прекрасно умеет стоять на стреме? – осведомился он.

Меркурио пожал плечами, давая понять, что его такие разговоры не забавляют.

– Первое правило? Не бросать товарища в беде, если что-то пошло не так.

– Да, это первое правило человека, который стоит на стреме, – согласился Скарабелло. – Но вот человек, который прекрасно умеет стоять на стреме… Что ж, он должен казаться невидимкой.

– Ну ясное дело. – Меркурио сделал вид, будто эта мысль настолько банальна, что и упоминать ее не стоило.

Дождь усилился, но Скарабелло не двигался с места, стоя на площади перед церковью.

– Тебя трудно не заметить. Ты очень красивая. – Он повернулся к Бенедетте.

Девушка просияла, польщенно улыбнувшись.

– Это недостаток, дура, – фыркнул беловолосый.

– Дура, – повторил за ним Меркурио.

– А что делать, если человек на стреме слишком бросается в глаза? – спросил Скарабелло.

Дождь лил как из ведра.

– Найти другого, – рассмеялся Меркурио.

Но беловолосый не поддержал его шутку.

– Ну, я это не всерьез, – осекся юноша. – Я хотел сказать… ну ладно… я понял…

– Хвастун.

– Итак… что же делать, раз Бенедетта у нас такая приметная… – пробормотал Меркурио, отчаянно пытаясь придумать ответ. Он ни за что не хотел признавать свою неосведомленность в этом вопросе. – Раз она такая красивая… можно ее изуродовать? – Он натянуто рассмеялся.

– Нужно превратить недостаток в достоинство, дурак, – пояснил Скарабелло.

– Дурак, – повторила Бенедетта.

– Превратить недостаток в достоинство, именно это я как раз и собирался сказать. – Меркурио покраснел.

Скарабелло покачал головой, и волосы, вымокшие под дождем, разметались у него по плечам. Сейчас его тяжелые локоны были похожи на щупальца какого-то диковинного чудовища-альбиноса.

– Нужно сделать ее еще заметнее, чтобы она отвлекала жертву. Стоя на стреме, она не будет прятаться и наблюдать за происходящим из тени, нет, жертва окажется в ее власти и не сможет отвести от нее глаз, понимаешь?

– Нет, – признал Меркурио. – Что делать-то?

Скарабелло подошел к Бенедетте и распустил ей волосы.

– Эй, ты чего… – отшатнулась она.

– Помолчи, – властно прикрикнул на нее беловолосый.

Зажав нож в зубах, чтобы освободить обе руки, он расстегнул на Бенедетте нательную сорочку, которую она носила под платьем, и раздвинул полы сорочки так, что стала видна ее грудь. Не удовлетворившись этим, он оторвал край ее выреза, чтобы обнажить соски.

– Теперь понял? – спросил он, вынув изо рта нож и повернувшись к Меркурио. – Пользуйся тем, что у тебя есть. Это важнейшее правило. Все будут пялиться на ее яблочки, а ты сможешь заняться своим делом… хвастун.

Меркурио кивнул. Он промок до костей и выглядел жалко.

– Эй, побольше уважения, Бенедетта еще девица, – буркнул он, увидев, что люди Скарабелло глаз не сводят с выреза девушки.

Бенедетта изумленно покосилась на него и покраснела. Не зная, что делать, она молча пихнула Меркурио в плечо.

Скарабелло покачал головой.

– Так, мне надоело из-за вас мокнуть под дождем.

Он вошел в магазин травника, и остальные последовали за ним. Продавец почтительно поклонился. Товаров в магазине не было. Меркурио с любопытством обвел комнату взглядом: большое холодное помещение, побелка на стенах, дощатый пол, немного зелени в потемневших от влаги корзинах.

Юноше показалось, что травник нисколько не боится Скарабелло. В его глазах читалась лишь благодарность.

Продавец достал из-под прилавка шкатулку с мудреным замком, открыл ее и протянул Скарабелло несколько монет. Тот, не считая, сунул деньги в карман, достал оттуда четыре серебряных и отдал их травнику.

– Плата за твои услуги, – сказал беловолосый.

Травник поцеловал благодетелю руку, глаза у него увлажнились.

– Спасибо. Да благословит тебя Господь.

Скарабелло руку отнял, но в его жесте не было раздражения.

– Паоло, этот хвастун вряд ли принесет нам много денег, но теперь он один из нас, – ткнул беловолосый ножом в сторону Меркурио, а потом откусил еще мяса.

Кусок был довольно сочным, и жир потек у Скарабелло по подбородку. Беловолосый утерся рукавом меховой накидки, и когда он опустил руку, все увидели черную полосу у него под носом. От дождя краска потекла, мех вновь сделался коричневым, а на полу у ног Скарабелло образовалась большая черная лужа.

– Усы тебе идут. – Парень рассмеялся.

Люди Скарабелло затаили дыхание, сам же беловолосый удивленно уставился на наглеца.

Одноглазый первым отважился что-то сделать. Встав перед Меркурио, он схватил мальчишку за ворот и хорошенько тряхнул.

– Заткнись, придурок! – рявкнул он.

Меркурио попытался устоять на ногах, схватился за Одноглазого, но оступился и чуть не упал на второго спутника Скарабелло. Парня опять схватили и тряхнули. Чтобы не упасть, Меркурио хватался то за одного, то за другого, будто обнимая своих обидчиков.

– Прекрати хохотать, идиот! – рявкнул Одноглазый, схватил Меркурио и швырнул его к ногам Скарабелло. – Проси прощения, сукин сын!

И только тогда Скарабелло посмотрел на пол.

Бенедетта охнула. Травник отвернулся. Меркурио сунул палец в черную лужу и нарисовал себе усы.

– Теперь мы с тобой на одно лицо. – Невзирая на трепку, он не мог удержаться от смеха. – Только у тебя усы больше.

– Молчи, дурак, – прошипел Одноглазый.

Он уже собирался пнуть мальчишку, когда Скарабелло сорвал кусок мяса со своего ножа и швырнул соратнику в лицо.

– Но Скарабелло… – опешил Одноглазый.

– Это ты молчи! – рявкнул беловолосый. – А ты вставай. – Он ткнул ножом в сторону Меркурио. – Паоло, принеси мне зеркало.

Травник поспешно скрылся в глубине лавки. Вскоре он вернулся со старым зеркалом. Скарабелло задумчиво посмотрел на свое отражение и перевел взгляд на Одноглазого.

– И кто здесь дурак, ты или он? – мрачно осведомился беловолосый. – Ты позволил бы мне разгуливать в таком виде просто потому, что не решился мне сказать, придурок? Вы все придурки! – заорал он.

Все смущенно опустили головы.

Паоло протянул ему носовой платок, и Скарабелло вытер краску, а потом протянул платок Меркурио.

– Пойдешь в мастерскую портного при театре дель Анджело. Она принадлежит мне. Скажешь, что я прислал тебя. Что тебе там приглянется, возьми себе. – Он одобрительно похлопал мальчика по щеке. – До встречи, хвастунишка.

– Погоди немного, Скарабелло, – остановил его Меркурио. – Мы можем рассчитаться прямо сейчас? Я должен отдавать тебе треть всего, что украду, верно?

Беловолосый удивленно уставился на него.

Меркурио подошел к прилавку и выложил туда нож, зеленый бархатный кошель с парой монет и розовый платок.

– Сколько с меня, Паоло? Я должен отдать моему хозяину его долю.

– Эй, это же мой кошель! – возмутился Одноглазый.

– А платок мой! – буркнул второй спутник Скарабелло.

– Это мой нож, ты, грязный сукин сын! – заорал третий.

И тогда Скарабелло оглушительно расхохотался. Он никак не мог успокоиться, заходясь от смеха.

– Что ж, из этого хвастуна все-таки будет толк! Он вас как последних придурков развел! Вы думали, что проучите его, а он вас обчистил! Вот идиоты! – Он одного за другим схватил своих приспешников за вороты и нарисовал им черные полосы на лице. – И не смейте это стирать. До сегодняшнего вечера. А теперь забирайте свои шмотки, куры ощипанные. – С этими словами Скарабелло ушел из лавки.

Дождь прекратился, из-за рваных облаков выглянуло солнце. Смех Скарабелло разносился над площадью.

– Еще никогда не слышал, чтобы он так хохотал, – заметил Паоло, когда люди Скарабелло ушли. – Но я грешным делом подумал, что он убьет тебя, мальчик. – Травник посмотрел на серебряные монеты у себя в руке. – Не пойми меня неправильно, я не стану плохо говорить о Скарабелло. Без него я бы уже давно погиб. Никто не станет покупать травы у отца уродца. Люди думают, что на них падет проклятье, если они будут вести со мной дела. – Его глаза затуманились. – Моя жена так боялась того, что может с ней случиться, что сказала священнику, мол, это моя вина, что родилось такое чудовище. Мол, я заключил сделку с дьяволом. Меня отлучили от церкви, брак расторгли, и теперь моя жена работает служанкой в доме священника из собора деи Фрари, представь только. Это она родила Марию и Альвизе, моих детей, сросшихся телами, бедняжек… Они не чудовища, понимаешь? Всего пара несчастных деточек. – Паоло отер слезы, словно привык все время плакать. – И только Скарабелло меня не бросил. Он хороший человек, лучше всех. Неужели ты думаешь, что такому человеку, как он, нужен такой, как я?

Меркурио и Бенедетта смутились. Они не знали, что сказать.

Разузнав у Паоло, где находится театр дель Анджело, они выскользнули из лавки и очутились на оживленной улице.

– Скарабелло назвал меня красивой, – победоносно заявила Бенедетта.

– Нет, он сказал, что ты дура, – рассмеялся Меркурио.

– А тебя он назвал дураком.

– Благодаря этому дураку у тебя скоро будет платье, от которого не несет рыбой.

– Тебе просто повезло, нечего тут щеки раздувать. – Бенедетта пихнула его в бок, и они оба рассмеялись.

Если сейчас их видел кто-то, кто не знал историю их жизни, то принял бы этих ребят за двух развеселых детей.

Они дошли до Кампьелло-деи-Сансони. На площади народ толпился вокруг бродячего торговца, продававшего редких птиц, по его словам, попавших к нему из земного рая. И вдруг Меркурио увидел лицо, показавшееся ему знакомым. Юноша почувствовал, как сердце в его груди забилось сильнее.

– Доннола! – позвал он.

Но мужчина, не слыша его, пошел дальше.

– Доннола! – Меркурио махнул рукой. – Ты его узнала? – спросил он у Бенедетты. – Бежим за ним!

– Зачем нам этот придурок?

– Хочу с ним поздороваться. Он помогал доктору!

– Какое тебе дело до этого доктора? Пойдем уже в театр дель Анджело. – Девушка потащила Меркурио в противоположном направлении.

– Отпусти меня! – Меркурио довольно грубо оттолкнул ее. – Иди одна, я догоню! – бросил он и со всех ног помчался за Доннолой.

«Может, он приведет меня к Джудитте!» – пронеслось в голове у юноши.

Бенедетта в нерешительности остановилась, но потом последовала за ним.

Меркурио протискивался в толпе, расталкивая прохожих и стараясь не упускать из виду голову Доннолы. При этом он размахивал руками и кричал не переставая. Свернув в узкий переулок, Меркурио почти догнал Доннолу, когда тот наконец услышал его слова и обернулся. При виде парня, который преследует его, отчаянно размахивая руками, Доннола бросился наутек. Он прекрасно знал этот город, все улицы и переулки, и потому с легкостью ушел от преследования.

Выбежав на Рива-дель-Вин, Меркурио увидел, что Доннола сел в лодку и уже успел выплыть на середину канала.

А еще в лодке сидел доктор. И его дочь.

– Джудитта, – прошептал Меркурио. Сердце отчаянно стучало в груди. Он побежал по улице вдоль канала, размахивая руками. – Джудитта! Джудитта!

Девушка оглянулась.

Меркурио так и не понял, узнала ли она его. Но он надеялся на это. Да, лодка была уже далеко, но Джудитта посмотрела на него! Их взгляды встретились. По крайней мере, Меркурио хотелось верить в это.

Запыхавшись, парень остановился. Штаны у него были заляпаны грязью по колено.

– Джудитта! – изо всех сил заорал он.

Девушка смотрела на него, но не подавала виду, что узнала, кто это.

– Джудитта… – в последний раз пробормотал Меркурио.

Бенедетта издалека наблюдала за всем этим. Она едва сдерживала слезы и чуть не до крови прикусила губу. В ее душе горячей волной поднялась ненависть к дочери доктора.

Глава 23

– Пап, помнишь молодого священника, который путешествовал вместе с нами? – спросила Джудитта, когда лодка покинула Гранд-канал, свернув в сторону.

– Ну да, Меркурио… – рассеянно ответил Исаак.

– Мне показалось, что я увидела его на берегу. Он махал нам рукой. Вот только он больше не был одет как священник.

Исаак, насторожившись, повернулся к дочери.

– Вот как… – Он задумчиво кивнул, не зная, что ответить. – Ну, на таком расстоянии все мальчишки похожи друг на друга, дитя мое. Наверняка это был не он.

Но Джудитта была уверена в том, что видела Меркурио. Она знала это наверняка – едва завидев его, она почувствовала странную боль в груди, словно кто-то сжал ее сердце в кулаке. И при этом девушка ощутила острый укол счастья.

Она знала наверняка, что это был он. С тех пор как Меркурио коснулся ее руки, она не могла выбросить его из головы, хотя и пыталась не думать о нем.

Не ответив отцу, Джудитта обвела взглядом Гранд-канал, оставшийся позади и почти уже скрытый палаццо, особняком с желтовато-зеленым мраморным фасадом. Ну почему она не махнула ему рукой в ответ? Ей так хотелось это сделать! А вместо этого Джудитта словно окаменела.

Доннола же только теперь понял, что за юноша его преследовал. Он с облегчением улыбнулся, вспоминая, какого страху натерпелся. Доннола уже хотел со смехом рассказать остальным о случившемся, когда Исаак тихонько дернул его за рукав.

– Нам лучше держаться от этого мальчишки подальше, – шепнул Исаак ему на ухо. – От него одни неприятности.

Оба мужчины посмотрели на Джудитту.

– Долго еще? – спросил у гондольера Исаак.

– Почти уже приплыли. Выйдете на Рио-де-ла-Мадонета, пройдетесь до Салицада-Сан-Поло. И сразу увидите дом Ансельма-банкира, это здание самое большое и красивое в округе. – Гондольер покачал головой. – Кровосос чертов.

– Значит, ты знаешь, к кому обратиться за кровопусканием в случае чего, – ухмыльнулся Доннола. – А теперь займись своим делом, доктор тебе платит не за то, чтобы ты оскорблял его друзей, придурок.

Гондола причалила к пристани, и пассажиры сошли на берег. Пройдя всего пару шагов, они очутились на площади Сан-Поло перед церковью с таким же названием. В центре площади бил изящный фонтан. Вокруг фонтана возились с мусором несколько уборщиков, ловко орудуя метлами и совками.

– По средам тут торгуют, – пояснил Доннола. – А вон там живет Ансельм-банкир, – указал он на высокое четырехэтажное здание наискосок от церкви. – Он не только богат, но и пользуется огромным влиянием. Пять лет назад на этой площади монах по имени Руффин собрал почти две тысячи людей и на своей проповеди начал выступать против иудеев. Говорят, тогда ваш банкир пошел к Совету десяти и пожаловался. А потом… как бы это помягче выразиться… монах схлопотал хороший пинок под зад. Можете расспросить об этом Ансельма.

Дойдя до дома банкира, Исаак остановился.

– Извините, но… – немного смущенно пробормотал он.

– Знаю, знаю, – ухмыльнулся Доннола. – Я гой, иноверец, мне нельзя входить в этот дом. Не волнуйтесь, господин доктор. Не так часто бывает, что не иудею запрещено куда-то входить, а христианину, верно ведь?

Исаак улыбнулся, этот Доннола нравился ему все больше.

Он постучал в дверь, и на пороге появился слуга в подобающей одежде.

– Меня зовут Исаак ди Негропонте, это моя дочь Джудитта. Ашер Мешуллам ждет нас.

Поклонившись, слуга отступил в сторону, впустил Исаака и Джудитту и закрыл дверь, не удостоив Доннолу и взглядом. Затем он молча провел гостей во внутренний двор, где росли кедры и апельсиновые деревья. Посреди двора под навесом из золотисто-розового шелка, грея руки над жаровней, сидел худощавый невысокий человек.

– Присаживайся, – сказал он Исааку. Голос у него был высокий, как у женщины, тем не менее он производил властное впечатление.

– Ашер Мешуллам, для меня честь войти в ваш дом, – поклонился Исаак.

– Присаживайся, – повторил банкир, хлопнув ладонью по обитому дамастом креслу, и повернулся к Джудитте. – А тебе, наверное, будет интересно взглянуть на экзотические деревья, не так ли, дитя мое? Самые высокие – лимоны, я пользуюсь ими как лекарством, те, что пониже, – сладкие апельсины. Погода в Венеции не подходит им, они любят солнце, и потому выросли у меня во дворе немного чахлыми. Но эти деревья, как и мы, иудеи, очень сильные и ко многому готовы приспособиться.

Исаак жестом приказал Джудитте отойти, а сам сел поближе к жаровне.

Девушка мечтательно улыбнулась.

Деревья Ашера Мешуллама не интересовали ее, но Джудитта была рада возможности побыть наедине с собой. «Я найду тебя», – обещал ей Меркурио. И сегодня он и правда нашел ее, позвал по имени. Почему она не откликнулась? Почему не попросила отца вернуть гондолу к берегу? Джудитта не могла ответить на эти вопросы.

– Потому что я испугалась, – прошептала она, погладив кончиками пальцев нежный лист апельсинового дерева. – Потому что я совсем еще маленькая, – уже погромче произнесла Джудитта, в ярости сминая лист.

Точно очнувшись от наваждения, девушка испуганно повернулась к своему отцу и Ашеру Мешулламу. Они ничего не заметили.

Она поспешно выбросила лист.

– Потому что я совсем еще маленькая, – повторила она, теперь уже без злости в голосе.

«Но скоро я вырасту, – подумала Джудитта. – В Венеции я стану женщиной».

– Знаешь, что говорят об этих апельсинах? – спросил Ашер, оставшись наедине с Исааком. – Некоторые знаменитые врачи, твои коллеги, считают, что если есть португальские апельсины, такие, как эти, во время морских путешествий, то не заболеешь цингой. А ты что об этом думаешь?

Исаак знал, что признанный глава еврейской общины Венеции и к тому же еще и наиболее влиятельный банкир во всей Светлейшей Республике не только в лагуне, но и на суше, не стал бы задавать вопрос без причины.

– Если знаменитые ученые мужи разделяют эту точку зрения, то кто я такой, чтобы подвергать их слова сомнению?

Банкир задумчиво смерил его взглядом.

– На море люди больше склонны прислушиваться к суеверным советам, чем к словам науки. Я слышал, моряки используют чудотворные амулеты… – Его маленькие темные глаза буравили Исаака взглядом.

Тот пожал плечами, давая понять, что ничего не знает об этом. Тем не менее намек на амулет Калонима был очевиден. Банкир что-то пытался сказать ему.

Ашер Мешуллам жестом подозвал слугу, и тот налил из серебряного кувшина с золотыми ручками вина в бокалы из тончайшего стекла, ограненные золотом.

– Вино кошерное. – Банкир поднял свой бокал. – Ты ведь следуешь заветам, не так ли?

Этот вопрос тоже был испытанием, понял Исаак. Раз уж Ашер Мешуллам стал главой общины и на равных общался с наиболее влиятельными людьми Венеции, он был не глуп. Значит, нельзя ему лгать.

– Ашер, – скромно и в то же время с достоинством произнес Исаак. Он давно уже понял, что именно так лучше всего демонстрировать искренность. – Если бы я выполнял все шестьсот тринадцать мицвот каждый день, то у меня не оставалось бы времени ни на что иное, я не успевал бы ни работать, ни дышать. Эль-Шаддай, Господь Всемогущий, сжалится над своим слугою. Он знает, что мое сердце чисто… насколько это возможно. И должен сознаться вам в том, что если когда-нибудь в моем бокале окажется не кошерное вино, то я его все равно выпью. Но свинину и нечистое мясо я не ем, конечно.

Банкир удовлетворенно улыбнулся. Окропив губы вином, он поставил бокал на стол.

– Пару дней назад в порт прибыл корабль из Македонии, – продолжил Ашер. – Моряки рассказывали о мошеннике-еврее, которые вез с собой девочку возраста твоей дочери.

– Вот как?

– Они сказали, что он не заплатил за пребывание на их корабле. Обманул их.

– Постойте-ка! – Исаак хлопнул себя по лбу, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову. – Какое совпадение! Я тоже слышал эту историю после прибытия в Венецию. Правда, мне ее рассказали немного иначе. Мне говорили, что еврей расплатился с ними за дорогу тремя сундуками булыжников.

Ашер Мешуллам тихо рассмеялся. Постепенно он понял, с кем имеет дело.

– Странный народец эти македонцы. И зачем им столько камней?

– Кто знает, кто знает… – покачал головой Исаак.

– У каждого народа свои обычаи, – расхохотался Ашер, но тут же вновь принял серьезный вид. – Я беспокоюсь лишь о том, как бы этот еврей и правда не оказался мошенником. Вишь ли, мир между евреями и венецианцами очень хрупок, особенно сейчас. Нам не нужны лишние проблемы.

– Понимаю. Но у меня сложилось такое впечатление, будто этого еврея и не было никогда. Мне показалось, что он лишь порождение фантазии пьяных македонских моряков. Думаю, никто больше не услышит о нем после того, как их корабль вновь выйдет в море.

– А как ты попал в Венецию?

– Хашем, Всемогущий, да восславится имя его, оберегал нас в пути. Добрую пару сапог мы стоптали в дороге, ибо прибыли в Венецию по суше, ведь мы знали, что нельзя проникнуть в город по воде.

– Так значит, по суше?

– По суше, – повторил Исаак, не сводя с Ашера глаз.

Они немного помолчали.

– Именно так я и скажу общине и законникам.

– Вы можете сказать им это, ибо так и есть.

– Скажу, – кивнул Ашер, опуская ладонь Исааку на плечо. – Ибо все обстоит так, как и должно быть.

Исаак кивнул. Смысл этой фразы банкира был кристально ясен. Он не поверил ни единому слову из рассказа Исаака, но собирался помочь соплеменнику.

– Что ж, так тому и быть. Аминь.

– Аминь сэла, – кивнул банкир, улыбаясь. – Ты сын лейб-медика, работавшего у венецианского посла на острове Негропонте. Это лучше любых рекомендаций.

Исаак склонил голову в знак уважения.

– Да благословит Господь ваш путь, Ашер Мешуллам.

– Тебе стоит называть меня Ансельмом, как и все остальные, – посоветовал ему банкир. – Тебя ведь тоже зовут не Исаак ди Негропонте, верно? Но венецианцы любят маскарад, всегда помни об этом.

– Я не забуду.

– Поселись у наших. Сейчас большинство живет в кварталах Сант-Агостин, Санта-Мария или здесь, в Сан-Поло. Послушай моего совета, поселись у наших, а поскольку ты врач, сними жилье пореспектабельнее. Так все подумают, что ты отличный врач. Да, мы тут тоже любим маскарад.

– Спасибо… Ансельм.

– А теперь покажи камни, о которых ты писал мне. Посмотрим, чем я смогу тебе помочь. – Банкир прикрыл глаза и вздохнул, точно от боли. – Но, к сожалению, должен сказать тебе, что сейчас настали тяжелые времена…

«Всегда приходится платить, если имеешь дело с банкиром», – подумал Исаак.

Он разложил на столе два изумруда, два рубина и бриллиант.

– Когда смотришь на них вот так, сложно в это поверить, но мне пришлось через многое пройти, чтобы привезти эти камни сюда.

– Я верю тебе, Исаак ди Негропонте. – Ансельм искренне, как-то даже по-ребячески, улыбнулся. – Не зря говорят, что у нас, евреев, все через жопу.

С этими словами он расхохотался.

Глава 24

– Ансельм говорит, что в Венеции собираются создать отдельный квартал для евреев, – рассказал Исаак, когда они вышли из дома банкира.

Ашер заплатил за драгоценности хоть и меньше, чем они стоили на самом деле, но все же сумма была довольно приличной.

– Это хорошо? – спросила Джудитта.

– Нет, дитя мое, – мрачно ответил Исаак. – Во всем этом заложена идея хазер.

– Идея чего? – переспросил Доннола.

– Загона для скота, – ответил Исаак. – Скотобойни.

– Ай, что за чушь, – возразил его помощник. – Этого никогда не случится.

Взглянув на него, Исаак удивленно приподнял бровь.

– Меня радует, что ты разбираешься в политике республики лучше банкира Ансельма, который привык говорить с высокопоставленными лицами Венеции.

Доннола сделал вид, что не заметил иронии в словах Исаака.

– Влиятельность этого ростовщика, доктор, доказывает, что кое-какие люди, вопреки логике, добиваются более высокого положения в обществе, чем такие добрые христиане, как я, что бы там ни говорили в республике. Видя такое, можно прийти к выводу, что здесь не всегда говорят правду по этому поводу, а все слухи – лишь пустые сплетни, которые распускают только для того, чтобы поддерживать народ в добром настроении. И поэтому я с уверенностью могу заявить, что слухи о загоне, в котором евреев запрут, точно скот, не более чем выдумка.

– Ну, раз ты так говоришь, то как я могу тебе не поверить, – ухмыльнулся Исаак. – Я сообщу Ансельму, что он может спать спокойно.

Доннола пожал плечами.

– Думайте что хотите, доктор. Я лишь высказал вам свое мнение.

– Ой, вот только не надо стоить из себя обиженного, – рассмеялся Исаак, украдкой подмигивая дочери.

– Я не обиделся, – проворчал Доннола. – Но скажу вам вот что. Ваш ростовщик ни за что не прислушается к таким словам. А знаете почему?

– Почему?

– Потому что, при всем уважении, доктор, вы, евреи, упиваетесь жалостью к себе.

– Полагаешь? – Исаак почувствовал, как в нем закипает ярость.

– Да. Как и все купцы. А среди вашего народа купцов, может, и не больше, чем среди других, но уж точно не меньше.

Исаак подумал об Ансельме. Как тот оценил его драгоценности. Тогда Исааку и самому пришли в голову подобные мысли. Но выслушивать такое от гоя…

– Ну, не знаю.

– Знаете-знаете, – отмахнулся Доннола.

– Мне начинает казаться, что ты тут единственный человек, который знает все, Доннола.

– Ой, вот только не надо строить из себя обиженного, – передразнил его помощник.

Джудитта рассмеялась.

– При всем уважении, доктор, – продолжил Доннола, – вы, евреи, всегда уверены, что вы слабое звено.

– А что, это не так? Я жду от тебя честного ответа.

Доннола повернулся. На самом деле он сказал это просто так, для красного словца, но внезапно эта фраза стала куда весомее, чем ему казалось.

– Ну, например…

– Слушаю.

– Турки. Турки хуже евреев. – Доннола обрадовался, что нашел выход из неловкой ситуации.

– Да что ты говоришь! Вы же с турками уже много лет воюете!

– Именно. И все в Венеции относятся к туркам хуже, чем к евреям.

– Доннола, в Венеции почти нет турок!

– Ну да. А евреи есть. Поэтому самое слабое звено – это турки, а не евреи, – с довольным видом закончил Доннола.

– Ох, с тобой не поспоришь, – покачал головой Исаак.

Джудитта весело улыбалась.

– Что, смеешься над отцом? – хмыкнул Исаак.

– Я бы себе такого никогда не позволила, – не переставая посмеиваться, ответила Джудитта.

– А ты что думаешь о нашем споре? – вмешался Доннола.

Джудитта прижалась к отцу.

– Думаю, доктор Исаак ди Негропонте нашел человека, который ему спуску не даст. Нашла коса на камень.

– Пойдемте лучше искать жилье. – Исаак благодушно обнял дочь.

– Нет, доктор, вначале мы должны поговорить с капитаном Ланцафамом, я вам еще утром говорил. Он сказал, чтобы мы встретились с ним в его штаб-квартире. Ему нужна ваша помощь.

– Где же эта штаб-квартира?

– Здесь, за Риальто, доктор.

– Похоже, все здесь происходит вокруг Риальто.

– Это сердце города.

– Я думал, Сан-Марко – сердце города.

– Сан-Марко – для политиков, интриганов и чужестранцев.

– Ну ладно, пойдем в его резиденцию. Но я не видел тут казарм.

– Кто говорил о казарме? – рассмеялся Доннола. – В мирное время капитан постоянно сидит в таверне «У мечей».

Они свернули в переулок с тыльной стороны рынка, Калле-делла-Скимия. Тут находилась таверна, которой управляли монахини из Сан-Лоренцо.

– Чистая таверна, – с некоторым презрением процедил Доннола.

На самом деле «У мечей» не походила на таверну, которой заправляли монашки, заметил Исаак, увидев у входа спящего пьянчугу и шлюху, совершенно спокойно обчищавшую карманы несчастного.

– Вашей дочери лучше подождать на улице, доктор, – предложил Доннола.

– Даже не мечтай, – возмутился Исаак. – Куда я, туда и моя дочь. Ты что это такое удумал? Оглянись вокруг…

– Да, но внутри…

– Об этом и речи быть не может. Все, разговор окончен, – отрезал Исаак. – Я не оставлю ее одну на улице.

Пожав плечами, Доннола открыл дверь таверны и вошел внутрь. За ним последовали Исаак и Джудитта.

В нос им сразу же ударила чудовищная вонь – тут разило потом, гнилыми финиками и бананами, прогорклыми от сырости сухофруктами, протухшей рыбой, смолой, нечищеной уборной, а главное – прокисшим вином. Зал таверны был очень большим, но темным, хотя на улице светило солнце. Окна закрывали тяжелые темные занавеси, лампады почти не давали света, и в полутьме едва ли можно было разглядеть лица постояльцев. В углу какой-то пьяный мочился прямо на стену, но всем было все равно. Вцепившись в локоть отца, Джудитта ошарашенно взирала на происходящее. То там, то тут мелькали обнаженные груди, под задранными юбками виднелись розовые ягодицы. Кругом слышались пошлые шутки, раскатистый смех, похотливые стоны и ругань.

Наверное, так выглядит ад, подумалось девушке. Из тени высунулась женская рука, скользнула под камзол Исаака и сквозь ткань штанов принялась поглаживать его член. Увидев это, Джудитта резко остановилась.

– Какой у тебя большой, радость моя, – проворковал хриплый голос, и из тени вынырнуло измазанное белилами женское лицо, на котором яркими пятнами выдавались накрашенные чем-то багровым щеки и губы. – Я тебе отсосу за бутылку красного и старый сольдо. Поверь, никто его еще не целовал так, как это сделаю я. – Она поднесла лампаду к лицу и улыбнулась. Во рту у женщины не осталось ни одного зуба, воспаленные десны кровоточили.

Испуганно вскрикнув, Джудитта отпрянула назад, и беззубую вновь поглотила тьма, только из тени еще доносился ее хриплый смех.

– Моя дочь не может находиться здесь. Куда ты нас привел? – напустился на Доннолу Исаак.

– Я же вам сказал, доктор, – развел руками Доннола.

– Надо было объяснить все как есть! – напустился на него Исаак. – Так, иди на улицу, подожди меня там. – Он потащил дочку к выходу из трактира. – Я скоро вернусь. Стой на месте и ни с кем не разговаривай.

Джудитта побледнела.

– Доннола – идиот, а ты – бестолочь, – проворчал он. – Капитан Ланцафам! – Исаак повысил голос.

На мгновение в трактире стало тихо, затем опять поднялся гул. Из темноты вынырнула грузная фигура.

– А, это ты. – Язык капитана заплетался от выпивки.

Одна пола рубашки выбилась из штанов, верхняя пуговица была расстегнута. В слабом свете, падавшем из переулка, шрамы на груди вояки отливали фиолетовым.

– Вы послали за нами, капитан. – Рядом с ним, словно из ниоткуда, возник Доннола.

Ланцафам кивнул.

– Давайте выйдем на улицу.

Оказавшись на свежем воздухе, Исаак заметил, что лицо капитана исказила гримаса боли.

– И не смей меня осуждать, еврейчик, – ткнул в него пальцем Ланцафам.

Исаак окинул взглядом таверну и пожал плечами. В жизни ему доводилось видеть десятки таких злачных мест, во многих из них он выпил не один кубок вина. Знал Исаак и таких людей, как капитан Ланцафам. Людей, топивших горе в вине. Он и сам когда-то был таким человеком.

– Мне нет дела до того, как вы проводите время.

Ланцафам вздохнул.

– Но я все равно вам расскажу. Тебе, твоей дочери. Я пью, потому что любой, кто побывал на войне, потерял душу. Продал дьяволу. Угрызения совести истязают его, он должен до конца своих дней жить в грязи, чтобы искупить свои грехи. – Ланцафам тяжелым взглядом вперился в Исаака, затем в Джудитту, а потом оглушительно расхохотался. – Ты ведь такое дерьмо от меня услышать хочешь, а, еврейчик?

– Прекрати называть меня еврейчиком, – спокойно произнес Исаак.

Капитан кивнул.

– Мне нужно твое мастерство, – сказал он. – Кое-кому… очень плохо. – Он опустил ладонь Исааку на плечо, словно собирался шепнуть что-то на ухо. От капитана пахло глинтвейном. Его хватка стала сильнее. – Если ты дашь ей умереть, я тебя убью… доктор. – Глаза Ланцафама остекленели. – И ты мне не откажешь. Вот мое условие. – Капитан горько рассмеялся и, пошатываясь, побрел по улице, не глядя на остальных. – Пойдемте.

