Перескочить к меню

На высочайших вершинах Советского Союза (fb2)

- На высочайших вершинах Советского Союза 27622K, 444с. (скачать fb2) - Евгений Михайлович Абалаков

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




Евгений Абалаков — альпинист и художник

Высоко в небо вздымаются скалистые, снежные и ледяные вершины высочайших гор. Их безмолвие нарушается грохотом лавин, камнепадов, ревом бурь, потрясающим отвесные стены. Надо преодолеть все: длинные, опасные подступы, трещины ледников, острые ребра гребня, неприступные башни–жандармы, охраняющие путь к вершине. Нужно вырубать сотни ступеней в ледяной стене, уметь в совершенстве владеть своим телом, ледорубом, веревкой, с мастерством забивать ледовые и скальные крючья, висеть над бездонной пропастью, удерживаясь крепкими пальцами за незаметный кусок скальной выбоины. Нужно при этом помнить о товарищах, связанных с тобой на жизнь и на смерть одной веревкой. Нужно уметь переносить всевозможные испытания на краю пропасти, переносить голод и холод, страшнейшие горные штормы, опасности высотной грозы, удары каменных осколков, снежные бури. Таков альпинизм — спорт самых смелых, самых выносливых.

Альпинизм начинается там, где кончаются тропинки, и не кончается даже на вершине, потому что мало подняться, надо еще и спуститься. На спуске альпиниста часто караулят тяжелые испытания.

В дореволюционное время альпинизмом в России занимались немногие энтузиасты гор. Сегодня в нашей стране тысячи альпинистов покоряют вершины Кавказа, Алтая, Памира, Тянь—Шаня. Альпинизм стал массовым спортом, и бывали годы, когда на одну только вершину Эльбруса за один сезон подымалось свыше двух тысяч восходителей.

Советский альпинизм отметил 35-летие своего существования. Альпинизм на Западе существовал давно и развился значительно ранее советского. Но разница между нашим и западным альпинизмом очевидна и с годами становится все существеннее.

Что дает альпинизм отдельной личности? — опрашивал полвека назад видный западный альпинист и отвечал так: он возвращает нас природе, тому элементу, с которым большинство из нас утратило непосредственную связь. Стремление ввысь, беспредельное, стихийное — разве оно не уносит нас, как на волшебных крыльях, куда–то вдаль от привычного уровня, а вместе с ним йот обычных дум?!

Бегство от жизни в мир горного одиночества — вот основание для занятия альпинизмом на Западе, но это еще возвышенное основание. В западный альпинизм проникли и такие элементы, как дух коммерческого делячества, дух рекламы, погони за безумными рекордами, смертельного соперничества, авантюризма.

Советский альпинизм — это массовая школа мужества, совершенствуясь в которой советский спортсмен показывает искусство проводить труднейшие восхождения, помогает разрешению народнохозяйственных вопросов в высокогорных областях, поискам новых горнорудных богатств, составлению и уточнению географических карт, явлюсь закаленным, опытным исследователем, разносторонне воспитанным и серьезно подготовленным к самым трудным и ответственным заданиям. Белые пятна многих сложных горных узлов исчезли при помощи именно советских альпинистов, которые своим самоотверженным трудом помогли ученым нанести на карту тысячи квадратных километров неизвестной горной территории.

Советский альпинизм вырастил замечательных мастеров–горовосходителей, среди которых есть талантливейшие заслуженные мастера горного спорта, чьими именами законно гордится наша Родина.

Советский альпинизм внес много нового в развитие этого интереснейшего и выдающегося спорта. Мировые рекорды поставлены советскими мастерами, любящими горы, знающими горы, непрерывно совершенствующими свое искусство. Много их, этих мастеров, знатоков своего дела.

Какими же качествами надо обладать, чтобы стать первым из них? По стилю своей спортивной деятельности, по своим склонностям альпинистов нередко принято делить на альпинистов–высотников и альпинистов спортивного стиля.

Евгений Абалаков был и высотником и альпинистом спортивного стиляВ самом деле, восхождения на все семитысячники и близкие к ним по высоте вершины связаны с именем Евгения Абалакова (Пик Коммунизма, Хан—Тенгри, пик Ленина, пик Карла Маркса, Патхор, пик ХХХ-летия Советского государства). И в то же время им совершены самые головоломные спортивные восхождения и траверсы (траверс семи вершин Дых–тау — Коштан–тау, траверс пяти вершин Джутутурлючата, траверс Цурунгала — Айламы — Нуам—Куам и др.).

Альпинистов делят иногда также по стилю на предпочитающих скальные восхождения («скальники») и на предпочитающих ледовые и снежные маршруты («ледовики»). Евгений Абалаков был и «скальником» и «ледовиком»: на отвесных скальных стенках и на свирепейших ледопадах он чувствовал себя хозяином. Он обладал исключительными волевыми качествами. Ярким тому примером является широко прославившее его восхождение на высшую точку Советского Союза — пик Коммунизма. Из всей группы, штурмовавшей вершину, на последних сотнях метров остался он один.

Волевые качества Евгения Абалакова удивительно сочетались в нем с необычайной мягкостью характера, исключительной уживчивостью в коллективе, умением его сплачивать, с постоянной готовностью помочь всем и каждому.

Вместе с тем оп обладал великолепными физическими данными. Профессор Н. А. Федоров, принимавший участие во многих альпинистских экспедициях как врач и исследовавший физические качества многих выдающихся альпинистов, во время Памирской экспедиции 1947 года говорил, что организм Евгения — это эталон физических качеств альпиниста, равный единице, и что в долях этого эталона можно оценивать качество всех других участников экспедиции.

В 1931 году как–то внезапно на альпинистском горизонте, в Центральном Кавказе, на Миссес–коше, появляются братья Абалаковы и Валентина Чередова, до того никому не известные, и сразу доказывают такой класс альпинистских спортивных достижений, которому мог позавидовать любой самый опытный альпинист. В необычайно быстром для того времени темпе они совершают восхождения на такие трудные вершины, как Дых–тау и Миссес–тау.

Многим казалось удивительным, что новые люди в альпинизме, братья Абалаковы, сразу дали столь высокий уровень спортивных достижений. Но в этом не было ничего удивительного, и внезапность эта была только кажущейся. Евгений Абалаков и его брат Виталий прошли большую и суровую школу воспитания физических и духовных качеств, необходимых для альпиниста.

Евгений Михайлович Абалаков родился в 1907 году в семье казака–хуторянина, недалеко от города Енисейска. Рано осиротев, с двухлетнего возраста воспитывался у родственников в живописном сибирском городе Красноярске. С детства он полюбил суровую сибирскую природу. На прославленных теперь Красноярских Столбах Евгений получил первое «боевое крещение», лазая по отвесным скалам, взбираясь на высокие скалистые обрывы. Суровая сибирская тайга, в дебри которой братья углублялись на десятки километров, научила Евгения хорошо разбираться в карте, научила отыскивать нужное направление по едва заметным приметам — по деревьям, камням, по направлению ветра, ночью — по звездам, в густом тумане — по компасу.

Совершено было и большое путешествие по горному Алтаю в 1929 году. В следующем году братья отправились в Саяны, в Бирюссинско—Казырокий узел. В 1931 году — первый триумф на Кавказе, и в 1932 году, окрыленный успехами предыдущего года, Евгений Абалаков вместе с братом Виталием и Алешей Гермогеновым пытается разрешить одну из самых сложных спортивно–альпинистских проблем Центрального Кавказа — траверс Безингийской стены. В течение семи дней трое альпинистов, встреченные на стене жесточайшей непогодой, ведут упорную борьбу со снежной стихией и, покорив три вершины знаменитой стены — Гестолу, Катын–тау и Джанги–тау, спускаются вниз прямо по стене.

Стало ясно, что в Кавказские горы пришли хозяева гор, что теперь можно ждать больших и славных дел!

Первое зимнее восхождение на Эльбрус в 1933 году было бы новой замечательной страницей советского альпинизма, если бы не трагическая смерть начальника похода А. Гермогенова на седловине Эльбруса. В этом восхождении Евгений Абалаков показал пример большого мужества и высокого нравственного долга.

И как бы подтверждая, что подготовка к штурму новых высот совершилась, жизнь перебросила Евгения Абалакова в область, в которую он еще не вступал и где все было новым и многообещающим.

Мы находим Евгения Абалакова одолевающим огромные расстояния в пустынных просторах Алайской долины, среди нагромождений морен, хаоса ледопадов, среди ледников, самых длинных на земном шаре, у подножья величайшего пика — 7495 метров, называемого сегодня пиком Коммунизма.

О результатах этой долгой четырехмесячной Памирской экспедиции, об эпической борьбе на больших высотах, служивших подходом к вершине, Евгений Абалаков пишет в своей автобиографии несколько строк, оканчивая скромной лаконичной фразой: «3 сентября мне удалось взойти на высшую точку Советской страны».

А между тем об этой экспедиции можно написать огромный том. Туда войдут главы, повествующие о беспримерном труде участников этой первой попытки штурмовать неприступный пик, страницы об альпинистах, прилагающих все свое мастерство в борьбе с горным исполинам, страницы о преданных помощниках альпинистов — носильщиках–таджиках и многое другое…

Вы читаете в записных книжках Евгения Абалакова, как он преодолевает неприступные крепости–жандармы на высоте, намного превышающей Эльбрус, на высоте, где человеку вообще трудно дышать, на высоте, где летчики пользуются кислородным прибором.

Ему, нагруженному тяжелой метеорологической станцией, приходится акробатически преодолевать отвесные километровые стены над бездной, прокладывая для экспедиции путь вверх. Вы видите, как сильно отличается Евгений Абалаков от всех остальных членов экспедиции своим стальным здоровьем, несгибаемым мужеством, волей к победе и уменьем побеждать!

Постепенно один за другим сраженные горной болезнью отстают отважные исследователи — его спутники. Пять часов один шел к вершине Евгений Абалаков. Он шел в белой высотной пустыне, сквозь снежные смерчи, дымившиеся по склонам, сквозь сыпучие снега и наконец одолел последний страж на пути к вершине — призрачный, вздымающийся ввысь вершинный гребень, острый, как лезвие ножа.

Даже ему, закаленному горными бурями альпинисту, не легко далась эта победа. Но он вступил победителем на высшую точку нашей Родины. Грандиозная картина горных хребтов, вершин, змеевидных ледников, запрятанных в темнеющих ущельях, открылась перед ним. Несмотря на жесточайший холод, сковывавший руки, и крайнюю усталость Абалаков делает здесь же на вершине очень важные зарисовки панорамы хребтов, ледников, вершин. Очевидец возвращения Абалакова в нижний Ледниковый лагерь рассказывает: «Первым на морене показывается Евгений Абалаков. В походке этого железного сибиряка нет и следа утомления. Он идет, как всегда скоро и споро, слегка переваливаясь с ноги на ногу, словно таежный медвежонок. Только кожа на скулах потемнела от мороза и шторма…»

И с этим железным здоровьем и волей соединяется высокий нравственный облик. В 1934 году при восхождении на пик Ленина, когда была уже достигнута высота более 7000 метров, когда до вершины оставалось несколько десятков метров, — Евгений, не задумываясь, спускается вниз, спасая обмороженного товарища.

В 1935 году Евгений Абалаков вместе с другими альпинистами принимает участие в геологоразведочной экспедиции в Туркестанском хребте. Альпинисты здесь оказывают неоценимые услуги геологам, помогая разведать выходы оловянной руды, расположенные на труднодоступных скальных отвесах. Евгений и здесь работает упорно и самоотверженно, неся свое спортивное уменье и закалку на помощь народному хозяйству нашей Родины.

Одновременно с поисковыми работами он совершает восхождения на пики Туркестанского хребта: Мын–теке, Гранитный, Оловянный и др.

1936 год знаменателен в жизни Евгения Абалакова; в этом году он оканчивает аспирантуру и как скульптор становится членом Союза советских художников. С этого года его деятельность художника–скульптора теснейшими нитями переплетается с деятельностью выдающегося советского альпиниста–исследователя.

Труднейшей была в этом году экспедиция на Хан—Тенгри. С группой товарищей (В. Абалаков, М. Дадиомов, Л. Гутман и Л. Саладин) он в исключительно сложных условиях тянь–шаньского климата восходит на знаменитый семитысячник.

«Я здоров и вполне трудоспособен», — записал в своем дневнике Евгений Абалаков. И это действительно было так — он был в форме, и вся забота о четырех обмороженных товарищах легла на его плечи. С предельным напряжением, без сна, без малейшего отдыха, обслуживает он спой «госпиталь в снежной пустыне» и только с его помощью полуживые люди спускаются вниз.;

В 1937 году Абалаков создает прекрасную скульптурную композицию «Альпинист», которая получает первую премию на юбилейной выставке, посвященной Ленинскому комсомолу.

Летом этого же года он совершает первый советский траверс красавицы Кавказа — Ужбы и первое советское восхождение на главную вершину Шхельды.

В следующем, 1938 году, Е. Абалаков выступает с серией скульптурных произведений для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки: «Туркмен–коневод», «Чонгуристка», «Таджичка», а летом совершает изумительный траверс Дых–тау — Коштан–тау. Тринадцать дней длится этот беспримерный траверс. Через семь вершин проложен бесстрашный путь. Свое восхождение альпинисты посвящают славному ХХ-летию Ленинского комсомола.

В 1939 году Евгений Абалаков опять на Тянь—Шане, в Заилийском Алатау. Здесь он с Андриешиным и Летаветом совершает траверс так называемого Нового отрога (четыре вершины). В этом же году он выполняет скульптурную композицию «Горнолыжник», а в 1940 году появляется его прекрасная статуя «Альпинистка».

С Евгениех\т Ивановым он ставит на Кавказе новый рекорд — траверс Цурунгал — Айлама — Нуам—Куам. Этот сложный головоломный траверз по словам очень строгого судьи своих достижений Евгения Абалакова, может быть отнесен к высшей категории трудности (V6).

В 1941 году Абалаков строит планы новых восхождений на Памире и работает над памятником Чкалову. Но война срывает все его планы.

С первых дней войны мы видим Евгения Абалакова в защитной гимнастерке рядового солдата–добровольца. Он участвует в боях за Москву. Когда война пришла в горы Кавказа и потребовалось готовить командиров, владеющих альпинистской и горной техникой, Евгений Абалаков все свои силы и знания отдает этой ответственной работе, руководя кафедрой подготовки альпийских и горнолыжных частей Советской Армии.

За боевые заслуги он имел благодарность и награду от командующего фронтом генерала армии Тюленева за работу по обеспечению обороны Главного Кавказского хребта, за отличную подготовку специальных кадров для горной войны.

Но вот Кавказ освобожден от немецко–фашистских захватчиков. Евгений Абалаков первым открывает серию послевоенных рекордных восхождений. На Западном Кавказе он совершает полный траверс Джугутурлючата с его знаменитыми скальными иглами. В течение семи дней Абалаков, М. Ануфриков и В. Коломенский в условиях наступающей зимы борются с горной стихией, преодолевают невероятно узкие скальные гребни, побеждают отполированные вековой работой ветра и снега скальные стены и башни. Победа одержана.

В 1945 году, в связи с поисками погибшего друга — грузинского альпиниста Алеши Джапаридзе, он совершает зимнее восхождение на Ужбу.

Великая Отечественная война победоносно закончена. Альпинисты страны Советов отправляются в любимые горы. Снова претворяются в жизнь планы восхождений и исследований, прерванные войной. В 1946 году Евгению Абалакову наконец удается осуществить план похода в Юго—Западный Памир, разработанный еще в 1941 году. В мае 1946 года он демобилизуется, а в июне уже возглавляет совместно с Ё. Белецким хорошо снаряженную альпинистскую экспедицию на Памир. Участники ее под руководством Абалакова (он — начальник штурма) совершают восхождения на две высочайшие вершины Юго—Западного Памира — вершины Патхор и Карла Маркса, достигающие высоты почти в 7000 метров.

Абалаков восходит на Патхор и вместе с ним еще одиннадцать человек. Двенадцать человек на одной из сложных вершин Памира! И стоя на вершине, он с гордостью пишет в записную книжку: «Этим не могут похвалиться альпинисты ни одной из капиталистических стран…».

Зимой 1946/47 года он много и упорно работал над скульптурными произведениями. Его скульптура «Партизан» была единогласно принята жюри на юбилейную выставку «ХХХ-летие советского искусства». На другой день после этого он уже находился на борту самолета, уносившего его на Памир. Теперь он стремился в Северо—Западный Памир, в никому не известные верховья ледника Сагран. После трудного пути над ревущей рекой, после длинных и опасных разведок начался штурм, который привел к вершине, названной пиком ХХХ-летия Советского государства (5440 м). Много научных открытий сделали альпинисты в этом неизученном, еще диком горном районе. Экспедицией был заснят фильм о Памире.

Стоя на вершине, Евгений Абалаков смотрел на величавую вершину пика Коммунизма и живо представлял, как 14 лет назад он стоял на этой высшей точке Советской страны и переживал радость победы. Это было последнее восхождение прославленного покорителя вершин. 22 марта 1948 года в Московском Доме ученых Евгений Абалаков делал доклад о восхождениях Памирской экспедиции, а в ночь с 23 на 24 марта 1948 года Евгения Абалакова не стало. Страна потеряла своего лучшего горовосходителя. Но он навсегда остался в сердце и в памяти не только тех, кто его знал, но и всех тех, кому дороги судьбы отечественных высокогорных открытий, навсегда остался в истории советского и мирового альпинизма.

В непосредственном соседстве с пиком Коммунизма, на который первым из людей вступил Евгений Абалаков, и вблизи от пика ХХХ-летия Советского государства, восхождение на который было последним в жизни Абалакова, стоит прекрасная вершина высотой в 6650 м, замыкающая ледник Гандо. Эта вершина получила название пика Евгения Абалакова. В имени этой вершины будет вечно жить имя замечательного горовосходителя и гороисследователя — Евгения Абалакова.

И лучшей памятью об Евгении Абалакове будет, если новая смена, молодые горовосходители будут так любить горы, как их любил Евгений Абалаков, будут с такой же волей и уменьем добиваться победы и побеждать, как побеждал Евгений Абалаков.

Евгений Абалаков любил горы какой–то светлой, глубокой любовью. Обладая точным и живописным стилем, он писал о горах с поэтическим вдохновением: «То сверкающая, радостная, зовущая, то грозная и гневная, вызывающая на единоборство, то таинственная, неуловимой завесой скрывающая себя и лишь на мгновение открывающаяся чудесными фантастическими видениями особого мира, суровая, прекрасная, вечно зовущая стихия горных вершин».

Будучи талантливым скульптором, он должен был хорошо ощущать камень — материал, из которого делал статуи. Но это знание было не тем, которое сопровождало ею в горах. Там он знал камень кончиками пальцев, там он угадывал внутренним чутьем скрытые трещины, изгибы скал, находил незаметные полочки, на которых не умещалась нога, прижавшись к уступу, как бы втираясь в него, он поднимался все выше и выше, к удивлению и восхищению следивших за этим неповторимым мастерством товарищей.

Знаменитые Красноярские Столбы были для него школой тонкого искусства скалолазанья. Там сложились его первые навыки, там приобрел он первую закалку высоты и ориентировки, там укрепились его мускулы. Все это пригодилось впоследствии. Из этих юношеских восхождений выросли знаменитые штурмы неприступных высот, выросло такое совершенное мастерство, которое поставило Евгения Абалакова в первый ряд мировых альпинистов.

Свыше 50 вершин видели его на своих скалах и снегах. И если к первой из вершин — к мрачной и грозной Дых–тау он подымался в веселом азарте юности, то на одну из последних — пик Патхор он шел медленной уверенной походкой мастера, перед глазами которого открылись как будто зовущие его дали Каракорума, Гиндукуша, Гималаев.

Абалаков был честным, необычайно талантливым, смелым человеком, с мужественным и спокойным характером. Исключительные выдержка и мужество не покидали его в самые тяжелые минуты штурмов. В него верили и шли за ним как на фронте, так и на штурм вершин. Он всегда был сердцем экспедиций. Человек крепчайшего здоровья, он перенес столько испытаний на величайших высотах, что, казалось, уже ничто не может на него воздействовать. Все бури были бессильны перед этим покорителем горной стихии.