На Руга-деи-Специали, улице, где находились лавки торговцев специями, они вошли в обветшалый домик с облупившейся краской на двери и поднялись по узкой лестнице на четвертый этаж, под самую крышу. Жилище, в которое привел их капитан, было грязноватым, там царил беспорядок. Дверь им открыла пожилая полная служанка, медлительная, неповоротливая, выглядевшая не намного аккуратнее, чем сама квартира. На полу, сделанном из грубо отесанных деревянных досок, лежал толстый, в палец, слой пыли и грязи, в жилище воняло прогорклой пищей и немытым телом.

– Она немая. – Ланцафам мотнул головой в сторону служанки.

Та указала на свое ухо.

– Нам наплевать, можешь ты слышать или нет, – буркнул капитан. – Мы не собираемся с тобой болтать. Давай, шевелись, толстозадая! – Он повернулся к Джудитте и Донноле. – А вы ждите здесь.

Старуха провела Исаака и Ланцафама в комнату в конце коридора. Здесь запах стал еще сильнее.

На кровати лежала женщина лет тридцати, бледная, вся в капельках пота. Видно было, что она страдает. Одна рука лежала поверх одеяла, и Исаак увидел на тыльной стороне запястья глубокую, доходившую до кости рану. Чуть выше на руке он заметил кровоточащий гнойник.

– Это ваша жена? – спросил Исаак.

– Кто? Она? – Ланцафам громко, с презрением даже расхохотался.

Но потом, резко протрезвев, он повернулся к доктору, и Исаак увидел боль в его глазах.

– Прошу тебя. Спаси ее.

Глава 25

Шимон решил, что не стоит ехать по тракту – на нем была одежда капитана из войска Папы, а значит, стоило держаться подальше от стражи. Но лес оказался гуще, чем Барух ожидал, потому не получалось продвигаться вперед быстро. Он добрался до таверны, когда уже стемнело.

Шимон решил дождаться следующего утра и только тогда приступать к делу. Он устроился на камнях возле ручья и развел костер. Есть было нечего, но мужчина не чувствовал слабости. Напившись воды, он напоил коня и улегся спать.

Но сон не шел. Шимон думал о произошедшем в таверне. Как легко он поверил этой девушке. Так же, как и Меркурио. Можно сколько угодно накапливать в себе гнев и ненависть, можно превратиться в совершенно другого человека, можно навсегда отринуть страх, но откуда взять жизненный опыт? Меркурио и эта девчонка с младых ногтей вынуждены были сражаться за выживание. Они быстро поняли, что нужно уподобиться диким зверям, чтобы остаться в живых. А вот Шимон считал, что все его беды оттого, что он родился евреем. Дело и торговые связи он унаследовал от отца – тот тоже был купцом. Отцу же покупатели достались от деда. Никто из семьи Баруха не жил в бедности, им не довелось познать истинный лик нищеты. Но каждый из предков Шимона жил в страхе. Они боялись потерять то, что имели. Боялись жить среди христиан, оставаясь евреями. Боялись нарушить законы общины. Боялись изменить жене, жене, которую выбрали им родители. Боялись испытывать не только гнев или страсть, но и радость. Иногда Шимону казалось, что он боится бояться. Но сейчас, поразмыслив над этим, он понял, что всю жизнь боялся утратить свой страх. Страх был верным попутчиком, он утешал, вел по предуготованной дороге жизни. Страх не допускал перемен, давил любые мысли, противоречащие установкам общины. Страх обеспечивал стабильность.

Небо на востоке посерело. В предрассветных сумерках Шимон смотрел на могучие ветви дуба и улыбался. Теперь уже ничто не могло его удержать. Его судьба изменилась. Может быть, ему следовало бы благодарить Меркурио, уничтожившего его прежнюю жизнь. Это Меркурио заставил Шимона принять свою истинную сущность, сущность, которую Барух подавлял всю жизнь. Благодаря Меркурио Шимон нарушил закон, взял в руки оружие, всадил клинок в тело врага, дал волю ненависти, ярости, гневу на Бога и людей.

Меркурио лишил его голоса, воспользовавшись его же оружием, но теперь Шимон обрел иной голос, голос, исходивший из его сердца, его нутра, его самости. Да, все это сотворил Меркурио. И Шимон готов был отплатить ему за это. Но вначале нужно было отплатить девчонке, оставившей его в дураках и преподавшей важный урок. После всех этих лет, проведенных в летаргическом сне, Барух познал, что значит быть живым. Он почувствовал, как можно вожделеть женщину. Ощутил, как наливается кровью кусок мяса у него между ног, как зарождается в его теле страсть. А главное, Шимон вкусил пьянящего чувства свободы, свободы от собственного страха. Свободы риска. Да, это стало для Баруха новым наслаждением. Риск. Жизнь показывала, что боги на стороне тех, кто рискует. Не бог иудеев. Этот бог сказал бы Шимону, что тот допускает страшную ошибку. Барух отвратился от бога своих предков. Теперь его хранили другие боги, кровожадные, дикие божества язычников. И эти божества преподнесли ему дивный дар. Шимон был обречен гнить в тюрьме по ложному обвинению, но ему удалось освободиться благодаря случайности. Благодаря событиям, никоим образом с ним не связанным. Барух узнал себя в разбойнике, который спас ему жизнь. В тот миг он не боялся смерти. Он испытывал ярость оттого, что не успел выполнить свое предназначение. Ярость, но не страх.

«Я перешел черту, – сказал себе Шимон. – И теперь пути назад нет».

Встав, мужчина умылся. Он подумал над тем, не почистить ли меч, но запекшаяся на лезвии кровь придавала ему уверенности, и Барух не стал смывать со стали темные пятна. Вскочив на коня, Шимон поскакал к таверне. Очутившись неподалеку, он спешился, привязал коня к дубу и присел на землю. Нужно было подумать. Кроме «генерала» и девчонки в доме находилось еще две служанки и трое конюших. Но Шимона интересовала только девушка.

Наблюдая за таверной, он вскоре увидел, как двое слуг забрались на запряженную мулом повозку и поехали прочь. Третий направился в лес, катя перед собой тележку.

Настало время действовать.

Генерал сидел перед таверной в беседке, попивая вино. После каждого глотка он тщательно отирал бороду. Напившись вдоволь, старик достал из-под камзола трубку и принялся забивать в нее табак.

Он как раз собирался закурить, когда Шимон набросился на него. Схватив генерала за прядь волос, падавшую на лоб, Барух запрокинул ему голову и приставил лезвие меча к морщинистому горлу. Резким движением он провел клинком по дряблой коже, перерезая старику горло.

В этот момент из дома вышла одна из пожилых служанок. Женщина несла генералу завтрак на подносе. В ужасе завопив, она выронила его. Старушке чуть было не удалось напасть на Шимона: она подхватила нож и уже собиралась метнуть его в Баруха, когда тот ударил ее рукоятью меча в лицо. Служанка застонала и осела на землю. Не обращая на нее внимания, Шимон переступил через тело и вошел в таверну. Вторая служанка, увидев его, опустилась на колени и принялась молиться. Барух на нее даже не взглянул. Ему нужна была девчонка. Проходя мимо окна, он заметил, как она бежит прочь от дома.

Выскочив наружу, Шимон схватил заряженный арбалет, который он снял с тела стражника. Раньше он никогда не пользовался таким оружием. Глубоко вздохнув, он опустился на одно колено и прицелился. Девчонка уже пересекла двор. Вот-вот она свернет за угол конюшни, и тогда Барух уже не сможет в нее попасть. Мужчина опустил палец на спусковой крючок. Арбалетный болт просвистел в воздухе. Девушка вскрикнула, но не остановилась. Болт задел ее и вошел в стену конюшни.

Увидев, что девчонка бежит к лесу, Шимон отбросил арбалет и помчался к своей лошади. Верхом ему легко было догнать пешую. Он пнул девушку, и та упала на землю.

Она даже не пыталась встать. Волосы растрепались, глаза широко распахнулись от страха, девушка запыхалась.

– Тебе нужны деньги? Они в комнате генерала, – в ужасе пробормотала она. – Я не хотела… Не хотела… Он меня заставил…

Шимон знаком приказал ей встать, схватил ее за волосы и повел лошадь шагом к дому.

Девушка, постанывая от боли, поплелась за ним, отчаянно хватаясь за руку Баруха, чтобы он дергал ее за волосы не так сильно.

Увидев труп генерала, девушка вскрикнула и разрыдалась.

– Нет… О нет…

Спешившись, Шимон посмотрел на нее, затем отвесил ей оплеуху. «Я убью ее, – подумал он. – Но не сразу. Вначале ей придется страдать. Она умрет не так быстро, как генерал».

Да, он желал страданий этой девушки. Как и желал страданий Меркурио. Ибо оба они унизили его.

Шимон затащил девчонку в комнату с тыльной стороны дома. Ту самую комнату, в которой девушка опоила его.

– Хочешь меня? – проскулила девчонка. – Хочешь трахнуть меня?

Шимон ногой прикрыл дверь и обнажил окровавленный меч.

Девушка опустилась на колени и умоляюще протянула к нему руки.

– Не убивай меня! Прошу, не убивай меня! – Резким движением она разорвала на груди платье, не обращая внимания на то, что пуговицы разлетелись во все стороны, и обнажила пышную грудь. – Хочешь меня? – Не поднимаясь с колен, девушка подползла к Шимону и принялась тереться грудями о его ногу. – Хочешь меня? Возьми меня… возьми меня… – Она отпрянула к лежанке, на которой два дня назад Шимон потерял сознание, легла на спину и принялась ласкать свою грудь. – Посмотри на меня. Я тебе нравлюсь? Разве я не красива? Разве ты не хочешь меня?

Барух подумал, что стоило убить ее в лесу. Он чувствовал себя слабым. В точности как в тот вечер, когда она соблазнила его. Шимон смотрел на нее и вспоминал то утро, когда он обнаружил следы старения на ее лице. Этот образ неотступно стоял у него перед глазами, сбивая с толку. Теперь она уже не была той девушкой, которую он никогда не мог себе позволить. Тем утром Барух увидел женщину, которой вполне мог обладать. Увидел и почувствовал.

Но теперь, когда Шимон видел ее у себя в ногах, покорную, всю в его власти, он чувствовал себя еще слабее. Он еще не признался себе в этом, но уже вожделел ее всеми фибрами своей души.

Отбросив меч в сторону, мужчина шагнул ей навстречу.

Девчонка задрала юбку.

– Да, иди сюда… да… – шептала она, разводя ноги. Шимон увидел светлую поросль у нее на лобке. – Иди сюда… Я хочу тебя… Смотри, как я хочу тебя… – Девушка облизнула палец и провела им по промежности.

Барух ощутил, как кипит его кровь, бурлит, точно море во время шторма. Кровь ударила ему в голову, жаром отдалась в чреслах. Сердце забилось сильнее. Шимон шагнул вперед.

Девушка умелым жестом стянула с него штаны, и он понял, что она привыкла к подобному. Он вновь почувствовал себя слабым. И одиноким. Рука девушки легла на его член, ее движения были быстрыми, резкими. Но Шимона полностью захватило чувство бессилия. «Я так и не овладел женщиной, – промелькнуло у него в голове. – Моя жена не была женщиной. Я никогда не был мужчиной. Настоящим мужчиной». Слабость разлилась в его теле. Барух хотел схватиться за меч, но девчонка, точно предугадав его намерения, схватила его за бедра и притянула к себе.

И вдруг Шимон очутился на лежанке. Девушка окончательно стянула с него штаны, задрала юбку и уселась на него верхом. Взяв его руку, она опустила его ладонь себе на грудь, а потом начала ритмично раскачиваться взад-вперед. Ее промежность терлась об обвисший член Шимона.

– О да… Вот так… Ты чувствуешь, как я хочу тебя? – стонала она. – Вот так хорошо… Да, так…

Но член так и не встал. Баруху подумалось, что такого никогда не случалось, когда он спал со своей женой. А теперь он не мог переспать с этой красоткой. Абсурд. На мгновение он ощутил, как его душу вновь охватывает страх. И одиночество, в котором Шимон не хотел себе признаваться. «Я ничтожен», – подумалось ему.

Девушка, все еще постанывая, скользнула вниз. Шимон почувствовал тепло ее губ, умелые движения языка. Он никогда не думал, что ему придется испытать что-то подобное. Он уже слышал о таком, и тогда ему подумалось, что это, должно быть, чудесно, но теперь это нисколько его не возбуждало. Мужчина закрыл глаза и опустил ладонь себе на лоб. Почему он вдруг почувствовал себя таким слабым?

И тут Шимон скорее предугадал, чем заметил движение. Он распахнул глаза.

Девушка схватила меч, но еще не успела замахнуться. Шимон ударил ее коленом в челюсть и, вскочив, разоружил.

Сжав рукоять меча, Барух замахнулся.

Девушка знала, что ей суждено умереть. Она упустила свою возможность спастись.

Шимон занес меч над головой и сверху вниз посмотрел на девчонку, закрывшую лицо руками. А потом он увидел всю картину в целом. Увидел обмякший член, еще влажный от слюны девушки. Представил себе, как выглядит сейчас, с мечом в руке, но без штанов. И ему стало больно. Из-за всего этого. Из-за того, что он убьет эту девчонку, когда у него не встал на нее. Из-за того, что еще при первой встрече он хотел переспать с ней, даже после того, как девушка обманула его, обокрала и унизила. Шимон хотел ее даже тогда, когда она сказала генералу, мол, он отвратителен. И девушка все время была сильнее. И она сохранит свою силу, даже если Барух отрубит ей голову. Из-за того, что у него не встал. Не встал, потому что Шимон боялся эту женщину, женщину, которую он не мог себе позволить.

Он прикрыл срам ладонью и опустил оружие. Ему было стыдно.

Девушка смотрела на него, не понимая, что происходит.

Дрожащими руками Шимон натянул штаны, сорвал простыню с кровати, порвал ее на полосы и связал девушке руки и ноги.

Нет, он не мог ее убить. У него просто не хватало мужества для этого.

Не оглядываясь, он вышел из комнаты.

Обогнув дом и поднявшись из зала в комнату генерала, Шимон перерыл все вверх дном и в конце концов нашел свои сапоги, накидку и золотую монету.

Кроме своих денег он обнаружил там еще пять золотых монет, около двадцати серебряных и украшения. Осмотрев шкафы, Барух выбрал одежду, которая могла ему подойти, и сгрузил всю добычу на тележку с арабским скакуном Скаваморто – его никто даже не распряг.

Затем Шимон вернулся в таверну. Обе старые служанки куда-то подевались. Он зашел на кухню и набрал столько припасов, сколько смог унести. Из вещевого мешка Барух достал перо и лист бумаги и только потом понял, зачем это сделал. Он осознал, что хочет оставить девушке письмо.

Слезы навернулись ему на глаза. «Вот насколько я слаб», – с горечью подумал он.

В отчаянии Шимон выбежал на поляну. Он еще никогда не чувствовал такого одиночества. Он словно заблудился в этом мире.

Мужчина вскочил на телегу и хлестнул кнутом коня. Повозка дернулась вперед.

Когда Шимон подъехал к месту, где на фургон с заключенными напали, солнце уже кренилось к закату. На маленькой поляне, окруженной древними дубами, беспокойно кружили два крупных волка. Заслышав перестук колес, они скрылись в лесу. Шимон остановился. По его щекам все еще катились слезы. Конь испуганно заржал и принялся бить копытом. Когда Барух разжег лампаду на повозке, в темноте засветился красным с десяток глаз. Два волка, которых он увидел на поляне, просто были самыми храбрыми в стае, подумалось Шимону. Все остальные выжидали. Прислушавшись, мужчина различил вдалеке тихий волчий вой – зверей манил сюда запах крови.

И тогда Барух открыл рот и издал тот самый чудовищный немой вопль. Щелкнул кнут. Волки в подлеске зарычали.

Шимон уехал с поляны, раздумывая над тем, хватит ли ему сил, чтобы продолжить путь, добиться отмщения и убить Меркурио.

Девчонка в таверне показала ему, насколько он на самом деле слаб.

А за спиной Шимона волки раздирали человеческую плоть, споря, кому достанется больше мертвечины, и их вой несся над дубами.

Но Барух их не слышал. В его ушах звенел лишь хохот девушки. Шимон был уверен, что прямо сейчас она смеется над ним.

Глава 26

В лавку ювелира на площади у церкви Сан-Бартоломео вошла пожилая дама. Она немного неуверенно держалась на ногах, потому ее спутница, милая юная девица, поддерживала ее под руку. Остановившись в двух шагах от прилавка, старуха со страдальческим выражением лица оперлась на свою палку, сжала зубы и прикрыла глаза. Ее лицо покраснело.

– Вам плохо, синьора? – забеспокоился ювелир.

Но старуха лишь сильнее стиснула зубы и молча покачала головой.

И оглушительно пукнула.

Ювелир покраснел. Он посмотрел на красавицу, сопровождавшую старуху. Девушка улыбалась.

– Ах, какое облегчение! – простонала старая синьора.

Ее лицо, покрытое толстым слоем белил, расслабилось.

– Покажи мне какое-нибудь хорошее кольцо. Ну же, пошевеливайся! – Зубы у старухи оказались черными, гнилыми. Произнося эту фразу, женщина оперлась локтями на прилавок.

Ювелир опешил. Да, эта синьора была дорого одета, а под накидкой проглядывали цепочки с огромными драгоценными камнями. Наверняка они стоили целое состояние. Но он никогда раньше не видел эту женщину. Ювелир покосился на ее прелестную спутницу.

Девушка соблазнительно улыбнулась ему.

– Ах ты шлюха! – заорала старуха. Как раз в этот момент она оглянулась и увидела, что девушка строит ювелиру глазки. Замахнувшись палкой, она огрела малышку по спине. – Прошмандовка бесстыжая!

– Синьора, позвольте… – совсем растерялся ювелир.

Старуха мрачно посмотрела на него, не опуская палку. Мужчина отпрянул на шаг.

– Шлюха… – прошипела женщина, покосившись на девчонку, а затем повернула голову к ювелиру. – Это не служанка, а настоящая мелкая потаскушка, дорогой мой. Могу поспорить, она и на тебя вешаться станет. Но ты не поддавайся, она у нас просто слаба на передок.

Ювелир смущенно сглотнул.

– Так где кольцо? – напустилась на него бабка. – Может, мне пойти к другому ювелиру? Я думаю, ты в Венеции не один.

– Мне кажется, мы с вами не знакомы, синьора, – остолбенело пролепетал мужчина. – Могу я узнать, кто посоветовал вам зайти в мою скромную мастерскую?

Он все время поглядывал на служанку – под предлогом, мол, в лавке жарко, девица расстегнула верхнюю пуговицу сорочки. Похоже, старуха этого не заметила.

Она ткнула в сторону ювелира палкой.

– Если это скромная мастерская, то и украшения тут скромные, а значит, мне не подходят, – прокаркала она. – Давай, уходим отсюда, шлюха! Нас ввели в заблуждение.

– Погодите, синьора… – остановил ее ювелир. Он не хотел отпускать красавицу-служанку. – Скажите, чем я могу вам помочь, и я приложу все усилия, чтобы выполнить ваше желание. Насколько я понял, вы недавно прибыли в наш город и… – Ювелир насторожился. – Постойте-ка, а как вам удалось попасть в лагуну? Чужакам запрещено…

Старуха стукнула палкой по прилавку.

– Ты мне наскучил. Я Корнелия делла Ровере из благородного рода. Один из моих предков был Папой. Благодаря моему имени и происхождению нигде в мире я не буду чужой, смерд. Так ты покажешь мне свои жалкие кольца или нет?

Служанка, соблазнительно улыбаясь, все это время кивала.

– Прошу прощения, благородная дама, но…

– Кольцо!

– Несу-несу. – Не сводя глаз со служанки, ювелир открыл большой металлический ящик, обитый железом, и достал оттуда коробку с кольцами.

Старуха не удостоила украшения и взглядом.

– Я сказала, что хочу взглянуть на кольца. А эти бирюльки подойдут разве что вон той прошмандовке. – Она огрела служанку палкой.

Охнув, девушка пристыженно посмотрела на ювелира.

Тот прикусил губу. Поставив коробочку обратно в ящик и убрав драгоценности под прилавок, он прошел к металлическому шкафу, запертому на три замка. Ювелир открыл их один за другим, достал поднос с украшениями подороже и поставил его перед старухой.

Женщина закрыла глаза.

– Вам даже эти не нравятся? – удивился мастер.

Осклабившись, старуха покраснела и вновь оглушительно пукнула.

– Проклятая старость! – буркнула она.

Осмотрев кольца, она выбрала одно с небольшим бриллиантом. Поморщившись, женщина сунула его обратно на поднос. Ювелир уложил украшение аккуратнее, но все его внимание было обращено к служанке. Та уже совсем расстегнула сорочку.

Старуха взяла кольцо с изумрудом размером со скарабея. Но и оно ей не приглянулось.

– Дай мне очки, прошмандовка, – прикрикнула она на девушку.

Передавая женщине очки, служанка так низко склонилась над прилавком, что ювелир увидел ее розовые соски.

Надев очки, старуха дрожащими руками взяла весь поднос и повернулась к витрине.

– Тут, в лавке, слишком темно, – проворчала она.

Женщина сделала шаг без своей палки. Служанка метнулась к своей госпоже, но не успела: старуху качнуло и она едва не упала. Поднос выпал у нее из рук, драгоценные украшения разлетелись по всей комнате.

Застонав, ювелир нагнулся и принялся все подбирать. Служанка тоже наклонилась, чтобы помочь ему. Всякий раз, когда она протягивала мужчине кольцо, кончики ее пальцев касались его руки. Она смотрела ювелиру прямо в глаза. Девушка стояла так близко, что он чувствовал ее теплое дыхание.

Старуха и не подумала извиниться за случившееся. Порывшись в сумке, она достала оттуда шелковый кошель. Тем временем ювелир собрал все кольца и вернулся за прилавок, не забыв убедиться в том, что ничего не пропало, и не преминув украдкой пощупать девицу.

– Так… – Старуха дрожащими руками развязала кошель. – Сколько стоит этот изумруд?

Ювелир не успел ей ответить – руки женщины заходили ходуном, и она выронила кошель. Золотые монеты рассыпались по полу. Ювелир и служанка опустились на корточки и принялись собирать их. Мужчина заметил, что монеты из чистого золота. Нежно погладив руку служанки, он встал и передал старухе деньги. Женщина принялась пересчитывать их.

– Одной не хватает, – заявила старуха.

– Что? – растерялся ювелир.

– Ты что, оглох?

– Благородная дама…

– Сколько монет было в кошеле, когда мы выходили из дому, ты, шлюха? – Она повернулась к служанке.

Девушка не сводила с него глаз.

– Не знаю…

– Вы же не думаете… – начал он.

– Ах ты потаскуха тупая! Не знаешь?! – заорала старуха.

В ярости она стукнула палкой по прилавку и задела поднос с кольцами. Тот перевернулся, и драгоценности рассыпались и по прилавку, и по полу.

Ювелир вскочил, чтобы собрать товар, но старуха ударила его палкой по руке.

– Я зову стражу, ты вор!

– Благородная дама…

– Засунь себе твою благородную даму знаешь куда?! Со мной такой номер не пройдет! – Она заколотила палкой и грузно оперлась на прилавок.

– Стража! – Едва держась на ногах, женщина поплелась к двери.

Служанка подхватила ее под руку. Во взгляде девушки было столько печали, словно ее навек разлучили с любимым.

Едва выйдя из лавки, старуха задрала юбки и бросилась бежать. Служанка, хохоча, помчалась за ней.

– Ну и дурак! – крикнул Меркурио, срывая с головы шляпку. Она закрывала ему пол-лица, и бежать было неудобно.

– Распутный дурак! – расхохоталась Бенедетта.

И только тогда ювелир заметил, что кольцо с бриллиантом пропало.

Выбежав из лавки, мужчина заозирался.

– Вы не видели тут старуху со служанкой? – в отчаянии спросил он у прохожих.

Но никто ему не ответил. Ювелир побежал ко дворцу Фондако деи Тедески, но на улице перед дворцом было слишком много людей. И старухи, и служанки уже и след простыл. К тому же нельзя было оставлять свою лавку без присмотра. Развернувшись, мужчина на что-то наступил. Это оказался бычий пузырь, наполненный воздухом. Раздался громкий звук.

– Ну у тебя и газы, приятель, – хмыкнул один из прохожих.

Глава 27

– Неаполитанская болезнь…

– Нет, португальская.

– Чушь! В Неаполь ее привезли французские шлюхи, увязавшиеся за войском Карла VIII. Поэтому ее нужно называть французской болезнью[8], это неоспоримо.

– Простите, глубокоуважаемые коллеги, но ее нужно называть испанской болезнью, ведь достоверно известно, что матросы Колумба…

– Заткнитесь, придурки! – крикнул капитан Ланцафам. – Мне плевать, как она там называется!

Владелец аптеки «Золотая голова» умолк, укоризненно и оскорбленно качая головой. Уголки его рта опустились, лорнет свалился с кончика носа. Его юный подмастерье тут же нагнулся, чтобы поднять линзы. Оба врача, споривших с аптекарем, с одинаковым выражением лица приподняли брови.

Капитан Ланцафам, небритый и нечесаный, вытолкнул Исаака вперед.

– Дайте доктору Негропонте то, что он требует. И хватит языком молоть, – приказал вояка.

– Скажите, что вам нужно. – Аптекарь смерил Исаака взглядом и с невеселой улыбкой на бескровных губах повернулся к врачам. – Он не знает, о какой болезни идет речь, но знает, как ее лечить. Ладно, давайте поучимся у него.

– Женщине плохо. Вам кажется, это подходящее время, чтобы острить? – отрезал Исаак. – Ну что, вы мне поможете или нет?

Капитан Ланцафам воткнул нож острием в прилавок.

– Я уверен, что они тебе помогут.

Все четверо отпрянули.

– В этом нет необходимости, капитан. – Исаак выдернул нож из прилавка и вернул Ланцафаму. – Они помогут мне, потому что это люди науки. И они давали клятву. Верно ведь?

Аптекарь все еще качал головой, словно она плохо держалась у него на шее. Оба доктора сунули большие пальцы подмышки, будто пара танцоров. Они не могли сразу согласиться, гордость им не позволяла, потому нужно было еще немного поломаться. Но юный подмастерье, не столь изощренный в искусстве притворства, сдался сразу же.

– Конечно, господин. – Мальчик произнес это с таким рвением, что все остальные смутились.

Они не одобряли поведение юноши, но, поскольку их план разыграть комедию провалился, все кивнули.

– Кроме названия… мне об этой болезни ничего не известно, поскольку я не сталкивался ни с чем подобным, – сказал Исаак. – Она похожа и на чуму, и на чесотку…

– Вы и не могли сталкиваться с этой болезнью. Она появилась совсем недавно, – с важным видом заявил один из врачей.

– Кое в чем вы правы, коллега, – кивнул второй. – Хотя она и отличается от названных вами болезней, по сути своей она относится к тому же роду хворей, что и описанная Галеном ignis persicus[9].

– Каковы же ее причины? – спросил Исаак.

– Важнейшая ее причина – расположение звезд в домах Юпитера и Марса в ноябре года тысяча четыреста девяносто четвертого. И в доме Сатурна и Марса в январе года тысяча четыреста девяносто шестого, – заявил первый врач.

Второй одобрительно кивнул.

Исаак едва сдержал нарастающий гнев.

– Есть ли… более приземленные причины? – стиснув зубы, выдавил он.

– Что ж, общеизвестно, что болезнь связана с открытием Америки, – вмешался аптекарь, слегка поклонившись врачам. – Тамошнее население утоляло свою похоть с обезьянами, на которых, должен заметить, местные жители невероятно похожи. В конце концов, они сами недавно спустились с деревьев. Они заразились этой хворью от животных. В особенности эта болезнь липла к женщинам, и те мерзкие распутницы заразили моряков Колумба. – Мужчина печально развел руками. – А моряки завезли эту напасть в Европу.

– Как бы то ни было, Господь наслал на нас эту хворь, чтобы наказать греховные народы христианского мира, – изрек подмастерье.

Аптекарь одобрительно кивнул.

– А нет ли… нет ли объяснения попроще? – спросил Исаак. – Чего-нибудь более конкретного?

– Конкретного? – Аптекарь произнес это слово, точно оно было руганью.

Капитан посмотрел на Исаака. Тот не мог больше сдерживать свой буйный нрав. Выхватив из рук капитана нож, он всадил лезвие в дерево.

– Проклятье! – рявкнул доктор.

– Болезнь заразна, – поспешно произнес один из врачей. – Нужно избегать половых сношений с больными женщинами. Нарушение телесных жидкостей в теле может быть вызвано также погодными условиями, в особенности влажностью.

– Болезнь быстро развивается. Вначале язвы появляются в промежности, затем они распространяются по всему телу. – Второй врач опустил голову.

Глаза капитана помутились от вина и горя. Он не понимал ни слова из того, что говорили ему врачи, и потому вопросительно посмотрел на Исаака.

– В сущности, вам ничего не известно об этом заболевании, – удостоверился Исаак.

Все промолчали, не решаясь возразить.

– Как же вы его лечите?

– Отвечайте! – прикрикнул на них капитан.

– Строгая диета, – сказал первый врач.

– Кровопускание, – добавил второй.

– И слабительное, – в отчаянии произнес Исаак.

– Именно, – хором согласились оба доктора.

– И териак, противоядие, которое я делаю сам, – гордо заявил аптекарь.

Исаак посмотрел на Ланцафама.

– Диета, кровопускание и слабительное, – простонал он. – От сердечных заболеваний и геморроя, от рака и куриной слепоты… Все лечится только диетой, кровопусканием и слабительным.

– Еще есть териак, – повторил аптекарь.

– Заткнись, придурок! – рявкнул капитан. – И?

Исаак покачал головой. За этот день он много раз думал о том, что следует признаться капитану. Он не был врачом и из уважения к Ланцафаму хотел сообщить ему об этом. Исаак чувствовал себя в долгу перед этим человеком. Но он так и не сознался. В конце концов, эти четверо в аптеке «Золотая голова» знали не больше. Исаак готов был сделать все, что они ему посоветуют, лишь бы спасти эту женщину, которая мучилась от боли, стонала и металась в постели капитана Ланцафама. Но даже эти умудренные книгочеи не знали, как лечить эту хворь. Такие дела.

– Дайте мне мазь из тысячелистника и хвоща. – Сейчас Исааку вспомнились не лекарства его отца, а целебные мази, которыми пользовались старые женщины на острове Негропонте. Христиане сжигали этих женщин как ведьм. – Еще мне понадобятся чертов коготь, корень лопуха, ладан и календула. Все в виде настойки.

– Не териак? – возмутился аптекарь.

– Засунь себе это дерьмо в задницу, – буркнул Исаак. – Неси то, что я сказал, да поживее.

Через полчаса Исаак и Ланцафам вышли из аптеки.

– Я слышал, что тот монах, который поносит евреев, прибыл в Венецию, – заметил Ланцафам на обратном пути.

– Вот как? – невозмутимо осведомился Исаак.

– Он произносит тут свои дурацкие проповеди, – продолжил капитан. – Сейчас к нему никто не прислушивается… Но в Венеции, как и в любом другом городе… полно дураков.

– Да…

– А в наше время много говорят о евреях.

– Да…

– Да пошел ты, доктор. Со своими «да».

– Спасибо, капитан.

– Не за что.

Они молча дошли до жилища Ланцафама.

Немая служанка встретила их на пороге. Она сварила куриный бульон с тмином и гвоздикой, как ей и говорил Исаак. Но больная ничего не хотела есть, жестами объяснила служанка.

Ланцафам обеспокоенно уставился на Исаака.

– Капитан… – начал тот.

– Принимайся за работу, доктор, – перебил его солдат. – А ты купи ликер, – приказал он служанке. – Да побольше. Сегодня я останусь здесь.

– Возможно, вам не следует столько пить… – осторожно заметил Исаак.

– Я не твой пациент, – отрезал Ланцафам. – Лучше позаботься о той, кому это действительно нужно.

Исаак пошел в комнату к больной. Глядя на женщину, он видел следы былой красоты, уничтоженной болезнью. Страдания несчастной были столь ужасны, что она даже не заметила, что к ней кто-то подошел. У нее болели кости и суставы, тело сжигал жар, временами женщина теряла сознание. Исаак осмотрел ее раны. Казалось, ее плоть объели крысы. Он нащупал еще два гнойника, один на скуле, один на шее. Язвочки были твердыми. Капитан рассказал ему, что две открытые раны раньше тоже выглядели как гнойники.

– Простите… я должен… там… ну, между… – сконфуженно пробормотал Исаак.

– Осмотреть нарыв у меня между ног? – слабо улыбнувшись, спросила женщина. Ее голос срывался от боли, но она не теряла присутствия духа. – Тебя это смущает, доктор?

– Нет, синьора… Я думал, что…

Женщина устало рассмеялась, но усталость эта, как показалось Исааку, была вызвана не болезнью. Была у нее какая-то другая причина. Может, этой причиной была сама жизнь.

– Одним больше, одним меньше… – произнесла она.

– Что вы имеете в виду, синьора?

– Хватит уже ломаться! Надо осмотреть – осмотри ее, – рявкнул капитан Ланцафам. – Она шлюха, ты что, еще не понял?

Исаак остолбенел.

Собравшись с силами, женщина сдвинула одеяла в сторону, задрала юбку и раздвинула ноги, глядя на Ланцафама.

– Ну, смотри, доктор. Можешь прикасаться ко мне, можешь делать все, что тебе вздумается. Верно, капитан?

Не ответив, Ланцафам развернулся и вышел из комнаты.

Исаак ощупал гнойник у нее в промежности. Похоже, воспаление постепенно спадало.

– Что вы делали с этим местом? – спросил он у женщины.

– Ну уж точно не то, что обычно, – усмехнулась она.

В ответ на ее шутку Исаак промолчал, ожидая ответа на вопрос. Он знал, что женщина напугана и страдает.

– Ничего, – наконец ответила она.

Исаак очистил ее раны, промокнул их льняной тканью и нанес на вскрывшиеся гнойники мазь из тысячелистника и хвоща, чтобы остановить вызванное промыванием кровотечение. Затем он сделал на гнойники компресс из настойки лопуха и календулы, чтобы раны закрылись.

В дверном проеме возник Ланцафам.

Встав, Исаак подошел к нему.

– Я должен с вами поговорить, капитан, – на одном дыхании произнес он. – Я не врач. Мой отец был врачом, а я лишь…

Ланцафам схватил его за отворот камзола. Белки его глаз вокруг голубой радужки покраснели.

– Ты врач, – с нажимом произнес он. – Я видел, как ты ампутировал конечности моим солдатам, видел, как ты зашивал раны, видел, что ты не веришь во всю эту астрологическую ерунду. Для меня ты настоящий врач. – Он притянул Исаака к себе. – И держи при себе свои признания, иначе, богом клянусь, я тебя хорошенько отметелю.

Рядом с этим человеком Исаак чувствовал себя и сильным, и слабым. Он не понимал, как решился признаться. Ни один мошенник не станет раскрываться добровольно, так же как ни один фокусник не откроет непосвященным основ своего искусства. Но, с тех пор как Хава, жена Исаака, устами Джудитты огласила его новую судьбу, что-то в его душе изменилось.

– И в будущем тебе лучше доверить обращение с оружием мне, – улыбнулся капитан. – Врач должен оставаться спокойным и терпеливым. Позволь яриться человеку войны. – Он опустил руку Исааку на плечо. В его взгляде светилось уважение. – И никогда больше не отбирай у меня нож!

Исаак приказал служанке принести куриный бульон и подмешал в чашку ладан и чертов коготь, чтобы сбить жар.

Но женщина отказывалась пить.

Капитан грубо вырвал чашку у доктора из рук, схватил грязную ложку, отер ее о край рубашки и сел на кровать.

– Так, сейчас ты сожрешь этот бульон, или я утоплю тебя в нем и заберу свою постель, ты, упрямая капризная шлюха! – мрачно произнес он, покачивая ложкой у нее перед носом.

Во взгляде женщины промелькнула насмешка.

Капитан поднес ложку к ее рту, но женщина сомкнула губы. Аккуратно опустив ложку в бульон, Ланцафам замахнулся. Женщина с вызовом посмотрела на него, крепче сжимая губы. Он отвесил ей оплеуху.

– Капитан… – вмешался Исаак.

– Не лезь. Это дело, которое касается только солдата и его шлюхи. – Он вновь поднес ложку к ее губам.

На этот раз женщина набрала бульон в рот и выплюнула все это Ланцафаму в лицо.

Мужчина схватил ее за горло.

– Все равно рано или поздно она умрет. И не важно, от этой болезни или от моей руки, верно?

Женщина молча смотрела на него.

Отпустив ее, капитан вновь замахнулся, словно собирался еще раз влепить ей пощечину. Женщина и бровью не повела. Она не зажмурилась, не попыталась уклониться. Ладонь капитана замерла у нее перед щекой, и Ланцафам нежно провел по ее коже кончиками пальцев.

– Ешь. – Он протянул ей ложку бульона с целебными травами.

Женщина сделала глоток.

– Какая пакость, – сказала она.

Капитан попробовал бульон.

– На вкус и правда мерзость. – Он опять протянул ей ложку.

Она вырвала у него чашку из рук и выпила все до дна.

– Ты медлителен, словно улитка, – усмехнулась она.

Они посмотрели друг другу в глаза. Затем капитан встал и подошел к Исааку.

– Иди к дочери.

– В этом нет необходимости. Она с Доннолой. Они ищут нам жилье.

– Необходимости нет в том, чтобы ты оставался здесь, – возразил Ланцафам.

– Тогда я пойду и поговорю с врачами. Опрошу всех, кого смогу, – заявил Исаак. – Сейчас я лечу не саму болезнь, а симптомы.

Капитан молча кивнул.

– Ты хороший врач, – тихо сказал он.

– Я не врач.

– Ты хороший врач, – повторил Ланцафам, поворачиваясь к нему спиной.

Взяв стул, он сел рядом с женщиной.

Остановившись в дверном проеме, Исаак оглянулся.

Женщина протянула капитану руку, но тот не шелохнулся.

– Спи, – сказал Ланцафам.

Она не опускала руку.

– Надоедливая шлюха, – вздохнул он.

– Да, капитан.

Он сжал ее руку.

– Спи, Марианна.

– Да, Андре, – прошептала женщина, закрыв глаза.

Исаак повернулся, собираясь уходить, когда заметил, что на него смотрит немая служанка.

– До свидания, – сказал он, пытаясь обойти ее.

Но служанка преградила ему путь. Она достала деревянную иконку с грубым рисунком девы Марии и младенца Иисуса, поцеловала ее, коснулась иконы большим пальцем правой руки и нарисовала этим пальцем на лбу у Исаака крест.

– Я еврей.

Женщина пожала плечами, показывая, что ей нет до этого дела.

– Да бааслоии ея оодь…

– Оставь его в покое, ты, проклятая немая корова! – рявкнул Ланцафам.

На мгновение воцарилась тишина.

– Она сказала: «Да благословит тебя Господь», доктор, – вздохнул капитан.

Старуха со счастливым видом улыбнулась. Рот у нее был беззубым, как у младенца.

Глава 28

Меркурио и Бенедетта еще довольно долго прятались на заболоченном берегу Гранд-канала за Фондако деи Тедески. Там Меркурио снял женское платье, смыл белила и остальной грим и сложил все реквизиты в сумку. Оттуда они направились в сторону площади Сант-Апонал и в отличном расположении духа вошли в лавку травника.

– Паоло, погляди-ка. – Меркурио положил на прилавок кольцо с бриллиантом. – Вот что нам подарил ювелир с площади Сан-Бартоломео.

Травник изумленно распахнул глаза, кончиками пальцев взял кольцо и перекатил его на ладонь. В его движениях чувствовалось напряжение, точно он держал в руках не драгоценность, а таракана.

– Ювелир с площади Сан-Бартоломео? – В его голосе слышалось и восхищение, и страх. – Ты с ума сошел?

– А что такое?

– Его двоюродный брат – один из магистрата.

– Что?

– Магистрат, чиновники, которые занимаются финансовыми делами Светлейшей Республики.

– И что это значит?

– Это значит… – Травник замялся. – Что ни в коем случае нельзя…

– Что ни в коем случае нельзя? – осведомился Скарабелло, заходя в лавку в новой меховой накидке.

Он окинул взглядом наряд Меркурио. Под камзолом виднелась женская нательная сорочка с шалью, скрывавшей фальшивые драгоценности.

– Ты что, та старая карга, о которой судачит весь Риальто?

– Послушай, Скарабелло… Мне жаль… Я ведь не знал, что тот ювелир… – обеспокоенно проговорил Меркурио. – Ну откуда же мне было знать, что…

– Так это и правда ты притворился той пердящей старухой? – оглушительно расхохотался Скарабелло.

– Ты не злишься? – опешил Меркурио.

– Нисколько. Ты гений, мальчик. Твоя выдумка войдет в историю преступности Венеции, заверяю тебя. – От смеха он едва мог говорить. – Жаль, что ты не снискал аплодисменты за великолепное представление.

– Но Паоло сказал…

Подойдя к травнику, Скарабелло дружески опустил ему ладонь на плечо.

– Паоло старый трус. И у него душа раба, верно, Паоло?

Травник пристыженно опустил голову.

– Нет в том его вины, – без тени насмешки в голосе сказал Скарабелло. – Каждый рождается либо псом, либо волком. И если ты родился псом, то рано или поздно побои заставят тебя слушаться. Но если ты родился волком, то до последнего вздоха будешь нападать на тех, кто хочет тебя выдрессировать. – Помолчав, он взглянул на Меркурио. – Кто же ты такой, мальчик? Пес или волк?

Меркурио посмотрел на Паоло. Он точно не узнавал себя в этом смущенном слабом человечке. Но в то же время он не чувствовал в себе той силы, которой обладал Скарабелло.

– Итак, волк или пес?

– Лис, – заявил Меркурио.

Скарабелло склонил голову к плечу. Он не ожидал такого ответа. С другой стороны, этот мальчишка всякий раз удивлял его. И Скарабелло не знал, следует ли наслаждаться выходками этого мальца или же прислушаться к инстинкту, говорившему, что когда-нибудь Меркурио отберет у него бразды правления.

Беловолосый медленно кивнул.

– Объясни мне вот что, лис, – улыбнувшись, сказал он. – Люди в районе Риальто говорят, мол, старухе удалось обмануть ювелира только оттого, что у нее были при себе золотые монеты.

– Фальшивые золотые монеты, – поспешно отметил Меркурио, понимая, что разговор принимает опасный оборот. – Театральный реквизит. Как и это платье старухи, эти украшения…

– Фальшивые монеты? И как же, скажи на милость, ювелир мог поверить в подлинность этих монет, если ими не обманешь даже глупых зрителей в театре? – На лице Скарабелло не осталось и следа приветливости.

Бенедетта заметила возникшее между ними напряжение и встала рядом с Меркурио.

– А ты не лезь, – осадил ее Скарабелло.

– Да, прекрати ко мне липнуть, – раздраженно сказал ей Меркурио.

– Да пошел ты! – прорычала Бенедетта.

– Ты от меня ничего не скрываешь? – спросил Скарабелло, делая шаг вперед.

«Волк показывает свою истинную натуру», – подумал Меркурио. И он очень надеялся на то, что и лис свою оправдает.

– Мы можем быть друзьями. Или врагами, – продолжил Скарабелло. Он стоял так близко к Меркурио, что тот чувствовал его дыхание. – Тебе решать, мальчик.

И тогда Меркурио бросился к нему на шею и сжал белоголового в объятьях.

– Я тебе столь многим обязан…

Скарабелло грубо оттолкнул его.

– Что это значит, придурок?

– Прости меня… Я тебе стольким обязан, – повторил Меркурио, смиренно опустив голову. – И я клянусь тебе в верности. Почему ты сомневаешься во мне?

– Тебе меня не провести, – отрезал Скарабелло. – Разведи руки.

– Зачем?

Белоголовый молниеносно выхватил нож.

– Когда я говорю тебе сунуть руку в огонь, ты делаешь, ясно?

Меркурио развел руки.

Скарабелло обыскал его. Белоголовый стянул с его шеи платок, прикрывавший фальшивые украшения, и швырнул на пол. Отобрал у Меркурио полотняную сумку, осмотрел, тряхнул камзол и перчатки, взвесил на руке фальшивые кольца. Нашел он и шелковый кошель. Не спуская с Меркурио глаз, он развязал тесемки, и монеты со звоном покатились по полу лавки.

– Снимай штаны.

Меркурио скинул легкие штаны и остался в подштанниках. Скарабелло сунул руку ему между ног. Юноша покраснел, но не шелохнулся.

– Снимай рубашку и нательную сорочку, – скомандовал Скарабелло.

Бенедетта похолодела от страха.

Меркурио разделся. Он остался в подштанниках и нательной сорочке из овечьей шерсти. Белье ему подарила Анна дель Меркато.

Беловолосый приподнял его сорочку, глядя Меркурио прямо в глаза. Затем, не отводя взгляда, он схватил Бенедетту за руку и изящным, точно па, движением подтянул девушку к себе.

– Паоло, проверь, нет ли монет у девчонки.

Травник не двинулся с места.

– Паоло! – рявкнул Скарабелло.

Тот смущенно приблизился. Белоголовый не отпускал Бенедетту. Острием ножа он задрал девушке юбку, перехватил край подола и разрезал тесемку на ее исподнем.

– Ищи, – приказал он Паоло, все еще глядя на Меркурио.

Бормоча извинения, травник принялся ощупывать девушку. Бенедетта закрыла глаза.

– В этом нет необходимости! Оставь ее в покое! – крикнул Меркурио.

Скарабелло на это не ответил. Он приставил лезвие ножа к горлу девушки. Острие скользнуло ей в вырез. И все это время белоголовый смотрел только на Меркурио. Ножом Скарабелло раздвинул ворот нательной сорочки, обнажив белоснежную кожу красавицы.

– Проверь тут, – приказал он Паоло.

– Там ничего нет. – Лицо травника сделалось багровым.

Все с тем же изяществом, сквозившим в каждом его движении, Скарабелло притянул Бенедетту к себе, а затем отстранился.

– Одевайся, – разрешил он Меркурио. – А ты, – альбинос повернулся к Паоло, – спрячь костюм старухи. Сейчас вся Венеция ищет его хозяйку. – Затем Скарабелло посмотрел на Меркурио. – Похоже, ты не обманул меня, мальчик.

Юноша с облегчением перевел дух. Подтянув штаны, он прикрыл лицо руками. Глаза его увлажнились.

– Благодарю тебя, Скарабелло! – Теперь Меркурио мог проявить страх, который он сдерживал все это время. И вновь он бросился на шею беловолосому. – Спасибо… Спасибо… Спасибо…

– Прекрати! – Скарабелло оттолкнул его.

– Прошу, прости меня, Скарабелло. И спасибо тебе, спасибо, спасибо…

– Ну хватит уже, довольно. Все эти бабские сопли начинают действовать мне на нервы. – Белоголовый повернулся к травнику. – Паоло, достань бриллиант из кольца, а золото расплавь. У меня еще есть кое-какие дела. Я зайду к тебе попозже. – Затем от ткнул пальцем в сторону Бенедетты. – А ты постарайся не высовываться. – Он подошел к девушке так близко, будто собирался поцеловать ее. – Здесь, в Венеции, такую воровку, как ты, могут приговорить к четвертованию. Привести на площадь Сан-Марко, привязать к четырем лошадям, а когда те разорвут тело, останки сбросят в канал. Ты поняла? Сейчас люди ищут старуху и ее красавицу-служанку…

Бенедетта просияла.

– …которую ювелир с легкостью узнает.

– Спасибо.

– Ты не поняла меня. – Скарабелло направился к двери лавки. – Я сказал, что люди ищут дуру-служанку.

Меркурио расхохотался, и девушка бросила на него испепеляющий взгляд.

– Очень хорошо, Меркурио, – бросил Скарабелло напоследок.

Юноша поспешил за ним.

– Если бы мне нужно было кого-то найти… – шепнул Меркурио, – ты мог бы мне помочь, верно?

– Возможно. Кого ты ищешь?

– Одного человека, который недавно прибыл в город, – еще тише произнес юноша, поворачиваясь к Бенедетте спиной.

– И почему… твоя сестра не должна знать об этом?

– Ну… потому что…

– Может, ты ищешь какую-то женщину, а сестренка тебя приревновала? Не стоит вызывать в женщинах ревность. Ни к чему хорошему это не приводит.

Меркурио опасливо оглянулся, видя, что Бенедетта подошла поближе.

– Доннола, – одними губами прошептал он. – Это мужчина. И его зовут Доннола.

– Доннола? – удивился Скарабелло. – Мальчик, как по мне, так у тебя слишком много тайн.

– Но его и правда зовут Доннола.

– Я знаю, кто это. Но я бы не сказал, что он недавно прибыл в город. Его каждая собака в Риальто знает. И его легко найти. Нужно лишь пойти на рынок, он всегда слоняется там в поисках работы. Впрочем, недавно я слышал, что он подался в солдаты.

– Он уже вернулся.

– Доннола… – Беловолосый покачал головой. – Ох, мальчик, чует мое сердце, ты еще натворишь дел.

Меркурио повернулся к Бенедетте.

– Пойдем.

– Что он там говорил о Донноле?

– О ком? Ты, наверное, ослышалась. – Меркурио отвел глаза.

Он не понимал, почему, будучи мошенником, не мог лгать Бенедетте. Но, может, все это лишь плод его воображения. Как бы то ни было, лучше поостеречься в будущем.

Едва они свернули в узкий переулок, Бенедетта толкнула Меркурио, прижав его к стене.

– Как ты это сделал?

– Что? – Юноша сделал вид, что не понимает ее.

– Монеты. Настоящие монеты. Куда ты их спрятал? Я уж было подумала, что Скарабелло тебя убьет.

– У меня не было при себе настоящих монет, – ухмыльнулся Меркурио. – Только реквизит из театра.

– Ну, рассказывай!

– Честно. Когда Скарабелло меня обыскивал, при мне не было золотых монет.

– Эй, дурилка, хватит мне голову морочить. Выкладывай все как есть. – Бенедетта нетерпеливо пихнула его под бок.

– Так все и было. При мне золотых монет не было. Они были у Скарабелло.

– Что?

– Ты заметила, как я обнял его, прежде чем он начал меня прощупывать?

– Поверить не могу…

Меркурио рассмеялся.

– Но так все и было.

– Ты сунул ему кошель в карман, а затем… Нет! Так вот почему ты полез к нему обниматься во второй раз! Ты доставал у него из кармана наш кошель! – Его слова произвели на Бенедетту огромное впечатление. – А я думала, ты у нас дурак.

– Сама ты дура. О чем тебе Скарабелло и сказал.

– Он назвал меня красавицей.

– Уши мыть надо, вот что.

Тем временем они дошли до Кампьелло-дель-Гамберо. Пересмеиваясь и пихая друг друга под бок, они юркнули в толпу.

Бенедетту толкнули, и, чтобы не упасть, девушка повернулась… В ткацкой лавке она увидела еврейскую девчонку, которая так нравилась Меркурио.

Джудитта, махая рукой, пошла ей навстречу.

Улыбка застыла на лице Бенедетты. И вновь в ней вспыхнула ярость, столь же сильная, как и пару дней назад. Не раздумывая, девушка опустила руки Меркурио на плечи. И впилась поцелуем ему в губы.

Глава 29

Тем утром у Джудитты было превосходное настроение. Девушка так и сияла. Еще никогда в жизни она не была так счастлива. Отец поручил ей важное задание – найти для них жилище. Доннола показал ей всю Венецию, и Джудитта долго любовалась великолепными домами с яркими витражами, мраморными полами, фресками, настенными коврами, резными дверьми, желто-красными колоннами, пестрыми занавесями. Все в этом городе казалось ей прекрасным.

И только одна мысль не давала ей покоя. Вот уже несколько дней Джудитта присматривалась к желтым головным уборам, которые носили евреи. Некоторые шапки были светлыми, почти белыми, другие – насыщенно-желтыми, цвета подсолнуха, или темными, точно клюв утки. Больше всего девушке нравились головные уборы с оранжевым отливом.

В целом, эти шапки не бросались в глаза, не давали выделиться из толпы. Их носили как символ. Как клеймо. В конце концов, этого христиане и добивались. Каждый вечер, раздеваясь и укладывая на стул платье и шапку, Джудитта задумывалась об этом. Что-то тут было не так.

– Как ты выбираешь себе шапку? – спросила она у Доннолы этим утром.

– Если за нее не надо много платить, я куплю.

– Я имею в виду цвет, – не отступалась Джудитта. – Если у тебя черный наряд, какую выберешь шляпу?

– Черную, черт побери, что за вопрос?

– А если у тебя камзол красно-фиолетовый?

– Ну… Куплю шляпу…

– Красную? – предположила Джудитта.

– Или фиолетовую!

– Именно. – Девушка удовлетворенно кивнула. – Спасибо.

– Не понимаю, о чем ты, – проворчал Доннола.

Но Джудитта отлично понимала, о чем идет речь. Даже последнему простолюдину было дозволено самому подбирать головной убор к одежде. Наряд и головной убор должны гармонично подходить друг другу. Значит, ей надо идти от противного. Подобрать одежду к шапке. Как просто!

– Забудь, – махнула она рукой. – Так, глупая женская болтовня.

– Ты задумала какую-то хитрость?

– Нет, ничего такого. – Девушка оглянулась. Еще никогда жизнь не казалась ей столь прекрасной. – Отведи меня в лавку, где торгуют тканями, – попросила Джудитта.

– Совершенно случайно лучшая лавка в городе принадлежит моему доброму знакомому, – заявил Доннола. – Она находится на Кампьелло-дель-Гамберо.

Джудитта рассмеялась, и они отправились в путь.

Была еще одна причина, по которой Джудитте было так радостно. Все дело было в прошлой ночи, когда она увидела тот дивный сон. Сон, от которого она пробудилась счастливой. Сон, изменивший ее.

С той встречи на Рива-дель-Вин Джудитта постоянно думала о Меркурио. На юноше не было рясы священника. Значит, тогда, в темноте фургона, Меркурио сказал ей правду. Он не был священником. Просто юношей, юношей, о котором можно было мечтать.

Но прошлой ночью Джудитта зашла еще дальше. Ее мысли, желания, чувства прокрались в пространство ее снов.

Девушке снилось, будто она вновь в фургоне капитана Ланцафама в Местре.

Меркурио стоит рядом с ней. Их руки соприкасаются. Пальцы сплетаются. Джудитта оглядывается, но рядом нет ни ее отца, ни других людей. Они с Меркурио в фургоне одни. Но Джудитте не страшно. Она не ведает сомнений. Она поворачивается к Меркурио, ее рот приоткрыт. Юноша притягивает ее к себе. «Я нашел тебя», – страстно шепчет он.

И целует ее…

– Тебе плохо? – Исаак тряхнул дочь за плечо.

Джудитта вскинулась ото сна.

– Ты стонала. Живот болит? – Отец зажег свечу. – И что ты делаешь с подушкой?

Только сейчас Джудитта поняла, что прижимается к подушке губами.

– Ничего. – Девушка покраснела.

В смятении от яркости сна она повернулась к отцу спиной. Тщетно пытаясь уснуть, девушка ощутила что-то странное. Совершенно новое чувство, манящее и пугающее одновременно. Джудитте вновь подумалось, что она теперь стала женщиной, хотя Меркурио и не знает об этом.

И теперь, завидев Меркурио на Кампьелло-дель-Гамберо перед лавкой, принадлежавшей знакомому Доннолы, девушка почувствовала, как часто забилось ее сердце.

«Я нашла тебя», – подумала она.

И чем дольше она смотрела на него, тем сильнее становилась в ней страсть, объявшая ее прошлой ночью, страсть, избавившая ее от всех страхов. Никогда больше она не оцепенеет перед ним, никогда больше не позволит ему просто уйти прочь.

Джудитта выскочила из лавки и побежала за Меркурио. Она понятия не имела, что ему сказать и что делать. Ей просто хотелось очутиться рядом с ним.

«Я нашла тебя», – вновь подумала она.

И вдруг девушка замерла на месте. Ее ножки, летевшие над мостовой, точно приклеились к земле, черты лица окаменели. Джудитте хотелось отвернуться, но она не могла отвести взгляд.

Меркурио целовал другую.

Джудитта почувствовала, как разбилось ее сердце.

Слезы навернулись ей на глаза. Останься она там – и ей не сдержать рвавшийся с губ крик. Простонав раненым зверем, девушка опустила руки, повернулась и побежала прочь.

– Джудитта! – Доннола помчался за ней. – Погоди, Джудитта!

Убегая оттуда с болью в сердце, девушка поняла, что влюбилась. Вся кровь отлила от ее лица.

До этого она не была уверена в том, что бурная радость, которую она испытала при виде Меркурио, – проявление истинной любви. Но теперь, ощутив эту боль, столь жестокую, словно кто-то воткнул осколок ей в сердце, Джудитта отринула сомнения.

«Меркурио поцеловал другую», – вновь и вновь думала она, убегая прочь.

Запыхавшись, Джудитта домчалась до своего жилища, взлетела вверх по лестнице, распахнула дверь своей комнаты и ничком повалилась на лежанку. Девушка зарылась лицом в подушку, которую целовала этой ночью, во сне приняв ее за Меркурио. Какой же она была дурой! Джудитта схватила подушку и с криком разорвала наволочку. Поднявшись по лестнице, Доннола в ужасе замер на пороге. Вся комната была в перьях.

– Что здесь случилось? – взволнованно спросил он.

Джудитта посмотрела на него. Ее глаза покраснели от гнева и слез, волосы всклокочились, прерывистое дыхание слетало с губ.

– Ничего, – выдавила она.

– Послушай, Джу…

– Ничего! – заорала девушка, разъярившись, точно фурия. – Ничего! Ничего! Ничего!

Доннола замолчал. Опустив купленные в лавке ткани на сундук в ногах лежанки, он повернулся, собираясь выйти из комнаты.

И вдруг Джудитта сказала:

– Прости, Доннола, мне очень жаль.

Мужчина повернулся. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Что же делать? Что-то сказать? Подойти к ней? Обнять?

– Прости, – повторила Джудитта. – Я не хотела тебя обидеть…

Смутившись, Доннола отвернулся.

– Ох, не надо было ничего говорить, – печально вздохнула девушка.

– Почему?

– Потому что тогда бы ты ушел. А теперь тебе кажется, что ты должен остаться. – Джудитта застенчиво улыбнулась.

– Глупости какие… – совсем уже растерялся Доннола.

– Если хочешь, можешь уходить.

– Не хочу я уходить. – От смущения он покраснел.

– Лжец, – рассмеялась Джудитта.

– Ну, раз ты такая умная и сама все знаешь, что же мне тебе сказать?

– Только не выходи из себя!

– Кто, черт побери, тут выходит из себя?

Девушка вновь рассмеялась, но на этот раз в ее смехе слышалась грусть.

– Вы с отцом. Вы словно созданы друг для друга.

– Это ты меня так похвалила?

Джудитта промолчала, а потом похлопала ладонью о лежанку.

– Посиди со мной, Доннола, – застенчиво, точно маленькая девочка, прошептала она. – Обними меня.

– Что? – опешил Доннола. Он отвернулся, глядя на дверь, но так и не заставил себя уйти.

– Прошу тебя.

Он неуверенно приблизился к лежанке, присел и опустил руку Джудитте на плечо. Движения у него были неловкими, чопорными и очень медленными.

– Обними меня, – повторила Джудитта.

– Что, черт побери, я сейчас делаю?

– Обними меня крепче.

Доннола сглотнул.

– Знаешь, если сейчас в комнату войдет доктор…

– Ну же, обними меня, прошу тебя.

Собравшись с духом, Доннола притянул девушку к себе. Джудитта уткнулась лицом ему в плечо.

– Крепче.

– Я не хочу переломать тебе кости.

– Обними меня крепче!

Совсем смутившись, Доннола принялся трясти ее, словно укачивая младенца.

– Эй, так меня стошнит! – остановила его Джудитта.

Движения Доннолы замедлились.

– Вот так… – прошептала девушка.

По щекам у нее катились слезы.

Доннола обнимал ее, понятия не имея, что ему делать и что говорить.

– Ты когда-то был влюблен? – спустя какое-то время спросила у него Джудитта.

– Я? Нет, конечно. Нет-нет. Ты посмотри на меня. Уж меня-то красавцем не назовешь. Как же кто-нибудь влюбится в меня?

– Я спросила тебя, был ли ты когда-то влюблен.

– Ах, вот ты о чем… – Донноле стало неприятно, словно он обнимал сейчас не юную девицу, а сноп крапивы. – Я не понял, о чем ты… Я… Ну… Да… Наверное… Но с тех пор уже много лет прошло. Я даже не помню уже, как ее звали.

– Доннола…

– Агнесса. Ее звали Агнесса.

Джудитта помолчала.

– Тебе было больно тогда? – несмело спросила она.

– Послушай, Джудитта… – Доннола умолк, а потом затараторил на одном дыхании: – Тебе не кажется, что лучше поговорить об этом с доктором? В конце концов, он твой отец. А еще лучше поговорить об этом с какой-нибудь женщиной… Вам, женщинам, легче понять друг друга. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Мужчине легче понять мужчину, вот что я тебе скажу. Ну ты же и сама это знаешь, так? Ну так вот, если тебе не с кем поговорить, кроме отца… Ну, я хочу сказать… Имею в виду… Я не знаю, подхожу ли я для этого разговора, понимаешь? Я не хочу дать тебе дурной совет и…

– Всегда так больно, когда ты влюблен? – перебила его Джудитта.

Доннола промолчал. Он покрепче прижал к себе девушку, качая головой. Сейчас он отчаянно пытался отогнать боль, давно ушедшую в глубины памяти, а теперь вновь всплывшую на поверхность. Боль, в которой он не хотел себе признаваться.

– Да… – едва слышно прошептал он.

– Да… – повторила Джудитта.

Глава 30

– Почему ты меня поцеловала? – спросил Меркурио.

– Просто так. Ты только не думай, ничего такого. – Бенедетта пошла быстрее, чтобы он не увидел, как она покраснела.

– Подожди меня!

– Оставь меня в покое! – напустилась на него Бенедетта.

Осторожно, чтобы Меркурио не заметил, она провела кончиками пальцев по губам. Они еще горели от поцелуя.

Мать продавала ее священнику и другим похотливым свиньям, но это… «Это мой первый поцелуй», – подумала Бенедетта.

Свернув в узкий переулок, она перешла на бег, чтобы оторваться от Меркурио.

Вскоре они очутились на широкой площади.

– Ты только погляди, кто там! – Меркурио опустил ладонь девушке на плечо, показывая на столпившихся на площади людей.

– Кто? – рассеянно переспросила Бенедетта.

Она еще не пришла в себя после поцелуя и никак не могла справиться с нахлынувшими на нее чувствами.

Меркурио рассмеялся.

– Там этот маленький засранец Цольфо со своим монахом!

– Покайся в грехах своих, Венеция! – кричал брат Амадео, разведя руки в стороны.

Он стоял на ступенях часовни Всех Святых на площади Сан-Сильвестро. Было довольно холодно и сыро, и Меркурио заметил под поношенной грязной рясой монаха новенькую, с иголочки, шерстяную рубашку и такие же новые теплые штаны. Все это Амадео купил на деньги Цольфо.

– Покайся, Венеция! – ревностно кричал Цольфо.

На площади было полно людей, но все спешили по своим делам. Лишь немногие обращали внимание на монаха и растрепанного мальчишку с желтоватого цвета кожей. Люди проходили мимо и даже не оглядывались. Бенедетта хотела подбежать к Цольфо, но Меркурио остановил ее:

– Погоди!

Они спрятались за кривым деревцем, росшим на краю площади.

Брат Амадео набрал воздуху в грудь.

– Покайся в грехах своих, Венеция! – на этот раз громче крикнул он.

– Покайся, Венеция! – вторил ему Цольфо.

Но никто не остановился, чтобы послушать проповедь.

– Они ведут себя, точно два идиота, – проворчала Бенедетта.

– Они и есть два идиота, – поправил ее Меркурио.

– Что же нам делать? – тем временем спросил у монаха Цольфо. – Мне холодно.

Брат Амадео смерил его возмущенным взглядом.

– Как ты можешь жаловаться на холод? Разве вера в Господа нашего Иисуса Христа не греет тебя?

Цольфо покорно кивнул.

Доминиканец вознес руки к небесам и завопил:

– Покайся в мерзостных грехах своих, Венеция!

– Покайся, Венеция! – повторил Цольфо.

– Хватит орать! – крикнула им женщина с другой стороны площади.

Она только что вышла из трактира и остановилась у двери, под вывеской с изображением двухголового лебедя. Женщина покачивалась от выпитого вина, на шее у нее проступили вены, а глаза были такими мутными, что вряд ли она вообще различала и мальчишку, и монаха.

Брат Амадео обвинительно ткнул в ее сторону пальцем:

– Сатана! Изыди из тела этой женщины! Именем Господа нашего повелеваю тебе!

– Изыди, Сатана! – Цольфо таким же жестом ткнул в нее пальцем.

Меркурио и Бенедетта оглянулись на прохожую.

Та, покачиваясь из стороны в сторону, повернулась к двери в таверну. Изнутри донесся чей-то голос, но Меркурио не разобрал слов.

– Проповедник какой-то, – ответила женщина.

Через мгновение из таверны высунулась чья-то голова. Потом еще одна. И еще. Пьяные о чем-то шептались.

Теперь Цольфо и Амадео тыкали пальцами в них.

– Чего тебе надо, монах? – осведомился последний из пьяной компании, высокий и грузный мужчина, опиравшийся на весло.

– Покайтесь в грехах своих, ибо так повелел нам Господь! – крикнул брат Амадео. – Изгоните жидовское отродье из Венеции!

– О чем ты там болтаешь? – напустилась на него женщина. Видимо, ей показалось, что сейчас Амадео заставит ее каяться в чревоугодии, пьянстве и блуде.

– Изгоните жидовское отродье! – пылко крикнул брат Амадео, ибо сейчас речь шла о его личном крестовом походе. – Жиды – раковая опухоль на теле нашего общества, опухоль, порожденная самим Сатаной!

С десяток пьяных, едва держась на ногах, поплелись на другую сторону площади Сан-Сильвестро.

Покачиваясь и оступаясь, поддерживая друг друга и не обращая внимания на других прохожих, они настойчиво продвигались к ступеням. На площади поднялась ругань – пьяные толкались, мешали другим пройти и постоянно наступали кому-то на ноги. Добравшись к часовне Всех Святых, они остановились. Глуповатые улыбки на их лицах не предвещали ничего хорошего. Пьянчуги еще не понимали, о чем говорит проповедник, но намеревались хорошенько повеселиться за его счет. Пошатываясь, точно поставленные на якорь лодки, они сгрудились вокруг Цольфо и Амадео. Женщина – она была единственной представительницей своего пола в толпе мужчин – громко рыгнула. Остальные расхохотались.