В хаосе горных провалов он всегда умел находить самый правильный путь. Только он мог так безошибочно проложить путь по километровым отвесам над бездной. И он вёл верно, потому что знал, куда ведет. Риск есть всегда, но это не бессмысленный риск! Это здравый смысл, умный и тонкий расчет, умноженный на железную волю, Эту волю к победе ничем нельзя ни остановить, ни сломить. Эта воля к победе передавалась и товарищам, совершавшим с ним восхождения, и они достигали вершин!

Он никогда не был одинок. В самых отчаянных испытаниях, пробираясь ночью ощупью по отвесной стене над километровым обрывом на пике Коммунизма или выбираясь из бездонной трещины вместе с телом Алеши Гермогенова на Эльбрусе, обороняясь на большой высоте от горных бурь и снежных смерчей Памира или пробивая выход из снежной пещеры, наглухо замурованной снежными глыбами на Хан—Тенгри, он не чувствовал себя одиноким.

Он никогда не мог быть в положении известного западного альпиниста Фишера, который, проведя ночь на высоте приблизительно 4500 метров на Эльбрусе, признавался, что «ему еще никогда в жизни не приходилось испытывать чувства такого абсолютного одиночества».

Евгений Абалаков был всегда душой коллектива. Его талантливость, необычайная разносторонность знаний, душевная мягкость в сочетании с величайшей скромностью и чуткостью, с готовностью в любую минуту оказать каждому помощь, часто рискуя своей жизнью, влекли к нему людей. Он обладал каким–то даром покорять не только вершины, но и сердца всех, с кем он встречался на своем жизненном пути.

Абалаков был талантливым скульптором и акварелистом. Живописью он увлекался с юности, и его первые походы по Алтаю и Саянам отмечены целой серией характерных зарисовок. С особым настроением сделаны зарисовки Красноярских Столбов, которым суждено было быть первой школой будущего горовосходителя. Эти зарисовки Столбов встречаются и в студенческих тетрадях, среди записей лекций и в альбомах последних лет. Это дорогое ему воспоминание он бережно пронес через всю свою жизнь.

Позже, в горах Кавказа, Памира, Тянь—Шаня, каждый свободный час он стремился запечатлеть исполинские панорамы гор. Писались эти акварели во время восхождений, часто в условиях непогоды, шквалов, на большой крутизне. Это боевые листки его штурмов. Это рисунки особых горных миров еще не виденных ни одним художником.

Вот что записано в штурмовом дневнике на высоте 7495 м: «Спешу сделать в альбом наброски вершин Корженевской, западного гребня и других… Выходит коряво, трудно сосредоточиться. Но хорошо и это, потому, как позже выяснилось, — это оказались единственные документы, характеризующие западные вершины, ибо лейка замерзла, и ни одного снимка не вышло».

В этих набросках и законченных рисунках нам очень дороги верность и точность изображаемого. Художник, незнающий гор и попавший в них на короткое время, спешит разгадать их тайну и рисует их, стараясь схватить общие черты.

И только Евгению Абалакову были созвучны и близки каждый штрих вершины, каждый поворот скалы, рождение ледопада, игра света и тени в разные часы на снегу, на граните, только ему было доступна эта строгая простота, с которой он передает горы. Вот что пишет об этом товарищ Абалакова по восхождениям М. Ануфриков: «Вглядываясь в рисунки Евгения, мы начинаем по–новому воспринимать знакомую окружающую природу и в них всегда поражало нас особое, глубокое гармоническое спокойствие горных вершин».

Евгений Абалаков был большим, одаренным скульптором. Среди его талантливых работ широко известны скульптуры «Альпиниста», «Альпинистки», «Партизана», «Чкалова» и др. Им был создан памятник Ленину в городе Керчи, разрушенный во время войны.

Народный художник СССР, известный скульптор В. И. Мухина отмечала особую талантливость своего ученика. Скульптор профессор Е. Ф. Белашова писала: «Последняя работа Абалакова «Военный альпинизм». Боец в накинутой на плечи плащ–палатке стоит на скале. В руках автомат. Стоит спокойно. Но во всей фигуре такая сила, такая стальная мощь, что вы верите, что враг не пройдет, пока стоит на скале этот боец!

В этой скульптуре воплотились лучшие черты самого Абалакова. Он окончил своего бойца в день своей гибели, как бы воплотив в него все свое лучшее, героическое и прекрасное…».

Но в мир горных вершин Абалаков проникал не только как их хозяин и не только как художник. В нем все время жил страстный ученый, исследователь, географ. Стоит только почитать его отчеты о восхождениях и экспедициях, его штурмовые записки и путевые дневники, его статьи и доклады, как перед вами во весь рост встает человек разносторонних знаний, хорошо сведущий в тех научных дисциплинах, которые тесно соприкасаются с исследованием и изучением белых пятен на громадных пространствах Памира, Тянь—Шаня.

Его знание строения гор, жизни ледников, раскрытие им многих горных узлов, его помощь, оказанная науке в изучении неисследованных горных территорий — неоценимый вклад в историю высокогорных географических открытий.

Юбилейный Второй Географический съезд, на котором Евгений Абалаков выступал с докладом об экспедиции на Юго—Западный Памир, признал необходимым координировать деятельность географов и альпинистов–исследователей. При Географическом обществе решено было создать комиссию высокогорных исследований СССР. В члены президиума был избран и Е. М. Абалаков.

Тщательно готовясь к восхождениям, Абалаков всегда стремился, чтобы все добытые им знания, весь опыт изучения, все сведения, все открытия были широко доступны всем, кто в них нуждался: географам, геологам, горным инженерам, альпинистам, которые пойдут по его следам. Вот почему большой интерес имеют путевые записки прославленного горовосходителя.

Его дневники написаны рукой писателя, своеобразного, талантливого и живого. Записки ограничены описанием ежедневной жизни экспедиций и дней восхождений, но в них столько настоящей жизни, человеческого упорства в достижении цели, смелости и мужества, столько ярких зарисовок удивительного горного быта, окрашенного иногда большим юмором, что читаются они с увлечением.

Точность описаний, живость диалогов, яркость характеристик, правдивость всего происходящего производят такое сильное впечатление, что вы забываете, что читаете не художественное произведение, а экспедиционные записки горовосходителя.

Кроме всего этого, с их страниц встают наши славные покорители гор — советские альпинисты, альпинисты новой школы, нового абалаковского стиля горовосхождения.

И не у одного молодого человека, желающего вступить на путь исследователя: полярника, географа, геолога, альпиниста и других, забьется сердце при чтении этой документальной и захватывающей истории высокогорных открытий.

Тот, кто не боится опасности, кто стремится послужить отечеству и науке, тот в самые трудные минуты вспомнит Евгения Абалакова, находившего выход в самых тяжелых испытаниях, замечательного человека и верного друга альпинистов, ставшего достойным образцом для целого поколения советских спортсменов.

Сын енисейского казака, Евгений Абалаков напоминает нам своих земляков–землепроходцев, тех, которые осваивали русскую Америку, шли неизведанными берегами Ледовитого океана, зимовали на Чукотке, смело пересекали шири безлюдной тайги, обладали богатырским здоровьем, силой воли, жаждой открыть неизвестные земли на пользу всем людям.

Годы идут. Все больше растет мастерство советских альпинистов. То, что 20 лет назад казалось почти недосягаемым, преодолевается при помощи новой техники и благодаря накопленному опыту горовосхождений. Все меньше становится неисследованных вершин, все больше исчезают белые пятна с карт горных районов. К старым известным именам альпинистов прибавляются все новые. Растет молодая крепкая смена. Ее также зовут горы Кавказа, Алтая, Тянь—Шаня и, конечно, Памира, где вздымается в ледяной красоте вершина, носящая имя Евгения Абалакова. Призы имени Евгения Абалакова за выдающиеся победы по альпинизму могут стать достойной наградой для покорителей великих вершин, мастеров великих траверсов.

Каждый год уходят советские альпинисты в новые походы. И каждый — и впервые поднимающийся к вершине, и опытный восходитель — никогда не забудет имя выдающегося сына нашей страны, славного патриота, лучшего из лучших горовосходителя, выдающегося ученого–исследователя, талантливого скульптора, художника и писателя — Евгения Михайловича Абалакова!

Н. Тихонов,

А. Летавет



1929 – 1930


В 1929 году Евгений Абалаков вместе с братом Виталием совершили первое дальнее путешествие. От города Бийска по таежному берегу реки Бие братья Абалаковы дошли до Телецкого озера. Отсюда, перевалив высокий и малоизученный хребет Корбу, они вышли к верховьям реки Абакан и по ней спустились до Енисея. Но Енисею на плоту доплыли до Красноярска.

В следующем году Евгений и Виталий Абалаковы отправились в новый поход. На этот раз их путь лежал в Саяны, где они совершили переход по Бирюсинско—Козырскому узлу.

Эти первые походы еще не преследовали каких–либо научных целей, они были наполнены романтикой близкого знакомства с суровой, прекрасной природой Сибири. Но уже эти ранние странствия с их радостями и горестями зажгли в горячих молодых сердцах яркое пламя любви к таинственным горным просторам, наполнили их желанием разгадать вековые тайны гор. В 1945 году Е. Абалаков писал: «С улыбкой вспоминаем теперь свои первые путешествия. С таким снаряжением, конечно, нечего было и думать о подъеме на самую легкую снежную вершину. Но эти первые путешествия дали нам очень много: они сделали нас сильными, выносливыми и ловкими, закалили нашу волю, развили находчивость и наблюдательность».

О том, как проходили эти путешествия, рассказывается в очерке Е. Абалакова «Путь к горным вершинам» и в его дневнике «Саяны»[1].




Путь к горным вершинам[2]

Я вырос в сибирском городе Красноярске. Это удивительно живописный город, окрестности его напоминают Жигули или Швейцарию. Совсем недалеко от города начинаются места необыкновенной красоты — дикие гранитные скалы Столбы. Среди красноярцев, наверное, немного найдется таких, которые не поднимались бы на Столбы.

Там, на Столбах, и мы с братом, лазая по отвесным скалам, взбираясь на скалистые обрывы, получили первое «боевое крещение» и впервые познакомились с суровой и прекрасной природой Сибири. Все свободное время мы проводили в тайге, углубляясь в ее дебри на десятки километров. Ходили туда и летом, и поздней осенью, и зимой. Нередко ночь заставала нас в глухо стонущей под напором ветра осенней тайге. Приходилось ночевать и в болоте и на снегу.

Мы научились хорошо разбираться в карте, а также отыскивать нужное направление в сложном лабиринте скал по деревьям и камням, по направлению ветра, ночью — по звездам, а в густом тумане — по компасу.

Вскоре мы задумали с товарищами совершить дальнее путешествие по Алтаю. Маршрут наметили такой: от Бийска подняться по реке Бие до Телецкого озера, перевалить через высокий и малоизученный хребет Корбу в верховья реки Абакан и по этой порожистой и неизученной реке спуститься в Енисей. А оттуда — рукой подать до Красноярска.

Наш путь лежал по безлюдной тайге, где на сотни километров не встретишь человеческого жилья. Поэтому нам прежде всего следовало подумать о снаряжении. Но денег у нас было мало.

Я вырос в сибирском городе Красноярске… (автопортрет)


Пришлось взять с собой только самое необходимое: крепкие ботинки, трусы, брюки из прочной бумажной материи, по три–четыре рубашки (с таким расчетом, чтобы в зависимости от температуры надевать их от одной до всех), компас, карту, топор, финский нож, котелок, кружки и ложки. Палатки у нас не было, и мы захватили кусок клеенки, который должен был защитить нас от сырости и холода. Из–за Такого примитивного снаряжения пришлось перенести немало неприятностей, и только крепкая закалка позволила нам пройти весь маршрут до конца.

Дойдя до Телецкого озера, наши товарищи не решились следовать далее и вернулись домой. Мы с братом продолжили путешествие вдвоем.

На хребет Корбу поднимались по дремучей тайге. Пробираясь медвежьими тропами, мы руководствовались компасом и картой. Неподалеку от перевала лес поредел. Огромные деревья сменились карликовыми березками и елями, а вскоре и они исчезли. Склоны зеленели сочными горными лугами, усыпанными яркими весенними цветами.

Вечером похолодало. Синеватая дымка опустилась на темные провалы таежных долин и на далекие снежные вершины. Нужно было подумать о том, как устроиться на ночь, чтобы не замерзнуть. Пригодился хворост, предусмотрительно захваченный нами снизу. Мы обогрелись у большого костра и сварили кашу. Когда костер прогорел, разгребли золу и устроили на нагретой земле постель из травы. Одеялом нам служила клеенка. Тепла хватило на всю ночь, и мы не очень озябли.

Наутро предстояло решить сложную задачу — наметить направление спуска. В хаосе хребтов и долин трудно было ориентироваться даже по карте.

Переход оказался очень трудным.

Наконец добрались до Абакана. Его прозрачные холодные волны с шумом катились вниз. Мы срубили маленький плотик–салик, прочно скрепив бревна жердями (без единого гвоздя). Для управления установили два больших весла — «греби».

Вначале течение Абакана было сравнительно спокойным. Но вскоре река вошла в узкое ущелье и, грохоча, понеслась через пороги.

Потребовались все самообладание, вся сила и ловкость, чтобы провести салик среди скал. Водовороты затягивали наш «корабль» под воду, а громадные холодные волны, обрушиваясь, грозили потопить его. Часто мы плыли, стоя по пояс в воде.

К концу третьего дня кончились продукты. Мы питались душистыми кедровыми орехами и ягодами. Это поддержало нас до первой деревни.

Оборванные и похудевшие, но довольные победой, мы вышли, наконец, на широкий простор Енисея и вскоре добрались до Красноярска.

Несмотря на все перенесенные в пути невзгоды, мы вернулись окрепшими и закаленными. А сколько привезли с собой новых знаний и впечатлений!

Неподалеку от Красноярска начинаются места необыкновенной красоты — дикие гранитные скалы Столбы…

Рисунок Е. Абалакова


С тех пар мы окончательно «заболели» путешествиями.

На следующий год отправились в Саянские горы. Снежные вершины покорили нас своей суровой красотой, и мы стали убежденными альпинистами.




Саяны[3]

Бирюсинско—Казырский узел


17 июля. После бессонной ночи и хлопотливых сборов наконец погрузились в поезд. В вагоне жара, как в бане. Народу тьма. Часа через три тронулись. Город уплывает. Стальной мост через Енисей словно движется навстречу.

Свернули от гор на голые холмы. Но за станцией Зыковой опять вклинились в лохматые горы. В Клюквенной освободились от главной массы кулечников и корзинщиков и дышать стало легче. В окно врывается струя пыльного и прохладного воздуха. Темнеют лиственницы и сосны. Достали молока, подкрепились.

К семи часам вечера поезд вырвался на широкую долину. На юге синеют солидные вершинки гор. Подъезжаем к невзрачной деревянной станции. Нижнеудинск. Прощай, душный вагон!

Сидим в зале ожидания, пользуемся большим вниманием у досужих местных обывателей.

С лошадьми кое–что выяснилось. Видимо, придется брать верховых.

18 июля. Вчера обстоятельно осмотрели «город». Если сказать, что это большая деревня, — не ошибешься. Нижнеудинск раскинулся по берегам Уды. Речонка ладная, шириной примерно с протоку. Несется бурно с тавернами. Вода не очень мутная, но какая–то красновато–бурая.

С юга вылезают горы. Они–то и интересуют нас больше всего.

19 июля. Все готово к походу.

Для начала брызнуло дождем. Здорово промочило. Но не успели мы доехать до предгорий, как дождь прекратился, видимо, вылился весь.

Первая остановка на реке Рубахина. Обсохли окончательно, подсушили сумки, напились чаю, заваренного в кристальной рубахинской воде, навьючили лошадей и двинулись дальше вверх по речке. К вечеру свернули в левый ложок и после подъема вышли в широкий оглаженный лог, где и заночевали.

20 июля. Поднялись в шестом часу. Погода благоприятствует нам: кругом ясно.

После чая, когда все было навьючено, включились в походный порядок. В этот день достигли перехода к Бирюсе.

Дорога сворачивает. Вылезаем на голый хребет. Густой тайги на большом пространстве почти нет. Верхушки хребтов покрыты молодой порослью березы, лиственницы, кедра.

Отсюда мы впервые увидели на горизонте солидные хребты с пятнами белков. К вечеру перевалили большую гору и вышли на небольшой ложок, где повстречали несколько приисковых рабочих. Спросили их, далеко ли до Бирюсы.

— Да верст четырнадцать будет, — ответили они.

Решили ехать, хотя солнце было совсем уже низко. Когда добрались до перевала — начало темнеть. Спускались уже совсем в темноте. Камень, грязь. Лошаденки не идут. Крутяк порядочный. Я босиком шлепаю уже без разбора.

Но всему приходит конец. Внизу зашумело, и вскоре мы оказались у «манящей Бирюсы». Река мутная. Движемся вдоль берега. Из–за грязи лошади совсем не идут. Еле тащимся. Но, наконец, выбрались.

Логовина стала шире, и вскоре нас обрадовал собачий лай. Прибыли на жительство перевозчика. Замерзли. Костер обогрел. Сготовили на нем что–то вроде супа ил консервов, во всяком случае вполне съедобное. Ночь провели под крышей.

21 июля. Сумки перевезли на лодке. Лошадей перевели бродом. Дорога, говорят, впереди тяжелая: будут большие болота под названием «Семь грехов».

Внизу зашумело, и вскоре мы оказались у «манящей Бирюсы».

Рисунок Е. Абалакова

Грешки начали встречаться почти сразу, а затем и грехи подоспели. Ужасного ничего не оказалось, но все же поныряли мы изрядно.

Перевалили через хребет. Спуск по славному кедрачу. Влево от перевала остался поворот на Слюдянку и слюдяные разработки. Дальше идем с двумя погонщиками скота. Дорога сносная.

До Медвежьего лога добрались уже в темноте. Почти у самой стоянки подстрелили птицу. Суп получился хороший. Но мясо зубы брали с трудом.

22 июля. Встали в четыре часа. К вечеру рассчитывали перевалить гору. Она оказалась значительно ближе. Хребтик изрядный. Верхушки голые. Отсюда лучше рассмотрели белки. Они были значительно ближе. Засняли.

Спустившись по сплошным осыпям, догнали погонщиков скота. До прииска Сергиевского, говорят, верст десять. Подзакусили.

В первом часу мы были у реки Большая Бирюса. Серко, который должен перевозить нас, вдруг заупрямился, забрыкался. Настойчиво усаживаюсь на него и кое–как загоняю в реку. Здесь он «удивил» такими прыжками, что с трудом удерживаюсь мертвой хваткой. А впереди еще уйма бродов.

Дошли до прииска Сергиевского. Несколько домишек. Людей не видно. Версты через три опять прииск. Несколько бараков и домишки.

К вечеру добрались до прииска Покровского. В пути одна лошадь увязла в трясине по брюхо. С большим трудом вытащили ее. На прииске нас встретили довольно ласково. Отвели нам целый клуб: четыре стены, крыша и даже сцена в нашем распоряжении.

   23 июля. Отоспались хорошо. Утром занялись подготовкой к походу. Достали около четырех килограммов сушек. Больше ничего не было. Выйти придется завтра, ибо сегодня погода испортилась, да и выходить лучше с утро пораньше.

   24 июля. Дождик стих. Кругом мокро.

Вода в Бирюсе все еще высокая, правда за ночь немного спала. Надеемся, что и в Мархое не утонем, хотя слава про него идет дурная.

Подъем начали небольшим логом, чуть пониже притоков, по еле заметной мокрой тропе. Вымокли сразу до пояса. Дальше двинулись по гривке через небольшой лужок и начали первый серьезный подъем. Тяжело. Спину ломит от сумки. Ноги вязнут в глубоком мхе, чуть не до колен. Жара. Выше пошла почти голая гривка. Идти легче. Небо в беспросветных тучах — к дождю и туману.

Наконец влезли и очутились над Мархоем. Их два: один бежит на нас с юго–запада, другой справа, почти прямо с юга.

Спуск происходил чуть не по отвесу. Трава скользит. Сколько уже раз падали! Недалеко от реки вдруг обрыв, скала. Долго маялись, пока спустились. Внизу первый чай и обсушка после брода; благо солнышко решило нас обогреть.

Дальше пошли берегом южного Мархоя. Тропа то теряется, то появляется вновь. Мелкий низкорослый лесок. Выше лысеют голые хребты, а дальше виднеются пятна белков.