С нарочитой медлительностью, словно разыгрывая театральное представление, брат Амадео спустился ступенькой ниже, вперил взор в толпу и поднял указующий перст.

– Изгоните жидовское отродье из Венеции, грешники, иначе обрушится на вас гнев Господен, Десять казней египетских!

– Чем тебе досадили евреи, монах? – расхохотался один из пьяных.

– Может, они оттрахали его мамочку? – предположил мужик с веслом.

– Нет, они оттрахали в задницу его самого! – выкрикнула женщина, чем вызвала бурный взрыв хохота не только у своих приятелей, но и у случайных прохожих.

– Покайся, жалкая грешница! – вспылил Цольфо.

– Заткнись, карлик!

Цольфо возмущенно фыркнул, мрачно нахмурившись.

– Малыш, смотри, не лопни от бахвальства! – подколола его женщина.

Пьяницы вокруг расхохотались.

– Они сейчас вляпаются в серьезные неприятности. – Бенедетта дернулась вперед.

Но Меркурио удержал ее:

– Погоди.

– Ева! Не предавайся греху! Не бери яблоко у змия! – возопил брат Амадео, вперив пылающий взор в нетрезвую женщину.

– Постой-ка, а разве Ева не была еврейкой? – потешалась пьяная.

– Vade retro[10]! – Доминиканец вскинул крест.

– Но ведь это так! – поддержал товарку один из пьяниц. – И Моисей был евреем.

– И царь Давид, – добавил другой.

– И Иоанн Креститель, – отметил третий.

– А если докопаться до истины, то окажется, что и этот монах перед нами – тоже еврей! – крикнул толстяк с веслом.

Веселая компания разразилась смехом.

Брат Амадео с пафосным видом опустился на одно колено.

– Отче наш, сущий на небесах, отче наш, сущий на земле, святой Папа Лев Х де Медичи, прости грешников сих…

– Эй, брат, а ты не думал о том, что первый Папа тоже был евреем? – крикнула женщина, выждав паузу в его словах. – И Петр, основатель Святой Церкви, был поевреистей любого еврея из тех, которые сейчас ходят по улицам Венеции!

– Мразь! – Брат Амадео подхватился с колен.

– Мразь! – повторил Цольфо.

Нагнувшись, женщина набрала полную пригоршню грязи и швырнула Цольфо в лицо.

– Я так и знала, – пробормотала Бенедетта.

– Этот монах – непроходимый тупица, – простонал Меркурио.

– Нужно помочь Цольфо, – решительно заявила Бенедетта.

Последовав за своей подругой, Меркурио заметил, как слева от монаха и Цольфо на ступени церкви Сан-Сильвестро поднялся элегантно одетый молодой человек. На незнакомце были оранжево-фиолетовые брюки, дамастовый камзол с красно-черными буфами на рукавах и черная шляпа с роскошной золотой брошью. На шее у юноши висела толстая золотая цепь с усыпанным драгоценными камнями медальоном, а на поясе виднелся кинжал с перламутровой рукоятью. За щеголем следовало пять мужчин, разодетых не так броско, но все же дорого. Они с ухмылками наблюдали за проповедью.

У Меркурио мурашки побежали по спине.

– Мразь, – повторил брат Амадео.

– Кто это тут нас обзывает мразью? – осведомился пьяница с веслом. Покрасневшее от вина лицо исказила мрачная гримаса.

– Монах, возвращайся в свой Рим! – Женщина угрожающе вскинула кулак.

– Сам ты мразь, монах! – рявкнул еще один краснолицый пьянчуга, нагибаясь за камнем.

– Цольфо, иди сюда! – Бенедетта уже перебралась через площадь.

Цольфо скользнул по ней равнодушным взглядом. Похоже, встреча с давней подругой не вызвала в нем никаких чувств.

– Цольфо… Это же я… – Бенедетта опешила от его отстраненности. Девушка в ярости повернулась к Меркурио. – Что этот проклятый монах с ним сделал?

И тут полетел первый камень. Затем второй.

– Пойдем, Цольфо! – Подбежав, Бенедетта схватила его за руку.

– Отпусти меня! – Оттолкнув девушку, Цольфо напыщенным движением закрыл собой монаха.

Камень попал ему в ногу, и мальчишка застонал от боли.

– Да успокойтесь же вы! – Бенедетта попыталась усмирить толпу, но тщетно.

Схватив Цольфо за шиворот, она потащила его вниз по ступеням. Мальчик отчаянно вырывался.

Меркурио влепил ему пощечину.

– Пойдем, придурок! – приказал он. Взяв Бенедетту за руку, он потащил ее с Цольфо к церкви Сан-Сильвестро.

Тем временем пьяная компания совсем уже вошла в раж.

– Это ты тут мразь! Возвращайся в свой Рим, святоша! Возвращайся к своему Папе! Этот ублюдок назвал нас мразью! Ну ничего, мы ему покажем!

Видя, что ситуация становится опасной, монах устремился за Цольфо.

– Сгинь, проклятущий! – рявкнул на него Меркурио, увидев, что теперь толпа пьяных ринулась за ним.

Но путь между ними и церковью, в которой Меркурио хотел укрыться, преградил тот самый молодой щеголь. Хлыщ с жестоким любопытством наблюдал за происходящим. Правая его нога покоилась на первой ступеньке церкви, правую же руку он спрятал в широкий карман камзола, так что она по локоть оказалась скрыта тканью. Левое плечо его было заметно шире, да и кинжал висел на поясе с левой стороны, из чего можно было сделать вывод, что этот франт – левша.

Меркурио замедлил шаг и оглянулся. Пьяные вот-вот догонят их, а путь к отступлению оказался перекрыт разодетым юнцом и его спутниками.

– Отойди! – крикнул ему Меркурио.

Щеголь ухмыльнулся, и его белоснежные острые зубы напомнили Меркурио пасть хищной рыбы. Да и глаза у хлыща были рыбьи – равнодушные, жестокие, неестественно широко расставленные, словно бы ненастоящие. А может быть, глаза эти лишь казались холодными и жестокими – просто потому, что не было в них и тени чувства.

И вдруг юнец двинулся вперед, довольно быстро и в то же время неуклюже, по-крабьи. Левой рукой он выхватил из позолоченных и украшенных драгоценными камнями ножен кинжал. Правая же его рука выскользнула из кармана, и юноша отчаянно замахал ею в воздухе. Предплечье было слишком коротким, а кисть – недоразвитой, но рука нужна была щеголю только затем, чтобы удержать равновесие: его правая нога, на первый взгляд казавшаяся совершенно нормальной, на самом деле была куда короче и тоньше левой и не сгибалась до конца. С кинжалом в руке он повернулся к своим спутникам. Те, не мешкая, обнажили оружие и окружили Меркурио, Бенедетту, Цольфо и Амадео. Их предводитель, хромая, двинулся вперед. Теперь стал виден и горб за его левым плечом. Хлыщ оказался настоящим уродцем.

Меркурио замер – ему показалось, что калека сейчас бросится на него, но уродец прохромал мимо. Похоже, его крошечное войско собиралось защитить Меркурио и его спутников.

– Немедленно прекратите, идиоты! – крикнул пьяницам горбун. Голос у него был неприятный, с визгливыми нотками.

Пьяницы не успели вовремя остановиться и налетели на уродца.

Он ударил первого попавшегося гуляку обоюдоострым лезвием кинжала. Клинок вошел пьяному в плечо, взрезав плотную ткань куртки, и обагрился кровью. Застонав от боли, несчастный осел на землю.

– Ну-ка, поднимите его, – брезгливо процедил хлыщ.

– Простите, ваша милость, – поспешно произнесла женщина, подтрунивавшая над доминиканцем. – Мы вас не видели. Будьте великодушны, простите нас, ваша милость. – Она низко поклонилась, не спуская глаз с острия кинжала, а затем подняла собутыльника, с неожиданной силой оттащив его подальше. – Мой муж и мухи не обидит. Мы никого и пальцем не тронули: ни мальчишку, ни монаха.

– Да, мы просто пошутили, – заверили аристократа пьяницы.

Горбун повернулся к брату Амадео.

– Чего ты хотел от них, монах?

– Чтобы они изгнали из Венеции евреев. – Брат Амадео вновь воспрянул духом, хотя мгновение назад ему казалось, что надеяться ему не на что.

– Мы готовы стать мучениками ради этого! – крикнул Цольфо.

– Молчи, дурак! – шикнул на него Меркурио.

Уродец рассмеялся.

– Твой друг прав. Принять смерть мученика от рук горстки пьяниц? Ты и правда дурак.

– Мученичество – это наша… – возмущенно начал Цольфо.

– Заткнись! – Брат Амадео отпустил ему увесистую оплеуху.

Цольфо согнулся от боли.

– Что я тебе говорил, придурок?! – набросился на него Меркурио. – Если ты думаешь, что тебе нужен хозяин, мог бы остаться у Скаваморто. Тот относился к тебе лучше.

Хлыщ с любопытством склонил уродливую голову набок, точно пес, и улыбнулся брату Амадео.

– Ты знаешь, кого тебе держаться, верно, монах?

– Я держусь Господа нашего, ибо Он повелевает мне, – ответил брат Амадео.

– Я и сам повелевать могу, – рассмеялся юноша. – Я патриций Ринальдо Контарини. – Он повернулся к пьяницам. – А теперь скажите все хором: «Прочь жидов из Венеции!»

Переглянувшись, гуляки выполнили его приказ:

– Прочь жидов из Венеции!

– Громче, жалкие нищеброды!

– Прочь жидов из Венеции!

Патриций Контарини указал кинжалом в сторону трактира, из которого вывалилась подвыпившая компания.

– А ты, трактирщик, раз не можешь держать своих завсегдатаев в узде, закроешь трактир на месяц. Начиная с этого момента. Ибо я так хочу. И если я увижу, что эта мерзкая забегаловка открылась раньше, я ее своими руками подожгу.

Опустив голову, трактирщик юркнул обратно в зал и принялся выставлять за порог выпивох.

Чванливо окинув взглядом своих спутников, юный патриций повернулся к Бенедетте.

– Как тебя зовут? – спросил он, не проявляя, впрочем, никакого интереса.

Острие его клинка нежно коснулось белоснежной кожи в вырезе ее платья и начертило кровью раненого стилизованное сердце. Бенедетта словно окаменела. Она не могла выдавить из себя и звука. Девушка не знала, в чем тут дело. В том, что ей противно прикосновение калеки? В том, что ей страшно? Или в том, что она чувствовала странное влечение к этому уродцу? Прошлое настигло ее, нахлынули воспоминания о том, от чего она сбежала. О том, чего втайне жаждала ее темная сторона.

– Мама… – прошептала девушка.

– Что? – переспросил патриций, не расслышав ее слов.

Меркурио схватил Бенедетту за руку и оттащил в сторону. Патриций, откровенно наслаждаясь происходящим, окинул его взглядом, словно не ожидал подобного. Непристойным, едва ли не соблазняющим жестом Контарини показал Меркурио язык.

– Знаешь, красавчик, прикажи я тебе вылизать мои сапоги, и тебе пришлось бы это сделать. Как ты смеешь становиться между мной и этой шлюхой?

– Она не шлюха. Она еще девственница, – зачем-то произнес Меркурио.

Хлыщ удивленно поднял одну бровь.

– Все интереснее и интереснее. В наши времена редко можно встретить девственницу.

– Убери от нее свои грязные руки! – прорычал Меркурио.

Глаза Контарини радостно блеснули. И через мгновение патриций нанес удар.

Но Меркурио был готов к этому. Увернувшись, он схватил горбуна за руку и притянул к себе, подставляя ему подножку. Юнец потерял равновесие и только потому не повалился на землю, что один из его спутников, оказавшийся проворнее остальных, подхватил щеголя под руку.

– Бежим! – крикнул Бенедетте Меркурио.

Девушка заколебалась на мгновение, но затем бросилась наутек. Шмыгнув между двух пьяниц, она помчалась прочь, но люди Контарини погнались за ней. Меркурио выхватил из рук толстяка весло и ударил им преследователей, поранив двоих из них.

– Бежим! – вновь крикнул он Бенедетте, сворачивая в темный узкий переулок.

Люди Контарини оказались быстрее Бенедетты – девушке мешала юбка. Вскоре они догонят беглецов. Повинуясь внутреннему голосу, Меркурио свернул в сторону Сант-Апонал. Перед площадью кто-то преградил им проход в переулок Калле-дель-Луганегер.

– Скарабелло! – выдохнул Меркурио.

Скарабелло и его люди отошли в сторону, пропуская Меркурио и Бенедетту, а затем вновь сомкнули ряды, останавливая слуг патриция.

Противники молча смотрели друг на друга. Скарабелло и его люди оставались совершенно спокойны, но их руки легли на мечи. Люди патриция тяжело дышали, запыхавшись от быстрого бега. За спиной Скарабелло Меркурио и Бенедетта отчаянно ловили губами воздух. Все молчали, замерев на месте.

Наконец послышались неровные шаги. Контарини, хромая, подошел поближе. Его искалеченная рука дергалась в воздухе, чем-то напоминая Меркурио ощипанное куриное крылышко. В широко открытом рту были видны острые зубы, на подбородок стекала струйка слюны.

– Мы вас ждали, ваша милость. – Скарабелло низко поклонился.

Контарини тяжело дышал от напряжения. Он едва держался на ногах, его качало из стороны в сторону. Походкой краба горбун подошел поближе.

– Скарабелло, неужели ты защищаешь этого юного преступника? – визгливо осведомился патриций, отдышавшись.

– Боюсь, что так, ваша милость. По чистой случайности он оказался одним из моих людей. – Беловолосый, точно извиняясь, развел руками.

Улыбнувшись, Контарини отер с подбородка слюну рукавом своего роскошного камзола. В полумраке переулка яркие ткани его наряда поблескивали, точно шкурка какого-то сказочного существа. Белели волосы альбиноса. Все же остальное, казалось, поглотили тени.

Меркурио недоуменно уставился на Скарабелло, а потом перевел взгляд на Бенедетту, но девушка не сводила глаз с Контарини.

– Мне нужен этот мальчишка, – заявил патриций. – Он оскорбил меня и должен заплатить за это.

– Ваша милость, вы знаете, что я ваш верный слуга, – ответил Скарабелло. – Но при всем уважении, я вынужден отказать вам в выполнении этой просьбы. Мои люди несут ответственность за свои деяния только передо мной. – Он без тени подобострастия посмотрел на аристократа. – А я несу ответственность только перед миром. Потому, ваша милость, нам придется разрешить возникшее затруднение между нами, если у вас остались какие-то претензии.

Контарини смерил его нарочито равнодушным взглядом, но его ярость выдало движение губ – патриций так сильно прикусил нижнюю губу, что потекла кровь. Он проиграл этот бой.

– Скажи своему человеку, пусть не попадается мне на глаза, – еще визгливее, чем прежде, заявил он. – Его голова принадлежит мне, и я заберу свое, как только мне представится такая возможность. – С этими словами он развернулся, подав знак своим людям. – Пойдемте к тому монаху. Он мне нравится. Злоба разъедает его изнутри. Будет много крови. – Горбун залился безумным смехом.

– Цольфо… – прошептала Бенедетта.

Меркурио опустил ей руку на плечо.

– Ты ничего не можешь поделать.

Скарабелло, проводив патриция взглядом, повернулся к ним.

– Спасибо, – сказал Меркурио.

– Я сделал это не для тебя, – холодно осадил его Скарабелло. – Патриций не в своем уме. Если все спускать ему с рук, он возжелает большего. А я не из тех людей, которые кому-то позволят забрать что-то у себя. Кроме того, у меня есть один друг, который будет повыше этого умалишенного. Настолько выше, что над ним простирается власть одного только дожа. И патрицию это известно. Он безумен, но не глуп.

– И все же – спасибо, – повторил Меркурио.

– Он забудет тебя, – продолжил беловолосый. – Он найдет, на ком сорвать злость. Но до тех пор ты должен залечь на дно.

– Я разберусь, – отмахнулся Меркурио. – Я и сам за собой могу проследить.

– Ну да, я заметил, – усмехнулся Скарабелло. – И это был не совет. А приказ.

– Послушай, Скара…

– Нет, это ты меня послушай. – Он с такой силой ткнул Меркурио пальцем в грудь, что юноша отпрянул на пару шагов. – Я уже говорил тебе, но ты не понял. Что ж, объясню тебе другими словами. Если я прикажу тебе забраться в зад киту, ты туда полезешь, ясно тебе?

– Вполне.

– Ты отправишься на материк. Найдешь себе там жилье. И пробудешь там по меньшей мере две недели. Мне бы не хотелось увидеть, как крысы вытащат твою голову из канала и примутся выедать тебе глаза. А именно этого следует ожидать, когда имеешь дело с этим патрицием. Конечно же, перед этим он не преминет вдоволь насладиться твоими пытками. – Скарабелло подобрал волосы и перевязал их красной лентой, а потом улыбнулся Меркурио. – Неужели ты боишься ненадолго остаться один?

– Справлюсь. – Юноша сунул пальцы под завязку штанов.

– Хвастун, – рассмеялся беловолосый.

Как только Скарабелло свернул за угол, Бенедетта взяла Меркурио за руку.

– Пойдем в таверну.

Посмотрев на девушку, Меркурио покорно пошел за ней. Вскоре они очутились в свой комнате.

– Закрой дверь, – приказала Бенедетта.

И вновь Меркурио повиновался.

Бенедетта легла на кровать, расстегнула платье и обнажила алебастрово-белые маленькие груди с розовыми сосками. Ее дыхание участилось. Она больше не думала о первом поцелуе с Меркурио, нет, сейчас над нею довлел страх, объявший ее при встрече с патрицием Контарини. Страх и другие чувства, взметнувшиеся тогда в ее душе. Восхищение бездной.

Бенедетта смотрела на Меркурио и думала, насколько он не похож на грубых и мерзких мужиков, которым ее продавала мать. Девушка протянула к нему руку. Меркурио не причинит ей вреда.

Юноша растерянно улегся рядом. Он еще никогда не целовал ни одну девушку до нее. Когда Бенедетта взяла его за руку, Меркурио оцепенел.

– Не бойся, – шепнула девушка.

– Что ты делаешь? – Меркурио сам себе казался идиотом.

Бенедетта медленно опустила его ладонь себе на грудь.

– Что ты делаешь… – Теперь это был уже не вопрос.

– Тебе страшно? – спросила она.

Меркурио лежал рядом с ней, вперив взгляд в потолок. Его рука покоилась на соске Бенедетты. Юноша чувствовал, как странное тепло разливается в его чреслах. Он думал, что знает обо всем в этом мире. По крайней мере, знает больше, чем другие люди. Он сумел выжить в катакомбах Рима. Сумел выжить в столь странном городе, как Венеция. Мог выдумывать, как провернуть то или иное мошенничество. Умел обращаться с ножом. Мог порыться у прохожего в карманах так, чтобы тот ничего и не заметил. Знал, как смешать известь с землей, чтобы засыпать покойника. Дрался с мужчинами вдвое старше себя. Убил купца. Воспротивился Скаваморто. Сумел завоевать доверие столь прожженного преступника, как Скарабелло. Меркурио знал об этом мире все. И только любви он не познал.

– Я не могу дышать… – пробормотал он.

– Ласкай меня, – точно не слыша его, произнесла Бенедетта.

– Я задыхаюсь, говорю же тебе! – рявкнул Меркурио, вскакивая.

– Что случилось? – растерялась Бенедетта.

Меркурио и сам не понимал, что с ним такое, но не мог сдержать ярость.

– Мне нужно выйти, – приглушенно выдохнул он.

– Я с тобой, – воскликнула Бенедетта.

Но юноша ее уже не слушал. Захлопнув за собой дверь, он ссыпался по лестнице.

Бенедетта застегнула платье и свернулась под одеялом. И когда она закрыла глаза, то перед ее внутренним взором предстало ужасное лицо патриция Контарини.

Рука Бенедетты скользнула ей между ног.

И девушка почувствовала себя грязной.

Тем временем, отчаянно запыхавшись, Меркурио добежал до Риальто. Он сразу направился к Одноглазому, служившему Скарабелло.

– Мне нужно немедленно скрыться отсюда. Найди мне лодку.

Глава 31

Добравшись до Местре, Меркурио вылез из лодки.

– Что мне сказать Скарабелло? – поинтересовался Одноглазый. – Где ты остановишься?

– Я сам ему сообщу. – Юноша пошел прочь.

– Скарабелло это не понравится.

– И что с того? – Меркурио даже не оглянулся, так он торопился поскорее убраться отсюда.

Через мгновение его поглотил тянувшийся у воды туман.

– Меркурио! – позвал его Одноглазый.

Юноша оглянулся, но не увидел ни приспешника Скарабелло, ни лодки. Почему-то в этот момент он ощутил облегчение.

Побежав вперед, Меркурио свернул на улицу, на которой, как ему помнилось, стояла небольшая статуя Девы Марии. Пройдя шагов двадцать, он нашел нужную ему дорогу. Слева туман был совсем густым. Там тихо бились о берег воды канала, их шум приглушали густые заросли камыша. Справа выныривали из тумана низкие крестьянские дома с облупившейся штукатуркой. Меркурио считал их, проходя мимо.

Завидев восьмой по счету дом, юноша замедлил шаг и остановился. Дыхание паром вырывалось у него изо рта и смешивалось с туманом.

Тем временем стемнело.

Меркурио подошел к дому и заглянул в окно. Свет в комнате не горел.

Юношу охватило недоброе предчувствие. Ему стало страшно.

Он осторожно прошел к двери. Почему-то вход в дом не был заперт. Дверь легко поддалась.

– Есть кто? – Голос Меркурио дрожал.

Он просунул голову в дверной проем, ожидая ответа, но ничего не услышал. В доме царила тишина.

– Есть кто? – повторил он.

– Кто там? – донеслось из соседней комнаты.

Меркурио сразу узнал этот голос. Но что-то тут было не так.

– Это я, Меркурио, – растерянно пробормотал он. – Ну тот, который…

– Да благословит тебя Господь, мальчик мой.

– Анна… С тобой все в порядке?

Он услышал скрип стула, стук кремня. Слабо разгорелась свеча на кухне, и в дверном проеме показалась Анна дель Меркато. Волосы у женщины были всклокочены, глаза покраснели, у губ повисло облачко пара. Только сейчас Меркурио заметил, что в доме очень холодно.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

Анна улыбалась, но, судя по ее виду, только что она плакала.

– Входи. – Шаркая ногами по полу, женщина пошла на кухню.

Меркурио закрыл дверь, запер ее на замок и последовал за Анной на кухню. В камине не горел огонь. Анна сидела за столом. Перед ней лежала цепочка, которую выкупил Меркурио. Свеча, потрескивая, освещала капли на столешнице. «Слезы», – понял юноша.

Анна не повернулась к нему, даже не посмотрела на него. Ее взгляд остановился на цепочке, женщина осторожно поглаживала ее кончиками пальцев, точно живое существо.

– Я никогда больше не сдам ее ростовщику, – прошептала она.

Меркурио никогда не думал, что на этом лице может быть столько печали.

– Священник говорит, на тот свет цепочку не заберешь, – скорбно произнесла женщина, поднимая на Меркурио глаза.

В ее взгляде было столько отчаяния, что ее глазницы показались Меркурио темными дырами.

– Но я не пойду к ростовщику. – Ее взгляд вновь упал на цепочку.

Только спустя какое-то время Анна вспомнила, что не одна. Она улыбнулась Меркурио, и вновь эта улыбка скорее походила на плач. Она протянула руку и опустила ладонь на его плечо.

– Да благословит тебя Господь, мальчик мой, – повторила она. – Я благодарю тебя.

– Что здесь происходит, Анна?

Женщина помолчала. Взяв цепочку, она прижала украшение к груди.

– Мне все равно, что там говорит священник, – решительно заявила она. – Я возьму эту цепочку с собой на тот свет. И если Святой Петр скажет мне, чтобы я сняла ее… Что ж, тогда я развернусь и уйду от райских ворот. Я больше никогда не отдам ее Исайе Саравалю. Я не предам моего мужа. Господь не может потребовать от меня такого. Я не поменяю эту цепочку на краюху хлеба. Нет, я…

– Анна, успокойся, – перебил ее Меркурио.

– Нет, я лучше умру, чем…

– Анна. – Сжав ее ладони, юноша перегнулся через стол. – Анна…

– Прости меня, мальчик мой, мне нечем тебя накормить… – Взгляд женщины наконец сфокусировался на нем.

– Анна, что случилось?

Женщина печально посмотрела на него. Неловко улыбнувшись, она протянула ему цепочку, и какая-то гордость просквозила в этом ее движении.

– Вот, надень ее на меня, мальчик мой. Мне холодно. Думаю, этой ночью я умру.

Вскочив, Меркурио опрокинул стул.

– Не говори глупостей. Где дрова?

– Надень на меня цепочку, мальчик мой, – повторила Анна. – Я хочу, чтобы она была у меня на шее, когда я умру.

– Никто здесь не умрет, – грубо перебил ее Меркурио. – Где дрова?

Анна рассеянно улыбнулась.

– Нет больше дров.

На мгновение Меркурио замер.

– Жди здесь, – решительно заявил он.

– Ну а куда мне деться? – печально спросила Анна.

– Жди здесь, – повторил Меркурио, подходя к двери.

У дома он нашел небольшую тележку. Выкатив ее на улицу, он обнаружил, что одно колесо скрипит, покосившись на оси. Но Меркурио надеялся, что тележка все-таки выдержит. Добравшись до соседского дома, он постучал в дверь, и в проеме появилась беззубая старуха.

– Кто там? – крикнул кто-то из комнаты.

– Какой-то мальчишка. – Старуха недоверчиво смерила Меркурио взглядом. Вокруг ее глаз пролегли глубокие морщины. – Тележку с собой припер.

– Скажи ему, мы ничего не покупаем. – Голос был мужским.

– Это я покупаю, – громко крикнул Меркурио, обращаясь к мужчине в комнате.

Старуха не сдвинулась с места, но вскоре за ее спиной появился широкоплечий мужик, укутавшийся в одеяло. Лицо у мужика было красным, нос усыпала сетка вен. От него несло вином. У мужчины были точно такие же глаза, как и у старухи.

– Пошла вон, – буркнул он.

Старуха пригнулась, точно ожидая удара, и отступила на шаг.

– Не нравится мне этот тип, – тихо сказала она.

– Заткнись, – осадил ее мужик, глядя на Меркурио. – Моя мать не доверяет незнакомцам.

– Мне нужны дрова, хлеб, вино, сало и тарелка супа, – заявил Меркурио.

Мужчина не двинулся с места.

– Я могу заплатить.

– Сколько? – осведомилась старуха.

– Заткнись! – Мужик замахнулся, и женщина закрыла лицо руками.

– Это для Анны дель Меркато, – добавил Меркурио.

– Я думала, она уже умерла, – буркнула старуха.

Меркурио почувствовал, как в нем закипает злость.

– У вас есть то, что мне нужно, или мне заплатить серебряный кому-то другому?

– Серебряный? – уточнила старуха.

– Да заткнись же ты!

– Он сказал, что даст серебряный! – не унималась женщина.

Резко повернувшись, мужик влепил ей пощечину, и старуха со стоном отшатнулась.

– Два, – сказал он Меркурио.

Не удостоив соседа ответом, Меркурио взялся за ручки тележки и сделал вид, что собирается уходить.

– Ну ладно, серебряный, – поспешно остановил его мужик, схватив за руку. Он повернулся к матери, все еще потиравшей щеку после его удара. – Принеси хлеб и сало, налей в кувшин суп. Кувшин завтра вернешь. – Он сошел с порога, мотнув головой в сторону.

– И вино, – напомнил юноша.

Мужик помедлил.

– И вина, мать, – крикнул он.

Они обогнули дом, и Меркурио загрузил дрова на тележку. Затем они вернулись к входной двери. Старуха хотела передать Меркурио продукты, но сын остановил ее.

– Сначала деньги покажи, – потребовал он.

Достав серебряную монету, Меркурио вложил ее мужику в ладонь. Тот махнул рукой, и его мать сложила съестные припасы на повозку. Не попрощавшись, юноша направился обратно.

Принеся дрова, он развел в камине огонь. Свеча погасла, но Анна дель Меркато все сидела за столом. Меркурио помог ей подняться и усадил рядом с камином – точно так же, как она ухаживала за ним, когда он впервые вошел в этот дом. Анна, не споря, позволила себя усадить. Она двигалась, будто марионетка, и ни на мгновение не выпускала из рук цепочку.

Меркурио смотрел на нее, ожидая, пока в камине разгорится огонь. Затем он принес продукты. Разогрел суп, перелил в стоявшую на столе миску, отрезал хлеба с салом, налил вина и принялся кормить Анну.

– Что я такого сделала, чтобы заслужить все это, мальчик мой? – растрогалась она.

– Не знаю, куда мне идти, если ты умрешь, – растерянно пробормотал Меркурио.

Анна дель Меркато кивнула и молча принялась есть. Покончив с трапезой, она отпила из чашки вина. Постепенно ее изможденное лицо порозовело, глаза прояснились. Она протянула Меркурио цепочку, и тот застегнул украшение у нее на шее.

Женщина улыбнулась.

– Чем же я заслужила такое, мальчик мой?

– Мне нужно пожить тут немного, – заявил Меркурио. – Мне нужна теплая постель, теплый дом, теплый суп. Я не могу жить в крысиной дыре. Ты должна тут навести порядок.

– У меня нет денег, мальчик мой. Мне очень жаль.

– У меня есть. Я тебе заплачу.

– Почему ты делаешь это все? – мягко спросила Анна.

Меркурио не ответил. Взяв стул, он сел рядом с ней. Лицо Анны прояснилось. Протянув руку, она обняла Меркурио за плечи.

Юноша оторопел.

– Что ж ты чопорный такой, точно накрахмалили тебя? Негнущийся, словно сушеная треска, – улыбнулась она.

Парень не знал, как себя вести. Даже с Анной ему хотелось вскочить и убежать прочь. Женщина покрепче прижала его к себе, но Меркурио отстранился.

– У меня никогда не было матери, – вдруг сказал он. – Я не знаю, что делать.

Анна отпустила его, а потом вновь притянула к себе поближе.

– Преклони голову, мальчик мой. – В ее голосе звучало такое же тепло, как и в тот вечер, когда они повстречались впервые.

– Куда?

– Мне на плечо, – рассмеялась дель Меркато.

Меркурио, все еще чувствуя себя несколько растерянно, опустил голову ей на плечо. «Вот бы закрыть глаза», – подумалось ему. Но он не мог этого сделать. Женщина погладила его по голове.

– Вещи твоего мужа… – вскинулся Меркурио.

– Опусти голову, – перебила его Анна, укладывая обратно. – Ты что, не можешь говорить, опустив голову мне на плечо?

Меркурио улыбнулся.

– От вещей твоего мужа несет рыбой. Я должен их постирать.

– Мог бы принести их мне. Я бы их постирала.

– Да… – От усталости у Меркурио слипались глаза. Он разомлел, сидя у камина.

– Об этом мы позаботимся завтра утром.

– Да…

– Негнущийся, словно сушеная треска.

– Нет.

– Да. Расслабься.

Меркурио почувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза.

– Не знаю, как это.

Анна рассмеялась.

– Тут никаких особых правил нет.

Меркурио совсем уже спал.

– Закрой глаза.

– Да…

– Закрывай, закрывай, – рассмеялась женщина, глядя на него.

Едва смежив веки, Меркурио почувствовал, как разливается в теле приятная тяжесть. Анна гладила его по голове.

– По-моему, я понял, что ты имела в виду в прошлый раз.

– Когда?

– Когда ты сказала мне, что ваши с мужем руки играли важную роль, когда вы познакомились.

Анна покраснела.

– Вот как?

– Да…

Они помолчали. Анна все еще гладила Меркурио по голове, вторую руку она опустила на цепочку.

– По-моему, я кое-кому причинил боль, – сонно пробормотал Меркурио.

– Кому?

– Одной девочке…

– Она была против? – Анна оцепенела.

– Нет… Она хотела… А я…

– Если вы делали то, о чем я думаю, то вряд ли ты чем-то ей навредил, – улыбнулась Анна.

– Мы ничего не делали. Я сбежал.

– Ты влюблен? – В голосе Анны слышались и печаль, и радость.

– А как это понять? – Меркурио вспомнилось пьянящее чувство, охватившее его, когда он взял Джудитту за руку. И другое чувство, не менее сильное, когда его ладонь лежала на груди Бенедетты, а кровь ударила в чресла.

– Прислушайся. – Анна дотронулась кончиком пальца до его груди.

От усталости Меркурио едва сидел на стуле.

– Тебе нужно поспать. Пойдем.

– Да…

Анна помогла ему встать. Меркурио безвольно поплелся к лежанке. Он уже почти спал. Дель Меркато уложила его и укрыла одеялом. Подбросив в камин два больших полена, она вернулась к Меркурио и присела на край кровати.

– Тебя мне прислали сами небеса, мальчик мой, – улыбнулась Анна.

– Да… – сонно пробормотал Меркурио.

– Да… – тихо рассмеялась женщина.

Меркурио что-то сказал.

– Что? – Дель Меркато склонилась к нему.

– Джу… дитта…

– Джудитта? Так зовут твою возлюбленную?

– Джудитта…

– Да, Джудитта. – Анна укутала его одеялом. – А теперь спи. – Она нежно поцеловала Меркурио в лоб. – Спи, малыш.

Глава 32

– Какая у меня может быть цель? – спросил Меркурио на следующее утро, едва открыв глаза. – Может быть, найти одну девушку?

Анна возилась у камина.

– Нет, это скорее намерение.