Решили подняться на хребет. Пыхтим долго и вылезли на пролом. Лог перерезает весь хребет. Пришлось опять спуститься.

Идем вверх до вечера. Уже в темноте готовим суп и ложимся спать под шум бурливого Мархоя.

25 июля. Идем дальше вверх. Тропа ладная, сравнительно сухая и ровная. Так довольно долго шли до левого притока, бурно вырывающегося из ущелья.

Вскоре идем уже без всякого намека на тропу. Сперва высоким лесистым берегом, потом по руслу, прыгая с камня на камень и облазывая скалы с водопадами. Белки уже на виду. На речке частенько встречается лед. Сама речка стала значительно уже. Лесок все время редкий с большим преобладанием лиственницы. Мошек и комаров, к счастью, мало. Так мы шли до дневного привала под корявым кедром.

В этот день нам не суждено было двинуться дальше. Сгустились тучи и вскоре полил проливной дождь. Он шел с небольшим перерывом до самого вечера. Пришлось устраиваться под этим развесистым кедром на ночевку. Дождь лил всю ночь.

26 июля. Кедр оказался водопроницаемым. Поэтому ночь показалась нам достаточно влажной, и мы встали совсем отсыревшими. После некоторой обсушки и «подкармливания» двинулись дальше.

Вскоре плохонький лесишко кончился, пошла тундра. Вышли к бурному ручью. По бокам поднимаются хребты, как бы обрезанные плотной каймой туманов, от которых спускаются полосы снега.

Дошли до характерной воронки. На дне ее подкрепились последними сушками и шоколадом и полезли на самый хребет. Сплошная осыпь. Движемся с камня на камень. Кажется, подъему конца не будет. С частыми передышками долезли, наконец, до самого верха, на острую каменистую гриву.

Вид чудесный. По одну сторону громадный лог, окаймленный хребтами и снежными вершинками. По другую — хребты, хребты в клочьях облаков, клубящихся как в котле.

Освещенные солнцем вершины отливают перламутром. Фотографировать решили со следующей более приподнятой вершинки, но когда залезли на нее, оказались в белом мраке облаков и уже ничего не увидели. Дальше взяли направление примерно на юго–запад и пошли по гребню хребта в сплошном тумане. Падал снег. В одном месте вершина хребта перешла в неширокое сильно заснеженное плоскогорье. Впечатление было такое, будто идем зимой по равнине; оно усилилось еще более, когда сквозь туман пошел мокрый снег.

Версты через три подошли к спуску и остановились в нерешительности: далеко внизу шумят потоки, но сквозь туман абсолютно ничего не видно и ориентироваться невозможно. Если верить карте — это должны быть верховья Уды, близ которых и лежит наш путь. Что эти истоки не Удинские — мы тогда еще не подозревали. Отходящий хребет в тумане отыскать было невозможно. Оставался только спуск, к которому мы и приступили.

Прошло немного времени, туман начал рассеиваться и перед нами в глубине показались две долины. Левая шла в южном направлении, затем сворачивала к западу. Нами она так и осталась неосмотренной. Мы двинулись к правой логовине. Вскоре путь преградил ручей с быстро прибывающей водой. С россыпей спустились в тундровую долину.

Дальше вышли в широкую логовину, лежащую почти под прямым углом к первой. В какую сторону потечет эта еще незнакомая нам речка? Как выяснилось вскоре, речка повернула вправо. Влево же остался не менее большой лог с еле заметным возвышением, на котором брала начало другая река, но какая — для нас и это осталось неизвестным. Могу только сказать, что такого странного водораздела я никогда не видал.

До вечера шли мы этой чудесной тундрой, окаймленной белковыми хребтами. Виталий ранил двух куропаток, но они куда–то скрылись и найти их не удалось.

Немного прояснело. Ночь обещала быть холодной. А тут ни хворостинки. Пришлось надрать подсохших прутиков карликовой березки и вылить — на них флакончик бензина. После неимоверных усилий вскипятили котелок и улеглись на березовом настиле. Спалось неважно. Было «прохладно», а под утро выпал иней.

27 июля. Вскочили сразу же с восходом солнца. Чтобы согреться, пришлось сделать зарядку. Поглотали шоколаду с галетами, смоченными в воде, и начали укладываться к походу.

Хребты, хребты в клочьях облаков, клубящихся, как в котле.

Рисунок Е. Абалакова

Вдруг саженях в десяти от речки в кустах березняка что–то заворочалось, закувыркалось, затем темной кучей выкатилось на голое место. В первую минуту мы думали — олень. Но когда это «что–то» остановилось, мы увидели огромнейшего медведя.

Медведь несколько (раз медленно повернулся, затем, вытянув морду, потянул воздух. Увидев нас, он повернул и, не торопясь, пошел прочь. Мы так загляделись на зверя, что и про фотоаппарат забыли.

Река пошла прямо на запад по широкой тундровой долине. Это направление не менялось, и мы прониклись надеждой, что эта река и есть Казырь. Затем долина стала спускаться круче. Появился кедрач, сперва редкий и низкий, затем все гуще и выше и, наконец, перешел в хорошую таежку.

Мы шли уже но тропе. Но после обеденной остановки тропа затерялась, вернее, мы ее потеряли. Пришлось идти косогорами. Помаялись крепко, но, наконец, снова напали на тропу. Идти стало совсем легко.

Ночевка под развесистым кедром. Уснули опять под шум реки, на этот раз, кажется, Казыря (чего нам очень хотелось и в чем не было еще окончательной уверенности). Спали хорошо.

28 июля. Двигаемся дальше.

Тропа то подходит к реке, то взбегает на косогор и, обходя береговые скалы, идет крутяками со сплошной завалью колодника и гарями. На одной гривке наткнулись на поле голубики, почти спелой. Присели и полакомились вволю. Речка бежит и шумит где–то внизу, зажатая горами, образующими ущелье.

К двенадцати часам подошли к первому броду. В этом месте с правой стороны в речку впадает большой приток. Тропа около него переходит явно на левую сторону, так что волей–неволей приходится лезть в воду. Попробовали около слияния — не тут–то было: чуть зайдешь выше колен — зверское течение, сшибает с ног и волной захлестывает сумки. А впереди значительно глубже. После первой неудачной попытки поднялись выше. Наконец, преодолевая яростное сопротивление потока, по каменистой косе выбрались на противоположный берег. Вымокли до предела.

Остановка. На обед скудная порция сухариков. Ботинки «сдохли» и развалились окончательно. Закрепил подошвы проволокой, но радости мало.

Тропа крутит косогорами. Кругом тайга. Ночевка под кедром на косогоре. Подсушились, как смогли, ибо кругом влажно и сыро. Спим на пихтовых ветвях.

29 июля. Сырое утро. Почаевничали и дальше! Дождя хотя и нет, но мы мокры до нитки. Опять идем косогорами со спусками и подъемами, иногда ровными берегами, на коих тропа разбегается «на 33 струи» и приходится — «веселое» занятие! — разыскивать ее.

Начали попадаться удобные для плочения коски и лес пошел крупнее. К вечеру подошли к хорошему месту для плочения — как раз около большого притока слева.

Впервые за эти дни сытный ужин: выловили пару солидных линьков и поджарили их на сале.

30 июля. Спали неплохо. Только под утро доняли комары. Они не оставляли нас без внимания и во время плочения.

Виталий пошел приглядывать деревья, а я подался на ближайшую возвышенность обследовать окружные белки. Пробирался с трудом и довольно долго.

Было, наверное, не меньше двух часов дня, когда я вылез на голую опушину. Белки кругом, как сплошное кольцо волн. Жаль, тучи закрывали много интересных вершин, особенно на юге, где, видимо, проходит самый мощный хребет. Сделал снимки. Удалось заснять и юг. Обратно спускался веселее. Прямо «катом» и жуткими протоками.

Завтра — сгонка плота. К ужину опять пара линьков.

31 июля. Утро ясное. Почаевничали и принялись подтягивать бревна к реке. Хлопот много, особенно когда ставили бревна «на попа». Так и летали вместе с бревнами.

Чуток сплавили бревна по протоке, в которой вода оказалась как лед: ноги не терпят. Врубки делали почти до самого вечера. Ропжи[4] были уже готовы. В греблях провернули дырки.

1 августа. Сегодня занимались подгонкой и устройством «надворных построек». Работы хватило на полдня.

Но вот салик готов и бодро всплыл на воде. Пригнали его к нашему шалашу. На прощанье роскошный обед: шесть линьков с кашей.

Вывели салик на быстрянку и вдруг заклинились на самый завал. Салик — набекрень и стоп! Снимались долго и упорно. Наконец вышли на фарватер, и нас понесло!

Прохладно. На остановке обнаружили целые заросли смородины. Наелись, как никогда, и набрали два котелка с собой.

С запада надвигается огромная туча. Молния и отдаленный гром. Одной молнией красиво зажгло дерево за соседним бугром. Кругом все притихло.

Сварили котел «варенья» из смородины и четырех кусков сахара. Получилось замечательно.

2 августа. Погода мрачная. Вскоре и дождь пошел, да такой, что промочил насквозь. Вид у нас очень жалкий.

Горы мрачно окутаны тучами и обрывками туманов.

К вечеру повезло: натолкнулись на избушку–малютку. Спали крепко, хотя после лесных ночевок под кедрами показалось душно.

3 августа. Немного прояснилось. Солнышко изредка прорывается сквозь тучи, однако на встречном ветру мы не чувствуем его тепла. Частенько попадаются гуси, но они осторожны и при нашем приближении неизменно улетают.

Все ниже и ниже шиверы[5]*. Вода так и хлещет. Слышится изрядный шум. Из–за поворота — беляк сплошной. Нас подняло, хлестнуло и кинуло чуть ли не на берег. Удержались.

Дальше — опять шум… С обеих сторон высятся камни. Течение зверское и все ускоряется.

Вдруг посредине реки — скала, а за ней сплошной рев, и поток несется огромной волной прямо по каменистому коридору. Жутко! Летим влево прямо на клокочущий в камнях поток. Раз! Двинуло, свернуло, и уже в самом горле порога посадило нас на камень. Вода пошла поверх салика.

Нужно немедленно выбираться на берег. Салик застрял ненадежно и его ежеминутно может сорвать в пучину.

Виталий пытается перейти на соседний камень. Течение зверское. Камень скользкий. С трудом выбрался. Выбросив на берег ботинки, палки, топор и прочие вещи, двинулся я. Босые ноги не чувствуют твердой опоры. Течение все время сбивает. Однако и я выбрался благополучно.

А на пути к берегу еще такой же поток. Процедура переправы началась сначала. Только успел переправиться первый из нас, как салик сняло с камня и он подался к самому порогу, беспомощно размахивая греблями. Тоскливым взглядом проводили салик до поворота, за которым только его и видели.

Мы на берегу. Закоченели до неподвижности в суставах. Немного ниже на скалах увидели несколько кедров. Дотащились до них. Виталий решил бежать за саликом. Его долго не было. Я гукал, но без отклика. Вернулся он без салика. В одном улове чуть было не догнал, но садик продернуло. Грустно. Поймаем ли дальше?

Весь наш «Москвошвей», галеты, крупа и прочее оказались насквозь подмоченными. Занялись просушкой, и когда все было уже сухое — неожиданно хлынул такой дождь, что за малым исключением все приняло прежний вид, т. в. промокло насквозь.

Надвигается ночь. Пороги ревут. У кедра соорудили балаган. Спали, к удивлению, даже хорошо.

4 августа. Опять просушка. А там — котомки на плечи и в пеший ход на розыски беглеца.

С Виталием опять разошлись. Верст пять шли порознь. На восьмой версте вдруг раздался радостный клич Виталия.

Салик мирно стоял в заводи, подпертый к камням. Ура! Ура! За исключением одной гребли все в целости.

Опять пошел ливень. Отсиживаемся под елью, но дело безнадежно. Нужно искать ночлег. Нашли два больших кедра. Обсушились и согрелись у громадного костра.

5 августа. Гребь готова. Отплываем. Река спокойна. К полудню впереди опять зверски зашумело. Из предосторожности пристаем к берегу. Впереди большой порог. Крутит отчаянно.

Высаживаемся. Надеваем сумки на себя. Я остаюсь спускать салик. Виталий идет вперед ловить его. Привязываю греби и пускаю. Поплыл!..

Виталию после последнего прибоя удается вспрыгнуть на салик и зачалить его в улове. Салик отстояли.

Ночуем в избушке (и, как после узнали, на «соболинке») — со всеми удобствами: и кедрач с шишками рядом, и малинник, и целые заросли кислицы.

6 августа. Задержались утром долгонько: все шишки пекли, да пощелкивали орехами. Зато отъехали со всем уютом: соорудили скамью, сидим, как дома, щелкаем орехи, а скорлупу сплевываем прямо в воду.

Неожиданно салик поднесло под небольшой забой и… блаженство кончилось — нас выкупало до основания. Я, по крайней мере, плавал по–настоящему. Весь уют смыло.

К вечеру опять натолкнулись на избу, но уже без кедрача и ягоды, зато с настоящей железной печкой, что было очень кстати.

Уже давненько перешли на жесткую пищевую норму, а в последние дни едим только два раза: утром чай, вечером каша. Недостающее восполняется по мере наличия ягодой и орехами.

Опять порог. Чуть не втянуло! Виталий на камнях в конце порога. Я в плесе ниже. Раздеваюсь на случай, если придется плыть за саликом. Но он проскочил удачно. Вскоре опять погрузились и поплыли.

7 августа. Тишь да гладь! Ни облачка. Солнце печет. Несет почти сплошным плесом. Миновали ряд избушек (всего насчитали 14) и ни одного живого человека! Так что до сих пор не знаем, где плывем.

У одной избушки обнаружили необычайно крупную спелую малину и объелись ею до изнеможения. Прошли подряд три порога. К вечеру течение почти остановилось. Вдруг из–за поворота показались хаты, а затем и целая деревня. Пристали несколько ниже. Виталий вызвался идти за продуктами.

Вернулся нескоро и с ошеломляющими сообщениями: оказывается, прошли мы только Безыбай. А выше были Маецкий и Кляцкий пороги. Впереди еще Убинский (через десять верст), Нижний и затем Гуляевский. Вот так номер!

Запасов крайне мало. Хорошо подкормились сухарями в двух избушках, да Виталий еще подтащил сухарей, молока и яиц. Спим под кедриком.

8 августа. Жарим картошку и всласть пьем чай на заимке Понамарьевской у Егора Гуляева. Пополнили запасы мукой (8 фунтов) и двинулись дальше.

Плывем к Убинскому порогу. Несет тихо. Вот показалась избушка, дальше которой, говорят, плыть опасно.

Остановка. Привычно снимаем греби и вещи и идем тропой по берегу. Пока ничего страшного нет. Неожиданно ударил ливень. Отсиживаемся под кедром, чтобы сохранить сумки. Наконец дождь излился весь. Дошли до самого порога. Вал изрядный. Но идет ровно, корытом. Что–то скучно стало поворачивать назад за саликом, да и времени ушло много, пока пережидали дождь. Решили бросить нашего беглеца и дальше идти пешим ходом.

Прошли порош, должно быть, версты две, и вылезли на дорогу. Грязь непролазная. От обужки отвалилась последняя подошва, так что я уже топаю босиком.

Солнце печет. Хребты плавают в кольцах тумана. Дорога пошла хорошая. К вечеру дошли до бараков лес–треста. Достали там сахару, крупы. Встретили старика–проводника Соловьева.

Ночевали в пустом бараке, населенном только клопами, и тут с нежностью вспоминали свои ночевки под кедрами.

На следующий день добираемся до Гуляевки. Порог «Нижний» шумит здорово, и валы бьют. Ввалились в крайнюю избу. Угостились молоком и чудесными шаньгами.

Целый день в деловых бегах за лодкой и шелевкой[6]. К вечеру сменяли ружье на лодку, масло, картошку. Придаток ладный!

Завтра плывем.

Спим на сеновале. Как бы не проспать — больно хорошо и удобно!

10 августа. К общему удивлению проснулись довольно рано. На завтрак молоко и хлеб. Выменяли еще коврижку хлеба, распрощались — ив лодку. После салика непривычно как–то.

В плесах старательно подгребаем.

Солнышко греет вовсю. Деревни идут одна за другой.

Прощай тайга, тишина и безлюдье!







1931 – 1933


Летом 1931 года на Кавказе во время подъема на западный гребень Миссес–тау на высоте около 4000 метров погибло четыре опытных альпиниста: москвичи С. Левин и О. Гольдовский и швейцарцы Хеглин и Меглин. В числе других спортсменов они готовились к штурму Дых–тау. На поиски пропавших товарищей отправились все участники предстоящего восхождения. Среди них была группа молодых альпинистов, в которую входили Евгений и Виталий Абалаковы и Валентина Чередова.

В течение нескольких суток братья Абалаковы и В. Чередова лазали по скалам, осматривая каждый подозрительный выступ, спускались на веревках в многочисленные трещины, исследовали ледники. Вместе с присоединившимся к ним Эмануилом Левиным (братом погибшего С. Левина) они прошли перевал Миссес, побывали под северной Стеной Дых–тау, пересекли Мижиргинский цирк. По пути были осмотрены ледник и вершинный гребень Миссес–тау, но ничего обнаружить не удалось. От дальнейших поисков пришлось отказаться. Э. Левин уезжает в Москву, а Валентина Чередова, Евгений и Виталий Абалаковы решают штурмовать Дых–тау.

Через день группа подошла к жандарму[7] на седловине между Миссес–тау и Дых–тау. Трудности встретились уже при подъеме по гладкому ледяному желобу правой стены жандарма. Твердый лед легко крошился при забивании крючьев, скалывался при рубке ступенек. Сверху на головы восходителей сыпались оттаявшие на солнце сосульки. С большим трудом, вырубая ступени, достигли они скалистого гребня жандарма, миновали его и вновь двинулись по льду. На высоте 4700 метров был устроен ночлег. Кругом в холоде сентябрьской ночи дремали горы.

Утро следующего дня они встретили уже в пути, когда по колено в снегу проходили плато северной вершины Дых–тау. Чтобы попасть на ее гребень, участникам штурма пришлось буквально прорубаться сквозь нависший край подгорной трещины, а затем подниматься по отвесной ледяной стене. Всех их мучила жажда — они не взяли примус и поэтому не могли растопить снег. Лишь один раз восходители смогли попить воды, да и то она имела привкус резины (снег удалось растопить на согретом солнцем прорезиненном дне палатки).

Е. Абалаков, В. Абалаков и В. Чередова упорно продолжали подъем и 5 сентября 1931 года в 12 час. 30 мин. взошли на вершину Дых–тау. Высота 5198 метров. Здесь они обнаружили банку с запиской о восхождении немецких альпинистов. На ее место участники штурма вложили свою записку и… несколько конфет для будущих покорителей Дых–тау. Пробыв на вершине до 13 час. 30 мин., группа начала спуск. Обратный путь казался им нетрудным, и они быстро достигли места последнего ночлега у перемычки.

На другой день Е. Абалаков, В. Абалаков и В. Чередова совершили восхождение на гребень и вершину Миссес–тау а благополучно спустились по юго–западному кулуару.

Так закончились первые советские восхождения на труднодоступные вершины Кавказа Дых–тау и Миссес–тау.

Летом 1932 года Е. Абалаков снова на Кавказе. Вместе с А. Гермошновым и В. Абалаковым он участвует в траверсе[8] вершин Безингийской стоны от Гестолы до Шхары. До этого времени на вершинах Катын–тау, Джанги и юго–западной вершине Шхары были только иностранцы.

А. Гермогенов, Евгений и Виталий Абалаковы, поднявшись по южной стороне плеча Гестолы, перешли на ее ребро и вскоре взошли на вершину Гестолы. Спуск происходил в густом тумане. Евгений и Виталий, спускаясь, сняли очки и у них наступила временная потеря зрения. Группа встала на вынужденный отдых.

Через день их зрение улучшилось, в участники траверса двинулись к ребру Катын–тау. По–прежнему стоял туман. Глубокий снег сильно мешал продвижению вперед, его пробивали коленями, делая в минуту два–три шага. На вершину Катын–тау вышли в тумане. При спуске по гребню в сторону Джанги в одну из трещин провалился Виталий, но товарищам удалось вовремя задержать его.