Сейчас дель Меркато выглядела совершенно иначе, чем вчера вечером. Она почти не спала и на рассвете вышла из дома, чтобы купить парного молока и печенья с изюмом, но сегодня уже не казалась такой обессиленной. Женщина налила молока в кувшин и поставила его над огнем на подставку, сооруженную из брусьев.

– Оставь, я сам все сделаю. – Меркурио спрыгнул с лежанки. – Садись, отдохни.

Анна с рассерженным видом повернулась к нему.

– Что ты себе позволяешь, мальчик? Ты что, решил, будто можешь говорить мне, что делать? Я тебе в матери гожусь, маленький нахал, а ты пытаешься сыграть роль моего папаши?

Меркурио озадаченно остановился, но уже через миг понял, что Анна вовсе не злится.

– Ты только посмотри на свои руки, – тем же тоном продолжила женщина. – Совсем замарался. Если хочешь есть, пойди да вымойся хорошенько. И больше никогда не покупай еду у соседей. Пускай не воображают себе, будто я какая-то нищенка. Ты бы видел, как они сегодня таращились на меня!

– Я только хотел помочь…

– Ты только хотел помочь, а вместо этого всяких дел натворил. Пойди помойся. Да лицо ототри получше.

Меркурио вышел из дома. Вода была холодной, но он чувствовал себя совершенно счастливым. Так приятно было слушаться Анну. Вернувшись, он никак не мог согнать с лица глуповатую улыбку. Все так же ухмыляясь, он показал Анне свои руки.

– Так-то лучше. – Теперь в голосе дель Меркато слышалось привычное тепло. – Садись, молоко уже подогрелось.

Она налила половник молока в чашку и поставила на стол печенье с изюмом.

– Так что же такое цель? – с набитым ртом спросил Меркурио.

Покачав головой, Анна вздохнула.

– Ты все время задаешь мне такие сложные вопросы.

– Прости. Раньше у меня не было человека, которому можно задать такие вопросы. Поэтому я не знаю, как это правильно делается.

Отвернувшись, Анна прикусила губу. Этот мальчик растрогал ее, и женщина едва сумела сдержать слезы.

– Цель – это то, что определяет всю нашу жизнь, – объявила она, поворачиваясь к Меркурио и садясь за стол. Ее рука скользнула по цепочке на шее. – Цель говорит, кто ты такой.

– Кому говорит? – Чувство покоя было новым, пьянящим, пускай Меркурио и не готов был признаться себе в этом. Анна говорила, что он задает сложные вопросы, но юноша знал, что может позволить себе сказать что-то глупое.

– В первую очередь тебе. И людям, которых ты любишь и потому уважаешь.

Меркурио одним махом запихнул себе в рот две печенюшки и запил их молоком.

– Может, я и ставлю сложные вопросы, но в ответах ты используешь слишком уж мудреные слова. Я не знаю, что значит любовь. Не знаю, могу ли любить кого-то. Не знаю даже, могу ли уважать кого-то.

– Это неправда, мальчик мой, – рассмеялась Анна.

Ее смех согрел Меркурио лучше любого огня.

– Или ты считаешь, что не любишь Джудитту?

Юноша подавился печеньем. Откашливаясь, он выплюнул белое пережеванное тесто на стол.

– Прости, – смутился он, поспешно отирая столешницу рукавом. – Откуда ты знаешь ее имя? – Меркурио покраснел.

Анна чуть не расхохоталась, видя, как прилила кровь к его щекам и ушам. Но она не хотела его расстраивать.

– Ты сам мне сказал вчера.

– Вот как… – Меркурио удивленно смотрел в чашку.

– Еще молока подлить?

Юноша молчал, понурившись, и тяжело дышал.

А затем ударил ложкой по чашке.

– Что же мне делать, Анна?

– Найди девушку. Чего ты ждешь? Ты же не думаешь, что я сделаю это за тебя?

Подняв голову, Меркурио улыбнулся.

– И подумай о том, кто ты такой. И кем ты хочешь быть. Ради себя же и подумай.

– Что ты имеешь в виду?

– Поразмысли над этим. Ты парень неглупый.

– Так кто я такой?

– Я не могу сказать тебе этого. – Анна взяла его за руку.

– Но как понять, кем хочешь быть?

Анна мягко улыбнулась.

– Тут у каждого свой путь. И не важно, как ты придешь к пониманию.

Меркурио вытер подбородок.

– Я хочу быть порядочным человеком.

Женщина звонко рассмеялась.

– Нет, правда.

– Но ты и так порядочный человек, мальчик мой.

– Нет. Я мошенник. – Меркурио смотрел ей прямо в глаза.

Но Анна не отвела взгляд.

– Я сказал тебе, что я мошенник.

– Мошенники не выкупают цепочки для едва знакомых вдов.

– Какое это имеет отношение к…

– И они не спасают этих вдов, когда те от отчаяния готовы покончить с собой.

– Но ты не…

– Молчи! Не перебивай меня! – Анна ткнула в него пальцем. – Ты понял, что я имею в виду?

Меркурио пожал плечами.

– Ты особенный, мальчик мой.

Юноша вновь покраснел.

– Этого мне еще никто не говорил, – смущенно буркнул он.

– И поэтому ты не особенный?

– Мне такого еще никто не говорил, – повторил Меркурио.

– Ладно. А теперь я сказала.

Помолчав, Меркурио вновь постучал ложкой о чашку.

– Разобьешь, – остановила его Анна.

Юноша отложил ложку на стол.

– Так что же мне делать?

– Я тебе уже сказала. Отправляйся на поиски своей девчонки.

– Я стану особенным ради нее, – пылко выдохнул Меркурио.

– Лучше стань особенным ради самого себя. Тогда и для нее ты будешь особенным, – заявила женщина. – Только так и не иначе. Если же ты попытаешься стать особенным только ради нее, закончится тем, что ты предашь и самого себя, и свою любимую. Ты никогда не найдешь свое истинное «я» и будешь обманывать ее.

– Но почему все должно быть настолько сложно?

– Это совершенно не сложно, – возразила Анна.

– Почему же мне так кажется?

– Если тебе это кажется сложным, то только потому, что ты слишком полагаешься на рассудок.

– В смысле?

– Тебе трудно было влюбиться в Джудитту?

– Какое это имеет отношение к…

– Трудно?

– Нет, но…

– Видишь, отчего все становится таким сложным? Возьмем к примеру это твое «но». Оно – как преграда на твоем пути. И ты сам создаешь эту преграду, никто больше. А теперь ответь мне, трудно было влюбиться в Джудитту?

– Нет.

– Нет, – повторила Анна. – Жизнь – простая штука. А если что-то становится сложным, значит, что-то пошло не так. Никогда не забывай об этом. Если наша жизнь сложна, то только потому, что мы сами сделали ее такой. Счастье, боль и отчаяние – просты. Вот так. В этом нет ничего сложного. Всегда помни об этом, ладно?

Меркурио кивнул.

– Ты особенный, и…

– Я хочу разбогатеть! Теперь я знаю, чего хочу!

Анна раздраженно поморщилась.

– И это все, что приходит тебе в голову? Будь я твоей матерью, сейчас я влепила бы тебе пощечину.

Меркурио видел, что на этот раз женщина не шутит. Ему вдруг стало стыдно за сказанные слова, но в то же время он заметил, что сейчас творится что-то необычайное.

– Мне все равно. Я стану богачом, – упрямо повторил он, с вызовом глядя на Анну. И встал.

Женщина действовала, повинуясь наитию. Вскочив, она перегнулась через стол и отвесила Меркурио оплеуху.

– Не хочу больше слышать от тебя такие глупости. Богатство – это ничто. Ты должен стремиться к тому, что осветит твое сердце, иначе твоя душа погибнет.

Юноша думал, что Анна права. И чувствовал острое счастье от боли в щеке. Это была первая пощечина в его жизни, которую он получил в роли сына.

– Так значит, для тебя я особенный.

– Подойди ко мне, мальчик мой. – От умиления голос женщины звучал хрипло.

Подождав, пока Меркурио обогнет стол, она крепко прижала его к себе, заключив в объятья. А потом резко отстранилась.

– Ты меня отвлек от работы, ты знаешь об этом, мальчик мой? У меня полно дел, нужно поддерживать огонь в камине, нужно убрать в доме, обустроить твою комнату… Не можешь же ты спать на полу, точно дикарь какой. А потом мне нужно будет приготовить сытный обед, а для этого нужно сходить на рынок. У меня нет времени на всю эту болтовню. – Женщина оттолкнула его. – Поэтому тебе пора. Ну же, уходи.

По пути к причалу в Местре Меркурио радостно насвистывал себе под нос, время от времени касаясь кончиками пальцев щеки, по которой его ударила Анна. У канала он нашел лодку под названием «Старая дева». Подойдя поближе, юноша пнул нос суденышка, чтобы привлечь внимание рыбака.

– Эй, ты чего? – возмущенно воскликнул рыбак, оборачиваясь.

Увидев Меркурио, мужчина побледнел.

– Ага, – кивнул юноша. – Значит, ты меня узнал, верно?

Сглотнув, рыбак молча кивнул.

– Тогда тебе известно, что я теперь работаю на Скарабелло и ты больше не сможешь продать меня Царлино, да? – Меркурио засунул пальцы за пояс и сплюнул в воду.

Рыбак еще раз кивнул.

– Хорошо. – Юноша запрыгнул в лодку. – Тогда вези меня к Риальто.

Рыбак кивнул в третий раз.

– Только лодку загружу и…

– Нет. Немедленно, – перебил его Меркурио.

Понурившись, рыбак сел на весла, а юноша отвязал лодку от причала и оттолкнулся. Суденышко повернулось носом в сторону Венеции.

– У меня есть кое-какое намерение. А пока что я подумаю о своей цели, – прошептал Меркурио. На его губах играла улыбка. Затем юноша повернулся к рыбаку. – Тебе известно различие между намерением и целью, долдон неотесанный?

– Нет, господин.

– Неужели твоя матушка тебя этому не научила? – Меркурио рассмеялся от всей души.

Глава 33

Сквозь арку императора Августа Шимон Барух въехал в Римини. Устав от перехода по Аппенинам, его арабский скакун едва волочил ноги. Шимон, бросив поводья, неспешно продвигался по небольшому городку. Перейдя мост Тиберия, он очутился в центре города. Справа раскинулись белые песчаные пляжи адриатического побережья, вдалеке виднелся порт. Доехав до таверны под названием «У Тодески», Шимон выбрался из телеги, и к нему сразу же подбежал конюший. Поприветствовав гостя, мальчик принялся возиться с конем.

Шимон же тем временем вошел в таверну.

Трактирщик заговорил с ним очень приветливо и обходительно, а когда понял, что его гость нем, сразу же принес бумагу, перо и чернила.

– Но я не умею читать, господин, – сказал трактирщик. – Если вы не против, неподалеку живет одна женщина, вдова, которая могла бы прочесть мне то, что вы напишете. Но должен предупредить вас, что она еврейка.

Шимон оцепенел.

– Если вы не любите евреев, господин, то мы найдем другой выход из этой ситуации, – поспешно заверил его мужчина.

Шимон покачал головой.

– Так значит, вы не против этой женщины?

Барух кивнул.

Трактирщик повернулся к своей жене, толстухе с багряно-красным лицом:

– Приведи Эстер. И скажи, чтобы она поторопилась.

Услышав это имя, Шимон вздрогнул. Как и каждому еврею, ему была известна история Эстер, ибо в память об этой женщине иудеи ежегодно праздновали Пурим. Но дело было не в этом. На древнееврейском имя Эстер означало «Я скроюсь». А Шимон скрывался.

– Я рад, что вы ничего не имеете против евреев, господин, – говорил тем временем трактирщик. – Странные времена настали сейчас в Римини. В прошлом месяце в городе разгромили две лавки ростовщиков. А почему? Потому что открылось две церковных ссудных кассы, тут их называют Сакри Монте ди Пьета. Сакри – значит священные. Священные… обхохочешься просто. И эти ссудные кассы – то же самое, что и лавки ростовщиков, только ведает ими Церковь, у которой и без того много власти и… если позволите… ладно, впрочем, оставим это… Нет, я скажу! Священники поливают грязью евреев, а сами только того и хотят, что из нас деньжат выжать, вот что я думаю. Но, к несчастью, народ этого не понимает, и его тянет в эту церковь, будто…

– Прекрати трепаться! – прикрикнула на него жена, входя в зал с худенькой, хрупкой на вид женщиной.

Расхохотавшись, трактирщик набрал побольше воздуха в легкие и выпалил:

– Простой народ тянет в церковь, как…

– Не смей!

– …как мух тянет на дерьмо! – с триумфом завершил мужчина, разразившись оглушительным смехом.

– Когда папские палачи будут жечь тебя на площади, посмотрим, будешь ли ты тогда смеяться, – проворчала его жена. – Эстер, помоги моему мужу-дураку.

Шимон заметил, как женщина улыбнулась в ответ на слова трактирщицы. Эстер, без сомнения, была очень красива. Благородные черты лица, точеный нос, темно-зеленые, словно скарабеи, глаза, полные розовые губы. Как и требовал обычай, она склонила перед Шимоном голову.

– Итак, господин, – сказал трактирщик. – Теперь, будьте добры, напишите, что вам будет угодно. Мы постараемся выполнить все ваши желания.

Шимон посмотрел на Эстер. Та подошла поближе. «Я скроюсь», – подумал он. Поймав его взгляд, Эстер отвела глаза, и Барух вдруг смутился. Он выбросил из головы все мысли о девчонке из Нарни и обо всем, что было с ней связано, начиная с его мужской слабости. Но сколько бы Шимон ни пытался позабыть об этом, он знал, что тот случай пробил брешь в его душевной броне. Холод никуда не делся, напротив, он стал еще крепче. И в то же время – одиночество.

Взяв перо, Шимон обмакнул его в чернила и, помедлив немного, начал писать. Передавая бумагу Эстер, он заметил, что теперь она смотрит на него немного по-другому.

– Господина зовут Алессандро Рубироза… Он христианин. Он направляется в Венецию. Ему нужна комната…

Шимону подумалось, что голос Эстер – как у лучшей из певиц его далекой родины.

– …а перед ужином ему хотелось бы принять горячую ванну.

– Все сделаем, – поспешно заверил Баруха трактирщик.

– На ужин у нас жареный поросенок, пальчики оближете! – объявила его жена. – С айвой и каштанами.

Шимон уже собирался кивнуть, когда заметил взгляд Эстер.

Махнув рукой, он написал: «Я ПЛОХО ПЕРЕВАРИВАЮ СВИНИНУ. ПОДАЙТЕ КУРИНЫЙ БУЛЬОН». Эстер передала его слова трактирщику, и Баруху показалось, что она прочла их с облегчением. Толстуха принялась расхваливать поросенка, но Шимон лишь покачал головой.

– Не докучай господину, – остановил ее трактирщик и подозвал к себе служанку. – Отнесите в комнату господина чан для купания и подогрейте воду. Господин желает ванну.

– Ванну? – опешила девушка.

– Он же не такой грязнуля, как ты, – бросил ей трактирщик.

Поклонившись Шимону, он направился к стойке, и только тогда заметил, что Эстер все еще здесь.

– Спасибо, Эстер, ты очень помогла нам.

Украдкой покосившись на Шимона, Эстер направилась к двери. В дверном проеме она оглянулась. Барух встал и вышел за ней на улицу.

– Ты еврей, верно? – сразу же спросила Эстер.

Шимон вздрогнул и энергично покачал головой. Женщина молча смотрела на него. Ее умные зеленые глаза сияли, роскошные губы растянулись в немного детской улыбке.

– Когда ты взял перо в руку, то приставил его к бумаге, точно собираясь писать справа налево, как пишут на нашем языке, – объяснила она. – Если ты не хочешь, чтобы кто-то еще узнал о том, что ты еврей, тебе стоит следить за такими мелочами. – Она улыбнулась.

Шимон чувствовал, что она ни в чем его не упрекает.

– И когда пишешь свое имя, не указывай, что ты христианин. – Она ослепительно улыбнулась. – Христианам не нужно оправдываться.

Барух смотрел на нее, ничего не отрицая. У него точно гора с плеч свалилась, и это было странно. И в то же время на него обрушилась усталость. «Я скроюсь», – вновь подумал он о переводе имени Эстер.

– Не бойся, я никому тебя не выдам. – Женщина с пониманием смотрела на него.

И тогда Барух понял, что до этого момента ему даже в голову не пришло, что Эстер может его предать. Эта женщина делала скрытые чувства явными. Она отпускала грехи… Жестом он предложил ей провести ее домой. Эстер кивнула и медленно пошла вперед. По дороге Шимон украдкой коснулся ее платья.

Женщина не произнесла ни слова, пока они не дошли до скромного, но вполне пристойного трехэтажного дома, в котором она жила. Остановившись, она проникновенно посмотрела на Баруха.

– То, что ты отказался от свинины… Это было очень мило.

Шимон удивленно приподнял брови, словно прося ее прояснить эти слова.

Но Эстер лишь молча улыбнулась. Она открыла дверь, а потом, опустив голову, тихо произнесла:

– Надеюсь, тебе еще не раз придется что-то писать трактирщику. – Не краснея, она подняла взгляд на Шимона.

«Значит, мы еще увидимся», – подумал он. И эта мысль не пугала его. Как не пугала его Эстер.

На следующий день Шимон написал на бумаге одну фразу и передал лист трактирщику. Тот позвал Эстер.

«Я ОСТАНУСЬ ЕЩЕ НА ПАРУ ДНЕЙ», – прочитала она, и ее зеленые глаза осветились радостью.

Глава 34

Доннола стоял в дверном проеме у комнаты Джудитты. Как и каждый день, девушка сидела на лежанке и шила. На полу перед ней лежало не меньше пяти-шести желтых шляпок разной формы, сшитых из разной ткани.

– Добрый день, Джудитта.

В ответ девушка лишь рассеянно улыбнулась, не отрываясь от работы.

Доннола молча покачал головой и направился по коридору к выходу из квартиры. Это жилье они снимали с доктором и его дочерью, и у Доннолы тут была своя комната. Собственная комната. С огромной мягкой кроватью. И теплым одеялом. Никогда еще Доннола не жил в такой роскоши. А главное, он и представить себе не мог, насколько же приятно жить с другими людьми, которые день ото дня становятся все роднее.

У двери его уже ждал Исаак.

– Доктор, мне нужно с вами поговорить. Это важно, – начал Доннола.

– Расскажешь по дороге. – Исаак вышел на лестничную клетку и принялся спускаться по широкой лестнице.

– Я беспокоюсь о Джудитте, доктор.

– Да-да… – рассеянно ответил Исаак, по дороге роясь в сумке с лекарствами и мазями.

– Она целый день шьет эти шляпки, почти ничего не ест, вид у нее грустный, и мне кажется, что с каждым днем она все печальнее…

– Да-да, понимаю. – Доктор прошел в арку ворот. Слева и справа возвышались две колонны, на которых красовались небольшие мраморные мартышки.

– Она страдает от любви, – продолжил Доннола, семеня следом. – И мне кажется, что с этим как-то связан тот мальчишка, Меркурио, ну, вы знаете, о ком я говорю. Кстати, я выяснил, что никакой он не священник, как он нам говорил, а…

– Да-да, – с отсутствующим видом повторил Исаак, взлетая по узкому каменному мосту и перепрыгивая по две ступеньки за раз.

Невзирая на столь ранний час, на улицах и в переулках Венеции уже было полно народу.

– Я слышал, что он работает на Скарабелло, типа, который управляет всеми преступниками в Риальто. Не очень хороший человек этот Скарабелло, но власть имеет большую.

– Очень хорошо…

– Доктор, – возмутился Доннола, – послушайте! Вы сказали мне, чтобы я держал этого паренька подальше и от вас, и от вашей дочери. Но вот уже десять дней он всех обо мне расспрашивает. Просит людей найти меня, потому что ему что-то нужно от вас. Вернее, говорят, что на самом деле он ищет вашу дочь. Я до сих пор ничего не говорил вам об этом, потому что не знал, как мне поступить. Так что же мне делать?

– Хорошо, хорошо…

– Доктор! – совсем уже пришел в ярость Доннола. – Вы меня вообще не слушаете!

Остановившись, Исаак обиженно посмотрел на него.

– Я все слышал. Джудитта шьет шляпки. Что ж, я рад за нее.

– Нет, доктор! – Лицо Доннолы покраснело от гнева. – Я сказал вам, что Джудитте плохо. Очень плохо. И что она страдает от любви.

Исаак вначале кивнул, но затем покачал головой.

– В ее возрасте всегда так. Все страдают от любви.

Невдалеке зазвенели колокола церкви Святых Апостолов.

– Уже поздно. – Он ускорил шаг, выйдя на Салицада-дель-Пистор. Тут вкусно пахло свежим хлебом. Заметив, что Доннола остановился, доктор нетерпеливо махнул рукой. – Послушай, я спешу. Я поговорю с ней, ладно? Но сейчас я хочу, чтобы ты отправился в аптеку «Золотая голова» и принес мазь, которую я там заказал. Экстракт гваякума. Индейцы в Америке лечат им чуть ли не все хвори, и, похоже, он работает. А если аптекарь опять примется расхваливать свой окаянный териак, скажи ему, чтобы засунул эту дрянь куда подальше. Ясно?

– Да, доктор, – проворчал Доннола.

– И принеси мазь в дом капитана.

– Да, доктор, – буркнул Доннола.

– Да что с тобой такое? Что не так? – нетерпеливо набросился на него Исаак. – Возлюбленной Ланцафама очень плохо, Доннола. Она серьезно больна. Понимаешь? Ее жизнь в моих руках, а я не знаю, что делать. Все врачи, с которыми я говорил, знай глупости болтают. Им известно не больше моего. Никто не знает, как лечить эту французскую болезнь, или как она там называется. Знаешь, от кого я услышал о гваякуме? Я пошел в порт и поговорил там с моряками. Понимаешь? Жизнь этой женщины зависит от того, правдивы ли слухи моряков, которые прибыли из Нового Света.

Он в ярости уставился на Доннолу. Сколько бы доктор ни говорил себе, мол, он делает все возможное, чтобы спасти проститутку, которую так любил Ланцафам, но в глубине его души росло чувство, что он не справится. Исаак пребывал в таком смятении, что не мог отделить мысли о Марианне от мыслей о Хаве. Ему казалось, что исцеление этой проститутки освободит его от чувства вины за то, что его жена умерла при родах. Спасая Марианну, он будто спасал Хаву.

– Ну? Чего тебе? Что ты от меня хочешь?! – грубо рявкнул он.

Доннола опустил глаза.

– Ничего, доктор.

– Хорошо, – отрезал Исаак, сворачивая на Руга-деи-Специали.

Дверь в квартиру капитана Ланцафама ему открыла немая служанка. Лицо у нее было мрачным.

Исаак протиснулся мимо нее в комнату. По гостиной нервно бегал туда-сюда капитан, пиная все, что попадалось ему на пути. На полу валялась пустая бутылка из-под ликера.

– Вовремя ты, доктор, – буркнул Ланцафам, заметив вошедшего.

– Что ж, теперь я тут, капитан, – спокойно ответил Исаак.

– Иди к ней, чего ты ждешь?! – прорычал капитан.

Исаак прошел в спальню. Марианна тяжело дышала. Ее лицо осунулось, точно с прошлого визита доктора прошел целый месяц, а не одна только ночь. Подойдя к лежанке, Исаак опустил больной ладонь на лоб. У нее был сильный жар.

Он налил немного ладана и чертова когтя в ложку и влил несчастной в рот, но женщина почти не могла глотать. Она распахнула глаза, пытаясь разглядеть, кто это.

– На всю ночь или на час? – спросила она.

– Я Исаак, Марианна. Доктор…

– Ты солдат?

– Она всю ночь несет эту чушь. – Ланцафам стоял в дверном проеме.

Исаак заметил, что капитан смущен. Наверное, все дело в том, что Марианна вела себя как шлюха, принимая за клиента любого, кто подходил к ней.

– Ланцафам? – Женщина рассмеялась. – Какое отвратительное имя! Я буду звать тебя капитаном. Не могу трахаться с тобой, если нужно называть тебя этим смехотворным имечком.

Исаак посмотрел на капитана. Глаза мужчины влажно поблескивали. Но, может быть, все дело в ликере.

– Вам нельзя столько пить.

– Ох, оставьте меня в покое! – Капитан махнул рукой и вышел из комнаты.

Исаак понимал, почему Ланцафам пьет. Вино ослабляло боль. Понял он теперь и то, почему бред Марианны настолько смутил капитана. Она вновь и вновь проживала их первую встречу, вспоминала все подробности этого события, изменившего жизнь обоих.

– На всю ночь или на час, мой милый капитан?

– На всю жизнь, – прошептал Исаак, следя за тем, чтобы Ланцафам его не услышал.

По телу проститутки прошла дрожь, взгляд прояснился. Она узнала Исаака.

– Доктор… Где Андре? – встревожилась женщина.

– Как вы себя чувствуете, Марианна?

Женщина дрожащей рукой вцепилась ему в запястье.

– Где Андре? – повторила она.

– Он здесь. Сейчас я приведу его. – Встав, Исаак прошел в гостиную. – Капитан, она зовет вас.

Ланцафам подошел не сразу. Вначале он приложился к бутылке и только потом подошел к двери в соседнюю комнату.

– Чего тебе? – грубо спросил он.

– Андре… – Марианна протянула к нему руку.

Капитан в нерешительности остановился на пороге.

– Ну же, подойди…

Он остановился у кровати.

– Садись.

Ланцафам повиновался.

Марианна провела ладонью по его лицу.

– Ты не побрился, как всегда. – Она устало рассмеялась. – Когда ты целуешь меня между ног, мне всегда щекотно.

Он молчал.

Взяв его ладонь, Марианна опустила ее себе на грудь.

– Не бойся, – сказала она.

Капитан натянуто кивнул.

– Чего мне бояться?

– Не бойся, – повторила женщина. Ее глаза блестели. – В бреду я видела нашу первую встречу, знаешь…

– Вот как? – сказал Ланцафам, словно не видел, как ее лихорадит.

– В бреду я спросила тебя, останешься ли ты со мной на час или на всю ночь… И ты сказал мне: «На всю жизнь».

Он ничего не ответил.

– Андре… Я умираю.

– Не говори глупости.

– Нет, я умираю.

– Худое споро не сорвешь скоро.

– Послушай, Андре…

Капитан сжал ее руку.

– Я хочу, чтобы ты позвал священника.

– Не думай сейчас о священнике.

– Хочу, чтобы ты позвал священника и сказал ему… – Марианна застонала от напряжения.

– Что?

– Сказал ему… чтобы он обвенчал нас…

На мгновение воцарилась тишина, затем Ланцафам вскочил.

– Ах ты грязная шлюха! Не пытайся меня на лопатки положить! – рявкнул он.

В дверном проеме появился Исаак.

– Что здесь происходит?

– Она строит из себя умирающую, чтобы вынудить меня жениться на ней! Хочет меня захомутать, вот что здесь происходит! – рычал капитан. – Шлюха бывшей не бывает! – Рванувшись к двери, он грубо оттолкнул Исаака в сторону и выбежал наружу. – С дороги! – накричал он на служанку. – Я буду в трактире. Зовите меня, только если она и правда умрет. – С этими словами он выбежал из квартиры, с оглушительным грохотом захлопнув за собой дверь.

Немая вошла в спальню. Ее глаза горели от гнева. Увидев, что Исаак вновь присел на край кровати, женщина остановилась.

– На всю ночь или на час, мой милый капитан? – пробормотала Марианна, вновь погружаясь в волны бреда.

– На всю жизнь, – прошептал Исаак.

Проститутка улыбнулась.

Вскоре она заснула.

Исаак очень волновался. Марианна бредила весь день, металась по кровати, и ни ладан, ни чертов коготь не сбивали жар. Укладывать же больную в ледяную ванную было нельзя – женщина слишком ослабела. Она не пережила бы такого.

Уже наступил вечер, а Ланцафам все не появлялся.

Исаак провел ночь в комнате рядом с Марианной. Женщина больше не приходила в себя. На рассвете она принялась кашлять. Приступ был настолько сильным, что она не могла дышать. Больная звала Ланцафама, сжимала руку Исаака. В какой-то момент по ее телу прошла судорога, а потом хватка ослабела и тело обмякло. Она была мертва.

В тот же миг дверь распахнулась и на пороге возник капитан Ланцафам. За его спиной стоял священник в грязноватой рясе. На плечах церковника Исаак увидел белые хлопья перхоти.

Услышав рыдания служанки, капитан побледнел и повернулся к Исааку. Тот покачал головой.

По лицу Ланцафама было видно, что он пьянствовал всю ночь в какой-то забегаловке и только на рассвете заставил себя принять решение.

Капитан повернулся к священнику, схватил его за грудки и втолкнул в комнату.

– Давай, соборуй ее, чего ждешь?

Немая в отчаянии всхлипнула. Звуки, срывавшиеся с ее губ, звучали пронзительно, точно рев осла.

– Неужели ты думала, что я женюсь на шлюхе? – напустился на нее капитан.

Пока священник бормотал молитву на латыни, Ланцафам ходил по комнате и методично крушил один предмет за другим. Лишь разгромив всю квартиру, он опустился на колени и в отчаянии уставился на Исаака.

– Что же мне теперь делать? – прошептал он.

Глава 35

Меркурио проводил поиски уже больше десяти дней, но тщетно, и юноша начал падать духом. Доннола как сквозь землю провалился. Никто ничего не слышал о нем, он не показывался в кабаках, где раньше был завсегдатаем, не слонялся по площади. Ходил даже слух о том, что Доннола утонул в одном из каналов. Впрочем, несколько человек все-таки сообщили Меркурио, что Доннола сейчас работает помощником у какого-то доктора, вот только об этом докторе никто раньше в Венеции не слышал и никто не знал, где он живет.

Меркурио вновь зашел в таверну «Голый мужик», мерзкую забегаловку, в которой Доннола любил сиживать раньше. Юноша оглянулся, но не заметил там этого низкорослого человечка.

Выйдя на Калле-дель-Стурион, Меркурио увидел, как с Руга-Веккья-Сан-Джованни свернула небольшая группка хорошо одетых молодых людей. Один из них был наряжен особо элегантно, прихрамывал и размахивал искалеченной рукой, чтобы удержать равновесие. Узнав патриция Контарини, Меркурио развернулся и побежал на Рива-дель-Вин. Остановившись на углу, юноша оглянулся, но ни патриций, ни его свита его не заметили. С облегчением вздохнув, Меркурио уже хотел продолжить свой путь, когда заметил, что Контарини стучится в дверь какого-то обветшалого дома. Снедаемый любопытством, Меркурио решил понаблюдать за тем, что будет происходить дальше. К его изумлению, дверь открыл Цольфо. Поклонившись, мальчик пропустил патриция в комнату. Меркурио успел заметить в дверном проеме монаха. Доминиканец тоже поклонился.

Калека, прихрамывая, вошел внутрь, его люди последовали за ним.

Меркурио подкрался к дому и заглянул в окно на первом этаже. Оттуда на улицу падал слабый свет лампады.

В первом окне Меркурио смог разглядеть крохотную комнатку, в которой было только две соломенных лежанки, и больше ничего. Следующее окно открывало взору комнату побольше, но обставленную не богаче. Тут было два стола, четыре стула и камин. За первым столом сидели патриций с братом Амадео. Цольфо встал за спиной монаха, охранники Контарини разбрелись по комнате. Один из парней как раз подошел к окну. Отпрянув, Меркурио затаил дыхание и прижался к стене. Мужчина выглянул наружу, но прежде, чем он успел внимательно осмотреть окрестности, его отвлек другой охранник. Подойдя, тот что-то шепнул ему на ухо, и парень отвернулся от окна.

– Читай, монах, – сказал патриций.

Меркурио вновь заглянул в окно. Стоявший к нему спиной охранник закрывал ему обзор, но юноше удалось разглядеть, что горбун протянул монаху какой-то официальный документ. Взяв свечу, брат Амадео принялся читать. И чем дольше он читал, тем шире распахивались его глаза.

– Неужели это правда? – торжествуя, воскликнул доминиканец, дочитав до конца.

– Я обещал тебе поддержку в твоей борьбе, монах, – произнес патриций. – И это только начало. Жиды получат по заслугам.

Бухнувшись перед ним на колени, монах поцеловал ему руку, и Контарини с наслаждением принял этот поцелуй.

– Такова воля Господа нашего Иисуса Христа! – провозгласил он. – А вы возлюбленный апостол Его, ваша милость!

– Это стоило мне груду золота и много усилий, – отметил патриций.

Меркурио заметил, что горбун лжет. Да, юноша не понимал, о чем идет речь, но он был уверен в том, что Контарини приписывает себе заслугу, к которой не имеет никакого отношения.

– И это только начало, монах, только начало… – ликовал патриций.

– Господь вознаградит вас, ваша милость, – заявил монах.

Схватив Цольфо за рукав, он потянул мальчишку на колени.

– Поцелуй руку защитника нашего.

Меркурио увидел, как Цольфо неохотно повиновался. «Может, мальчик не так глуп, как я полагал», – подумал он.

– А теперь, когда ты понимаешь, кто я такой и насколько важна для меня твоя борьба, монах, – продолжил патриций, – я хочу, чтобы ты услышал, чего я жду от тебя. Услышал, что нужно сделать, чтобы твой крестовый поход, ставший и моим, увенчался успехом.

– Как прикажете! – склонив голову, ответствовал брат Амадео. – Сам Господь говорит вашими устами, ваша милость. Какое же повеление может исполнить нижайший из слуг Божьих?

– Что за ерунда… – не сдержался Меркурио.

Стоявший у окна парень оглянулся. Меркурио прижался к стене, но оказался недостаточно быстрым.

– Я тебя знаю! – вдруг вскрикнул охранник, распахивая окно и собираясь схватить Меркурио.

Юноша помчался в сторону Руга-дель-Вин. Он слышал, как сзади открылась и захлопнулась дверь. Но Меркурио знал, что уже отбежал настолько, что теперь преследователям его не догнать.

Он помчался по набережной до моста Риальто и смешался с толпой. Только тогда Меркурио решился оглянуться, но никого не увидел. Отдышавшись, он направился в таверну «Красный фонарь».

– Где ты был все это время? – спросила Бенедетта, увидев его в дверном проеме.

Меркурио молча остановился на пороге, затем прошел внутрь и медленно закрыл за собой дверь.

Бенедетта казалась усталой, под ее глазами пролегли глубокие тени, платье измялось, а в комнате воняло.

– Ты же слышала, что приказал мне Скарабелло, – принялся оправдываться Меркурио. – Я должен был на время покинуть Венецию…

– Раньше мы всегда были вместе, – возразила Бенедетта.

– Если ты подумала, что я забрал твои деньги…

– Этого я не говорила, – обиженно перебила его девушка.

Меркурио смущенно кивнул. За последние десять дней он часто думал об их поцелуе и о мягкой теплой груди Бенедетты.

– Чего ты боишься? – Во взгляде девушки читалась боль. И стыд оттого, что Меркурио отверг ее. – Что ты себе вообразил? – Она расхохоталась, чтобы скрыть свои истинные чувства. – Что я всерьез? Какой же ты глупыш еще!

– Послушай… Прости меня… Я…

– Все, хватит. – Бенедетта передернула плечами и вновь натянуто рассмеялась, точно все это ее не касалось.

Она смерила Меркурио взглядом. «А он и правда красив», – подумала она. Комок в горле становился все больше. Девушка боялась, что вот-вот расплачется. Еще раз расхохотавшись, она резким движением хлопнула себя по коленке.

– Вечно попадаешься на всякое дерьмо.

– Нет, правда, Бенедетта… Прости меня, – повторил Меркурио.

Она поняла, что больше не сможет сдерживать слезы. Подойдя к миске с водой, девушка сделала вид, будто умывается.

– Я видел Цольфо. – Меркурио поспешно сменил тему.

– Где? – Вытирая лицо, Бенедетта повернулась к нему.

Медный локон упал ей на лоб. «Какая же она красавица», – подумалось Меркурио.

– Вскоре у тебя будет полно поклонников, – сказал он.

– Ой, иди ты в жопу! – вскинулась Бенедетта. – К чертовой матери иди, Меркурио!

– Да что я такого сказал?

Девушка промолчала. «Он никогда не сможет воспринимать меня как женщину, – подумала она. – Даже если бы я встала перед ним голой».

У нее кольнуло в сердце.

– Так и что? Где ты видел этого дуралея?

– Он живет с тем пришибленным монахом на первом этаже дома на Калле-дель-Стурион, за Руга-Веккья-Сан-Джованни…

– Правда?

– Я видел его по дороге сюда. А знаешь, кто пришел к нему в гости?

– Кто? – Бенедетте было нелегко общаться с ним, точно ничего не случилось.

– Патриций…

И вновь девушку покоробило. Неприятный холодок побежал у нее по спине. Бенедетте вспомнилась ее мать. И она вновь почувствовала себя грязной.

– Этот сумасшедший патриций… Не помню, как его зовут…

– Контарини, – прошептала Бенедетта.

– Да, точно, Контарини.

– Ринальдо Контарини. – Она отвернулась, подошла к сундуку, стоявшему на полу, и, достав оттуда длинную шпильку, собрала волосы в узел.

– Они что-то затевают, – рассказывал Меркурио, не заметив волнения Бенедетты. – У патриция в руках был какой-то документ. А еще они говорили о том, что евреи все это заслужили, хотя я и не понял, о чем идет речь. Монах был в восторге, а горбун сказал, мол, и дальше будет помогать ему. Неприятная они парочка. Эти двое кого хочешь напугать могут.

– Где ты был все это время? – вдруг спросила Бенедетта.

– За городом.

– Где?

– Почему ты спрашиваешь?

– Мы раньше всегда были вместе.

– Ты это уже говорила.

– Иди в жопу, Меркурио.

– Это ты тоже говорила.

– Мы с тобой вместе.

– И что это значит? – Внезапно Меркурио почувствовал себя очень неловко.

– Спокойно, дурачок. – Бенедетта вновь и вновь гнала от себя мысли о том, что Меркурио отверг ее. – Мы пара мошенников. Ты забыл?

– Нет…

– Поэтому мы должны оставаться вместе. Куда ты, туда и я.

– Тебе нельзя туда, где я сейчас живу, – возразил Меркурио.

– Это почему еще?

У Меркурио раньше не было никого такого, как Анна.

– Потому что! – Он тут же пожалел, что ответил ей так грубо, и потому добавил: – Но я каждый день приплываю в Венецию, и мы можем…

– Да-да, я слышала, что какой-то идиот повсюду разыскивает Доннолу и всех уже достал своими расспросами. – Бенедетта понимала, что ей лучше остановиться, но ничего не могла с собой поделать. – Почему ты его ищешь? – Она перешла на крик.

– Просто так… – уклончиво ответил Меркурио. – Послушай, Бенедетта… Я пытаюсь изменить мою жизнь… По крайней мере, я так думаю… Ну, не прямо вот так резко, но все же. А ты не думала?

– О чем? – осторожно осведомилась она, успокаиваясь.

– О том, чтобы изменить свою жизнь.

– Я изменила свою жизнь. Раньше я была в Риме, теперь – здесь, в Венеции. Раньше я отдавала все деньги этому мерзавцу Скаваморто и жила в доме, где похотливые козлы постоянно лапали меня за задницу, а теперь я живу в этой грязной дыре с придурком, который боится даже на мои сиськи взглянуть… – Она осеклась. – Это я пошутила. – Девушка покраснела. – Ну, про сиськи пошутила.

Меркурио достал из кармана кошель с золотыми монетами, оставшимися с их первого совместного дела. Отсчитав долю Бенедетты, он отдал ей деньги.

– Ты меня бросаешь? – кокетливо вздернула носик Бенедетта, но было слышно, как дрожит ее голос. – Я же пошутила, ну, про сиськи…

– Я хочу отдать тебе твою долю.

– Ты меня бросаешь? – повторила она.

– Нет. Мы будем и дальше работать вместе. – Меркурио смотрел ей в глаза, прекрасно зная, что лжет. – По крайней мере, я надеюсь на это. Но мне нужно изменить мою жизнь… Мне нужна цель.

– Опять ты об этой ерунде? Да что с вами всеми такое?! Цольфо с этим монахом, ты с этой придурошной старухой…

– Не называй ее так! – взвился Меркурио.

– Ты живешь у нее?

– Тебя это не касается.

– Значит, у нее.

– Тебя это не касается, Бенедетта.

– А если я тоже захочу снимать у нее комнату?

Меркурио испуганно уставился на нее.

– Вот только кто захочет там жить? – рассмеялась девушка. – Не бойся, дурачок, – с деланым весельем заявила она. – По крайней мере, теперь я знаю, где ты прячешься.

Меркурио смерил ее испытующим взглядом.

– Мне пора, – наконец сообщил он.

Распахнув дверь, юноша пошел вниз по лестнице. На душе у него кошки скребли. Он не знал, как вести себя с Бенедеттой. Может быть, и правда стоило пригласить ее к Анне дель Меркато? Но Меркурио не мог заставить себя пойти на это. Анна принадлежала только ему, и он ни с кем не желал ее делить. Мучаясь от угрызений совести, юноша прошел через зловонный зал таверны на первом этаже и вышел из дома, не оглядываясь.

Впереди в переулке Меркурио заметил какого-то пьяного. Шатаясь, мужчина неуверенной походкой продвигался вперед, хватаясь за засоленные от морского воздуха стены домов. Двое аристократов, проходя мимо, удостоили пьяницу презрительными взглядами.

Исаак поклонился.

– Вам нужны мои услуги, благородные господа? – Язык у него заплетался. – Я врач. И моя карьера врача началась как нельзя лучше. Я убил свою жену. А потом убил шлюху капитана Ланцафама. Поэтому, если вы хотите избавиться от своей супруги, вам непременно стоит обратиться ко мне. – Доктор расхохотался, попытался поклониться, но оступился и упал лицом в грязь. Я Dottor Ammazzadonne, женоубийца, к вашим услугам, – заорал он.

Аристократы поспешили убраться подобру-поздорову.

И только тогда Меркурио его узнал.

– Доктор!

Взгляд Исаака помутился от выпитого. Врач впал в отчаяние, чувствуя свою вину за смерть Марианны, возлюбленной Ланцафама. Исаак уже не помнил, сколько бутылок он выпил вместе с капитаном. Не помнил, как бросался Ланцафаму на шею и в слезах рассказывал о смерти Хавы, говоря, что сам убил ее. Не помнил, как капитан провел его до двери. Не помнил, как оступился на лестнице и кубарем покатился вниз, отчего у него теперь кровила губа, болела рука, а штаны порвались на коленях и заду. Помнил он только одно – как наткнулся на испуганный взгляд Джудитты, и этот взгляд опалил его. Исаак оттолкнул Доннолу – тот пытался задержать доктора – и помчался прочь, снедаемый чувством стыда за то, что дочь увидела его в таком состоянии.

– Доктор, что с вами случилось? – Меркурио помог ему встать.

Исаак попытался разглядеть нежданного благодетеля, и через какое-то время ему это удалось.

– Ты мошенник!

– Говорите потише, доктор, – попросил Меркурио, поддерживая Исаака под руку.

Посмотрев на него, врач кивнул. Его глаза покраснели. В затуманенном разуме вдруг всплыл разговор с Доннолой о странном поведении Джудитты. Доннола считал, что всему виной – этот мальчишка, который разыскивает их по всей Венеции! Дрожащей рукой Исаак схватил Меркурио за шиворот.

– Оставь мою дочь в покое! – угрожающе прошипел он.

– О чем вы говорите, доктор? – опешил Меркурио.

– Держись подальше от моей дочери! – заорал Исаак.

Вокруг тут же собралась толпа зевак.

– Вы пьяны, доктор. Почему мне нужно держаться от Джудитты подальше? Я ведь…

Пальцы Исаака сжались в кулак, но у него не было ни сил, ни желания причинить Меркурио вред. Угроза была слабой, столь же слабой, как и он сам.

– Тут еврей бьет христианина! – возмутился один из зевак.

– Отец, нет! – послышалось сзади.

Увидев Джудитту, Меркурио почувствовал, как сильно забилось его сердце. Вновь подхватив Исаака под руку, он повернулся к толпе.

– Прекратите, доктор, или вас ждут крупные неприятности, – шепнул он, а потом обратился к зевакам: – Расходитесь, мы друзья, это была всего лишь шутка.

Доннола, отправившийся на поиски Исаака вместе с Джудиттой, подскочил к пьяному и подхватил его с другой стороны, с благодарностью кивнув Меркурио.

Но тот не обращал на коротышку внимания. Сейчас Меркурио смотрел только на Джудитту, утопая в ее взгляде.

– Почему… Что случилось? – пробормотал он.

Джудитта покачала головой. Это было уже не важно. Меркурио был здесь, он стоял перед ней.

– Я ищу тебя уже много дней… – Он шагнул вперед.

Джудитте показалось, что ее затягивает в водоворот. Он искал ее, как и обещал. Эта мысль неотступно вертелась в ее голове. Девушка тоже шагнула ему навстречу, все остальное сейчас не имело никакого значения.

– Почему бы тебе не вернуться в нашу комнату? – осведомилась в этот момент Бенедетта, пробравшись сквозь толпу зевак. Она взяла Меркурио под руку.

Взгляд Джудитты сделался холодным, точно лед.

Меркурио раздраженно повернулся к подруге.

И тут он понял.

Но когда он вновь посмотрел на Джудитту, девушка отпрянула. На ее лице читалась ярость. Она ткнула в него пальцем, руки девушки дрожали.

– Тебя это хоть забавляет? – В ее голосе слышались и гнев, и боль.

– Джудитта, нет…

– Давно вы смеетесь у меня за спиной? – уязвленно спросила она.

Бенедетта смотрела на нее с вызовом.

– Ну же, поцелуй ее! Поцелуй ее еще раз! – завопила Джудитта. – Я все видела! Она смотрела на меня и смеялась. А ты ведь тоже смеялся надо мной, верно?! Ох, какая же я дура! – Девушка подбежала к Исааку. – Пойдем, отец.

Исаак не вполне понял, что творится вокруг, но, видя, что Джудитта плачет от тоски, он набросился на Меркурио:

– И не смей больше попадаться мне не глаза, а не то я тебе собственными руками шею сверну!

– Джудитта! – в отчаянии воскликнул юноша.

Но она больше не оглядывалась.

Меркурио замер как вкопанный. Зеваки смеялись, отпуская свои замечания по поводу происходящего. Они от души веселились, как в театре.

Вдалеке послышалась барабанная дробь.

Меркурио повернулся к Бенедетте.

– Так значит, вот почему ты меня поцеловала, – с ненавистью прошипел он. – Больше видеть тебя не хочу. И мне наплевать, что ты будешь делать. Для меня ты умерла! – Презрительно сплюнув ей под ноги, он растолкал зевак. – Представление окончено, мрази!

Бенедетта почувствовала, что все взгляды устремлены на нее. Нет, ей нельзя было плакать. Стараясь выпрямить спину как можно сильнее, девушка попыталась улыбнуться, словно ничего и не случилось. Пробравшись сквозь толпу, она бесцельно побрела по улице. Ей стоило невероятных усилий устоять на ногах, а не осесть на мостовую прямо здесь.

Барабанная дробь приблизилась.

Бенедетта нырнула в переплетение переулков и остановилась, только когда оказалась в самом темном уголке. Достав из прически шпильку, она воткнула острие себе между большим и указательным пальцами, так что оно вышло с тыльной стороны ладони. Только теперь девушка вскрикнула и разрыдалась. Бенедетта говорила себе, что плачет от физической боли, а не от душевной.

Тем временем Исаак, Джудитта и Доннола уже почти дошли до своего дома в Калле-дель-Ока, когда услышали в отдалении зычный голос герольда Светлейшей Республики.

– Прости, доченька. – Исаак остановился. – Мне жаль, что ты видела меня в таком ужасном состоянии, мне жаль, что…

Расплакавшись, Джудитта бросилась ему на шею.

В конце переулка вновь раздалась барабанная дробь и громкий голос произнес:

– Сегодня, двадцать девятого дня месяца марта года Божьего тысяча пятьсот шестнадцатого, провозглашается новый приказ. Все евреи отныне должны жить вместе в домах, что расположены в районе Гетто Нуово возле Сан-Джироламо…

Джудитта и Исаак ошалело переглянулись.

– Чтобы не бродили они по городу ночами, повелевается воздвигнуть у моста со стороны Гетто Нуово, как и на противоположной стороне канала, двое ворот, по одной паре с каждой стороны моста. Утром, когда пробьет колокол Мараньона[11], ворота будут открывать, а ровно в полночь закрывать. Привратниками должны работать только христиане. Евреям, что поселятся в Гетто Нуово, повелевается нанять для этих целей четырех привратников за плату, которую Совет сочтет приемлемой. Кроме того, евреям сим приказом повелевается нанять две лодки с четырьмя гондольерами, чтобы те патрулировали канал…

Джудитта и Исаак стояли как громом пораженные, не выпуская друг друга из объятий. Герольд и барабанщики прошли мимо, двое мальчишек прикрепили к стене бумагу с текстом приказа, который только что огласили.

– Ансельм-банкир был прав, – заметила Джудитта.

– Они хотят запереть нас в клетке, – сказал Исаак.

– А мне теперь куда податься? – растерялся Доннола.

Бенедетта бродила по улицам, пока ноги сами не принесли ее на Калле-дель-Стурион, где, по словам Меркурио, теперь жил Цольфо со своим монахом.

Вдалеке слышалась барабанная дробь, эхом разносившаяся по всему городу. Воздух над Венецией дрожал.

– Будут возведены две высокие стены, чтобы перекрыть все выходы. Двери и окна, которые выходят на каналы или на улицы за пределами Гетто Нуово, приказано замуровать… – распинался герольд на Руга-Веккья-Сан-Джованни.

Бенедетта медленно пошла по Калле-дель-Стурион, пытаясь найти дом, в котором теперь жил Цольфо. «Только он-то у меня и остался», – сказала она себе.

И вдруг она увидела, как впереди в одном из домов распахнулась дверь и на улицу вышел горбун. Холодок побежал у девушки по спине, ее охватило чувство страха. Словно кто-то схватил ее за волосы и потянул вниз, в черные глубины прошлого. Внизу живота у нее заныло. Сжав колени, девушка задержала дыхание. Сердце готово было остановиться, словно настал ее смертный час. Бенедетта сдавила пальцами рану, которую сама себе нанесла шпилькой. По руке потекла струйка крови, боль была ужасна. И тогда девушка поняла: она нашла то, что искала. Все, что могло стать ее. Она чувствовала себя грязной. И ей хотелось чувствовать себя именно так. Недолго думая, Бенедетта поклонилась щеголю-калеке.

– Добрый вечер, патриций. – Девушка склонила голову.

– Кто ты? – спросил Контарини, приглядываясь к ней в полумраке переулка.

– Ваша покорная слуга, ваше высокоблагородие.

– А, ты та самая девица… – обрадовался патриций. Протянув руку, он дотронулся до ее волос. – Какой цвет…

– Бенедетта! – воскликнул Цольфо, выходя из дома с тяжелым свертком в руках. – Ты только представь себе, теперь мы живем в доме патриция!

Улыбнувшись, Контарини посмотрел на мальчишку, а потом вновь перевел взгляд на Бенедетту.

– Да. И там найдется местечко и для тебя. – Он прищелкнул языком, точно предвкушая аппетитнейшее лакомство.

Тем временем лодка, которую нанял Меркурио, с плеском причалила к берегу неподалеку от рыбного рынка.

Юноша ловко перепрыгнул на сушу и побежал прочь, даже не поблагодарив гондольера. За все это время он не произнес ни слова. Меркурио был в смятении. Бенедетта предала его. А Джудитта думала, что это он ее предал. Эти мысли неотступно кружили в его голове.

Уже подойдя к рыночной площади, он услышал барабанную дробь и увидел небольшую толпу, слушавшую слова герольда. Даже Исайя Сараваль вышел из своей лавки.

– Сегодня, двадцать девятого дня месяца марта года Божьего тысяча пятьсот шестнадцатого, провозглашается новый приказ. Все евреи отныне должны жить вместе в домах, что расположены в районе Гетто Нуово возле Сан-Джироламо. Чтобы не бродили они по городу ночами, повелевается воздвигнуть у моста со стороны Гетто Нуово, как и на противоположной стороне канала, двое ворот, по одной паре с каждой стороны моста. Утром, когда пробьет колокол Мараньона, ворота будут открывать, а ровно в полночь закрывать. Привратниками должны работать только христиане…

Меркурио слушал слова герольда. В голове юноши царил полный беспорядок. «Теперь я знаю, где найти тебя, Джудитта». – Эта мысль первой пришла в его голову. Но затем Меркурио понял, что теперь Джудитту ожидает незавидная судьба, известная ему как никому другому. Он сам жил так долгое время и прекрасно знал, что такое быть взаперти. Взаперти его держали в сиротском приюте. На кладбище его приковывали на ночь к лежанке. Взаперти он был в катакомбах, хотя Меркурио и убеждал себя в том, что это его дом и тут он свободен. Юноша знал, на что обречена Джудитта. И он сочувствовал ей. Ему было больно при мысли о судьбе возлюбленной.

Меркурио побежал обратно на пристань, бросил гондольеру монетку и приказал плыть к площади Сан-Марко. Неподалеку оттуда можно было увидеть множество галер, способных бороздить моря. Меркурио приказал гондольеру оплыть каждую из галер. Он сам еще не понимал, чего хочет. Юноша жадно втягивал носом запахи, любовался могучими судами, рассматривал верхушки мачт, представлял себе, как снасти погружаются в волны, как ветер надувает паруса. И только совсем запьянев от своих мечтаний, он приказал гондольеру плыть в Местре. Глядя, как играют на водной глади лучи заходящего солнца, Меркурио понял, почему ему так хотелось взглянуть на корабли.

– Я заберу тебя отсюда, Джудитта, – тихо сказал он.

– Что? – переспросил гондольер.

Меркурио не ответил. Он улыбался месяцу, начавшему свое восхождение на небосклон.

Прибежав к Анне домой, он разбудил уже уснувшую к тому времени женщину и сообщил ей:

– Я хочу быть свободным. Вот чего я хочу.

Анна дель Меркато протерла глаза, села на кровати и зажгла свечу.

– Повтори еще раз, только говори медленнее, а то моя старая головушка уже не поспевает за твоей молодой прытью.

– Хочу корабль, – объявил Меркурио. – Собственный корабль. Я буду ходить на нем по морям, уплыву в Новый Свет. И я хочу… – Он закрыл глаза. – Хочу отыскать место в мире, где все свободны, – выпалил юноша. – Место, где и Джудитта будет свободна.

Анна растроганно смотрела на него.

Ей казалось, что она чувствует восторг мальчика, словно ветер в лицо, свежий ветер с моря.

– Это цель? – широко распахнув глаза, спросил Меркурио. Сейчас он был похож на маленького ребенка.

– Иди сюда, обними меня.

Заключив юношу в объятия, она поняла, что боится потерять его.

– Это цель? – повторил Меркурио.

– Да, это прекрасная цель, мальчик мой…

Юноша обнял ее еще крепче.

– Ты поплывешь вместе со мной и Джудиттой? – спросил он.

И тогда она разрыдалась.

Часть 2

Венеция – Местре – Римини

Глава 36

– Закрывай!

Петли хрустнули, и створы высоких ворот с приглушенным стуком закрылись. Было слышно, как пронзительно скрипнули засовы, металл о металл.

– Закрыто! – крикнул кто-то.

– Закрыто! – ответил ему другой голос.

И стало тихо.

Вся еврейская община собралась на площади в Гетто Нуово. Никто не остался дома. Не было никакой договоренности, никто не звал людей на эту площадь, они просто собрались здесь. И у всех на лицах застыло одно и то же выражение – замешательство.

Впервые в жизни их заперли здесь. То была первая ночь в Гетто Нуово.

Когда ворота закрылись, над площадью воцарилась исполненная смятения тишина. Никто не знал, что его ждет. Все точно оцепенели. Люди смотрели на запертые снаружи ворота.

– Точно куры в курятнике, – хрипло выдохнула какая-то старушка. – Ужасно.

В тишине ее голос услышали все.

– Тебе другого сравнения на ум не приходит? – спросил стоявший рядом с ней мужчина.

И этот вопрос тоже все услышали.

– Точно клопы в жестянке. Точно тараканы в ночном горшке. Мне продолжать?

– Нет, – ответил ей кто-то другой.

И вновь стало тихо.

Как вдруг здешний дурачок, тщедушный юродивый, который всегда ходил с открытым ртом, так что слюна стекала у него по подбородку, затянул старую песню – ее обычно пели детям перед сном:

– Ветры злые предвещают нам беду,
Но когда дорогой темною пойду,
То пусть свет в моей душе разгонит тьму
И разрушит окаянную тюрьму.

Маленькая девочка лет пяти сонно протерла глаза, протянула обе ручки и взялась за руку юродивого:

– То пусть свет в моей душе разгонит тьму
И разрушит окаянную тюрьму.

Отец слабоумного растроганно взял сына за руку с другой стороны, а его жена взяла за руку мужа, опустив голову ему на плечо.

– Пой, мой мальчик, – прошептала она.

– Этим светом озаренный изнутри
Я увижу отблеск завтрашней зари.
Мы едины, и в единстве мы сильней,
Позабудем о тоске минувших дней.

И дети на площади в Гетто Нуово повторили:

– Этим светом озаренный изнутри.

Я увижу отблеск завтрашней зари.


А родители нежно трепали их по волосам и поднимали на руки, пока юродивый пел песню:

– Мы едины, и в единстве мы сильней,
Позабудем о тоске минувших дней.

Когда вновь воцарилась тишина, эта новая непривычная тишина, все члены общины, не сводя глаз с ворот, взялись за руки, не разбирая, кто стоит рядом с ними. Они образовали цепочку без начала и конца.

И тогда слово взял раввин.

– Завтра на рассвете, когда отворятся эти створы, мы вновь станем разрозненными людьми. Но этой ночью мы – один человек.

– Аминь сэла, – ответили все на эту молитву, прочитанную впервые.

Снова стало тихо.

И тут все услышали, как кто-то крикнул с другой стороны стены:

– Я заберу тебя отсюда, Джудитта! Клянусь, я заберу тебя отсюда!

Все женщины, девушки и даже маленькие девочки, которых звали Джудитта, задумались о том, кто же кричит там, а наиболее самонадеянные из них даже решили, что эти слова адресованы им. И только Джудитта ди Негропонте узнала голос Меркурио. Ее охватило необычайно сильное чувство, словно этот голос что-то пробудил в ней. Невзирая на свою клятву больше никогда не думать о Меркурио, девушка ничего не могла с собой поделать.

Исаак повернулся к ней.

Джудитта покраснела.

– Пойдем домой, – поспешно произнесла она. – Мне холодно.

В мгновение ока стражники с лодки, курсировавшей по каналам вокруг закрытого еврейского квартала, обнаружили за мостиком возле недавно возведенного из камней заграждения человека, забравшегося на стену.

– А ну слезай! – крикнул один из стражников.

Второй начал взводить арбалет.

Меркурио поднял руки, показывая, что сдается, и принялся спускаться по стене.

Один из стражников схватил его за шкирку и толкнул на грязное дно лодки.

– О чем ты вообще думал, придурок? – напустился на него стражник.

Второй уселся на весла, и вскоре лодка подплыла к набережной Ормезини.

Небольшая группка зевак вышла на светлую мостовую, выложенную привезенным из Истрии известняком, и остановилась на берегу Рио-ди-Сан-Джироламо напротив Гетто Нуово. Все они глазели на закрытые ворота. Даже те, кому было плевать на евреев, ужаснулись, словно поверить не могли в то, что зашли так далеко.

– О господи, – сказала женщина, державшая за руку маленькую дочку. – Мы заперли их, точно скот.

Один из стражников выбрался из лодки и потащил за собой Меркурио, пробираясь сквозь толпу. Вскоре они очутились перед приземистым красным зданием. Стражник открыл дверь и втолкнул юношу в уныло обставленную комнату с низким потолком. Тут воняло вином.

– Капитан, мы поймали этого мальчишку, когда он кричал, мол, собирается вытащить из Гетто Нуово какую-то девушку. Может, он и сам еврей.

Капитан поднял взгляд от своей бутылки. Было видно, что он силится разглядеть задержанного, но уже спустя мгновение его лицо прояснилось.

– Кого я вижу! Еще-не-совсем-священник! – расхохотался он.

Меркурио улыбнулся.

– Оставь нас одних, Серраваль, – приказал стражнику Ланцафам.

Кивнув, мужчина вышел из комнаты и закрыл дверь.

– Садись, еще-не-совсем-священник. – У капитана явно улучшилось настроение. – Выпей со мной. – Он протянул Меркурио бутылку.

– Нет, спасибо, я не пью. – Юноша устроился на трехногом табурете у стола.

– Со мной ты выпьешь, мальчик мой. Из вежливости.

Меркурио поднес горлышко бутылки ко рту и сделал вид, что пьет, на самом деле заткнув отверстие кончиком языка, чтобы вино не проливалось ему в рот. Притворившись, что он сглотнул, Меркурио вернул бутылку Ланцафаму.

Капитан ухмыльнулся.

– Я проделывал тот же трюк, когда был маленьким, а отец заставлял меня выпивать с ним. – Он грустно покачал головой. – Наверное, следовало использовать его и дальше.

– Вы ошибаетесь, капитан, я вы…

– Еще-не-совсем-священник, – Ланцафам грохнул кулаком о стол, – я принимаю твое нежелание выпивать. Я даже посмеялся над этим. Но не стоит выставлять меня дураком. Иначе я рассержусь.

– Простите. – Меркурио смущенно потупился.

– Ну ладно. – Ланцафам приложился к бутылке и выпил все до дна. – Серраваль!

В дверном проеме показался стражник. У него были длинные каштановые волосы, обрамлявшие круглое лицо с острой бородкой. В светлых глазах светился ум.

Серраваль сразу понял, чего хочет от него капитан. Распахнув стоявший у двери шкаф, стражник вытащил оттуда бутылку, открыл ее ножом, поставил на стол и вышел из комнаты.

– Он был отличным солдатом. Одним из лучших. А теперь он сторожит евреев, – буркнул Ланцафам, вперившись в Меркурио невидящим взглядом.

– Я не знал, что вы теперь командуете этим отрядом, – сказал юноша, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Отрядом? – Капитан вновь погрузился в свои мысли. – Вот и магистрат его так называет. Восемь человек, четыре пеших и четыре на лодках. Это не отряд. И ни один отряд не стал бы охранять толпу невооруженных евреев. Да и зачем? Чтобы они не ходили по городу ночью? – Ланцафам отпил из новой бутылки. – Завтра утром мы откроем ворота и эти мнимые пленники пойдут по своим делам. А в Гетто Нуово придут христиане, потому что им все равно нужно брать деньги в рост, вести торговлю и так далее. Так зачем же весь этот сыр-бор? Все дело в том, что христиане боятся ночи, мальчик. Они точно дети. Этот фарс долго не протянет.

Меркурио молча кивнул, не зная, что сказать.

– Где твоя ряса? – спросил у него капитан.

– Потерял.

– Да простит меня Господь, мне не жаль. Делать такого парня, как ты, священником – чистой воды расточительство. Чем же ты теперь намерен заняться?

– Хочу, чтобы у меня был собственный корабль, – пылко заявил Меркурио.

– От еще-не-совсем-священника до почти-наверняка-придурка – не лучший путь, – ухмыльнулся Ланцафам.

Но Меркурио и глазом не моргнул.

– Однажды у меня будет собственный корабль.

Вера мальчишки в грядущие свершения произвела на Ланцафама впечатление. Капитан знал, что у него самого больше такой веры нет, и печально подумал о юноше, каким был когда-то и каким ему больше не суждено быть.

– Твоя затея до такой степени глупа и сумасбродна, что я клянусь тебе здесь и сейчас, что если она сработает, то я поплыву с тобой, чтобы обеспечить тебе безопасное плавание. И ни сольдо с тебя за защиту не возьму, – с неожиданным нажимом произнес он.

– Ловлю вас на слове, – улыбнулся Меркурио.

Глаза Ланцафама затуманились от вина, но капитан взял себя в руки.

– Кто та девушка, которую ты хочешь освободить?

– Вы ее не знаете, – попытался уйти от этого разговора Меркурио.

– А откуда, черт побери, тебе известно, кого я знаю, а кого нет, мальчик?

Меркурио промолчал.

– Дочь доктора, верно?

– Какого доктора?

– Ты начинаешь действовать мне на нервы, мальчик. – Ланцафам перегнулся через стол и угрожающе нацелил палец на грудь Меркурио. – А это очень и очень нехорошо для тебя. Мне и так тошно сидеть здесь. Полгода назад я был героем битвы при Мариньяно, а теперь мне приходится корчить из себя ночного сторожа, только чтобы свести концы с концами. Думаю, ты понимаешь, что от этого я не в лучшем настроении.

Меркурио удрученно кивнул.

– Да, это она.

Ланцафам простонал.

– Кстати, мальчонка, которого ты притащил с собой, теперь повсюду снует за этим монахом, распространяющим по Венеции свою заразу. Ну и парочка! – Капитан решил-таки сменить тему.

– Гм…

– Разве ты не должен был передать его и ту девчонку какой-то большой шишке в церкви?

– Ну вообще-то должен был…

Ланцафам кивнул.

– Но этой шишки никогда и не было, и потому…

Меркурио ухмыльнулся.

Капитан улыбнулся ему в ответ.

– Что стало с девушкой?

– Не знаю. Мы не поддерживаем связь.

– Жаль. Такая красавица.

– Если увижу ее, то передам, чтобы зашла к вам как-нибудь.

– Нет, я для нее слишком стар. А вот тебе она как раз подходит. К тому же она христианка, а не еврейка, – заметил Ланцафам. – Тебе не кажется, что с ней тебе было бы намного проще?

– Простое не прельщает меня, – пожал плечами Меркурио.

– Эй, ты! Тебе чего надо?! – послышался из-за двери голос Серраваля. – Пошла прочь!

– Кто там, Серраваль? – громко позвал Ланцафам.

– Никого, капитан, – ответил стражник. – Девчонка какая-то.

– Может, это твоя подружка-христианка, – хмыкнул Ланцафам, глядя на Меркурио.

– Она мне не подружка.

– Ладно, неважно. Мне просто показалось, что я видел ее неподалеку.

– Этого не может быть, – перебил его Меркурио.

– Почему? – удивился капитан.

Меркурио задумался. На самом деле он произнес эту фразу только потому, что ему не понравились слова Ланцафама. Он не хотел видеть Бенедетту. Она и так ему уже много хлопот доставила.

– Не знаю. – Он потупился. – Так, чушь какую-то несу. Как бы то ни было, мне на нее наплевать. Как и на другие простые и скучные вещи в этой жизни.

– Может, тебе стоит привыкнуть к скуке, по крайней мере, пока я тут капитан, – решительно заявил Ланцафам. – Пускай вся эта затея с Гетто Нуово – лишь фарс, который мне к тому же не по душе, я выполню свой долг, не забывай об этом. Больше не попадайся стражникам. И не морочь голову еврейской девчонке. Если ее поймают ночью за пределами Гетто Нуово, это может плохо кончиться. – Он выразительно посмотрел на Меркурио.