По пути к вершинам Джанги пришлось преодолеть несколько труднопроходимых жандармов. И вот, наконец, первая, самая высокая вершина Джанги — небольшой гребешок, изогнутый к югу и заканчивающийся снежным конусом. У изгиба гребешка А. Гермогенов, Евгений и Виталий Абалаковы сложили тур и оставили в нем записку. Через час они уже взошли на вторую вершину Джанги.

Почти шесть суток сложного нелегкого пути осталось позади. Восходители подошли к началу гребня Шхары. Однако у них оставалось слишком мало продуктов, и они вынуждены были отказаться от восхождения на ее вершину. Начался тяжелый спуск по северной стене на Безингийский ледник. Временами до них долетало холодное дыхание снежных лавин. Методично вырубая во льду ступени, с двойным охранением шли вниз А. Гермогенов, Евгений и Виталий Абалаковы. Они боролись за каждый метр пути. На одном из участков спуска неожиданно сорвался и полетел в пропасть Виталий, но Евгений был на чеку и быстро удержал брата…

Наконец лабиринт ледопада остался позади. Утомленные, но довольные участники первого советского траверса Безингийской стены подошли к Караул–кошу.

В марте 1933 года Е. Абалаков принял участие в первом в СССР зимнем восхождении на Эльбрус. Это восхождение входило в план тренировок перед штурмом высочайшей вершины Советского Союза — пика Коммунизма (7495 метров). В зимний поход на Эльбрус отправилось восемь альпинистов. Начальником отряда был А. Гермогенов.

Перевалив в тяжелых метеорологических условиях через Ме–стийский перевал и проведя четыре дня среди гостеприимных сванов, участники восхождения 22 марта пришли на Кругозор. На другой день они двинулись к вершине Эльбруса. Перед участниками похода открывалась чудесная панорама Главного Кавказского Хребта, простирающегося на сотни километров.

Путь был не очень трудным, и к вечеру группа подошла к хижине «Приюта одиннадцати», расположенного на высоте 4200 метров. Впервые в зимнее время в хижине появились люди. После разведки, проведенной Евгением Абалаковым и Андреем Малейновым, группа решила штурмовать Эльбрус без лыж.

Ночью отряд вышел на штурм. Кругом лежало ледяное безмолвие. Участники восхождения шли двумя связками. Первую вел А. Гермогенов, вторую — Е. Абалаков. Оба беспрерывно рубили во льду ступени.

На высоте 4800 метров в «Приюте Пастухова» восходители остановились для отдыха. Многие из них так устали, что в изнеможении валились на снег и, положив под голову рюкзаки, безучастно смотрели в голубое небо. Не выдержав утомительного подъема, ушли вниз Лавров и Донской. Заболевший А. Гермогенов решил продолжать штурм.

Сгибаясь под напором шквального ветра, вперед пошли Е. Абалаков, Д. Гущин, А. Малейнов и В. Любский, связанные одной веревкой. Внезапно кто–то из них поскользнулся и вся связка полетела вниз. Пролетев по крутому склону метров 150, им удалось задержаться и они опять продолжали подъем к седловине Эльбруса, откуда лежал прямой путь к его Восточной и Западной вершинам.

Начавшаяся метель еще больше усложнила подъем. С каждым шагом Гермогенову становилось все хуже. Вскоре он отстал. С помощью спустившихся к нему Абалакова и Любского он с трудом добрался до седловины. Здесь в небольшой палатке они провели тревожную ночь. Было очень холодно — мороз доходил до 45 градусов. Под утро Гермогенов потерял сознание и не приходя в себя, скончался. Участники штурма решили спускаться, не дойдя до вершины Эльбруса 250 метров.

Спуск тела Гермогенова взяли на себя Абалаков и Гущин. Они пошли наиболее коротким путем. Остальные возвращались прежним. Уже в темноте Абалаков и Гущин подошли к самому опасному участку спуска. Очень трудно было тащить тело Гермогенова, каждый неверный шаг грозил провалом в глубокие трещины. Они были связаны одной веревкой. Неожиданно случилось самое страшное: Абалаков провалился в трещину и потащил за собой тело Гермогенова. В последнюю минуту Гущину удалось схватить Абалакова за руку. Однако силы его были подорваны бессонными ночами и недоеданием, Гущин медленно заскользил к провалу…

Друзья считали, что одному обязательно нужно остаться наверху, иначе их никто не найдет. Быстро скользнула вниз перерезанная вереска, и Абалаков вместе с телом Гермогенова полетел в трещину. Во время падения ему удалось зацепиться за выступ и удержаться на нем. Так они и провели ночь: Гущин — на краю трещины, Абалаков с мертвым товарищем — на выступе внизу.

На рассвете Гущину с большим трудом удалось вытянуть Абалакова из трещины. Заметив место, они начали спуск к «Приюту одиннадцати».

Через два часа после прихода в «Приют одиннадцати» Абалаков с товарищами ушел за телом Алеши Гермогенова. Возвратились они лишь к ночи.

27 марта участники восхождения спустились к Кругозору.

Летом того же года Е. Абалаков вместе с группой альпинистов принимает участие в Таджикско—Памирской экспедиции Академии наук СССР, во время которой совершает восхождение на самую высокую точку нашей страны — пик Коммунизма. О том, как проходил этот поход, о трудностях, которые встречались на пути у исследователей Памира, о покорении высочайшего пика СССР рассказывают публикуемые ниже статьи Е. Абалакова, его путевой и штурмовой дневники.





















Покорение высочайшей вершины Советского Союза[9]

Начиная с 1928 года, исследователи вели планомерное наступление на Памир. Из года в год сужалась площадь белых пятен.

Многочисленные отряды ученых всех областей знаний всесторонне изучали огромную территорию Советского Памира, вздыбленную высочайшими вечно снежными хребтами, изрезанную глубокими долинами — либо пустынными и каменистыми, либо заполненными огромными ледниками. И первыми в самые недоступные высокогорные уголки Памира проникали альпинисты.

К 1932 году были составлены карты наиболее высокогорной северо–западной части Советского Памира, пройдено и изучено огромное оледенение бассейна ледника Федченко — одного из величайших ледников мира, вытянувшегося широкой лентой на 77 километров.

Однако гигантский хребет Академии наук не позволял нам проникнуть с востока на запад и соединить две разрозненные карты восточного и западного Памира. Хребет Академии наук венчала высочайшая вершина Памира и Советского Союза.

С древних времен таджики считали самой высокой вершиной Памира пик Гармо. В 1932 году две альпинистские группы проникли к хребту Академии наук с запада и востока. Перед ними стояла задача подняться на гребень севернее пика Гармо и встретиться на перевале.

Но группы не встретились. Отряд, двигавшийся с запада по леднику Гармо, совершил подъем на гребень хребта севернее пика Гармо и установил полную возможность спуска на восток. «Восточному» же отряду, поднявшемуся по леднику Бивачному (левый приток ледника Федченко), дальнейший путь преградила непреодолимая двухкилометровая стена.

При обсуждении итогов работы экспедиции выяснилось, что пик Гармо, видимый с запада, и самая высокая вершина хребта Академии наук, видимая с востока и также принимавшаяся за пик Гармо, — в действительности две различные вершины, отстоящие одна от другой на расстоянии около 15 километров.

Южная вершина, имеющая высоту 6615 метров, оказалась подлинным пиком Гармо, а северная — наивысшая точка Памира, имеющая высоту 7495 метров (невидимая с запада), оказалась новой, ранее не известной вершиной[10]. В том же году был ориентировочно намечен возможный путь на эту вершину по восточному гребню, по которому альпинисты поднялись тогда до высоты 5900 метров.

Естественно, что еще в 1932 году возникла мысль совершить восхождение на эту высшую точку СССР. Эта мысль поражала не только своей новизной, но и смелостью. К тому времени у нас был еще очень мал опыт высотных восхождений. Но мы верили, что молодость, сила и опыт, накопленный нашими альпинистами на Кавказских вершинах, победят любые трудности.

Московская горная секция направила на это ответственное восхождение лучших своих альпинистов. Весь коллектив дружно взялся за подготовку, люди были твердо уверены в своих силах.

Новый председатель Московской горной секции Коля Николаев, сменивший талантливого организатора и прекрасного альпиниста — Алешу Гермогенова, погибшего в марте 1933 года на седловине Эльбруса, говорил: «Пик 7495 должен быть взят любой ценой». Вероятно, не все соглашались с романтичными, приподнятыми словами председателя, но каждый решил приложить все силы и добиться победы.

Наш альпинистский отряд, состоявший из 12 человек, был включен в состав Таджикско—Памирской экспедиции Академии наук СССР.

Первая партия экспедиции выехала на Памир еще в мае 1933 года с задачей подготовить караван и разведать наиболее удобные пути подхода. Вторая партия отправилась из Москвы в июне. С ней шли основные грузы альпинистского снаряжения и специального теплого обмундирования. Третья и последняя партия задержалась до конца июля для получения метеорологической автоматической радиостанции, которую следовало установить на пике Коммунизма.

Среди бесконечных садов знойной Ферганской долины, близ северных отрогов Алтайского хребта, раскинулся, утопая в зелени пирамидальных тополей, небольшой киргизский город Ош. Он стал центральной базой почти всех отрядов Таджикско—Памирской экспедиции Академии наук, планомерно изучавшей богатства Памира.

От города Ош до Хорога на 700 километров протянулся высокогорный Памирский тракт. Извиваясь среди хребтов, он то пересекает пустынное плато, то зигзагами взбирается на перевалы, достигающие 4800 метров высоты.

Миновав перевал Талдык, машины подвозили участников 29‑го отряда Таджикско—Памирской экспедиции (так назывался отряд, организованный для восхождения на пик Коммунизма) до базы в Бордобе, расположенной в широчайшей высокогорной Алтайской долине на высоте 3600 метров, и уходили дальше на юг.

В Бордобе формировался караван верблюдов и лошадей, участники получали винтовки, наганы. Здесь же нас обучали стрельбе на случай встречи с еще бродившими по Памиру разрозненными бандами басмачей. Отсюда караваны отряда, нагруженные снаряжением и питанием, в сопровождении красноармейцев уходили по Алайской долине на запад и вскоре терялись среди зеленых холмов северных предгорий величавого, заснеженного почти до подножья Заалайского хребта.

Альпинисты несли ночные караулы, следили за погрузкой и разгрузкой каравана, варили пищу и… восхищались небывало грандиозными масштабами Памира.

Остались позади 86 километров Алайской долины. Караваны свернули влево на один из двух проезжих перевалов через Заалайский хребет — перевал Терс–агар. Здесь, не отставая от каравана, участники экспедиции попытались покорить небольшую вершинку (около 5200 метров), но были «посрамлены горой». Когда до вершины оставалось метров двести, непривыкшие к высоте любители быстрых побед почувствовали страшную слабость и вынуждены были отступить по крутым снежным склонам.

С перевала Терс–агар открылась грандиознейшая более чем 3,5-километровая северная стена вершин Мусджилги, Сандала и Шильбе. Алтын–мазарские высоты скрывали находившийся где–то уже совсем близко хребет Академии наук и цель экспедиции — пик Коммунизма. Однако для ее достижения потребовалось немало времени и сил.

В глубине широкой плоской долины Мук–су среди зарослей арчи и облепихи виднелись маленькие мазанки последнего на пути нашего отряда селения Алтын–мазара. Широкая, не менее двух километров, долина Мук–су казалась лишь узким коридором, настолько высоки окружающие долину хребты.

Впереди ущелье перекрывали темные моренные бугры языка ледника Федченко. До них было не более 10–12 километров, но препятствий на пути оказалось немало. Высокими кофейного цвета волнами встретили альпинистов грозно грохочущие потоки рек Саук–сая и Сельдары, вытекающей из ледника Федченко. Целый день отыскивали опытные караванщики–киргизы броды через десять рукавов бешеных рек. Кружилась с непривычки голова, плыли берега, и грязные волны плескались с ревом под мордой лошади, готовые поглотить ее и седока.

Через десятый и последний рукав, сильно вздувшийся к вечеру, караван переправиться не смог и должен был отступить на высокий берег, снова преодолевая в обратном направлении пять рукавов.

На утро по малой воде караван перешел Сельдару и у мрачных бугров ледника Федченко разбил Базовый лагерь.

Дальше начинался путь уже по леднику Федченко. Более 18 километров прокладывали альпинисты тропу для лошадей по скользким буграм ледника, покрытым зыбкой мореной.

Караван медленно продвигался вперед. Через 12 километров на западе, изобилуя крупными ледниковыми озерами и срезами льда, открывался приток ледника Федченко — ледник Бивачный. В глубине его, между хребтами, альпинисты, наконец, увидели заветную шатрообразную вершину, убеленную снегом, — пик Коммунизма.

Казалось, до цели уже недалеко. Но 30 километров по ледникам до подножья пика Коммунизма экспедиции удалось преодолеть (проложить тропу и провести караван) лишь через полмесяца. Оползали морены ледника, осыпались камни бесконечных осыпей, таял лед на острых иглах (сераках) в верхней части ледника. Природа уничтожала результаты упорного труда. Тропу делали вновь и вновь и настойчиво вели караван вперед.

К концу июля среди хаоса диких камней и ледяных игл у подножья пика Орджоникидзе на высоте 4600 метров раскинулись палатки Ледникового лагеря — основной базы для восхождения на вершину.

От лагеря верхние сверкающие на солнце фирновые[11] поля пика Коммунизма заслонялись нависающими и крутыми склонами его подножья. Горную тишину внезапно нарушал грохот камнепадов и огромных лавин, низвергавшихся с пика. Плотные клубящиеся снежные облака быстро проносились по леднику и долго не могли улечься и рассеяться. Огромная мульда[12] висячего ледника верхнего плато постоянно рождала лавины, с шумом летевшие по пути нашего подъема к восточному гребню.

Первые атаки альпинистов (так же, как и попытка подъема на пятитысячную вершину) принесли лишь неудачи и заронили сомнение в успехе восхождения.

Но вот, наконец, после новых попыток, успешно миновав лавиноопасный склон, шесть альпинистов поднялись до высоты 5600 метров и вышли на восточный гребень. Однако высота снова сразила половину из них. Жестокие приступы горной болезни не позволили двинуться дальше, и группа, обескураженная, с большим трудом спустилась в базовый лагерь. При второй попытке самочувствие улучшилось настолько, что альпинисты сочли возможным двинуться вверх по гребню и попытаться проложить путь по грозным скальным башням (жандармам), выступающим на остром восточном гребне.

Первая группа преодолевала крайне сыпучую скалистую стену второго жандарма. В задание второй группы входило: сбросить слабо державшиеся камни и закрепить на крючьях веревки, которые могли бы облегчить продвижение идущим за ними.

Вторая группа веревкой почему–то не связалась. Николаев, вися над обрывом и перехватываясь за выступы скал, медленно поднимался вверх. Внезапно ему на руку упал камень. Он вскрикнул, разжал руку, которой держался за выступ скалы, и начал падать. Груда камней рухнула вместо с ним… Его поиски не увенчались успехом. Так погиб наш товарищ, энтузиаст–альпинист Коля Николаев…

Потрясенный гибелью Николаева выбыл из строя еще один участник экспедиции — А. Харлампиев.

Однако откладывать штурм восточного гребня было нельзя. От этого зависел успех всей экспедиции. И вот несколько альпинистов (среди которых были Е. Абалаков и Д. Гущин) вновь пошли на штурм восточного гребня. На этот раз все успешно преодолели второй жандарм и на высоте 5900 метров организовали второй высокогорный лагерь.

Третий жандарм оказался еще более трудным. Медленно, повиснув на веревках над километровым обрывом, альпинисты упорно прокладывали путь вверх по скалам. Вначале болела и кружилась голова, мучила одышка, но день ото дня самочувствие улучшалось.

Усталые, но довольные результатами работы альпинисты вечером возвращались в лагерь «5900». В легкой алюминиевой кухне на сухом спирте сварили калорийный ужин и быстро заснули в теплых спальных мешках.

Чем выше альпинисты поднимались по гребню, тем больше увеличивались трудности. Шире открывался горизонт, показывались все новые вершины.

Наконец, преодолев при помощи железных крючьев отвесные скалистые стены четвертого и пятого жандармов, отряд разрешил основную проблему: нашел и обработал путь по гребню. Выше оставался последний, шестой жандарм, но он казался более легким для прохождения, хотя абсолютная высота увеличивалась. В тяжелой борьбе на высоте 6000 метров над уровнем моря прошло семь дней. За время этой работы альпинисты окрепли, получили акклиматизацию, а главное — обрели уверенность в успешном исходе экспедиции!

Для отдыха спустились вниз. В ожидании прибытия последней группы с радиостанцией, в частых тренировках и обучении технике шести носильщиков (киргизов и таджиков) и кинооператора незаметно проходили дни. После тяжелой и напряженной работы на гребне они казались особенно безмятежными и спокойными.

Однако и в эти дни произошло немало событий. Кинооператор не отличался большой охотой к лазанью среди трещин и ледяных игл ледника. На просьбы альпинистов снять на пленку хорошую лавину он отговаривался тем, что обычная лавина на экране не «играет» и что ему нужна громадная лавина на темном фоне с боковым освещением. Наконец, чтобы отвязаться от назойливых альпинистов, оператор сдался на просьбы, уверенный в том, что ничего из этой затеи не выйдет. Однако природа подшутила над ним. Едва оператор приготовил для съемки аппарат, как раздался грохот и с верха двухкилометровой стены понеслась на черном фоне скал густыми клубами снежной пыли огромная лавина, освещенная с боку лучами солнца. Забыв испугаться, оператор с профессиональным азартом принялся крутить ручку киноаппарата, а остальные щелкать фотоаппаратами. Лавина стремительно неслась на «охотников за кадрами», и лишь в последний момент глубокие трещины ослабили ее мощность и изменили направление. Когда группа вернулась в лагерь, она не нашла там обеда: повар решил, что готовить его незачем.

Носильщики постепенно подносили в верхние лагеря снаряжение и питание. «Смотрите, как они странно спускаются», — заметил однажды Гущин. К лагерю несли на руках носильщика Джамбая Ирале. Тяжелого заболевания (воспаление легких) на высоте 4600 метров — он не перенес. После смерти маленького Джамбая суеверные носильщики превратились из друзей альпинистов в их ярых врагов. «Нас ведут на смерть», — твердили они. На следующий день мы узнали, что все носильщики решили спуститься вниз и разойтись по домам. Создалось напряженное положение.

Товарищеской беседой, рассказом о целях и задачах экспедиции и о необходимости дружной работы всех для выполнения задания удалось поколебать их решение. Носильщики, хотя и не сразу, вновь стали преданными друзьями альпинистов.

После этого возникло затруднение с транспортом. На трудной, все время разрушавшейся тропе побились лошади. Караваны приходили с перебоями, ощущался недостаток продуктов. Решено было большую часть группы до подхода последнего отряда направить в нижние лагери. Однако в тот же день они вернулись. Вместе с ними пришел последний отряд с метеорологической станцией и начальник экспедиции Н. Горбунов.

К концу августа все было готово к штурму вершины. В нем должны» были участвовать шесть человек (две тройки).

24 августа, в день выхода, пришлось сразу же нарушить план восхождения. Альпинист Шиянов накануне вечером заболел и на утро не смог выйти с первой связкой.

Альпинисты Гущин и Абалаков с тяжелыми рюкзаками пошли вверх вдвоем. Четвертый раз поднимались штурмовики по крутым фирновым склонам к восточному гребню. Им знакома была каждая трещина, каждый ледяной выступ. Однако альпинисты зорко и беспокойно вглядывались в висящие на огромной высоте ледяные глыбы мульды. Три предыдущие подъема к гребню прошли удачно. Альпинисты изучали закономерность падения ледяных глыб. Но на всякое правило есть исключение и это исключение давящим беспокойством томило их, пока они не взошли на восточный гребень.

Сила лавин иногда была так велика, что кипящие снежные облака с бешеной скоростью устремлялись вверх по склону, достигали гребня и, перевалив его, обрушивались на палатки лагеря «5600». Снежные вихри трепали палатки, снег набивался внутрь. Палатки уцелели лишь потому, что были установлены на обратном скате гребня.

Когда достигли лагеря «5900», то оказалось, что он находится в катастрофическом состоянии. Со дня его организации до начала штурма прошло две недели. На крутом снежном гребне образовались трещины и палатки свалились в них. Пришлось опять нарушить план и вместо подъема вверх долбить ледорубами во льду площадки для установки лагеря. Еще день простоя.