Юноша не узнавал Ланцафама. Он помнил героя в доспехах, восседавшего на коне, помнил гордый взгляд воина. Куда все это подевалось? Меркурио было его жаль.

Словно прочитав мысли мальчишки, Ланцафам отхлебнул вина и, покачиваясь, поднялся. Вид у него был раздраженный.

– Все, уходи, мальчик. Выметайся отсюда. У меня еще полно дел. – Открыв дверь, он выдворил Меркурио прочь. – Отпусти его, Серраваль, а сам отправляйся на лодку.

– Да, капитан.

Подхватив Меркурио под руку, стражник потащил его на набережную Ормезини. Там Серраваль нагнулся и поднял камень.

– Убирайся отсюда, прохвост паршивый! – Он замахнулся.

Когда Меркурио скрылся из виду, капитан Ланцафам взял еще одну бутылку вина, стакан из слоновой кости и игральные кости.

Дойдя до ворот Гетто Нуово, капитан приказал стражнику пропустить его внутрь. Там его уже ждал Исаак.

– Доброй ночи, доктор.

– Доброй ночи, капитан, – улыбнулся он.

– Как насчет партии в кости?

– Что о вас подумают, если увидят, что вы играете с евреем?

– Что о вас подумают, если увидят, что вы играете с гоем?

Друзья сели на мостовую, прислонившись спинами к стене. Капитан бросил кости.

– Знаешь, кого я встретил сегодня вечером?

– Как не знать. – Исаак сокрушенно покачал головой.

– Ага, значит, ты слышал?

– Сложно было не расслышать, как он тут вопил.

– Милый парнишка, верно? – Ланцафам рассмеялся.

– Он нравился бы мне намного больше, не будь я отцом Джудитты.

– Это я понимаю. – Ланцафам мотнул головой. – Твоя очередь метать кости.

Исаак потряс кубики в стакане и бросил.

– Скоро этот фарс прекратится, доктор.

– Это кажется фарсом только тем, кто наблюдает за происходящим извне. Нам тут, внутри, это не видится невинной шуткой, поверь мне.

Ланцафам помолчал.

– Вскоре все закончится, – повторил он.

– Это не должно было начаться, – проворчал Исаак.

Ланцафам собрал кости в стакан и метнул, а затем передал стакан Исааку. Оба не особо следили за ходом игры.

Исаак заметил, что капитан сжимает в руке тонкую дешевую цепочку.

– Это украшение принадлежало Марианне, верно?

Ланцафам сложил кости в стакан, но бросать не стал. Глядя в одну точку, он сидел у стены, перебирая пальцами цепочку, точно четки.

– Я больше не буду работать врачом.

– Зря.

– Капитан, я не врач. Я мошенник.

– Все врачи – мошенники, – горько рассмеялся Ланцафам.

– Я серьезно. Я мошенник и этим зарабатывал себе на жизнь.

– Послушай, Исаак. – Отложив кости, капитан схватил его за отвороты куртки. – Я тебе не духовник, да и ты не христианин. Поэтому не надо мне тут исповедоваться. Я не хочу это выслушивать. – Он убрал руку. – Я знаю, кто ты. Все остальное меня не интересует. – Ланцафам вновь уставился на цепочку.

– Вам ее не хватает? – шепотом спросил Исаак.

– Как воздуха, – не поднимая головы, ответил капитан. – Я никогда не говорил ей об этом. Да и сам себе не признавался.

– Некоторые люди оставляют неизгладимый след в нашей душе.

Глаза Ланцафама затуманились от слез и вина.

– Твоя жена… она оставила неизгладимый след в твоей душе?

– Да, – вздохнул Исаак. – И этот след останется со мной навсегда.

Ланцафам передернул плечами.

– Играй, доктор. Терпеть не могу, когда мы грустим о прошлом.

Исаак метнул кости, но никто не взглянул на кубики.

– Возможно, твоя дочь Джудитта оставила след в душе этого мальчика, – предположил капитан.

– Это его беда, – пожал плечами Исаак.

– Или его счастье. Мы потеряли своих женщин. Возможно, мальчонка нашел свою.

– Вы собираетесь играть или нет, капитан? – остановил его доктор.

Ланцафам задумчиво кивнул, бросая кости.

– Ты прав, от этого мальчишки одни хлопоты.

– Это уж точно, – проворчал Исаак.

Ланцафам хлопнул его по плечу.

– Но мальчонка тебе по душе. Признай это.

Исаак встал.

– Вы можете сколько угодно притворяться, будто не верите в то, что я мошенник, – с серьезным видом произнес он. – Но я уехал с острова Негропонте, потому что там все меня знали. И у Джудитты не было там будущего, потому что никто не станет жениться на дочери преступника, если сам он не преступник. Поэтому я и приехал сюда. Чтобы у моей дочери появился шанс. И разрази меня гром, если я после всего этого подпущу к ней какого-то мелкого прохвоста.

– Да, так судьба сыграла бы с тобой злую шутку, верно? – рассмеялся Ланцафам.

– Занимайтесь своим делом, капитан. Следите за тем, чтобы ночью опасные еврейские молодчики не похитили невинных христианских младенцев, – раздраженно отрезал Исаак. Он даже покраснел от злости. – А я иду спать.

В ответ капитан зашелся смехом. Дождавшись, пока его друг перейдет площадь Гетто Нуово, пройдет мимо арки дома, в котором Ашер Мешуллам уже открыл новую лавку, и скроется в узком дверном проеме своего жилища, капитан поднял голову и окинул взглядом здание, в котором жил теперь Исаак. На пятом этаже в окне горела свеча. Ланцафам улыбнулся, представив себе, что в этой залитой светом свечи комнате сидит еврейская девчонка и мечтает о мальчишке-христианине. Эта мысль тронула его, но в то же время капитан ощутил пустоту в своей душе. Крикнув стражнику, чтобы тот выпустил его из Гетто Нуово, капитан отправился к себе, собираясь выпить ликера.

Глава 37

Бенедетта, заливаясь слезами, бежала по узким переулкам. Она чуть не сбила с ног какого-то толстяка, споткнулась и упала, сильно ударив колено и порвав платье. Толстяк что-то крикнул ей вдогонку, но девушка уже помчалась дальше, боясь утонуть в море своих слез, если остановится.

Меркурио исчез больше двух недель назад. В душе Бенедетты еще теплилась надежда на то, что он вернется, и потому девушка день за днем ждала его в таверне. Она даже подумывала о том, не сходить ли ей в дом Анны дель Меркато. Но Бенедетта понимала, что не вынесет, чтобы ее отвергли во второй раз. Наверное, для такого она была слишком гордой. Слишком трусливой. Или слишком слабой. Еще никогда в жизни она не была настолько одинока. Целыми днями она валялась ничком в своей комнате в таверне, не обращая внимания на клопов. Но утром ее разбудил герольд: распоряжение о переселении всех евреев Венеции в Гетто Нуово вступало в силу с сегодняшнего дня. Герольд огласил новость о том, что в полночь, когда на башне собора Святого Марка пробьет колокол Мараньона, всех евреев запрут в Гетто Нуово.

Бенедетта решила пойти туда и посмотреть на это представление. Ее влекла неосознанная жажда страданий, что свойственна любой влюбленной. Сама не подозревая того, она страстно желала проверить, придет ли туда Меркурио.

Но к тому, что она увидела у входа в Гетто Нуово, к тому, что услышала, Бенедетта не была готова. Она сразу узнала голос любимого. А когда Меркурио столь пылко и страстно выкрикнул имя Джудитты, когда принес свою клятву, Бенедетте показалось, что она вот-вот умрет. Вначале она бросилась бежать. Боль, унижение, ненависть к этой глупой еврейской девчонке рвали ее на части. Но затем Бенедетта вернулась на набережную напротив того места, откуда доносился голос Меркурио. Она хотела увидеть его. Бенедетта знала, что так ей будет только больнее, но, невзирая на это, вернулась. Когда Меркурио отвели в сторожку, Бенедетта встала у окна и подслушала разговор Меркурио с Ланцафамом, пока ее не прогнали прочь.

Бенедетта все бежала и бежала, пока не очутилась у арок церкви Сан-Бартоломео.

Меркурио отверг ее, потому что она оказалась слишком «простой». Именно так он и сказал. Она ничего для него не значила. Словно ее и не было никогда.

Примчавшись в таверну, Бенедетта взлетела вверх по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз. Она бросилась на засиженную клопами лежанку и разрыдалась еще пуще. Постепенно девушка поняла, что не знает, отчего же страдает – от неразделенной любви или от уязвленной гордости. Только в одном Бенедетта была уверена целиком и полностью – в своей жгучей ненависти к этой еврейской девчонке, потому что этой дуре все досталось само собой, ей и пальцем о палец для этого ударить не пришлось!

– Ты его не заслуживаешь, жалкая шлюха! – крикнула Бенедетта, пряча лицо в подушку.

Той ночью она не сомкнула глаз.

Словно чтобы помучить себя еще сильнее, Бенедетта старалась представить себе прекрасное лицо Меркурио, но оно расплывалось у нее перед глазами. Все затмевал лик Джудитты. Бенедетта отмахивалась от этого образа, точно от надоедливого шершня, но в ее сознании всплывало то лицо соперницы, то лицо матери. Под утро девушка ненадолго провалилась в беспокойный сон. Ей снилась мать.

На рассвете Бенедетта отправилась в терму за Риальто и отмылась со всем тщанием. Она избавилась от вшей и клопов, натерла тело лавандовым маслом, почистила зубы кашицей из мяты и кедрового масла. Затем она пошла к мяснику и купила все необходимое.

Бенедетта приняла решение.

На причале она наняла гондолу и назвала гондольеру адрес, чувствуя комок в горле. Добравшись до нужного ей дома, девушка обвела взглядом Гранд-канал, будто видя его в первый раз, и повернулась к площади. Перед ней возвышалось четырехэтажное здание палаццо. Филигранно отделанный фасад украшали изогнутые колонны, казавшиеся диковинными светлыми символами, начерченными на желтом и зеленом, испещренном черными прожилками мраморе. В окнах виднелись витражи, небольшой балкон бельэтажа затенял огромный карниз: пурпурную с золотистыми полосками ткань удерживало четыре черных подпорки, венчавшиеся львиными головами с золотыми гривами.

Исполнившись решимости довести начатое до конца, Бенедетта направилась к дворцу.

Открывший ей дверь слуга в изумрудно-зеленой ливрее и желтых брюках почтительно поклонился.

– Его милость ждет вас. Он примет вас в своих покоях, – торжественно произнес он, пропуская девушку в особняк.

По обе стороны от сумрачного коридора тянулись залитые светом комнаты с застекленными окнами. В конце коридора виднелась огромная стеклянная дверь в железной раме, ведущая в ухоженный сад с изгородью из низких самшитовых деревьев. В центре сада возвышался фонтан со статуей полуобнаженной женщины, сжимавшей ладонями груди. Из сосков лилась вода. Рядом с ней стояла статуя поменьше – маленькая девочка, протянувшая к женщине руки. У Бенедетты мурашки побежали по спине, когда она заметила, что одна рука девочки искалечена и словно бы сведена судорогой.

Они со слугой поднялись по широкой лестнице, ведущей внутрь дворца, и на втором этаже прошли в двустворчатую дверь из медвяно-желтого орехового дерева. Над входом в граните был высечен святой, воздевший руки в жесте благословения. За дверью тянулась огромная светлая галерея, пять окон от пола до потолка выходили на Гранд-канал, а боковая дверца, отделанная зеркалом, вела в сад. От уровня глаз до украшенного цветочной вязью потолка стены покрывали картины и гобелены, пол устилали пышные ковры. В галерее на креслах, диванчиках, стульях и восточных подушках сидели слуги патриция, на полу разлеглись собаки всех пород и размеров. И людям, и псам явно было скучно. В галерее чувствовался едкий неприятный запах. На светлом восточном ковре в центре галереи лежала огромная куча собачьего дерьма, но никто не обращал на это внимания. К изумлению Бенедетты, среди слуг не было ни одной женщины. Лишь кое-кто повернул голову, заметив приближение девушки. Один пес вяло гавкнул, какой-то мужчина послал Бенедетте воздушный поцелуй.

– Сюда, прошу вас. – Слуга провел ее по галерее и открыл какую-то дверь.

Едва Бенедетта очутилась в комнате, слуга закрыл за ней дверь и повел дальше – помещение оказалось проходным, за ним тянулся настоящий лабиринт из больших и маленьких комнат, становившихся все темнее. Наконец слуга остановился перед широкой двустворчатой дверью, обитой дамастом. По обе стороны от двери висели настенные светильники с десятком свеч в каждом. Капли воска падали на пол, точно свечи проливали горькие слезы. Слуга отошел в сторону, открыл одну створку и жестом приказал Бенедетте войти внутрь.

– Его сиятельство навестит вас, когда ему будет угодно.

Войдя в комнату, девушка вздрогнула, когда за ней захлопнулась дверь. Слуга запер створки на два засова, и Бенедетта испуганно схватилась за дверную ручку. В девушке нарастало отчаяние, но она волевым усилием заставила себя успокоиться. «Ты в точности знаешь, зачем пришла сюда». – Бенедетта глубоко вздохнула.

Когда она лежала в таверне и боль час от часа становилась все нестерпимее, в жуткой тишине комнаты Бенедетта поняла, что ненависть к Джудитте разъедает ее изнутри, точно паразит, и если она останется в таверне, то эта ненависть сожжет ее дотла. Потому Бенедетта решила принять приглашение патриция, приглашение, высказанное им в тот самый день, когда Меркурио отверг ее. Эту мысль внушила Бенедетте ее мать, явившаяся девушке во сне. Мать знала Бенедетту лучше, чем кто-либо другой. Она знала, кто такая Бенедетта на самом деле.

«Ты в точности знаешь, зачем пришла сюда», – повторила девушка.

Постепенно ее глаза привыкли к полутьме, и оказалось, что она стоит в небольшой прихожей. Стены тут были выкрашены в черный цвет, они словно готовы были сомкнуться, отчего у любого вошедшего сюда перехватывало дыхание. Впереди виднелся дверной проем, закрытый пологом. Оттуда в прихожую проникал слабый свет.

Шагнув вперед, девушка сдвинула полог и вдруг очутилась в огромной светлой комнате, выдержанной в небесно-голубых тонах с вкраплениями золота. Комната поражала воображение скромным изяществом. В центре стоял стол с тонкими изогнутыми ножками, покрытыми позолотой и простенькой резьбой. На столе лежали книги в кожаных переплетах и свитки. Пол был устлан огромным небесно-голубым с золотом ковром точно такого же цвета, как и стены в комнате. В полукруглой нише виднелся позолоченный альков с вычурными колоннами на каждом углу, поддерживавшими почти прозрачный тканый золотом балдахин. Навес в изголовье кровати, изготовленный из голубого шелка, тоже украшали золотистые и белые нити. Центр балдахина расцвечивал вышитый герб семьи. По обе стороны комнаты стояло два совершенно одинаковых камина, в которых потрескивали дубовые поленья. Пахло жасмином. В отличие от галереи, тут на стенах не было ни картин, ни гобеленов. Бенедетта посмотрела на потолок. Там виднелась фреска, изображавшая небо с косматыми сизыми облаками, а на фоне неба – рыжую белокожую девчушку в ослепительно-белом платье. Девочка, улыбаясь, сидела на качелях.

Бенедетта так увлеклась этой картиной, что испугалась, услышав визгливый голос:

– Узнаешь себя?

Она оглянулась, но в комнате никого не было.

Послышался приглушенный смех.

– Так ты себя не узнаешь?

Бенедетта попыталась понять, откуда же доносится голос.

– Справа от кровати есть небольшая дверца. Открой ее.

Девушка повиновалась. За дверцей на стуле висела безупречно белая туника.

– Одевайся! – приказал голос.

Бенедетта оглянулась.

– Разденься и надень это платье, – повторил голос. – Я хочу посмотреть на тебя.

Девушка почувствовала, как горло ей сжал страх.

«Ты в точности знаешь, зачем пришла сюда», – мысленно повторила она, касаясь кармана своего платья. Она подготовилась и взяла с собой все необходимое.

Девушка вздохнула.

– Мне нужно помочиться, – сказала она, не двигаясь.

В комнате воцарилось молчание.

– Ты не могла раньше об этом подумать? – раздраженно осведомился голос.

– Ваша милость, прошу прощения… – смиренно произнесла Бенедетта.

– Под кроватью стоит ночной горшок…

Девушка вздрогнула. Она не сможет выполнить задуманное на глазах у патриция.

– Только не испорти все. Иди мочиться в прихожую, чтобы я тебя не видел. Поторопись!

Бенедетта с облегчением вздохнула. Присев у кровати, она протянула руку и достала эмалированный ночной горшок, прошла в темную прихожую и достала то, что ей было нужно. Подняв юбку, она увлажнила слюной промежность и сунула принесенное себе во влагалище – достаточно глубоко, но не слишком. При этом она тщательно следила за тем, чтобы оно не лопнуло. Только тогда Бенедетта вспомнила, что ночной горшок все еще пуст. Любой заметит, что она не помочилась. Горшок с грохотом покатился по полу. Отодвинув полог, девушка вернулась в голубую комнату.

– Простите, господин, я перевернула горшок.

– Меня это не интересует! – В голосе слышалось раздражение.

Бенедетта опустила голову.

Вновь последовало долгое молчание.

– Раздевайся. – Похоже, говоривший успел успокоиться. – И спрячь это кошмарное платье под кровать, чтобы я его не видел. Затем надень тунику.

Девушка начала раздеваться.

– Медленно, – приказал голос. – Пуговицу за пуговицей… Каждую деталь одежды по отдельности…

Бенедетта неспешно расстегнула кнопки корсажа и столь же неторопливо сняла его. С тем же промедлением она развязала платье и сбросила его на пол. Выскользнув из нательной сорочки, девушка осталась посреди комнаты полностью обнаженной. Она хотела набросить тунику, но патриций остановил ее:

– Нет! Вначале спрячь свое платье!

Бенедетта собрала свои вещи и затолкала их под кровать.

– Отлично. Теперь надень тунику.

Девушка набросила новый наряд. Туника оказалась из мягкого шелка, она нежно коснулась кожи Бенедетты, и у девушки холодок побежал по спине.

– Ну вот. Теперь ты узнаешь себя?

Бенедетта все еще не понимала, что он имеет в виду.

– Погляди наверх, – хихикнул Контарини.

Бенедетта подняла голову и заметила, что одета точно так же, как и девочка на картине. Мало того, у нее был такой же цвет волос. И такая же алебастрово-белая кожа.

– Да… Теперь ты узнала себя… – удовлетворенно протянул голос.

В стене открылась потайная дверь, и в комнату вошел патриций Контарини: разной длины ноги заставляли его хромать, изувеченную руку приходилось отводить в сторону, чтобы удержать равновесие, над левым плечом нависал горб. Патриций был одет во все белое, белыми были даже его легкие башмаки с гладкими пряжками, золотистыми, как и пуговицы на камзоле. Разной длины рукава скрывали уродство.

Бенедетте хотелось бежать, но ее ноги точно окаменели. Девушка не могла отвести взгляд от этого страшного создания.

Патриций взял ее за руку, подвел к алькову и уложил на кровать, а затем скрестил ей руки на груди, как мертвой. Острые зубы горбуна обнажились в улыбке, но взгляд оставался жестоким и холодным. В руки девушке Контарини вложил букет жасмина. Подойдя к основанию кровати, он раздвинул Бенедетте ноги и раскрыл полы туники. До того казалось, что юбка цельного кроя, теперь же патриций оголил икры, бедра, а потом и живот Бенедетты. Он с интересом взглянул на густую рыжую поросль у нее на лобке, но не коснулся ее, только принюхался.

– Похоже, ты вымылась, – заметил Контарини.

– Спасибо, ваша милость. – Бенедетта чувствовала себя очень глупо.

– Надеюсь, ты сказала мне правду. – От волнения визгливый голос патриция срывался на хрип.

– Я еще девственница, ваше превосходительство, – солгала Бенедетта.

Контарини по-звериному оскалился.

– Это легко проверить. Кровь либо прольется, либо нет. От этого зависит твоя судьба.

Девушка закрыла глаза.

– Нет. – Горбун расстегнул белые брюки, уже натянувшиеся в промежности. – Смотри наверх. Смотри на эту прекрасную девочку, на которую ты так похожа. Тебе известно, кем она была?

– Нет, господин…

– Она была моей возлюбленной сестрою. – Патриций забрался на кровать. – Она была столь совершенна, насколько несовершенен был я…

Бенедетта почувствовала, как рука Контарини направила головку члена к ее половым губам.

– У нее было все, а у меня ничего…

Бенедетта, не отводя взгляда, смотрела на девочку на качелях.

– Она мертва, а я жив…

Девушка чувствовала, как Контарини пытается войти в нее.

– Кто-то отравил ее…

Головка члена уже вошла во влагалище.

– А потом пожалел об этом…

Бенедетта думала только о том, чтобы сработало средство, которое ее мать так часто применяла, продавая ее вновь и вновь. В последний раз. Девушка молилась о том, чтобы патриций, как и все мужчины, объятые похотью, не заметил подмены.

– Ты девственница? – взвизгнул он.

– Да… – прошептала Бенедетта.

– Это мы сейчас проверим, – прошипел Контарини, резко и грубо входя в нее.

Бенедетта почувствовала, как тонкая, наполненная куриной кровью кишка на мгновение задержала член патриция и лопнула. Девушка закричала, точно ее раздирала чудовищная боль. «Спасибо, мама», – подумала она.

Патриций двигался все быстрее. Наконец по его искалеченному от рождения телу прошла волна наслаждения, и он, тяжело дыша, опустился на Бенедетту, смяв жасминовый букет.

Полежав так немного, он перевернулся на бок и с любопытством уставился Бенедетте между ног. Его страшное лицо озарила довольная улыбка. Сунув пальцы в кровь, стекавшую у девушки между ног и заливавшую белую тунику, патриций поднес их к лицу и принюхался.

– Ты сказала правду.

– Да…

Контарини кивнул. Встав с кровати, он застегнул обагренные кровью брюки.

– Ты сказала правду, – с наслаждением повторил он, не отводя взгляда от алых пятен на тунике. – Я подарю тебе жизнь, которая тебе и не снилась.

Бенедетта проследила, как он вышел из комнаты, закрыв за собой потайную дверь. Девушка лежала на кровати и не двигалась. Она притворилась девственницей. Точно так же ей велела делать мать, когда каждую ночь продавала ее новому клиенту, словно то был ее первый раз.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась.

– Бенедетта, как здорово, что ты теперь будешь жить с нами и с патрицием! – воскликнул Цольфо, вбегая в комнату.

Он хотел броситься подруге на шею, но, увидев, что она лежит на кровати оголенная, а между ног у нее стекает струйка крови, мальчик оцепенел. С отвращением поморщившись, он отвернулся.

Бенедетта услышала пронзительный хохот Контарини.

– Спасибо, патриций, – тихо произнесла она, не прикрывая наготу. – Спасибо тебе, ведь ты помогаешь мне понять, кто я такая. Так помогала мне и моя мать. – Она почувствовала, как ее охватывает привычное отвращение к себе. Это чувство преследовало ее все детство.

Но в то же время Бенедетта знала, что теперь отравлявшая ее ненависть найдет свой выход. Знала, что теперь у нее появился могущественный союзник, способный направить ее ярость в нужное русло.

«Проклятая жидовская шлюха», – разъяренно подумала Бенедетта.

Глава 38

– Кто этот человек? – спросила Анна дель Меркато.

– Никто, – ответил Меркурио.

Анна присмотрелась к высокому мужчине, ждавшему Меркурио на лодке.

На этой лодке, рассчитанной на перемещение по лагуне, он поднялся вверх по каналу, который протекал перед домом Меркато. Мужчина носил черную одежду. Его волосы были не только необычно длинными, но и неестественно светлыми, почти белоснежными. Мужчина собирал их в хвост, перевязывая оранжевой лентой – такого же цвета, как и его пояс.

– Он слишком бросается в глаза, чтобы быть никем.

– Верно, – кивнул Меркурио, направляясь к Скарабелло.

– Ты удивлен, что я нашел тебя, клоп? – ухмыльнулся альбинос.

Меркурио не ответил.

– Я повелитель этого мира, а значит, твой господин, – продолжил Скарабелло, откровенно наслаждаясь оторопью Меркурио. – Я обо всем знаю. В особенности о моих людях.

Юноша пнул ногой валявшийся на берегу камень. Темные локоны упали ему на лоб.

– А ты ведь мой человек, верно? – добавил беловолосый.

– Чего ты хочешь? – спросил Меркурио.

– У меня есть для тебя кое-какое задание. Залезай.

Юноша повернулся к дому. Анна стояла на пороге и с каменным лицом наблюдала за происходящим.

– Тебе нужно ее разрешение? – рассмеялся Скарабелло.

– Дурак, – буркнул Меркурио, запрыгивая в лодку.

– Поплыли, – приказал беловолосый двум мужчинам, сидевшим на веслах. Его лицо застыло.

Лодка двинулась мимо зарослей камыша. Все молчали, слышен был только плеск весел о стоячую воду.

Когда дом скрылся из вида, Скарабелло жестом приказал Меркурио придвинуться поближе. От него по-прежнему веяло холодом. Юноша подался вперед.

Тогда Скарабелло молниеносно, точно змея, врезал ему в нос.

Меркурио упал на спину, чувствуя, как кровь заливает губы и подбородок. На глаза навернулись слезы.

Скарабелло достал льняной платок, роскошный, обшитый по краям кружевом, и сунул его в воду канала. Лодка неспешно плыла в сторону Венеции.

Выкрутив носовой платок, беловолосый схватил Меркурио за грудки, поднял и тщательно отер кровь.

– Ты больше никогда не назовешь меня дураком, клоп. Это понятно?

Меркурио чувствовал, как пульсирует в носу боль. Скарабелло протянул ему ставший алым платок.

– Зажми.

Юноша прижал платок к ноздрям. Из носа у него до сих пор струилась кровь.

– Как я уже сказал, у меня есть для тебя кое-какое задание. Оно словно создано для тебя, – невозмутимо продолжил Скарабелло, точно ничего и не случилось.

– Не уверен, что и дальше хочу быть мошенником, – заявил Меркурио.

Белоголовый молча смерил его взглядом и едва заметно улыбнулся.

– Ты за кого меня принимаешь, мальчик? – спросил он.

– О чем ты?

– Неужели я кажусь тебе дураком?

– Нет…

– Так почему же ты пытаешься выставить меня таким?

– Я не понимаю…

Вздохнув, Скарабелло подсел к Меркурио поближе и опустил ему руку на плечо.

– Ты принадлежишь мне, понимаешь? Если я говорю тебе, что у меня для тебя кое-какое заданьице, то ты бросаешься его выполнять. И мне плевать, что твоя проклятая Анна дель Меркато пудрит тебе мозги, убеждая стать крестьянином, рыбаком, сапожником или еще кем. Ты ведь знаешь, кто ты такой, мальчик мой? Ты хитроумный мошенник. Настоящий мастер перевоплощения, этого у тебя не отнять. – Скарабелло притянул его к себе. Как друг. Или как убийца, готовый задушить свою жертву. – И ты принадлежишь мне, помни об этом. – С этими словами беловолосый отпустил его. – Знаешь, что я думаю? Ты смотришь на меня, точно девчонка. Тебя ввели в заблуждение мои наряды, мое изящество… И ты принял меня за другого, словно легковерная девица. Но я именно тот, кто я есть, мальчик. Посмотри мне в глаза. Только там ты узришь правду. Тебя пугают мои глаза? – Скарабелло ухмыльнулся. – Да, мои глаза тебя пугают. Ибо я именно таков, как ты видишь. И определенно я не твой друг. Как и не друг кому-то еще. А поскольку я тебе не друг, меня не интересует, чего ты хочешь. И мне нет дела до твоих угрызений совести, ясно? Для меня имеет значение только одно. Я сам. Ясно?

Меркурио кивнул, чувствуя, как опухает нос.

Скарабелло с довольным видом улыбнулся.

– Ну вот и хорошо.

Он вновь сел на свое место, закинул ногу за ногу и погрузился в молчание.

Меркурио тем временем лихорадочно раздумывал, что же ему делать. Собственно говоря, до сегодняшнего дня он считал, что его жизнь может измениться. Что можно посвятить себя воплощению мечты о собственном корабле. Мечты о жизни с Джудиттой. Мечты о любви и свободе. Но сейчас, сидя в этой лодке, Меркурио заметил, насколько нелепы его планы.

«Ты просто глупый мальчишка», – сказал он себе, чувствуя, как закипает в нем гнев.

И посмотрел на Скарабелло. Своего нового господина.

– Что нужно делать? – спросил он.

Беловолосый жестом приказал ему ждать.

Лодка остановилась у моста Риальто, и все направились к Джиро. Соттопортего под зданием банка был любимой точкой встречи купцов и судовладельцев. Скарабелло жестом подозвал хорошо одетого мужчину, и уже все вместе они направились к церкви Сан-Джакомо-ди-Риальто и вошли в руины Старых торговых рядов. Тут витали запахи строительного раствора и жженого дерева, подгнившего от дождя и сырости, вонь кирпичной крошки и экскрементов. Пара крыс размером не меньше кошки пошевелили носами, принюхиваясь, и шмыгнули в щель между камнями – стены рынка обрушились при пожаре.

Меркурио и его спутники остановились у полуразрушенной стены посреди груд строительного мусора и материалов для отстройки торговых рядов.

– Я нашел для вас подходящего человека, господин, – указал Скарабелло на Меркурио.

– Мальчишку? – скептически осведомился мужчина.

– Если кто и справится, то только он, – заверил беловолосый.

Меркурио почувствовал, как разгорается в нем гордость.

– Ну хорошо. Мне нужны два прямых паруса на грот-мачту, грот-брамселя, – сказал заказчик. – Сейчас купить их негде, а мой корабль через неделю должен выйти в море. Богатый запас парусов есть только у этих горлодеров из Арсенала[12]. Но они все заграбастали себе, а мы, независимые судовладельцы…

– Так вы судовладелец? – не удержался Меркурио. – У вас есть корабль?

Скарабелло мрачно покосился на него, и юноша сразу притих. И все же это задание предстало перед Меркурио в новом свете. «Может, я всего лишь глупый мальчишка, – подумал он. – Зато чертовски везучий».

– Это один из лучших моих парней, – говорил тем временем Скарабелло. – Настоящий мастер перевоплощения. – Он отобрал у Меркурио носовой платок и выбросил окровавленную тряпицу в грязь. Проведя пальцем у юноши под носом, беловолосый растер на пальце алую жидкость. – Думаете, это кровь? Всего лишь краска.

Судовладелец не знал, что и ответить на это.

– Именно так, господин, – ухмыльнулся Меркурио. – Видите, нос совсем не болит, кость не сломана. – Он пошевелил носом, сдерживая боль.

Скарабелло посмотрел на Меркурио, своих людей, судовладельца и вновь на Меркурио. А затем едва заметно кивнул. Мальчишка ему нравился, хотя с самого начала Скарабелло предчувствовал недоброе. Интуиция подсказывала ему, что однажды он попадет в беду из-за этого паренька.

– Я могу пробраться на склад, о котором вы говорили, – заявил Меркурио. – И принести вам эти гроты и брумсели.

– Грот-брамсели, – поправил судовладелец.

– Грот-брамсели, – повторил Меркурио.

– Вот так просто? – спросил мужчина.

– Нет. Это совсем не просто, – вмешался Скарабелло. – Этот юноша многим рискует. – Его тонкие губы изогнулись в улыбке. – Сколько вы готовы заплатить за этот риск?

– Позаботьтесь о том, чтобы мой груз был доставлен в Трабзон, и вы не пожалеете. Еще что-то?

– Да, – заявил Меркурио. – Когда я окажу вам эту услугу, вы покажете мне, как работать на корабле.

Скарабелло и судовладелец озадаченно переглянулись и оглушительно расхохотались.

Когда судовладелец ушел, Скарабелло и все прочие вернулись к мосту Риальто, где оставили лодку. Там они поднялись на борт.

– Куда плывем? – поинтересовался Меркурио.

– Ты и правда не знаешь, где находится Арсенал? – удивился Скарабелло. – И никогда не слышал о нем?

– Нет. А что?

Рулевые презрительно усмехнулись.

Лодка повернула к Гранд-каналу, пересекла бухту Сан-Марко и остановилась у так называемых Старых доков неподалеку от церкви Сан-Джованни-ин-Брагора. Вода возле причала воняла керосином, на ее поверхности поблескивали маслянистые пятна; водоросли, с которыми эти пятна соприкасались, становились черными.

– Венецианский Арсенал – самая крупная судовая верфь в мире. Тут работает почти две тысячи человек. Ты представляешь себе, что такое две тысячи человек? – В голосе Скарабелло слышалась гордость. – А в военное время даже три тысячи. Это самое охраняемое место во всей Венеции.

Меркурио последовал за ним на берег, но Скарабелло, не ступив и пары шагов, остановился и ткнул пальцем вперед.

– Так в Арсенал можно попасть по суше.

В поднимавшейся над водой дымке Меркурио разглядел огромные ворота, напомнившие ему Триумфальную арку в Риме, только арка была древней, а эти ворота казались новехонькими. Справа возвышалась квадратная сторожевая башня, и по обе стороны тянулись высокие и толстые стены из красного кирпича. Вход охраняли два вооруженных солдата.