Наконец; альпинисты подошли к наиболее трудным стенам пятого жандарма. Тяжелые рюкзаки настолько сильно тянули вниз, что несмотря на помощь веревок, спущенных по отвесным участкам скал, лезть было чрезвычайно трудно. Носильщики опять отказались двигаться дальше. Но после длительных уговоров они сдались и миновали трудный участок.

«Ну здесь наши помощники будут иметь бледный вид», — заметил Гущин, едва переводя дыхание после преодоления второй наиболее отвесной стены. Его беспокойство оказалось преждевременным: взглянув вниз, альпинисты увидели на скалистой площадке три оставленных рюкзака и далеко внизу меж камней удаляющиеся спины носильщиков. Как быть? Неужели спускаться вниз?.. Да, пришлось снова спуститься на площадку, дополнить свои и без того увесистые рюкзаки совершенно необходимыми вещами и вновь проделать акробатические упражнения над обрывом в полтора километра.

Вдали высится убеленная снегом вершина пика Коммунизма

Знакомые скалы кончились. Двойка полезла на шестой, самый огромный жандарм. На обледенелых скалах плохо держат стальные гвозди трикони. Гущин внимательно страхует Абалакова при помощи веревки, закрепленной на железном крюке. Каскады ледяшек летят из–под ледоруба Евгения, звенит лед, и одна за другой вырубаются ступени.

Прямо вверх идет скалистый желоб. Обходов нет. Гущин, страхуя Абалакова через выступ, зорко, с беспокойством наблюдает за каждым его шагом — порода слишком сыпуча. Осторожно лезет Абалаков, но вот из–под ноги у него вырывается камень, сбивает по пути другой, третий, и вскоре целый каскад с грохотом валится на Гущина. Один камень перебил веревку, связывающую альпинистов, другой упал на руку Гущина. Он содрогнулся, рука беспомощно повисла и, пошатнувшись над обрывом, он припал к выступу.

Рука Гущина начала кровоточить. Абалаков осторожно спустился вниз, связал по пути перебитую веревку и сделал перевязку раздробленной кисти Гущина.

— А я и удержался только потому, что думал, что ты меня держишь, — тихо сказал Гущин, глядя на узел веревки.

— Ну, что будем делать?

— Надо двигаться вверх, — после некоторого раздумья проговорил Гущин…

Вскоре наступила ночь. Неведомые сыпучие скалы по–прежнему круто уходили ввысь. Ощупью, отыскивая зацепки, Абалаков лез вверх, уже не надеясь на страховку Гущина. Он не мог быть уверен в надежности страховки Гущина, настолько круты и сыпучи были скалы. Товарищи могли лишь слышать друг друга.

Гребень! Достигли маленькой площадки. Вбили крючья, обмотали веревкой палатку, закрепив ее на крючьях, и влезли в нее, как в мешок.

Всю ночь Гущин стонал. Бинты врезались в распухшую руку, их пришлось разрезать.

На утро альпинисты организовали новый лагерь на высоте 6400 метров. Проблема преодоления восточного гребня была решена! Страшно измученные, поднялись к этому лагерю и носильщики. Сбросили груз и немедленно пошли вниз. Эта высота оказалась для них предельной.

Через два дня к вечеру снизу донеслись обрывки слов. Абалаков пошел навстречу. Близ выхода на гребень увидел четверку альпинистов второй группы. Они медленно поднимались по веревке, спущенной с гребня. Ослабевшие, они едва могли подтягиваться на веревке. На гребне Горбунов вынужден был оставить свой рюкзак.

Наступила ночь. На этот раз вся штурмовая группа была в сборе, уместившись в двух маленьких палатках, поставленных на небольшом плоском камне острого скалистого гребня. Кругом мрак, головокружительные обрывы, снег и мороз. Горбунову недоставало спального мешка, оставленного им в рюкзаке далеко внизу. Абалаков вновь спустился по знакомому гребню, ощупью находя путь и цепляясь за скалы, и вскоре рюкзак был доставлен хозяину.

Метеорологическую станцию нужно было поднять выше. Гущин даже с больной рукой чувствовал себя крепче каждого из последней четверки. Снова вдвоем, Абалаков и Гущин, пробивали путь. Каждый нес более пуда деталей метеорологической станции. Они шли уже не по скалам, а по глубокому снегу гребней и обширному наклонному плато, лавируя между многочисленными и огромными трещинами. Было трудно: сказывалась высота, большой груз и глубокий снег. Сорок, пятьдесят, сто шагов — затем в изнеможении валились в снег. «Никогда в жизни не думал, что может быть так тяжело», — признавался потом Гущин.

Стрелка альтиметра подошла к 6900 метрам. Довольно! Сложили метеорологическую станцию и легко пошли обратно к лагерю «6400». Тяжелая работа не пропала даром. На следующее утро уже весь отряд, забрав все необходимое, двинулся по готовым следам вверх. На этот раз тяжело было идти тем, кто вчера отдыхал внизу.

Абалакову проторенный путь казался уже легким, особенно без груза метеорологической станции. Он уходил далеко вперед, поджидая группу, садился на рюкзак и, напевая песни, любовался перламутровым переливом первозданного хаоса, скопищем огромных вершин, гребней, пиков, поднимавшихся в бескрайнее пространство темно–синего неба. Группа медленно приближалась, и Абалаков опять уходил вперед. Когда отряд подошел к оставленной ранее радиостанции, около нее были уже очищены две площадки для палаток.

Последний штурмовой лагерь перед вершиной пика Коммунизма. Две палатки затерялись в обширных снежных полях верхнего плато пика. Как шатер над ними высился острый вершинный гребень. Еще одна попытка поднять станцию выше не дала результатов. Основной кожух станции удалось поднять лишь Абалакову. Двое товарищей, несших остальные детали, так и не смогли подняться до него. Пришлось Абалакову свой груз спускать обратно вниз. Станцию решили ставить близ лагеря.

Трое альпинистов возвращаются вниз в лагерь «5600». Их состояние не позволяет им не только подниматься вверх, но и находиться на высоте последнего лагеря. К тому же и продуктов оставалось очень мало.

Тревожный признак непогоды: альтиметр резко, на 200 метров, набрал высоту. Через день ровной пеленой заволокло небо, снежные вихри побежали по снежным полям пика. Началась высокогорная буря. Спускавшихся она застала на отвесных стенах восточного гребня. Выбиваясь из сил, хватались альпинисты за скальные выступы, покрытые снегом, и обледенелые веревки. Шквальные порывы ветра срывали их со скал. Стоя, прислонившись к скалам, провели они эту ночь.

Ураган продолжался следующий день с нараставшей силой. Прижавшись к скалам и пряча лицо от вихрей снежной пыли, Шиянов страховал Гущина. Измученный организм Шиянова не выдержал: Гущин, заснеженные выступы скал — все куда–то уплыло; возникли видения другого, знакомого мира — Москва… знакомая комната… Стук в дверь. Войдите!.. Никого нет. Опять стучат… Шиянов очнулся. Это стучал Гущин, стоя на конце карниза и забивая крюк. Шиянов похолодел от ужаса. Жизнь Гущина зависела сейчас от него, а он позволил себе забыться…

К концу дня альпинисты спустились в лагерь «5600», где им была оказана помощь врача. К лагерю «4600» Гущин и Шиянов подходили медленной шатающейся походкой, как будто другие люди.

От опустившихся альпинистов внизу узнали о положении трех штурмовиков, оставшихся наверху. Были все основания беспокоиться за их судьбу. Однако пробиться к ним было некому, да и невозможно при таком урагане. Пришлось ограничиться тщательным наблюдением за вершиной, да принять все меры к тому, чтобы спустившиеся альпинисты как можно быстрее восстановили свои силы: они могли быть нужны для помощи штурмовикам, оставшимся наверху.

В лагере «6900» продолжалась буря. Снежные вихри налетали на тоненькие палатки. Вскоре снегом занесло стенки палаток, а затем и крышу.

Бороться с наваливающимися массами снега становилось возможным лишь изнутри (снаружи морозные вихри сбивали с ног и леденили тело). Абалаков не допускал оседания крыши, подпирая ее рюкзаком, деталями станции, ледорубом.

У его соседей самочувствие было хуже, особенно у Гетье. Он заболел тяжелым растяжением сердечной мышцы, мучился желчной (рвотой и не. мог принимать ни пищи, ни питья.

Наступило третье утро. Буря продолжала свирепствовать с нарастающей силой. Вдруг до слуха Абалакова донеслись стоны и глухие крики о помощи: «Нас придавило. Не можем шевельнуться, задыхаемся… помогите…». Голоса становились все глуше и вскоре смолкли.

Едва Абалаков раскрыл дверцу палатки, как снежные леденящие вихри ворвались в нее и засыпали все сугробом… За стенами палатки крутился снежный смерч. Несмотря на теплую плотную одежду у Абалакова было такое ощущение, что он не одет. Схватив крышку от кухни «Мета», он стал разгребать мощные заносы снега над заживо погребенными товарищами. Откопал, освободил пострадавших. Оказал им помощь.

Понемногу ветер стал стихать. Альпинисты приводили в порядок свое хозяйство. Абалаков освободил палатки от снега. Натянуть их как следует оказалось невозможно, так заледенели стенки. Обледенели и спальные мешки. Влезли в них во всем снаряжении, включая и шекельтоны[13] — было все же страшно холодно. И не удивительно. Достаточно было посмотреть на минимальный термометр, чтобы понять причину: он показывал 45 градусов мороза.

Внизу, в лагере «4600», наблюдатели, с неменьшими, чем штурмовики, нетерпением и тревогой, ждали прояснения погоды. И вот, наконец, снежная завеса спала и открылся белый блестящий шатер вершины. Увидят ли они что–либо живое на его склонах?

— Живы! Я видел двоих около палаток! — сообщил запыхавшийся радист Маслаев, наблюдавший в бинокль со склона пика Орджоникидзе.

В лагере начали оживленно готовиться подать необходимую помощь штурмовикам, по их предположению, уже начавшим спуск.

Но штурмовики поступили иначе. Они решили использовать последнюю возможность и сделать попытку подняться на вершину. Смущало лишь почти полное отсутствие продуктов (дневная норма не превышала полбанки шпрот и две галеты) и тяжелая болезнь Гетье. Особенно беспокоило последнее, потому что тяжело и опасно было оставлять больного одного. Идти же на вершину одному было также невозможно.

Но Гетье нашел в себе силы и мужество сказать, что он в течение дня вполне сможет остаться один, хотя несомненно в душе не верил в благополучный исход.

3 сентября ветер утих. Было ясно и не очень холодно, температура на этой высоте днем редко поднималась выше 25 градусов мороза. При каждом движении потрескивали заледеневшие штормовые костюмы, колом стояли и теплые шекельтоны на ногах, и варежки, и брезентовые штаны. В девять часов Горбунов и Абалаков, связанные веревкой, вышли к вершине.

Каково же было удивление наблюдателей в лагере «4600», когда они в бинокль увидели две темные точки на белоснежных полях пика, медленно поднимающиеся вверх!

Горбунов шел по следам Абалакова. Шекельтоны с привязанными к ним стальными кошками глубоко проваливались в снег; глаза слепило даже в темных очках; кожа на лице потрескалась и облупилась, несмотря на защиту мощной бороды. Медленно шел Абалаков и не только потому, что был глубок снег и разрежен воздух, но и потому, что Горбунов едва мог идти даже и таким медленным темпом.

Медленно двигались альпинисты, но быстро бежало время. В 12 часов стало ясно, что до вершины не дойти.

Абалаков предложил развязаться. Решили здесь же написать записку о восхождении. В ней было указано, что на высочайшую вершину Советского Союза — пик Коммунизма (7495 метров), 3 сентября 1933 года совершено первое восхождение. На вершину поднялся Е. Абалаков. Горбунов поднялся на вершинный гребень. Удастся ли оправдать текст записки — было неясно. Но им хотелось этого больше всего в жизни.

Штурмовики вытащили последнюю банку рыбных консервов. Открыли. Горбунов отказался от своей половины (отнюдь не потому, что был сыт). Мерзлые шпроты потеряли вкус, однако Абалаков съел их с наслаждением. В банку вложили записку. Абалаков взял рюкзак с приборами и необходимым снаряжением, Горбунов — веревку.

Расстояние между альпинистами быстро увеличивалось. Уже маленьким казался Горбунову Абалаков, но вдруг он увидел идущего рядом с ним самого себя. Видение исчезло. В следующую минуту ему показалось, что вблизи Абалакова запрыгали снежные смерчи. Опять начинается буря, подумал Горбунов и закричал: «Остановись! Буря! Нужно рыть пещеру и заночевать…» Эти видения и нелепые мысли могли быть порождены лишь крайним утомлением и большой высотой.

Но Абалаков уже не слышал. Он шагал все выше и выше. Снег становился плотнее. Путь пересекла огромная трещина. Вот снежный мост. Абалаков переполз его по снегу.

Вершинный гребень… Назад круто падает снежный склон и, как застывшие волны моря, — необозримые просторы новых, еще невиданных вершин!

Рюкзак оставлен в небольшой расщелине. Скорей по гребню к высшей точке!

Снег вдруг стал плотным, как фарфор. Острые зубья кошек едва оставляли на нем след. Гребень становился все острее и острее. Под шквальными порывами ветра альпинист, балансируя, старался сохранить равновесие.

Солнце, казалось, было где–то совсем внизу. Его красный диск приближался к краям дальних гор. Скорей, скорей!

Но больше двадцати шагов подряд пройти было невозможно. Сердце, как молот, тяжело стучало в груди. Вот уже видно острие вершины. Как она близка и далека в то же время!

У Абалакова закралось опасение — не хватит времени! Он сделал рывок, пошел быстрее, упал на четвереньки. Немного отдышавшись, преодолел последние метры.

Гладкая скалистая площадка вершины!

Как хорошо лежать на спине, смотреть в темно–синее небо и дышать!.. Абалаков взглянул на альтиметр. Стрелка показывала 7600 метров. Температура 25 градусов мороза.

Какая глубина, какая широта вокруг! Совсем как в плане смотрелись змеевидные ледники, запрятанные в темнеющие ущелья. А вдали бесконечные ряды вершин и наиболее высокие из них ясно видны на расстоянии не менее 400 километров.

Солнце отбрасывало гигантскую тень вершины на облака, клубившиеся восточнее пика. Что это?.. Гигантский двойник человека на мощной вершине встал в облаках. Повторяя движения Абалакова, он поднимается, машет руками…

Солнце близилось к горизонту. Абалаков делал схемы и зарисовки хребтов, ледников, вершин.

Банка с запиской, придавленная несколькими с трудом найденными Камнями, осталась знаком покорения человеком высочайшей вершины СССР.

Пора вниз. Осторожно вонзая кошки по обе стороны острого гребня, спускался Абалаков вниз, стараясь как можно крепче забить ледоруб.

На плато, у выхода на вершинный гребень его встретил Горбунов. Сделали засечки вершин. Лейка замерзла. Абалаков внес последние схемы–зарисовки в альбом. Он был удовлетворен: теперь две разрозненные карты Памира можно слить в одну.

При луне глубокой ночью вернулась двойка в лагерь «6900».

Гетье уже свыкся с мыслью о гибели. У него не было надежд на возвращение вниз. Голоса штурмовиков вернули его к жизни. «Вершина взята! Все благополучно», — сообщил ему Горбунов.

Однако не все было благополучно. Три часа оттирал Абалаков пальцы ног Горбунова, превратившиеся в ледяшки, но оттереть не удалось. Уже на следующий день они почернели и начали болеть.

Окончательно установили станцию близ лагеря. «6900».

Гетье не верил, что сможет спуститься вниз. Однако все же нашел в себе силы подняться и с помощью Абалакова начать спуск к лагерю «6400».

Трудно одному здоровому спускать двух тяжелобольных по отвесным километровым скалам. Кругом безмолвствовала снежная пустыня… С величайшим напряжением всех сил дотащил Абалаков больных до лагеря «6400».

Что это?.. На снежном гребне лагеря «6400» показалась одна, вторая, третья фигурка… Альпинист Цак с двумя носильщиками поднимался к лагерю «6400».

Не было времени на душевные излияния. Нужно было спасать больных и продолжать спуск. Но теперь вышел из строя Абалаков. Установка станции потребовала несколько часов кропотливой работы, во время которой приходилось сбрасывать очки. Вечером он почувствовал резь в глазах и к ночи уже не видел ничего.

Целые сутки больные ждали, когда Абалаков прозреет. На вторые сутки с утра начали спуск по скалам. Цак спускал Гетье, Абалаков — Горбунова. Нужно было большое самообладание как больных — они от слабости и боли все время были на грани падения, так и здоровых — им нужно было неослабно следить за больными и надеяться только на себя, так как больные не могли обеспечить страховку.


Е. М. Абалаков, 1933 год

К вечеру подошли к лагерю «5900». Не верилось, что все отвесные стены уже позади. Последняя ночь в высокогорном лагере.

В лагерь «5600» поднялись почти все обитатели Ледникового лагеря. Радостно светились лица. Крепко целовались «нижние» с «верхними». Врач оказал первую помощь больным.

К вечеру все альпинисты спустились вниз. С удивлением и уважением смотрели носильщики на штурмовиков, как на людей, сделавших невозможное. Повар Усумбай внес свою лепту — хорошие отбивные котлеты из мяса горного козла–киика.

Возвращение казалось уже легкой прогулкой. Караван спускался вниз по леднику. И все дальше удалялся величавый пик Коммунизма.




Таджикско—Памирская экспедиция АН СССР Восхождение на пик Коммунизма[14]

20 июня. Широкой выжженной долиной движемся к перевалу Талдык. Деревца попадаются лишь по самому руслу речки, а по бокам уже громоздятся огромные скалистые хребты. Шоссе хорошее, и часа через полтора мы в Софи–кургане. Вскоре выехали. Шоссе и тут доброе. Ветер в спину. В радиаторе вода кипит ключом. Приходится часто останавливаться доливать машину или менять воду. Запылились мы жутко.

Кругом замечательные горы и по цвету, и по форме. Внизу — глубокий каньон речки, отвесные края промыты глубокими кулуарами и стоят гигантской колоннадой. Выше — горы из красной глины с ясно выраженной слоистостью принимают пластичные и самые неожиданные формы. Зелень лугов, необычайно ярких, и деревьев — изумрудом вкраплена в красный фон. Еще выше — нагромождение серых с разными оттенками огромных скал с вершинами, убеленными снегом. На цветных лугах группами приютились юрты киргизов. Дети бегут к дороге посмотреть на машину. Смех, шум, говор.

С 2800 метров свернули в боковое ущелье, а с 3000 дорога пошла зигзагами по склону. «Перевал Талдык» — гласит дощечка на столбе. Высота 3625, а на моем высотомере — 3550. В будущем будем примерно на 50 метров делать поправку.

Конечно, не взойти на ближайшую «кочку» совершенно невозможно.

Пригласили и Ивана Георгиевича Волкова — нашего топографа. Он очень лениво поплелся за нами. Первая вершина под нами. Но, увы, и отсюда почти никаких видов на Заалайский хребет, лишь в одной выемке показались окутанные снегом белые громады. Конечно, этот уголок попал на пленку.

Гудит клаксон. Спешим к машине. Шофер поражен: «быстро умеете бегать!». Еще один зигзаг, изобилующий скелетами верблюдов, и машина плавно несется по долине, затем круто сворачивает влево — в долину, выходящую уже в Алайскую.

У самого поворота открываются могучие вершины. Необычайно белые, стеной стоят вершины Заалая. Гигантский массив Курумды открывается первым с уходящими влево вершинами (Заря Востока и Мальтабар). На запад высятся остроконечный пик Пограничника и пик Архар, эффектно заканчивающий скалистый, очень крутой и обледенелый гребень. Затем, после небольшого понижения — четыре очень похожие друг на друга вершины: это пик Е. Корженевский, горы Баррикад и Кзыл—Агын. За ними высится громадный массив пика Ленина, явно доминирующий над всем хребтом, но не имеющий характерной формы пика, настолько пологи его ребра. Большое понижение — и вновь вздымается красивой округлой вершиной пик Дзержинского.

Характерная и необычайная особенность Заалая: снежники его спускаются очень низко к расположенной на высоте 3200–3300 метров Алайской долине, как бы цепляясь за нее пальцами. Поэтому Алайская долина даже в летние месяцы нередко бывает засыпана снегом.

Не велика, кажется, Алайская долина, а пересекали мы ее на машине часа полтора. Дорога пошла хуже, кое–где ее размыло, кое–где она еще не достроена. Приходилось пользоваться старой. К Бордобе небольшой подъем. Несколько домиков — база и один домик на отлете — контора Памирстроя. А дальше — долина с сетью речушек, до крайности насыщенных глиной, и стена белых громадин. Напротив базы большая поляна. Здесь лагерь.

Стало совсем не жарко. Полушубки — одно удовольствие. К тому же и дождик накрапывает. От нашего завхоза Михаила Васильевича Дудина узнали много новостей: путь по Балянд–киик оказался для каравана непроходимым. Придется двигаться через Алтын–мазар, и нужно спешить, пока еще речки невелики.

22 июня. Утром, пока не покажется солнышко, достаточно прохладно. Без полушубка просто тоскливо. Доупаковываем вещи. Вес груза получился основательный — 2,5 тонны. Все взять — нечего и думать. Остается надежда на обещанных в Дараут–кургане верблюдов.

Я занялся чисткой винтовки, грязной до жути. Вычистил здорово, и все пошли потренироваться — стреляли в мишень. Стрелки здесь хорошие. Живут на мясе кийков и архаров, так что поучиться у них не грех.

23 июня. Утро очень хорошее.

Вьючим на полный ход. Необходимые верблюды пришли, и это сразу вывело нас из затруднения. Восемь верблюдов и десять лошадей. В Бордобе нам выделили в помощь четырех верховых и еще две лошади, и мы, распрощавшись, пошли догонять уже ушедший караван.

Широкое галечное русло бывшего ледника абсолютно ровно. Перепрыгнули через несколько рукавов желтой речки, но последний преодолеть прыжком не удалось — широк. Чтобы не разуваться обоим, я сел верхом на товарища и так транспортировался до другого берега. Одна долина соединяется с другой, еще большей. Долго идешь и, кажется, ничуть не продвигаешься. Речка Корженевского. Эта речка дала себя знать. Разуваться пришлось уже обоим. Ледяная вода сводит ноги.

Вступили на моренные холмы левого берега. Масса цветов и все как в далеком Красноярске. И сурков не меньше. Целыми семьями, штук по пять, стоят у норок большими рыжими столбиками; и так по всем окрестным холмам. Вскоре их свист стал надоедать.

Наконец показалась и наша кавалькада красноармейцев. Выехав за морену, она поднялась на нее и поехала правым берегом. Так, на разных берегах двигались мы километров десять. Но вот с того берега отделились двое с двумя лошадьми на поводу. «За нами, видно», — решили мы, и не ошиблись. Сели на лошадей, и продвижение пошло быстрее. Вскоре после подкормки лошадей и остальные решили перебраться на левый берег.

Выезжаем на широкую равнину. У предгорий движется ленивым шагом верховой. Обратили на него внимание красноармейцев. Двое отделились и поскакали наперерез. Лишь только верховой заметил их, как повернул к горам, и сразу взял в галоп. Еще двое наших дали шпоры и вчетвером в хорошем темпе понеслись догонять всадника. Тот мчался к долине и скрылся. Наши взяли в холмы, наперерез, но расстояние большое, надежды настигнуть мало.

Догнали караван. Я иду пешком, ничуть не отставая от лошадей. Раз даже взял рысцой, за мной побежали и лошади. Даниил Иванович взмолился. Караванщики поймали заблудившегося верблюда (это уже девятый) и наваливают на него груз без стеснения.

Лагерь устроили в цирке холмов. Палатки в ряд. Верблюды жалобно кричат, когда их ставят на колени, чтобы развьючить. Из вещей караванщики делают подобие шалашей, накрывая их кошмами.

Приехали наши бойцы и, конечно, с пустыми руками — ушел! К вечеру распределили дежурства: один из нас и один красноармеец по два часа. Настроение тревожное. Кроме винтовок, у нас есть одна граната, которая и передается каждой смене. Я уже начал засыпать, когда пошел дождь. Досталось дежурным порядком. Спал чутко, будить на дежурство не пришлось. Натянул гольфы, полушубок, винтовку наперерез. Кругом тьма. Верблюды легли тесной массой и свистят, как змеи. Храпят усталые лошади и люди. Контуры холмов неясны. Смотреть сверху нет смысла. Лучше видно снизу, на фоне неба. Долго тянулись два часа. Все время напряженно вслушиваешься, вглядываешься. Что–то высовывается на ровной черте холма. Приглядываюсь, кажется движется. Долго наблюдаю — оказывается камень. Смочило дождиком. Приятно будить следующего на смену.

24 июня. Утро облачное. С пяти часов варят суп. К семи часам управляемся с ним, быстрые сборы, вьючка — и в путь!

Сегодня еду на молодом верблюде. Печет солнце. Широкая сухая долина. Направо в дымке сероватой гаммой в скалистых вершинках — Алайский хребет. Налево белыми призраками стоят громады Заалайского. Прямо перед нами — массив пика Ленина. Размашисто и мерно покачивается верблюд. Нападает дрема. Мертвая тишина иногда нарушается резким жалобным криком верблюда. Солнце клонится к западу. Очень надоело качаться. За бродом кормежка лошадей. Сполз с верблюда — на ногах стоять трудно, словно чужие стали. Дальше с удовольствием пошел пешком.

Опять встреча с подозрительным всадником у кишлака. Долгие поиски пастбища и воды. Лагерь разбили за широким каньоном охристой речки на чудесной зеленой поляне. Меркнет нежно–розовый пик Ленина. Лишь одно облако долго лежит на его фирнах, но вот и оно расплылось.

Сегодня дежурю третьим — с двух до четырех часов утра. Тепло. Чудесная ночь. Хожу и как привороженный смотрю на небо. Кончилось тем, что потерял наган. На рассвете нашел его с помощью Даниила Ивановича.

25 июня. Сегодня у меня новый вид транспорта — еду на вьючной лошади без седла и стремян. Уздечка импровизированная. В довершение из–за стертой холки сижу на крупе. Ничего, даже удобно.

Дудин с двумя красноармейцами поехал в Дараут–курган договариваться насчет верблюдов и прочего, сказав, что к вечеру догонит нас на повороте к Терс–агару или в колхозе, куда ориентировочно мы должны прибыть к этому времени.

К 4.30 доехали лишь до мазара и остановились. Лошади и верблюды устали. Кругом трава, чистый ручей — для ночлега лучшего места желать нельзя. За Дудиным решили послать одного из караванщиков; но они категорически отказались. Рассудив, что Дудин сам догадается и найдет нас, успокоились.

Подзаправившись недоваренным супом, распределили дежурства. Расчет на возвращение Дудина с приближением вечера сильно уменьшился. Приходилось располагать лишь наличным составом. Решили: я один с вечера буду дежурить полтора часа, затем по парам по два с половиной часа.

Я вышел на горку — кругозор хороший. Сегодня нужно быть особо внимательным и осторожным ввиду теплившейся надежды на появление Дудина. Резко стемнело. Ползет туча. Блеснуло: гром, еще и еще. Ветер рвет по долине, едва устоишь. Ослепительно полыхнула молния, затем черный мрак и раскат. Пошел дождь. Почти ощупью спускаюсь к палаткам. Сажусь на корточки около нашей палатки. Снизу еще еле–еле видны ближние предметы: вещи, два–три силуэта лошадей. Стараюсь успеть всмотреться во время вспышек молний. А дождь все льет и льет. Со шляпы побежало за шиворот. Ноги до колен насквозь промокли. Хорошо хоть полушубок защищает. Понемногу светлеет. Дождь кончился как раз к половине двенадцатого. Повезло Даниилу Ивановичу! С наслаждением скидываю мокрую одежду и лезу в мешок.

26 июня. В восемь часов уже вышли, предварительно осмотрев мазар. Он интересной архитектуры, глинобитный, с волосом и сухой травой. Внутри могила. Масса молитвенников, каких–то восточных письмен. На стене иероглифические рисунки — очень хороши. Видимо, до нашего прихода здесь молились; пахло чем–то вроде ладана. Остались и свежие тряпочки па многочисленных рогах кийков и архаров. Фотографировали со всех сторон.

Высота 2700. Спустились почти на километр от Бордобы. Караванщик, показавшийся сзади верхом на верблюде, крикнул, что надо сворачивать. Внизу я с радостью отдал свою клячу Позыр–хану.

Начался легкий подъем по долине реки. Встречный охотник сказал, что видел наших на расстоянии одного камня (около пяти километров). Однако самого Дудина встретили почти сразу: он выехал к нам навстречу. Слегка ругнул нас (самый пыл прошел). Ругали они нас ночью во время грозы, промочившей их до нитки и при неудавшихся попытках перейти через взбухнувшую речку. Пошли к месту их ночлега, захватив предварительно съестного: они со вчерашнего дня не ели. Речка действительно бурная, хотя сейчас уже небольшая. Переехали вдвоем на лошади.

Под языком ледника Федченко был разбит лагерь.

Рисунок сделан Е. Абалаковым из лагеря «2900»


Опять брод. На этот раз моя лошаденка чуть не свалилась в воде; я едва успел выпрыгнуть на берег. В хорошем темпе вполне успеваю за лошадьми и так разогнался, что чуть не пробежал свой лагерь.

Караван стал довольно рано, расположившись в стороне от дороги среди холмов. Кругом открываются хорошие вершинки. Пришла блестящая идея: а почему бы не сходить вон на ту, снегом запорошенную вершинку? Завтра все равно в Алтын–мазаре. Решено! Докладываем Михаилу Васильевичу — ему не совсем «по шерсти», но мы уговорили, обещав завтра к четырем часам пройти в Алтын–мазар. Быстрые сборы. На ходу пообедали. Двинулись размеренным шагом.

Высота лагеря 3100. Прикинули — вершинка более 4500 метров не должна быть. До вечера еще часа два.

«Травянистый ледник» буграми уходит вверх. Вдали на горе появились, три всадника. Подозрительно. Но тут же за ними показалась собака. Видимо, охотники. Да и все равно не нагнать — высоко.

По главной гряде поднялись почти до морен. Начало вечереть. Высота 3900 метров. Нашли огромный камень и под ним с двух сторон залегли. Погодка — снег, прохладно. Надели белоснежные телогрейки и по телу приятно разлилось тепло. Я забился под камень. В трусах влез в мешок и занялся шоколадом — неплохо! Снег не заставил себя ждать, пришлось с головой влезть в мешок. Под камнем тает, и вода каплями скатывается как раз на голову. Неприятно, но все же под монотонные звуки скоро заснул.

27 июня. Высунул голову — кругом бело, нас присыпало. Встали, конечно, без задержки. Закусить решили выше. У первого ручейка, покрывшегося за ночь толстой коркой льда, подкрепились шоколадом, сахаром и галетами. По моренам двинулись дальше. Немного выше 4000 метров вступили на снег. Сюда спадает небольшой ледник с левого склона (орографически), образующий ледопад, а левее довольно ровный фирновый взъем на седловину.

Траверсируя левый склон в нижней части, подошли к нему, обойдя с левой стороны, и начали подъем в лоб. Снег местами проваливается и затрудняет передвижение, но в общем хорош. Я иду первым, сильно врубая ботинки. Делаю траверс вправо, затем опять в лоб, обхожу небольшие каменистые выходы. Взъем становится положе. Вот и седловина. Ах, черт! Да, вправо она ниже. Кричу ребятам: траверсируй на другую сторону.

Исключительная панорама: богатые оснежением стены, с массами сбросов; образуют большой ледник, уходящий на юго–восток. На востоке высится вершина со скалистым гребнем высотой примерно 5700–5800 метров. На запад — намеченная нами вершина, образующая две главы. До нее нужно пройти несколько вершинок на гребне седловины.

Разгорелась дискуссия: кто за вершину, кто против… Очевидно, что к четырем часам в Алтын–мазар не успеть. Я стоял за вершину. Даниил Иванович воздерживался. Но в конце концов стало ясно: без ночевки с вершиной не справиться. Пришлось апеллировать к остаткам благоразумия и начать спуск. Написал записку, и маленький тур остался стоять на маленьком пике. Пошли.

Как только стало круче, мы сели на лед и «взяли курс». Ледоруб сзади регулирует ход, ноги впереди, если нужно бороздят. Получается целый снежный каскад, который окончательно забивает очки. Ничего не видно. Попали ё полосу тумана. Я слегка торможу, потому что обогнал ребят порядочно. Выскочил из тумана. Спуск положе. Ход замедлился. Стоп! Смотрю: высота 4500. Здорово — 500 метров в пять минут!

Пошел пешим ходом, с подбежкой, а там опять испытанным способом. На пологом спуске несет плохо. Пришлось применить новый метод: поднять ноги и сильно отклониться назад. На пологом месте ход развивается приличный. Далеко обогнал ребят. По морене идем, только камни сыплются.

Внизу показывается большой караван — лошадей семнадцать. Чей бы это мог быть? Не Бойкова ли?[15] Решили идти, не заходя на старое пепелище, влево по верхней тропе. Вершины заволокло. Сыплет мелкий дождичек — приятно освежает. С холмов вышли на равнину.

Родник вытекает прямо под дорогой и ниже образует озерко, чистое, как слеза. Я моментально раздеваюсь и стою в задумчивости на камне. Выглянуло солнце. Я рысью побежал в воду и поплыл. Как ошпарило! Рысью на берег, и пляска в хорошем темпе. А ребят после такого эксперимента купаться не потянуло. Мне же понравилось и я еще раз «освежился». Быстро накинул трусы, рубаху, рюкзак и, не дожидаясь остальных, понесся в гору и вполне согрелся.

Долина стала положе. Речка бежит в изумрудных берегах, иногда образуя плесе. До перевала подъем почти незаметен. Сам перевал крайне оригинален. С правого склона бурно сбегает поток и, немного не доходя долины, делится на две части — одна бежит на север, другая на юг. Терс–агар бежит к Алтын–мазару.

Долина сходит на нет. Перед нами огромная белая стена с массой сбросов. Вершину окутали облака, понемногу рассеивающиеся. И вдруг высоко вверху выплыла вершина. Масштабы потрясающие. За ней другая, третья. Это уже на той стороне Мук–су. Все это основные вершины, образующие хребет Академии наук. Высшая, правая — Мусджилга, левее, трапециевидная, с острым гребнем — Сандал и затем Шильбе. Но удачно сфотографировать не пришлось. Все снова закрыло облако.

Крутая часть спуска началась неожиданно, сразу по выходе из долины. Змейкой вьется дорожка с высоты 3300 до высоты Алтын–мазара — 2700. Итого на 600 метров.

В Алтын–мазаре теплая встреча. Здесь оказался Аркадий Георгиевич Харлампиев со своим неизменным поваром Усумбаем. Дудин был уже и тому рад, что мы сегодня пришли. Усумбай. угостил обедом, и не плохим. Вечером и кибитке занялись проявлением фотоснимков — получилось удачно.

Приятная особенность Алтын–мазара: здесь много зелени, деревьев, цветов. Это оазис среди громадных скалистых обрывов, ограничивающих ровную, как стол, широкую долину, перерезанную сеткой бурных речек.

28 июня. Сегодня день бродов. Собрались довольно быстро, и кавалькада двинулась. Первый и самый серьезный брод через Саук–сай, вырывающийся из крайнего левого ущелья, бурлящий желтыми бурунами. До брода переходили бесконечное количество старых русел.

Аркадий Георгиевич Харлампиев — коновод. Гуськом пересекаем Саук–сай вверх по течению. Я еду последним. У берега самое глубокое место, а сзади уже буруны. Но конишко упорно идет к берегу, ноги его уже еле держат. Все старания направить вверх ни к чему не приводят. Я озлился, взмахнул плеткой, но она зацепилась за луку и сломалась. Тогда я поддал ногами, направил коня и удачно «вынесся на берег пенистый». Товарищи поздравили меня с успехом.

Вторая светлая река Коинда далась совсем легко.

На третьей, Сельдаре, всадники переправились через все рукава удачно, но одна вьючная лошадь с неопытным караванщиком взяла ниже, попала в глубокое место и перевернулась. Мы уже отъехали далеко, когда поднялась паника.

Караванщики сбросили одежду — и в воду. Попытки поднять лошадь с грузом ни к чему не привели, и лишь, когда обрезали веревки, удалось вытянуть уже не раз перевернувшуюся лошадь. Подмокли манная крупа и ячмень.

Громадные скалистые стены высятся с обеих сторон долины. Высоко нужно задирать голову, чтобы глянуть на небо. Впереди вылезает черный язык ледника Федченко.

Через час мы у места бивуака. Несколько березок и зеленый склон приятно оттеняют суровую панораму. Горячо палит солнце, рядом ледяная речка с ледника Малый Танымас (температура 1,5 градуса тепла). На больших камнях поставили палатки. Много суматохи с вещами. Разборка и пересмотр всего снаряжения и продуктов.

После обеда погода несколько испортилась. Подул холодный ветер. Чуток брызнул дождь. Полушубки опять оказались не лишними. Пробудем здесь, видимо, дня три. Необходимо передохнуть, поохотиться на кийков и продумать организацию дальнейшего пути.

29 июня. Хорошая прохладная ночь, чудесное утро. Вершины сияют белым блеском.

Сегодня уезжает в Алтын–мазар наш караванщик узбек Елдаш. Готовим срочно письма. Три красноармейца уехали еще вчера; здесь нечем кормить лошадей. Решили сегодня же выйти па Балянд–киик на охоту. Уже собрались, как показался всадник, за ним долгожданный караван с необходимыми продуктами. Это изменило наши планы. Вечером решено идти охотиться на Малый Танымас. Пока занялся печатанием фотоснимков на дневной бумаге, получается хорошо.

Вышли в семь часов. Я и еще несколько человек поднялись сразу вверх по скалам. Остальные пошли берегом по камням. Впереди отвес. Пришлось взять еще и еще выше.

Широкая долина между двумя языками. Подошли к нашим. Они в трагическом положении: припертые к стене потоком, уныло бросают камни, пытаясь сделать переправу через рукав. Безнадежно. Пришлось всем бродить в ботинках.

Опять стена. Обход через верх. Вышли на язык, эффектно вклинившийся в ущелье. Ждем отставших и обсуждаем, где ночевать. Решили на противоположном правом берегу. Приятно залечь в мягкий мешок. Утром решено встать со светом, подняться по первой лощине и взять ее в кольцо.

30 июня. Уже стало светать, когда Аркадий Георгиевич разбудил незадачливых охотников. Холод подгонял. Быстро оделись и сразу же вышли. Киргизенок, сын одного из караванщиков, как всегда, впереди, за ним я. Вошли в ущелье и по ущелью вверх.

Вдруг киргизенок затаился и нам машет. Залегли и мы. Но я лично ничего увидеть не смог. (Вот зоркий чертенок!). И только спустя порядочное время над скалами увидел козла. Рога его, как ниточки, — далеко! Крадучись, долезли выше — козел скрылся и больше ого уже не видели. Наконец киргиз сел и заявил: «Киик теперь далеко ушел». И сам дальше не пошел.

Кругом вершины изумительные. Мощный пик Коминтерна — 6600 метров. Правее, за острой, как бы гофрированной, вершиной Сандала виднеется пик Мусджилги и правее, еще более мирный, но тоже мощный Шильбе. Ниже они обрываются очень крутыми голыми скалами, изрезанными узкими кулуарами. Кулуары заполнены изорванными ледниками; а в нижней части черными ледниковыми моренами. Танымас тоже, насколько видно, покрыт целиком моренами.

Я решил лезть выше — по крутым травянистым склонам, изрезанным скалами и осыпями. «Вот до выступа долезу, посмотрю — и обратно». Долез. Дальше опять уходит склон вверх и венчается скалистым пиком. Ну конечно, как же на него не влезть, к тому же и кийков, наверное, с него увидеть можно. Долго пришлось «поцарапаться» до него. Вот уже снежники начались. У скал перелез один снежник. Скалы обошел справа и вылез на гребень. Надо спускаться. На снежнике применил старый способ. Съехал удачно, хотя внизу оказался лед, выходящий прямо на камни. Дальше вперепрыжку быстро пошел вниз.

На скалистом спуске из–под ног выскочил камень, и я съехал как–то неудобно, боком. Немного поцарапался, но задержался. Дальше без особых приключений спустился до места нашего ночлега.