– Мой отец был арсеналотто, рабочим Арсенала. – Теперь в голосе Скарабелло звучала грусть. – Вернее, арсеналотто – тот, кто имеет право стать рабочим Арсенала. Это право передается по наследству. Но этого дурака поймали на мелком хищении. – Он покачал головой. – Арсенал дает своим работникам огромные привилегии. Венецианская республика обеспечивает арсеналотто всем необходимым до конца жизни. Но в Арсенале действуют законы военного времени. После того как отца уличили в хищении, нас с мамой выгнали из дома и бросили в этом проклятом городе на произвол судьбы. Моя мать начала… Ну, ты можешь представить себе, какая работа остается для женщины. У нее были слабые легкие, и следующей зимой она умерла от чахотки. А я стал тем, кто я теперь. – Он смотрел на арку ворот. – И я никогда не жалел об этом. Если бы моего отца не поймали, я и сам стал бы рабочим Арсенала и вкалывал бы тут, не разгибая спины. Строил бы корабли, получая по паре сольдо в день. И, наверное, даже считал бы себя счастливым. Жизнь – странная штука. – Посмотрев на Меркурио, Скарабелло поднял с земли палку и нарисовал в пыли очертания Арсенала со стенами и воротами, а затем поставил на схеме крестик. – Склад парусов находится тут, на южной стороне Новых доков. Мне это известно, поскольку отец часто брал меня с собой в Арсенал. Сам он работал рядом с Новыми доками на складе южнее мастерских, где ткут паруса. – Он отметил еще одно место прямо у стены Арсенала. – А тут пеньковый склад – здесь хранятся разнообразнейшие снасти. Там постоянно толпа людей, все ходят туда-сюда. На твоем месте я спрятался бы там, как только тебе удастся забрать два грот-брамселя. Если тебя остановят, всегда можно сказать, что тебя прислал мастер цеха. Мол, тебе нужно отмерить бечевки, потому что вся ваша истрепалась.

– Пеньковый… Мастер… Снасти… – постарался запомнить Меркурио.

– Ничего, еще выучишь, – улыбнулся Скарабелло. – А это канал Рио-делла-Тана. – Он начертил линию с другой стороны стены на схеме. – Он выходит в открытое море. На тыльной стороне здания с пеньковым складом есть лестница. Мальчишкой я постоянно карабкался по ней наверх и перепрыгивал с нее на стену Арсенала. Прыгать довольно далеко, но ты справишься. Как только очутишься на стене, прыгай в канал. Найди себе подельника с лодкой, кого-то, кто не будет бросаться в глаза, например рыбака. И дело сделано. Рыбак тебя подбирает, и вы уплываете. – Ухмыльнувшись, беловолосый стер рисунок носком сапога. – А что это за история с кораблем? Зачем ты пристал к судовладельцу?

– Однажды я хочу обзавестись собственным кораблем, – пылко выдохнул Меркурио.

Скарабелло удивленно приподнял бровь.

И вновь юноша почувствовал себя идиотом.

– Ты лучше поразмысли над тем, как тебе пробраться в Арсенал. Да поскорее. – Легонько шлепнув Меркурио по щеке, Скарабелло пошел прочь.

– А что стало с твоим отцом? – спросил Меркурио.

Скарабелло остановился и медленно повернулся.

– Его приговорили к смерти за государственную измену и утопили в лагуне.

– Утопили? – прошептал юноша.

– Самый бескровный способ казни в Светлейшей Республике. Оглянись. Воды здесь предостаточно.

И Меркурио почувствовал, как страх сдавил ему горло.

Глава 39

Джудитта встала из-за стола. Она просидела за ним, согнувшись над шляпкой, уже четыре часа. Болела шея, болели руки, болела подушечка указательного пальца – девушка столько раз уже укололась иголкой, что кожа покраснела. На полу и на столе перед Джудиттой лежало не меньше дюжины шляпок разных фасонов и различных оттенков желтого.

Девушка заглянула в комнату своего отца. Исаак лежал на кровати, прикрыв голову руками. Как и все дни до этого. После смерти Марианны, возлюбленной капитана Ланцафама, доктор никак не мог оправиться от потрясения. Джудитте приходилось наблюдать за тем, как он постепенно спивается, предаваясь унынию.

У изголовья кровати стояла бутылка вина. Джудитта прокралась в комнату и протянула к бутылке руку.

– Оставь, – прорычал Исаак, не поднимая голову.

– Тебе от этого плохо, пап…

– Оставь!

Девушка вздрогнула. Она не привыкла к тому, чтобы на нее кричали. На глаза ей навернулись слезы. Джудитта опустила бутылку на выложенный плиткой пол.

– Еще станешь, как капитан…

Исаак мрачно повернулся к ней.

– Неужели в этом доме нельзя добиться покоя? – стиснув зубы, выдавил он.

Девушка испуганно отпрянула. Исаак схватил бутылку и махнул ею над головой.

– Из-за этого мне нет покоя?!

Джудитта отступала к двери.

– Из-за этого?! – Он грохнул бутылкой об стену.

Стекло разбилось, вино забрызгало стену, на полу образовались бордовые лужи.

– Ну вот! Проблема решена! И не смей собирать осколки и прибираться здесь! – Исаак угрожающе ткнул в сторону дочери пальцем. – Убирайся отсюда! – Бросившись на постель, он вновь прикрыл голову руками.

Джудитта испуганно выскочила из комнаты. Закрыв дверь, она подошла к маленькому окошку, которое выходило на главную площадь Гетто Нуово.

– Молю тебя, помоги мне, Хашем. – Девушка прикусила губу, чтобы не разрыдаться. – Если я потеряю отца… – она подавила всхлип, – …то останусь совсем одна.

Джудитта почувствовала, как растут в ней страх и отчаяние. Повернувшись, она обвела взглядом жалкую квартирку, в которой им теперь приходилось ютиться. Потолки были настолько низкими, что хотелось ссутулиться. Узкие комнаты, скрипучие полы, крохотные окна, едва пропускавшие воздух, даже если их постоянно держать открытыми. Тут было всего две комнаты, и в них приходилось и спать, и готовить, и есть. Потрепанное жилище, такое же, как и все остальные, в которых теперь приходилось жить евреям. В тесноте, да еще и по заоблачной цене, намного выше, чем платили бы христиане.

Выглянув в окно, Джудитта увидела, как на площади играют двое малышей. Дети возились прямо у ворот, и девушка засмотрелась на тяжелые створы. Вечером ворота с глухим стуком захлопывались, и от скрипа засова любого пробирала дрожь.

Джудитта обвела взглядом стены из неровных камней – ограждение квартала возводили в спешке, не заботясь о красоте. Власти города решили запереть здесь людей, точно скот. Девушка подумала о семье, живущей по соседству. Окна в той квартире выходили не на площадь, а на канал, и по приказу магистрата их замуровали. И всякий раз, как эта семья из пяти человек усаживалась за стол, им приходилось смотреть на кирпичную стену. Словно они были замурованы заживо. «Я заберу тебя отсюда», – крикнул Меркурио в первый вечер, когда их заперли здесь. Эти слова до сих пор эхом отдавались у нее в голове. Каждый вечер Джудитта ходила к мосту, надеясь увидеть там Меркурио. Она ждала. Но юноша больше не появлялся, хотя днем можно было беспрепятственно проникнуть в Гетто Нуово. Он вообще больше не приходил к ней. И когда Джудитта думала об этом, в ней закипала ярость. Ярость, вызванная унижением. «Наверняка он сейчас целуется с этой своей Бенедеттой, – думала она в такие моменты. – И наверняка они смеются надо мной и моей глупостью. Какая же я дура!»

И все же ее пальцы вновь и вновь касались носового платка, который девушка всегда носила с собой. Платка, на котором смешалась их кровь, когда они встретились впервые. Платок, ставший символом их «союза» – так Джудитта втайне называла их отношения.

«Вот я дура», – с горечью подумала она.

И тут в дверь постучали.

Девушка вздрогнула, вскинувшись от своих мыслей.

– Кто там? – осторожно спросила она.

– Я, кто же еще?

Открыв дверь, Джудитта бросилась Донноле на шею. Коротышка каждый день навещал Исаака.

– Так, спокойно. Что за вольности? – Доннола отстранился, смущенно улыбаясь.

– Он пьян. – Джудитта разрыдалась.

Мужчина вздрогнул. Он не знал, что ему делать.

– Папе плохо, а я не знаю, как мне поступить… – всхлипывала девушка. – Не знаю, как ему помочь…

Опустив ладони ей на плечи, Доннола заглянул Джудитте в глаза.

– Ладно, поговорю с ним.

Девушка понурилась.

Доннола подошел к комнате Исаака и распахнул дверь.

– Вставайте, доктор! – решительно воскликнул он. – Что это мне приходится выслушивать от вашей дочери?

– Убирайся вон, Доннола!

Было слышно, как Исаак чем-то запустил в него. Раздался приглушенный стон.

Доннола, потирая ногу и морщась, вышел из комнаты.

– Пускай вначале успокоится, – шепнул он Джудитте.

– И дверь за собой закрой! – рявкнул Исаак.

Вздрогнув, Доннола послушался, сконфуженно улыбаясь Джудитте.

– Нужно просто понять, как бы поговорить с ним… – пробормотал он. – Весь вопрос в том, какую стратегию выбрать, понимаешь?

Кивнув, Джудитта взяла одну из недавно сшитых шляпок и надела себе на голову.

– Пойду прогуляюсь.

– Вот видишь, отличная идея, – заявил Доннола. – Просто отличная!

Джудитта открыла дверь из квартиры и немного неуверенно покосилась на Доннолу.

– Ну же, иди, развейся немного, – с притворным восторгом подтолкнул ее коротышка.

Его эта ситуация столь же донимала, как и ее.

Джудитта спустилась вниз по узкой темной лестнице. В коридоре пахло плесенью. Дверь была открыта, и вскоре девушка очутилась под узкой аркой между двумя лавками ростовщиков. С другой стороны ворот Гетто Нуово доносился уже ставший привычным голос монаха – каждое утро доминиканец упорно приходил сюда, чтобы прочитать проповедь, порочащую евреев. Это был тот же монах, которого они с отцом встретили в таверне, едва сойдя на берег. Он словно преследовал их.

– Господь говорил со мною! – вопил брат Амадео. – Услышь меня, Венеция! Теперь, когда они заперты, взгляни на них, Венеция! То бич Божий, раковая опухоль на теле города! Колдуны, ведьмы, слуги Сатаны!

Джудитта опустила голову, стараясь не слушать этот противный голос, и вдохнула влажный воздух. Над лагуной висел сладковатый запах гнили, в особенности в такие знойные безветренные дни, как этот. Над землей колыхалась дымка. Подобрав юбку, Джудитта пошла через площадь, огибая лужи и грязь, и направилась к лавке старых тканей, где она иногда покупала обрезки.

– Это не та же шляпка, что вчера, верно? – поинтересовался продавец в лавке.

Покачав головой, девушка принялась перебирать ткани.

– Очень миленькая, – заявила одна из посетительниц. – Где ты ее купила?

– Я ее сама сшила, – смущенно ответила Джудитта, не поднимая головы.

– Ты? – опешила женщина.

Пожав плечами, Джудитта поспешно вышла на улицу, но не успела она сделать и пару шагов в сторону Каннареджо, как женщина из лавки догнала ее.

– Подожди, куда ты так спешишь? – Незнакомка пошла рядом с ней.

– Мне нужно кое-что купить, извините.

– На рынке?

– Да.

– Отлично! Я туда как раз и направляюсь, – улыбнулась женщина, подхватывая Джудитту под руку.

Они вдвоем пошли в сторону овощного рынка, раскинувшегося сразу за соттопортего центральной площади Гетто Нуово, неподалеку от вторых ворот.

– Услышь меня, Венеция! – распинался брат Амадео. – Покайся в грехах своих! Изгони жидовское отродье!

– Ох уж этот монах! – В голосе женщины слышалась злость. И страх.

Джудитте хотелось побыть одной, но она не знала, как отделаться от непрошеной спутницы.

– Меня зовут Октавия, – представилась женщина, качая головой, точно пытаясь отделаться от пронзительного голоса монаха. – Я знаю, это не еврейское имя, но мой отец увлекался культурой Древнего Рима. Знаешь, кем была Октавия?

Джудитта растерянно пожала плечами.

– Женой Нерона. Странное же имечко выбрал мой сумасшедший папаша, да упокоит Господь его душу. – Октавия покрепче перехватила руку Джудитты. – Ну, прыгай! – Женщина перепрыгнула большую лужу и рассмеялась.

Джудитта, не раздумывая, последовала ее примеру. Губ девушки коснулась улыбка.

– Иногда даже маленького прыжка достаточно, верно?

– Что вы имеете в виду?

– Достаточно сделать какую-то глупость, чтобы отогнать чопорность, и все сразу видится в новом свете… все становится проще. – Октавия подмигнула.

Джудитта улыбнулась.

– Итак, если не ошибаюсь, ты дочь врача. Он еще дружит с нашим стражником.

– Капитаном Ланцафамом. – Девушка кивнула.

– А как тебя зовут?

– Джудитта.

– Джудитта…

– Ди Негропонте.

– А, вот почему вы отличаетесь от нас! – воскликнула Октавия. – Почти все остальные прибыли в Венецию из Центральной Европы. Я вот, например, с немецких земель. Слышно по говору?

– Немного, – улыбнулась Джудитта.

– Тебя это забавляет?

– Нет…

– Ну же, я не обижусь. Смешной у нас говор?

– Ну, немного…

Октавия от души расхохоталась, а потом опять помрачнела.

– Я скучаю по родному языку, знаешь. Здесь все думают, что в Германии холодно. А на самом деле эти земли – оплот силы и решимости… – Она вздохнула. – Но жена всегда следует за супругом своим, дорогая. Будь по мне, мы остались бы на родине. Но мой муж хотел стать ростовщиком и открыть лавку. Так мы и очутились в Венеции. Теперь он работает с Ансельмом-банкиром. – Октавия пожала плечами. – Вообще, я не понимаю, какая радость в том, чтобы одалживать людям деньги. Раньше мы с мужем занимались книгопечатанием. В Майнце. Там лучшие печатники во всей Европе. Но здесь, в Венеции, нам нельзя работать в типографии… только потому, что мы евреи. Какая глупость, верно? Книгопечатники в Венеции могли бы научиться у нас всем хитростям, мы обучили бы их новейшим техникам, и все это совершенно бесплатно. Но только потому, что мы евреи… – Октавия возмущенно фыркнула. – Непреходяща глупость человеческая. И я имею в виду не только христиан. Нет, и среди иудеев есть те, у кого солома вместо мозгов. Ладно, не будем об этом. Что-то я разболталась, верно? – Она звонко рассмеялась.

Джудитта посмеялась вместе с ней.

– Давай теперь поговорим о более важных вещах, – продолжила Октавия. – Расскажи мне об этой шляпке. Она прекрасна. Хашем мне свидетель, я и помыслить не могла, что скажу такое об этом позорном знаке, который нам приходится носить.

– Что мне вам рассказать? – Джудитта залилась краской.

– Дитя, стоит краснеть, только если ты что-то натворила, а вовсе не тогда, когда ты создала что-то и правда чудесное, – заявила Октавия. – Торговец обносками сказал, что сегодня на тебе новая шляпка. Что это значит? У тебя их много?

Джудитта кивнула.

– Из тебя словечка не вытянешь, – вздохнула женщина. – Можно посмотреть на твои шляпки? Может, даже купить одну?

– Купить? – опешила девушка.

– А что, ты хочешь мне ее подарить? – рассмеялась Октавия.

– Ну, собственно, я об этом и думала…

– Ты уверена, что еврейка? – зашлась смехом женщина. – Ох, милая, я все шучу. Мне нравится потешаться над нами, как и над христианами. Так я привыкаю к их дурацким замечаниям, и они уже не кажутся мне такими обидными.

– Пойдемте со мной, – вдруг заявила Джудитта, схватила спутницу за руку и потащила к аркадам у центральной площади Гетто Нуово. – Подождите здесь, я сейчас вернусь.

Взлетев вверх по лестнице, девушка ворвалась в квартиру.

Исаак и Доннола, насупившись, сидели друг напротив друга и молчали. Исаак посмотрел на дочь, его глаза поблескивали. Не произнеся ни слова, он опустил голову и вздохнул.

Джудитта собрала все шляпки, которые успела сшить, и убежала, радуясь возможности убраться из этого печального жилища.

– Вот, выберите себе любую, – запыхавшись, сказала она Октавии.

– Послушай, девочка, не говори мне «вы», а то я чувствую себя совсем старой.

– Ладно, – улыбнулась Джудитта, протягивая ей шляпки. – Выбери себе ту, которая нравится тебе больше всего.

Взяв шляпки, Октавия осмотрела их одну за другой.

– У тебя определенно есть талант, девочка, – заметила она и вдруг хитро улыбнулась. – Пойдем!

В центре площади разместилась довольно большая группка женщин. Они занимались рукоделием или чистили овощи на ужин, приглядывая за игравшими на площади ребятишками. И, конечно же, общались. Время от времени кто-то из них посматривал в сторону набережной Ормезини, где брат Амадео раздувался от ненависти к еврейскому народу.

– Привет, Ракель, – сказала Октавия, подходя к женщинам. – Привет всем!

Женщины подозрительно уставились на Джудитту, но Октавия сделала вид, что не замечает этого. Она уселась на свободный стул, жестом приказала Джудитте встать рядом и принялась демонстративно разглядывать шляпки.

– Как называлась эта модель? – подняв одну из шляпок, спросила она.

Этот вопрос застал Джудитту врасплох, поэтому девушка так и не смогла выдавить из себя ничего вразумительного.

– Майнцкая модель, ты говорила? – продолжила Октавия. – Значит, Майнцкая, – удовлетворенно кивнула она. – Это название очень ей подходит. – С этими словами она примерила шляпку. – Как ты думаешь, мне идет, Ракель?

– Ну да, это желтая шляпа, – пожала плечами Ракель, точно эта тема нисколько ее не интересовала. Но в ее голосе слышалась неуверенность. И женщина не сводила со шляпки глаз.

– Да, ты права. – Сняв шляпку, Октавия покрутила ее в руках. – Но эта вышивка… И это сочетание узоров и полутонов… Мне почему-то показалось, что это совершенно обычная… – Запнувшись, Октавия пожала плечами. – Ах, мне думается, я чуть было не сказала глупость. – Она передала головной убор Джудитте. – Вот, забирай.

– Так что ты хотела сказать? – переспросила ее другая женщина.

– Да ну, глупости все это.

– Ты всегда болтаешь глупости. Одной больше, одной меньше. Ну же, рассказывай.

– Шляпка показалась мне настолько красивой, что я и не подумала о том, что она желтая. Я хотела сказать, что она выглядит как нормальная шляпка, которую не погнушалась бы купить и христианка. – Октавия пожала плечами. – Взбредет же такое в голову. – Она повернулась к Джудитте. – Ну-ка покажи мне еще одну.

– И мне тоже покажи, девочка. – Третья женщина в кругу указала на шляпку, которую только что примеряла Октавия.

Немного смущаясь, Джудитта выполнила ее просьбу. Под завистливыми взглядами подруг та принялась примерять шляпку. Было видно, что окружающие женщины жалеют, что не попросились на примерку первыми.

– Ах, эта шляпка просто потрясающая! – воскликнула Октавия.

– Негропонтийская модель, – объявила Джудитта.

– Шутишь, как и всегда? Ты же говорила мне, что это Кельнская модель.

– Да, конечно. – Джудитта кивнула.

– Выбирай северные города, девочка! – шепнула ей Октавия.

– Вы о чем там шепчетесь? – сразу же осведомилась одна из женщин.

– О том, чтобы Джудитта предоставила мне скидку. Я собираюсь купить у нее все эти шляпки. Хочу каждый день надевать новую.

– Что, все-превсе? – Женщина, примерявшая первую шляпку, прижала полюбившийся ей головной убор к груди. – Но я ее первая выбрала, как раз хотела спросить, сколько она стоит.

– А я хотела присмотреть себе другую. – Ракель указала на шляпку у Джудитты в руках.

– Амстердамская модель? Ну нет, Ракель, эту я сама хочу купить.

– Забудь об этом, – возмутилась Ракель. Встав, она отобрала у Джудитты шляпку.

Остальные женщины столпились вокруг и принялись примерять шляпки. Когда все разошлись, Джудитта пересчитала деньги. Два серебряных дуката, одна монетка стоимостью в двенадцать денье и пять торнеселло.

– Неплохо, да? – спросила Октавия.

Джудитта лишилась дара речи.

– У тебя талант, девочка, – повторила Октавия. – У меня, кстати, тоже, скажу это тебе со всей скромностью. – Она заговорщицки подтолкнула Джудитту локтем под бок. – Нам стоит подумать о том, чтобы открыть совместное дело, как считаешь?

– Серьезно? – растерялась девушка.

– А зачем нужен талант, если мы им не пользуемся?

Джудитта не могла поверить собственным ушам. И в то же время она понимала, что сейчас сбывается ее мечта. Она ни разу не доводила мысль о продаже шляпок до конца, но на самом деле ей хотелось именно этого. Девушка посмотрела вслед удаляющимся женщинам, нарядившимся в новые шляпки. Они были прекрасны, как Джудитта и надеялась.

– Серьезно? – еще раз переспросила она.

Октавия кивнула, улыбаясь.

– Я знаю, что твой отец сейчас не работает… – прошептала она.

Джудитта оцепенела.

– У нас маленькая община, девочка…

– Я не хочу говорить об этом, – отрезала девушка.

Развернувшись, она побежала прочь.

У арок она чуть не сбила с ног девочку лет тринадцати.

– Здесь живет еврейский доктор? – спросила девочка.

– Что еще за доктор? – подозрительно переспросила Джудитта.

– Который лечил Марианну. Проститутку.

– Ты кто?

– Моя мама тоже работает проституткой. Она была подругой Марианны. – Девочка отвела взгляд, в ее глазах блеснули слезы. И в то же время на ее лице читалась гордость и решимость. – Моя мать больна. Ее сразила та же хворь, что и Марианну. А Марианна говорила ей, что в городе появился еврейский врач с добрым сердцем. Врач, умеющий снять боль. Врач, сделавший все, чтобы спасти ее.

Джудитта подавила дрожь.

– Этот врач – мой отец, – гордо сказала она. – Пойдем.

У входа девушка посмотрела на мост. Она все еще надеялась увидеть там Меркурио.

Глава 40

– О боже, что с тобой случилось? – в ужасе воскликнула Анна дель Меркато, открыв дверь и увидев Меркурио с расквашенным носом.

– Ничего, – мрачно буркнул юноша. – Ударился.

– А это никак не связано с человеком, который искал тебя сегодня утром? – Анна взяла его за руку.

– Отпусти, – прорычал Меркурио, высвобождаясь.

– Этот человек мне не нравится, – стояла на своем Анна.

– Ну и что?

Женщина замахнулась, будто собиралась влепить ему пощечину.

Меркурио с вызовом смотрел на нее.

– Что ты хочешь этим сказать? Что я тебе не мать?

– Именно.

Дель Меркато медленно опустила руку, повернулась к нему спиной и пошла на кухню.

– Анна… – Меркурио понял, что только что сказал, и ему стало стыдно. – Мне очень жаль.

– Нет. Ты прав, – ответила Анна, не останавливаясь.

Юноша разочарованно покачал головой. Он слышал, как Анна мешает ложкой варево в кастрюле.

– Прости меня.

Женщина не оглянулась.

– Садись. Еда сейчас будет готова.

– Я не хотел… – Меркурио подошел к ней поближе.

– Садись же, мальчик! – воскликнула Анна, все еще не поворачиваясь к нему. – Почему ты не делаешь того, что тебе говорят?!

И тут Меркурио понял, что Анна плачет и не хочет, чтобы он видел ее слезы. Он сел за стол.

– Его зовут Скарабелло, – начал юноша.

Анна мешала суп.

– И он плохой человек.

Взяв половник, дель Меркато налила суп в большую тарелку. Меркурио заметил, что женщина отерла глаза рукавом.

– Вся вспотела тут на кухне, – заявила она, поворачиваясь.

Поставив тарелку на стол, она дала Меркурио ложку и села напротив него.

– А ты не будешь есть?

– Я уже поела.

Меркурио опустил ложку в суп.

– Ты собираешься сотворить какую-то глупость, я права? – вдруг спросила Анна.

Попрощавшись со Скарабелло у сухопутных ворот Арсенала, Меркурио отправился осматривать окрестности. Стражники у ворот были хорошо вооружены и никого не подпускали. Меркурио прошел вдоль стен Арсенала, внимательно их осматривая. Стены оказались довольно высокими, но кое-где раствор между камнями осыпался, поэтому по стене можно было забраться. Если разуться, то у него получится залезть наверх.

В прошлом Меркурио часто приходилось карабкаться по стенам, когда он знал, что за стеной есть чем поживиться. «Ты справишься», – сказал он себе. Но в этот момент за зубцы парапета заглянул солдат. Стражник был вооружен длинным копьем. Меркурио пошел дальше, выискивая слабое место в защите Арсенала. Но Скарабелло оказался прав. Венецианский Арсенал казался неприступной крепостью.

– Что за глупость? – переспросил Меркурио. – Нет-нет, ничего такого.

– Я же вижу.

Юноша сунул ложку с супом в рот.

– Очень вкусно. – Он попытался сменить тему.

– Рассказывай, что произошло.

– Ничего. – Меркурио опять опустил ложку.

– В твоем возрасте уже не стоит заниматься всякими глупостями, – укоризненно сказала Анна. – Даже если ты вырос без матери, – мягко добавила она.

– Я выбрал мечту, которая оказалась для меня слишком велика, – прошептал он.

– Ешь, мальчик мой. – Анна вздохнула.

Совсем пав духом, Меркурио продолжил хлебать суп.

– Боюсь, твой нос сломан. – Анна улыбнулась. – Но так ты станешь еще симпатичнее. Раньше курносенький был, как девчонка. А теперь больше на мужчину похож. – Она с любовью окинула его взглядом. У нее никого не было, кроме этого мальчика. – Не бывает слишком большой мечты. Мечты нельзя измерить. Они не велики и не малы.

Меркурио чавкал, не поднимая на Анну взгляд.

– Знаешь, люди, которые ставят перед собой слишком простые цели, быстро их достигают, – задумчиво произнесла Анна. – Они почивают на лаврах, но внутренне они уже мертвы. И всю свою скучную жизнь они топчутся на месте.

Меркурио мрачно молчал, склонившись над тарелкой.

И вдруг Анна встала. Она подошла к кирпичу в стене, вокруг которого, если присмотреться, почти не было строительного раствора. Достав кирпич, она сунула руку в проем и достала мешочек. Внутри мешочка что-то звякнуло.

Женщина вернулась к Меркурио, развязала тесемки на мешочке и высыпала парню на колени золотые монеты.

– Ты думал, этого достаточно? Нет, это не так. Пусть их станет в два раза больше. А когда добьешься этого, приумножь их еще в два раза. И еще. И еще.

– А потом? – Меркурио наконец-то поднял голову.

– А потом купишь себе корабль! – решительно воскликнула Анна, упирая руки в бока. – Об этом ведь и шла речь, верно? А если денег все-таки не хватит, то ты построишь корабль собственными руками.

– Тебе легко говорить! – взвился Меркурио. – В этом проклятом мире никто не позволит мне делать то, что я хочу!

– Если ты полагаешь, что сейчас я похлопаю тебя по плечу и пожалею, то ты ошибаешься! – отрезала дель Меркато. – Пора бы тебе стать мужчиной! Ты ведь уже не ребенок!

– Но я не справлюсь! – Вскочив, Меркурио выбежал в соседнюю комнату и помчался вверх по лестнице. – Я просто мошенник, не более того!

Анна смотрела, как мальчик перепрыгивает через две ступеньки за раз, и чувствовала, как что-то сжимает ее грудь. То был страх. Страх перед тем, что она уже потерпела неудачу. Может быть, с ней приключилось то же, что и с Меркурио. Может быть, она выбрала себе мечту, оказавшуюся слишком большой. Женщина прошла в соседнюю комнату.

– Ты прав! – крикнула она, застав Меркурио на пороге комнаты. – Может быть, ты просто не из того теста! Не способен ты на что-то необычайное! – Анна осеклась.

Меркурио спустился по лестнице, и женщина увидела, что он едва сдерживает слезы. Мальчик был потрясен.

– Ты и правда думаешь, что я не способен воплотить свою мечту?

Дель Меркато заглянула ему в глаза.

– Нет, я так не думаю.

– Но это почти невозможно! – понурившись, сказал он.

Анна молчала.

– Эта мечта… И правда… слишком велика…

– Думаешь, она велика, потому что корабль маленьким не назовешь? – Женщина нежно встрепала ему волосы. – Надо тебя подстричь, а то вскоре тебя начнут принимать за девчонку.

Еще никто не стриг ему волосы. В сиротском приюте всех детей брили налысо, чтобы избавиться от вшей. Потом Меркурио сам подрезал волосы, как мог.

Взяв юношу за руку, Анна подвела его к камину и усадила поближе к огню.

– Не стоит судить о мечте по размеру того, что ты хочешь заполучить, – сказала она. – Мечту не измерить в локтях или унциях.

– Но корабль…

– Ты уверен, что хочешь именно корабль? – перебила его Анна. Взяв ножницы, она встала за его спиной. – А теперь сиди тихо, если не хочешь, чтобы я откромсала тебе ухо. – Она запустила пальцы в темные локоны Меркурио и начала стричь.

Через какое-то время женщина пригладила ему волосы расческой из слоновьей кости и отступила на шаг, чтобы оценить плоды своего труда.

– Я никогда не думал… – Меркурио запнулся.

Анна выстригла ему волосы над ушами.

– Ты всего лишь притворщик, верно? Мошенник без идеалов, без мечты.

Меркурио нахмурился.

– Ты не понимаешь, – проворчал он.

– Посмотри на меня, – приказала Анна.

Взяв Меркурио за подбородок, женщина развернула его голову к себе, сравнивая длину волос над правым и левым ухом, и состригла пару выбивавшихся из прически волосков. Затем она вновь встала у Меркурио за спиной, занявшись последними мелочами.

– Ты не думаешь, что это твоя жизненная цель заставила тебя поселиться в катакомбах?

– Что же это за цель такая, если из-за нее приходится жить в дерьм…

Анна с любовью отпустила ему подзатыльник.

– Не распускай язык, – проворчала она. – Болтаешь, не подумав. Стоит вначале поразмыслить, а потом уже отвечать. А главное, прежде чем отвечать, выслушай вопрос.

– Но я уже услышал твой вопрос! – возмутился Меркурио.

– Сиди тихо, а то могу тебя случайно порезать!

Юноша ссутулился.

– И выпрямись, у меня нет ни малейшего желания гнуть спину, чтобы подстричь тебя.

Меркурио фыркнул.

– Итак, скажи мне, почему ты поселился там, внизу?

Пожав плечами, парень попытался за смехом скрыть смущение.

– Потому что я не хотел больше жить во дворце моих родителей, где всегда было тепло и все вокруг старались угодить мне…

Анна еще раз легонько отпустила ему подзатыльник.

– Если тебе хочется повалять дурака, то можем вообще прекратить этот разговор, – с серьезным видом произнесла она. – Просто попытайся ответить на мой вопрос. Мы оба знаем, что у тебя никогда не было родителей. Ты был настолько беден, что чуть не умер от голода. Вся твоя жизнь – это череда бед. Тебя мотало из стороны в сторону, и все такое. – Развернув Меркурио к себе, Анна помахала ножницами у него под носом. – Итак. Почему ты убежал от этого Скальсяморда?

– Скаваморто, – улыбнулся Меркурио.

– Да какая разница! Рассказывай!

– О чем?

– А ты крепкий орешек, Пьетро Меркурио из сиротского приюта святого архангела Михаила! – фыркнула Анна. – Значит, лучше жить в мерзких темных катакомбах, где протекают сточные воды, жить без еды, в полном одиночестве, чем…

– Он приковывал нас к лежанкам! – выпалил Меркурио. – Как рабов! Точно мы принадлежим ему!

– А в катакомбах ты…

– Там я был свободен, черт подери!

Дель Меркато замахнулась, точно собираясь влепить ему пощечину.

– Следи за своим языком, мальчик! – Затем же она смягчилась и погладила его по щеке. – Именно, мальчик мой, именно. Свободен.

Юноша не знал, почему ему вдруг слезы навернулись на глаза. Он попытался сдержать плач, но казалось, что что-то в нем сломалось. Или он сдался. В голове у Меркурио царил хаос.

– Мне показалось странным, что человек, никогда не интересовавшийся морем, вдруг захотел себе корабль, – продолжила Анна. – Ну же, что ты сказал мне в самом начале, когда говорил о своей мечте?

– Что я хочу забрать отсюда Джудитту…

– Нет…

– Новый Свет…

– Нет! – Схватив Меркурио за плечи, Анна встряхнула его. – Вспомни о своих чувствах в тот момент!

– Я… – Глаза Меркурио наполнились слезами.

– Говори!

– Я сказал, что хочу быть свободным…

– Повтори!

– Хочу быть свободным.

– Именно, мальчик мой. – Анна заключила его в объятия. – Именно этого ты и хочешь. Не нужен тебе ни корабль, ни Новый Свет, о котором тебе ничего не известно. Свобода – вот то, что важно для тебя. И всегда было важно. – Отстранившись, женщина отступила на шаг и опустила ладони ему на щеки. – Свобода у тебя в крови, ты носишь ее в своем сердце. Ты точно знаешь, что это такое. И хочешь подарить ее и Джудитте. – Она вновь обняла юношу. – Твоя жизненная цель – не какой-то там жалкий кораблик. Понимаешь?

Меркурио заглянул ей в глаза. Тепло, исходящее от камин