Наши ушли! Оставлен. Ну что же делать? Галеты и лепешку сунул в рюкзак (хочется лишь пить). Туда же в мешок и страшно надоевший свитер и штурмовку. Пошел правым склоном. Следы ребят: видно, пошли тем же путем. Начались осыпи. Впереди песчаный склон с деревцами арчи, похожими на тую.

Увлекшись хорошей дорожкой, взял ниже и попал в узкие сыпучие и крутые кулуары. Пришлось опять лезть вверх, песок сдает — тяжело. Дальше, осторожно, по осыпи. Спустился до речки — отлегло. Прошел долинку под правым обрывом и около ледника с наслаждением напился чистой ледяной воды. Опять подъем по леднику, засыпанному мореной. С холма вышел на караванную дорожку. Напротив палатки. Аркадий Георгиевич издали приветствует меня.

1 июля. Опять сборы на охоту, и удержаться я, конечно, не смог. На Балянд–киик вышли довольно рано. Первая забава переходить реку Малый Танымас. «Старички» пошли ниже. Я же переправился против лагеря. Бой отчаянный, холод сводит ноги. Вылез мокрый выше пояса.

Вот старое русло Сельдары. С прошлого года эта река отступала к долине Балянд–кйик и сейчас огромным ключом бьет из самого правого угла ледника, клубясь дальше огромными бурунами.

До лагеря на Балянд–киик прошли больше двух часов.

Иван Георгиевич сразу же значительно отстал. Аркадий Георгиевич тоже не спешит. На скалах, почистив винтовки, решили сделать засаду и ночлег. Иван Георгиевич подошел значительно позже, предварительно аукнув (это в засаде–то!).

Настигнув нас, заявил: «Ну, знаете, очень высоко залезли, тут и кийков не бывает!» А залезли не более чем на 200 метров. Засада неплохая. Но тут и Аркадий Георгиевич заявляет, что Абдурахман еще давно сказал ему, что кийков здесь не бывает. Оба они решили идти в лагерь (вот так номер!). Мы, конечно, остаемся. Повыше на склоне заночевали. Чудесная ночь. Луна мягко освещает склон. Прислушиваюсь к шорохам: видимо, повлияли россказни про барсов.

2 июля. Когда встали, утро было уже не раннее. Кийков, конечно, нет. Начали подниматься с расчетом

осмотреть склон, направленный к Казыл–кургану. Подъем небольшими скалами и травянистыми склонами нетруден. Дошли до самых обрывов. И здесь ни одного кийка! Долина Кызыл–курган с левой стороны увенчана белыми конусами хорошей формы. Я начал подъем выше. Поднялся опять до снежка — и тут никого! Зато панорама на самые верхние скалистые вершинки исключительная. Спустился быстро.

С аппетитом поели, запивая кристальной водой. Взглянули вниз — там движется вторая группа и почему–то только двое. Где Даниил Иванович? Нагоняем уже полную тройку в кустах. Выяснилось: попытка перебродить через Кызыл–куро не удалась. Говорят — глубоко очень. И засели «орлы» в скалах, под нами же (а мы–то пеклись об их участи!). Начался дождик. Торопимся «до дому».

Перейдя «мост», решил срезать путь прямо через ледник. За мной и остальные пошли. Поломали ноги крепко, но дошли быстрее — часа за полтора.

Приехали караванщики. Сборы. Завтра отправляемся в дальнейший путь. Еще новость: один из старателей утонул в Саук–сае. Вот тебе и малая вода!

Последняя ночь под шум Малого Танымаса.

3 июля. Втроем отправляемся в девять часов маркировать дорогу. За нами выйдут красноармейцы. Они должны привести дорогу в порядок, и затем уже пойдет караван. Вначале бойковская дорога — как шоссе и прилично маркирована. Дальше пошло хуже. С передвижкой ледника целые куски дороги пропали совсем или были едва заметны. Приходилось подолгу искать новые пути и ставить бесконечное количество туров. На первый лед вышли в четвертом часу. Итого шесть часов на проклятой морене!

Здесь нас подозрительно быстро догнали красноармейцы, вышедшие на час позже. На наши вопросы о дороге заявили, что она готова для каравана. Дальше пошли быстро, с одного ледяного камня на другой (как на Безингийском). За два часа проделали добрый конец.

Опять морена. Пересекаем наискось, прямо на выступ, заканчивающий правый берег Бивачного. Открылись пик Орджоникидзе и нижняя часть пика Коммунизма. Масштабы колоссальные. На морене пометок не делали — ровная. Вторая, рядом, пошла ехиднее, но проходима.

Впереди вздымается высокая гряда морен. Проход нашли быстро и удачно. Опять полоска грязного льда. Идем вверх и отсюда начинаются основные поиски. Врезались в трещины. Даниил Иванович ушел дальше, кричит: «Путь есть». Пришлось рубить и строить всерьез. К самому вечеру добрались до «чертова гроба». Действительно, дыра чертова.

Сидеть и отдыхать некогда. Иду обратно навстречу каравану. Ребята залезли на ближние морены и подняли крик. Дальше я услышал три выстрела. (Это, видимо, вернулись ушедшие вперед посмотреть кийков). Вышел на первый ледок и встретил Аркадия Георгиевича с Абдурах–маном. Оказалось, что караван не смог пройти по нашему пути. Вызвали завхоза Дудина. Он ушел навстречу каравану в четыре часа. Из всего этого можно было заключить, что караван сегодня не дойдет.

По моему настоянию Аркадий Георгиевич пошел со мною навстречу каравану. Уже темнеет. Морена, лед, опять морена, опять лед. Идем вниз, кричим и непрерывно стреляем. Все зря, никакого ответа. Они или совсем не вышли, или прошли очень мало.

Идем обратно уже явно механически — зверски хотим есть (целый день ничего не ели). При чуть просвечивающей сквозь тучи луне отыскиваю путь и довольно удачно. К «гробу» сгустились — Аркадий Георгиевич прямо повалился: «Дальше не пойду». Я слышал ответные крики с верха ледника, видимо, ребята залезли туда. Пошел по морене почти ощупью, а больше на четвереньках… Вырастает фигура, ближе, оказался Абдурахман.

Сразу же за выступом морены открылся пик Орджоникидзе

— Где ребята?

— Там, Бойков, дрова, чай, — и показывает на пальцах три.

Обратно Абдурахман идет впереди по едва заметной тропе, за ним я и Аркадий Георгиевич.

Ура, внизу огонь. В лагере Бойкова нас встречают мрачные фигуры. На мои приветствия отвечают туманно. Потом выяснилось: киргизы.

Снизу раздаются знакомые голоса. Лежит «банда» кучей, прикрытая одним полушубком. Кому рукав, кому пола. Я подклинился и получил кусочек полы.

4 июля. Встали, когда солнце обдало теплыми лучами.

Залезли на склон, а я на самый гребень и там разлегся. Временами привставал и вглядывался в грандиозные дороги ледника, но все выделяющиеся точки оставались неподвижны: караван не появлялся. Жаль, пик Коммунизма отсюда рассмотреть не удалось — закрывал ближний гребешок. Зато пик Калинина (6300) весь открыт. К двум часам спустился вниз.

Решили возвращаться к языку Федченко. Аркадий Георгиевич с красноармейцами пошли верхней тропой, договорившись на случай встречи с караваном выстрелить два раза. Дошли до второго льда и… ура! караван. Вот и Михаил Васильевич показался на своем верном коне, а за ним другие… Мы несколько холодно поздоровались, потребовав объяснения столь крупного опоздания. Но те в свою очередь навалились на нас, заявив, что дорога проложена черт знает как, что все лошади перекалечены и хорошо, что они вообще дошли. Доводы, судя по их виду, достаточно основательны, возражать не приходится. Вспомнился быстрый пробег красноармейцами самого тяжелого участка. Очевидно они сделали там слишком мало!

Перекусили наскоро лепешками с сахарным сиропом. (Одна лошадь с грузом сахара и конфет купалась в ледниковом озере). Дали залп и рысью пошли подправлять оставшийся уже прилично разработанный участок дороги. Перед носом лошадей забрасывали большие дыры, скапывали склоны. Прошли удачно; лишь в одном месте лошадь дала кульбит через голову, завязла ногой в камнях и оставалась в этом положении до тех пор, пока мы не обрезали веревки с грузом. Удивительно, как ноги целы остались.

Мы в лагере. Первое дело — есть, есть! Консервы всех видов и рисовая каша с мясом в заключение. Как только наелись досыта — половину усталости как рукой сняло! Тут же решили идти на охоту.

Часов в пять вышли с рюкзаками. Идем по прошлогодней тропе. Вот поворот к Бивачному. Открывается пик Коммунизма во всей мощи. Самая трудная часть — обход над ледниковым озером: тропа почти целиком съехала. Дальше хорошая дорога по береговым моренам.

Условились: Михаил Васильевич садится в засаду на гребешке с обзором левой долины и небольшого ледничка, а мы значительно далее, в моренных столбах. Разошлись.

Уже стало темнеть, когда мы подошли к нашим местам. Я начал подъем к первым столбам, условившись насчет мест и сигнализации. Увы, от первых столбов засады не видно, да, к тому же самый столб принял форму гриба и ночевать под шляпкой что–то не хочется. Полез к следующей колоннаде. Ни одного сколько–нибудь подходящего места! Лишь на третьей колоннаде нашел гребешок, ножеобразный, меж двумя столбами. Потрудился здорово, пока гребень превратился в узенький мостик, на который д удалось положить спальный мешок.

Луна ярко освещает противоположные вершины. Вылез на вышестоящие столбы и увидел всю панораму. Изумительная картина! Правда, в мягком свете луны пик Коммунизма терял свою грандиозность, перспектива пропадала.

Укладываюсь с величайшей осторожностью. От всякого движения каскады камней с грохотом сыплются вниз. Винтовку девать некуда. Кладу с собой в спальный мешок, сплю чутко. Тепло.

5 июля. На рассвете несколько раз просыпаюсь. Сонным глазом обвожу склоны — никого. И вновь засыпаю. Солнце уже здорово пригрело. Спросонок слышу — рядом камни валятся, а затем голос: «Женя! Выше стадо. Идем!» Балансируя, оделся.

Подходим с двух сторон. Еще до бугорка заметил мирно пасущегося козла. Пригнувшись, крадусь. Не замечает. Шагах в двухстах лег, взял па прицел, но решил, что нужно ближе подползти. Совсем почти на бугор выполз, но лишь успел залечь — выстрел, за ним второй. Встрепенулся козел — и наутек влево в ложбинку. А из зеленой ямки рядом со мной — целое стадо, штук шесть! Еще выстрел, стадо врассыпную. Один киик — прямо вниз, совсем мимо меня. Щелкнул затвором — не выходит патрон! Еще и еще — все без толку, выдернул шомпол и тогда лишь выбил. Киик тем временем скрылся.

Вдогонку стаду, пересекающему осыпь, веду беглый огонь. Пули ложатся рядом, лишь кийки не ложатся. Вижу в скалах поднялась подозрительная пыль, затем выбежал козел и резко подался вниз. Огонь по нему, но далеко уже. Все скрылись. Охотнички возвращаются домой. Вносится предложение — пойти посмотреть места, где паслись кийки. Смотрим — кровь. Значит ранили. Дальше по кровавым следам. Неожиданно впереди в ущелье облаком поднялась пыль. Что есть духу кинулись по осыпи. На ходу загоняю патрон прямо в ствол. С края увидали: козел скатился с обрыва и лежит на дне. С винтовками наготове спустились, но в них уже нет нужды — мертв. Рана в живот и все кишки смотаны на рога.

Освободили рога и поволокли козла вниз по ущелью. Иногда он легко катился сам, стукаясь о камни. На остатках лавины в узком ущельи мы его оставили. Место пометили туром. Поздравили себя с удачей, распределив каждому по полкозла.

За полтора часа дошли до «Гроба». Михаила Васильевича нет. Ну, видимо, решил не отступать. Наши рассказы об охоте привели Абдурахмана в страшный восторг.

Уже около четырех, а Миши нет. Беспокоимся. Не свалился ли со скал, а может быть, барс задрал? Масса предположений о конце жизни славного завхоза. Мы опять идем на поиски, отказавшись от помощи красноармейцев.

На пути вдруг вынырнул маленький человек.

— Миша! а мы уже твой труп искать пошли.

— Ну, я живучий!

Оказалось, что мы разошлись. Оп, Заслышав нашу пальбу, пошел навстречу, а мы тем временем, видимо, оперировали с козлом в ущелье. Нас он искал с полдня, а затем, не спеша, пошел дорогой, расставляя туры.

Договорились: он сходит в лагерь, вернется, а мы тем временем вскроем козлу брюхо (я взял Мишину финку), и у ручья сойдемся, а затем пойдем в засаду к перевальчику.

Оставив рюкзаки и винтовки у ручья, налегке пошли по осыпям к лавинным сбросам. Немного не дойдя до ущелья опешили, глаза протираем: по сбросам на переломленных ногах ковыляет козел: то свалится, то вспрыгнет, перевернется, опять свалится. Воскрес из мертвых. Без кишек бегает. Что делать? Ножом бить — рука не поднимается. Камнем тоже. Глаза огромные, печальные и умные. Решили моим ремнем ноги связать. Козел свалился и не встает. Побежали за винтовкой вниз, а я полез вверх, чтобы окончательно убедиться тот или не тот киик. На полпути обнаружил — нет ножа (выронил, когда снимал ремень).

Вот тур. Приподнимаюсь над обрывчиком и вижу рог. Здесь! Поддавшись волнению, рванулся вперед и… опрокинул на себя огромный камень. Он свалился на кисть. Боль зверская. Пробую согнуть — гнется и пальцы тоже: костя, видимо, целы. Опираясь ободранными локтями, все же влез и убедился — козел не воскрес. Значит это был второй. Здорово! С трудом спустился. Рука опухла, как подушка. Глухая боль.

Второй козел еще больше первого и, видимо, это он первым запылил в скалах. Через час с небольшим рассказываем в лагере необычайную историю. Ну теперь мясо есть, пятая часть нормы нами выполнена.

Ложимся, выбирая место с меньшими шансами на камнепад. Луна залила все мягким светом.

6 июля. Утром киргизенок, Абдурахман, я и два красноармейца двинулись вперед. Мы — спустить и выпотрошить козлов, а красноармейцы привести в порядок Перевал пяти.

Абдурахман, как заправский хирург перед операцией, по дороге вымыл тщательно руки и, пока мы лазали за верхним козлом, разделал нижнего, а затем и за спущенного принялся. Ловко работает! Затем — за рога и волоком донизу, с передышками. Козлы тяжелые, пудов по пять каждый. Прикрыли их камнями и курткой Абдурахмана.

Подходим к перевалу и видим: красноармейцы разрабатывают совсем не тот путь. Пришлось начинать сначала.

Наконец показался и караван, замеченный, конечно, Абдурахманом, которого и послали сказать насчет козлов. Началась перевальная эпопея. Первые лошади взошли еще ничего, а затем пошло! Одна перевернулась, за ней другая, сшибли третью и четвертую. Вьюки рассыпались. Пришлось самим взяться за переноску. Однако все осталось цело, лишь банку с рыбой помяли, ее же и съели с аппетитом, пожалев, что пострадала только одна. Позже я серьезно волновался за судьбу высотомера, спрятанного в суме.

Дальше хорошая дорога на грани морен и осыпи. Погода изумительная. Второй день ни облачка на темном небе. Ослепительно блестят пики Калинина, Орджоникидзе и в центре — массив пика Коммунизма.

В одном месте врезались. Гривка, на ней большой тур. Михаил Васильевич говорит, что в прошлом году дорога шла низом. Но Аркадий Георгиевич уверяет, что верхом. Пошли верхом, тем более, что ребята сверху не сигнализировали, и попали в. такие развалы — ужас, все кончилось обрывом. Даниил Иванович кричит: «Низом нужно». Ну где ж тут возвращаться!

Пришлось наскоро делать дорогу и с большим риском проводить лошадей. Одна все же сорвалась и чудом как–то сбежала на собственных ногах. Часа через два по хорошей дороге добрались до Подгорного лагеря.

Начался пир. Козел, жаль один (второго лошадь не подняла), пошел в ход. Высотомер оказался цел. Спим без палаток. Тепло. Высота около 4000 метров.

7 июля. День совещаний. Остро стоит вопрос о носильщиках, которые так и не появляются. Любителей еще раз ехать за ними не нашлось. Если не подойдут, придется из местных сил набирать.

Мы с Аркадием Георгиевичем остановились на таком плане: идем с красноармейцами и Усумбаем до Ледникового лагеря «4600», ищем дорогу для каравана. Затем отправляем «носильщиков» обратно, а сами лезем на плечо пика 5600, ставим палатку и по возможности пытаемся взять гребень и установить лагерь на 6200 метрах.

Взяли питания на шесть дней, три палатки. Вес получился солидный.

8 июля. В девять часов выходим солидно нагруженные. Красноармейцы с рюкзаками из простых мешков, а Усумбай — верх кустарщины — даже фляжку с керосином в руках несет.

Застряли в сераках и вскоре действительно полезли. Для лошадей пути здесь нет. Пройдя дальше, обнаружили: есть обход по левой (орографически) морене.

Отсюда разделились: Даниил Иванович с красноармейцем Шибшовым пошли правой мореной, Аркадий Георгиевич с остальными — средней, я — левой, наиболее бугристой. Условились сойтись на углу пика Орджоникидзе. Мне много идти не пришлось, чтобы убедиться, что каравану здесь не бывать. Частые морены покрывали тонким слоем крутые ледяные склоны, на которых и с ледорубом корячишься, а из–под ног все плывет. Рядом трещины, обходов нет, а там сплошные бугры. По бокам путь замыкают стены и иглы белоснежных, чудесной формы сераков, с протекающими в промежутках потоками. Вылез на возвышение, впереди впадина, подъем, еще впадина и тогда лишь желанный угол. Иду на грани сераков у потока, нависают ледяные громады, готовые рухнуть. Руки без действия не остаются: лезть приходится на всех четырех конечностях. Впереди береговая морена и вот, наконец, вылез на склоны. Снял рюкзак и хоть бегом в гору беги — легко стало. Залез повыше, кричу — нет ответа. Лишь через полчаса показались Аркадий Георгиевич со «свитой».

У озерка начали варить кофе и суп. Даниил Иванович что–то запаздывает. Успели доотвала наесться и напиться, а их все нет. Пошли к ним навстречу. С высокого серака я заметил на той стороне фигуру. Кричим. Лишь после долгих усилий разобрали фразу: «Пойдем выше» я что–то еще. Но и этого достаточно, целы — выше перейдут.

Путь между льдом и склоном труден: скалы и крутые осыпи, страшно сыпучие, с одной стороны, и ледяная стена — с другой, а внизу озерами вода, достаточно холодная и глубокая, чтобы отбить всякое желание искупаться в ней. Едва удерживаясь на ледорубе, траверсируем осыпи. Красноармейцу Рынкову и Усумбаю пришлось лезть черт знает куда к скалам, чтобы обойти проклятые местечки. Отстали здорово. Я ожидал их с веревкой: на тот печальный случай, если придется вылавливать их из озера. Легче пошло по моренам и лавинным сбросам.

Выше на склоне фигура, другая — это группа Даниила Ивановича. Подтянулся и я. Оказалось, здесь они совсем легко перешли ледник, а ниже из–за трещин у них не вышло. Идем верхом среди крупных обвалов. Даниил Иванович отстает. И вот конец. Большая выемка меж осыпью и льдом. Здесь лагерь.

Подошел Даниил Иванович, позже Аркадий Георгиевич и уже под вечер остальные, уходившись весьма крепко. Я не терял времени, занялся рисунком. Вечер. Стоят две палатки. Одна с белой крышей, наша будущая кибитка, пока спим без нее. Раздевшись до трусов, быстро ныряю в теплый мешок. Высота 4400 метров — выше «Приюта одиннадцати», но высоты еще не чувствуем. Температура — плюс 1,5 градуса.

9 июля. Температура — на нуле. Ночь проспали, не мерзли. «Носильщики» покушали и отправились восвояси. Мы не спешим и лишь в одиннадцать часов выходим.

Спор, как пройти сераки ледника левого цирка. Взяли правее. Пролазали 50 минут, но вылезли удачно, почти прямо к подъему. Сераки красивейшие. С высоты 4500 метров начали подъем на пуп полувисячего ледника. Порядок: 15 минут ходу, 5 минут отдыха. За первый переход, идя сугубо медленным шагом, поднялись примерно на 100 метров. Тут же прикинули — если подниматься даже по 200 метров в час и то часов за пять дойдем.

Пошли трещинки, связались веревкой. Больная рука не дает мне с нужной силой втыкать ледоруб. На кошках легко поднимаемся по крутеньким склонам. По мосту прошли через крупную трещину. Выше таких уже не заметно. Проблема обходов на невидимый карниз решилась в пользу обхода ледяных сбросов справа (орографически), как предлагал Аркадий Георгиевич, а не между скал и льда. Есть еще один возможный путь — по скалам через левое седлышко, но не видя, я не мог точно сказать, выведет ли он на карниз.

Высота 5000 метров. Начались более свежие сбросы, но и эти, видимо, давние — весенние. А сверху грозно нависает грандиозный висячий ледник. Траверсируем сбросы. Подъем круче.

Высота 5200 (седловина Эльбруса). Поперечные трещины. Обходим правой стороной. Солнце скрывается за жандармом пика. По настоянию Аркадия Георгиевича, к которому присоединился и я, траверсируем влево. Исключительно удачно вышли на карниз. Мерзнут ноги. Подкрепляемся и пьем, видимо, последнюю воду. Даниил Иванович идет первым. Левые склоны грозят камнепадом. Начались скалы. Долой кошки и веревку. Я и Даниил Иванович впереди. Высота дает себя знать: 5400 метров. Часто отдыхаем. Седловинка и полуосыпной скат.

Вылезаем на гребень. Высота 5600 метров. Немного правее находим меж карнизом и склоном осыпь, достаточно широкую и удобную. Принялись за площадку для лагеря. Аркадий Георгиевич пошел дальше к прошлогоднему лагерю — он оказался засыпан снегом. Работы порядочно. Две палатки прочно встали рядом на высоте Эльбруса.

10 июля. Сон часто перерывался: будили лавины. Одна, видимо, была громадной. Даниил Иванович говорит, что хотел выскочить из палатки. Во всяком случае наши палатки крепко обдало снежной пылью. Чуть сыплет снежок из застрявшей на пике тучи.

Сегодня решили сходить вверх по гривке к жандарму, обследовать его — и вниз. Хороший подъем по гривке и осыпи вдоль карниза. На первый маленький жандармик взобрались легко. Снежный гребень рядом со скальным — иди, где удобнее. Второй жандармик, пустячный. Лишь на третий ушло довольно много времени и то из–за расчистки на редкость сыпучей породы.

Впереди снежный гребень, прерывающийся еще несколькими жандармиками, а затем — жандарм, и на сей раз не пустяковый и по величине и по трудности.

Лавины грохочут очень часто. Особенно грандиозны две. Нас обдало снежной пылью. Однако до нашего пути они не докатились. Быстро сбежали назад. Спустили палатки, в них сложили оставшиеся продукты, кое–какое снаряжение, примус, высотомер. Все это привалили камнями и в пять часов начали спуск.

За 25 минут прошли скалы, надели кошки и, обвязавшись веревкой, двинулись по карнизу. Кошки держат хорошо. С карниза прошли несколько ниже (я иду первым) и дальше — по старой дороге. Несколько спрямили путь сбросами, а затем удачно обошли трещину с правой стороны.

У сераков спустились на километр за 1 час 25 мин., (а вверх шли около девяти часов). В сераках резво разбежались, и каждый шел своей дорогой. «Залевили» здорово и вышли значительно выше. Пролазали до лагеря 35 минут, а в общей сложности, со всеми остановками — два с половиной часа.

11 июля. Сегодня день отдыха и дневника. Сидим преимущественно в трусах. Печет зверски. Изумительная панорама. Чудесная сияющая вершина близлежащего пика и искрящиеся грандиозные сбросы. Видны пять бастионов пика Коммунизма со свисающими меж ними громадными висячими ледниками. Стоят они, как крепкое основание трона вершины.

Выходим с расчетом просмотреть дорогу и заночевать на той стороне, чтобы утром подняться на гребень, обследовать его, а также заснять и зарисовать пик Коммунизма.

12 июля. Меня разбудил Даниил Иванович. Фото графы забеспокоились: пик, мягко залитый утренним солнцем, обнажен. Холодно. Страшно не хочется вставать. Даниил Иванович уже ушел. «Ну его к черту!» — отвечаю спросонья и влезаю с головой в мешок. Мысленно пытаюсь себя оправдать: «Фотографам еще щелкать можно,

ну а рисовать в такой мороз удовольствие маленькое…» Но как–то стало не по себе. В одних трусах быстро выскочил из мешка; сразу прошибло ветерком. Схватил рубашку — она мокрая и покрылась инеем. Штаны тоже обледенели. Надел. Сверху натянул пуховку и штурмовку,

обулся. Вот теперь ладно! До снежника долез — жарко стало. Довольно быстро по снежнику добрался до наклонных плит. Ярко ударило солнце, — теперь совсем жарко, а тут еще пришлось не в шутку карабкаться по гладким плитам. Вылез на хребет выше ребят — увы, за время восхождения весь пик влез в облака. С выступа хорошо виден Бивачный со всеми завершающими вершинами.

Решили подняться на Довольно большой выступ. Ё облегченном состоянии быстро пошли по страшно сыпучей гривке. Скалистым препятствием встала ближняя вершинка. Траверсируем справа на заключительной оледенелой стенке. Вдруг с Даниила Ивановича соскочила и полетела вниз шляпа. Чуть замедлит и дальше, дальше, пока не скрылась в кулуарчике. Даниил Иванович переживал каждый прыжок своей единственной и любимой. Решили на обратном пути достать ее. Однако Даниил Иванович с горя дальше не пошел. Мы, пройдя снежник, уперлись в крупный жандарм–вершину. Помучились порядочно, облезая вправо по карнизу и дальше по лривке.

Вершина! Чудесно виден весь Бивачный. Смотрим по карте — слева, несколько отдельно, охристый острый пик ГПУ, за ним венчает большой цирк Дарваз, дальше цепь заканчивается значительной вершиной, чуть ниже первой. Ясно видна перемычка, отделяющая долину Бивачного от Ганди) (предположительно), правее две вершинки: 5400 и 5600 метров. Севернее опять впадина, образующая с северо–запада прекрасную, мягкой формы вершинку. Вершина перемычкой соединена с большим пиком, закрытым, к сожалению, от нас облаками. Эти две вершинки образуют еще цирк со спадающим большим ледником, ползущим вдоль нашей гривки. А над перемычкой вдали видна еще одна прекрасная и громадная вершина. Какая? Засел за рисунок.

Спустились с вершинки. Вторую обошли справа, сделав лихой траверс отвесной стены. Вышли недалеко от наших вещей. Свитера Даниила Ивановича не нашли, зато я обнаружил записку: «Шляпу нашел, буду ждать внизу». Значит все в порядке.

Спуск. Взяли вправо и врезались. Отсюда спадает на первый взгляд безобидный снежник, с которого мы и собирались съехать. Но при ближайшем рассмотрении склон оказался почти ледяным, и камень, сброшенный нами, развил сразу же бешеную скорость. Чтобы нам так же съехать, нужно иметь по крайней мере прочность этого камня.

Пришлось лезть по невероятно сыпучим, чуть не съехавшим под нами плитам, а затем с ледорубной работой траверсировать снежник. Лишь спустившись не совсем приятными наклонными плитами, сошли на более глубокий снег и покатили сидя, подпрыгивая на кочках, к ждущему нас внизу Даниилу Ивановичу. Баночки сгущенного молока и языка приятно подкрепили и прибавили резвости на дальнейший спуск.

Кругом большие камни, надоедает лазать по ним. У конечного ледопада пришлось полазить всерьез по неприятным сыпучим скалам. На лед вылезли, лишь подрубив ступени, и после сотни обходов спустились вниз. Чудесный вид назад на пик Ворошилова. Гордо стоит он над ущельем, охраняемый громадными иглами белых сераков. Пересечь ледник большого труда не составило. По тропе кийков резво добежали до лагеря.

Начался пир горой — и консервы, и киик (вернее, остатки, так как в наше отсутствие уплели почти всего), и кофе, и какао, и каша рисовая с молоком.

Вечером Аркадий Георгиевич и Даниил Иванович перебрались на «дачу», где и были сейчас же залиты водой разбушевавшегося ручья. Даниил Иванович с лопатой в руках с воинственным видом, не успев даже облачиться в одежды, бросился вверх отводить злосчастный ручей. Работал он с жаром, до тех пор, пока опасность не миновала.

13 июля. Первая зарядка на высоте 4000 метров. Даниил Иванович с противоположной стороны озера снимает в двойной проекции наши неторопливые движения. В заключение небольшая пробежка и купанье. Так как это не стадион «Динамо», то даже от такой зарядки легким большая работа.

Аркадий Георгиевич приглашает к себе побеседовать. Устроившись поудобнее, приготовились слушать речь начальника. После небольшого вступления о наших успехах, он полностью перешел на роль начальника. Попало всем. Стало тоскливо. Вечером палатку поставили, а спали все же на воле.

Пик Реввоенсовета


14 июля. Солнце разбудило горячими лучами. Чудесное утро, озеро спокойно отражает величавые снежные шапки вершин. Позавтракав, Аркадий Георгиевич тоном приказания, но не очень уверенно сказал:

— Разведчикам идти левой стороной, к серакам; туры будете ставить через каждые двадцать шагов.

Мы не выдержали.

— Да там непроходимо. Нужно правой стороной!

Аркадий Георгиевич тут же согласился, изменил приказ и мы отправились действовать, конечно, по своему усмотрению.

Закипела работа. Вначале искать пути особенно не приходилось — морены хорошие. Лишь в одном месте нужно было обдумать переправу через поток. Дальше встала проблема: идти ли вверх, вдоль сераков? Едва ли целесообразно — до них не было и вполне хорошего перехода. Все же мне пришлось просмотреть весь путь вдоль сераков и убедиться в невозможности перехода. Думаю, дорога должна быть правее. Завтра посмотрим еще раз.

Издали кричат: «Кончай, обедать ушли».

Я сложил еще тур, огромный, и пошел обратно. У лагеря Аркадий Георгиевич раздвигал камни. В общем дорога получилась неплохая. Только наши камнесвалы перестарались: наставили такой частокол туров, что глаза разбегаются и не знаешь куда идти. На обед — остатки кийка, затем каша и какао (уже без всякого энтузиазма). Нам выдали премиальные: по баночке рыбных. Нет соли. Рынков отправился за ней галопом на лошади. Через полчаса вернулся с сообщением: идет караван. Какой? С кем?

И вот картина: в авангарде каравана Иван Георгиевич на белом коне, руки в боки и рядом адъютант Белов. Караван въехал под звуки фанфар.

15 июля. На зарядку нынче вышли все, включая Ивана Георгиевича и Белова. Потом — омовение: брюхом в ил, а в спину — холод ледяных вод. Занялись печатанием вчерашних снимков на дневной бумаге.

Много ледорубной работы. Аркадий Георгиевич крикнул клич: «Давай, ребята, проведем дорогу до потока!» Опять зазвенел лед под ледорубами, с грохотом покатились отваливаемые камни. Дорога становится длинной.

Вечером чтение «Евгения Онегина» (на высоте 4000 метров). Занятие удивительно приятное. Иван Георгиевич возвратился лишь к темноте. Долго болтаем о былом.

16 июля. Трубный, хриплый, со срывами звук раз будил меня. Собственно, я уже не спал — солнце будит раньше. На зарядке опять полный состав. Даже Усумбай в кальсонах трусит за нами. Иван Георгиевич явно недоволен утренним беспокойством и стоит за снижение нормы зарядки.

А погода изумительная. Немногочисленные облака лишь сели на пик Коммунизма и на пик Орджоникидзе. Солнце печет. Тихо. Глубока синева неба, ярки и сильны белизной вершины.

На этот раз решено идти на прокладку дороги после обеда. Занялся акварелью. Привел в систему высохшие краски и, прикинув заранее (как Делакруа), довольно быстро набросал приличный эскиз нижней долины.

Обедали без соли, спасаясь консервами. Работаем впятером. Проложили дорогу через поток и дальше, в глубь последней морены. За мной установилась специальность разведчика.

Прекрасен пик ГПУ. Видимо, из мрамора, охристо–теплого. Мощными готическими башнями и стрельчатыми арками убегает он ввысь. Решено — завтра беру альбом.

Вечер. Дочитываем «Евгения Онегина»; даже Аркадий Георгиевич пришел слушать.

17 июля. Зарядка. Потом всплески и вопли. Завтрак. Зарисовал общий вид лагеря. Перед обедом вторично освежающее купанье.

После обеда, отдохнув, выходим на работу. Ведем путь вверх по последней морене.

С увлечением рисую пик ГПУ. А ближе и левее еще один не менее интересный, особенно по богатству красок, пик. Долго присваивали ему различные имена и остановились на имени Менжинского. Сделал еще один беглый, но удачный набросок — вид с береговой морены.

18 июля. Утренняя зарядка. Усумбайка бойко скидывает рубаху и бегом бежит в строй; ревностный физкультурник в усердии готов носом землю пахать. Очередное купанье. Лишь Аркадий Георгиевич отказался: плохие сны видел — и других отговаривает купаться.

Дорога дошла до грядообразных морен. Я опять бегу вперед. Смотрю — уж близок переход. Елдаш оказался ретивым работником. Кончили работу, забрались на моренный холм, сидим, дорога вьется к нашим ногам.

Сегодня, по расчетам Аркадия Георгиевича, должен подойти караван. Завтра с караванщиками прокладываем путь до гривки. Послезавтра караван отправляется по новой дороге, а мы тем временем прокладываем ее дальше. Затем новая вылазка на высоту 5600 метров и прокладка пути на 6200 метров.

Это — планы, а факты иные: караван вечером «не пришел. Явные признаки ухудшения погоды. Тяжело заложило восток. Облака пошли с юга. Все же решили лечь на воле. Лишь заснули — молния как–то особенно продолжительно осветила небо, и пошел дождь. Паника. С кошмой, полушубками, песком, камнями и спальными мешками мокрые вдвигаемся в палатку. Дождь застучал по крыше.

19 июля. Сыро. Низко сели облака. В палатке лужа. Не вылезая из мешков, завтракаем. Уже поздно. Немного расступились облака, солнце пригрело нас и подсушило вещи. День нарушен, зарядки нет. Скоро обед, а мы только встали. На работу все же вышли и путь с Елдашем проложили отменный. А я и переход нашел, поставил большой строй туров. Облака бурным потоком несутся низко над лагерем, окутывая подножья гор. (Полное подобие Миссес–коша.)

Начальник предложил нам полудатскую палатку. Вот палок только нет. От двух палаток Шустера мы взяли палки, составили их и, потрудившись, поставили на камнях палатку.

На новоселье, на траве, у палатки, расстелив мешки, пьем какао и ведем долгую беседу о своем ремесле, о наших сподвижниках, заслуженных и рядовых, молодых и старых.

Ночь. Не спится. В полумраке мерцают полчища ярких звезд. Красиво прорезав полсвода, блеснет и меркнет падучая звезда.

Уснул. И вдруг на меня начало капать, Я терпеливо жду. Но капли все крупнее. Видно, не избежать палатки. Мы вдвинулись в нее, а дождь забарабанил еще сильней.

21 июля. Я отправился с альбомом в кулуар, к леднику. И вскоре в альбоме остался след и висячего ледника, и легких призрачных вершин.

Сегодня опять поработали на славу. Разрыли всю гряду морен, дорогу провели почти до спуска и вернулись в темноте.

Опять крутит непогода, сыпется снежная крупа. Зажженный фонарь освещает палатку, спальные мешки, две фигуры и томик Пушкина с историей Гринева.

22 июля. Ясное утро, хоть и холодно. Но это уже не страшит и купаемся без дрожи.

Я решил взобраться повыше и с высоты зарисовать мощные хребты. Сперва легко поднимаюсь по травянистым склонам, по первой гривке. Пошли крутые осыпи, скользит нога. Двигаюсь по киичьим тропам, осторожно прощупывая путь. Иду уже час, а ближайший гребень все на месте. Но вот горы и ледники лежат подо мной, а впереди необозримая панорама.

Какие чудные громады, белые, как перламутр, а ниже выпирают грозные темные массивы, в ущелье сползают ледники и в глубине чешуйчатой змеей средь черных скал поблескивают речки. Подавляющей громадой возвышается пик Коммунизма. Правее белой пирамидой — пик Орджоникидзе, затем пик Ворошилова, рядом прекрасная стена РККА. Что за вершина над цепью подняла голову? Незнакома, но величава! Притупился карандаш. Но не зря — образы ваши, вершины, я увезу в Москву.

На обратном пути взял вправо и понесся вниз. Пыль, шум, грохот, едва ногами успеваешь работать и голову от камней уберегать. Так скакал донизу. Внизу спешу стащить ботинки; они имеют жалкий вид! Запудренный пылью, бегу к ручью, а потом к обеду.

Еще не окончен обед, а Даниил Иванович уже торопит провести дорогу к спуску (а ведь еще до спуска работы уйма!). Я ушел вперед, побегал — искал переход меж сераками. Нашел, и мы поставили тур. Скатывали камни. Установили переход. Кончили поздно. Обратный путь длинен. Через час извилины выводят к крутой морене и лагерю.

На ужин вкусная каша и чай с шоколадом, вечером три главы из «Капитанской дочки» и сон.

23 июля. Зарядка явно разладилась. Остались лишь двое. Но мы за всех усердно проделываем упражнения над озером. В воде отражаются все наши движения.

Скалы манят. Идем снимать и зарисовывать. Все выше и выше. Ноги ступают осторожно. Стена загородила путь, но на помощь приходят руки — и стена покорена. Порода ужасно рыхлая. На гривке так рвет ветер, что с трудом можно устоять. Гул падающих камней. Летят, как снаряды. Грохот, пыль! Возвращаемся назад, лавируя в зыбких камнях. Одна стена заставила нас изрядно покрутиться.

Лагерь оживлен. Приехал Усумбай и привез отрядную весть: вдалеке он видел караван, а впереди его пять человек. Пошли догадки, толки и началась подготовка к встрече.

Шум, говор, рассказы, вопросы. Гурьбой идут в лагерь носильщики, караванщики, среди них Абдурахман.

— Ну, Коля, как бутылки? Привез?

— Вы знаете, ребята, разбились бутылки, попортили все вещи. Довез только две…

Довольны и этим. Вечером банкет. Закуска: сыр, колбасы, по чашкам разлит коньяк. Первый тост за взятие высот, за дружный коллектив. Глаза блестят. Коля уже поет романс. Шум, смех.

Вырос новый строй палаток.

24 июля. Все вошло в норму. Утром трубный глас на зарядку. Абдурахман сзывает всех носильщиков. У таджиков усердия хоть отбавляй. Замелькали руки, торсы согнулись, разогнулись, влево, вправо, ногу вверх, глубокое приседание, бег легким шагом и под конец веселый плеск в озере.

Сегодня отдыхаем. Сортируем вещи и понемногу собираемся в дорогу. Занялся рисунком. Вечером рвет ветер и заставляет поспешно обновить новые ватные штаны, они вздуваются. Не альпинист, а рыжий в цирке, зато приятное тепло. Получаю пару пуховых рукавичек, теплое белье, рюкзак. Сзади хохот. Костюмы приводят всех в веселое настроение: у каждого свой оригинальный покрой. Особенно забавен Коля.

Сборы в основном закончены. Завтра — в дальний путь по Бивачному.

25 июля. Приподнял голову. Лагерь освещен косы ми лучами солнца. Подъем. Суматоха. Надо еще кое–что уложить, позавтракать и вперед, не дожидаясь каравана, готовить дорогу. Лицо дороги изменилось: там мост разрушен, там оплыл кусок грунта, здесь яма, тут открылся

лед. Мы идем вперед доделывать неоконченный участок. Время пробежало быстро. Нас нагнал караван.

Вот перевал. Хотя работали мы дружно, но он задержал нас на два часа. На поворотах поддерживая лошадей, вывели их удачно наверх. Далее пошло благополучно, лишь у одной лошади завязла нога. Лошадь ободрала живот и ноги — едва жива. Я с Масловым поспели кстати. Весь груз навьючили на себя и потащили вверх. Лошадей вытягивали за хвосты.

Была уже вторая половина дня, когда мы спустились в котловину. Там, около озера остановились на отдых и ночлег. Поужинав, залегли в две шеренги и после трудного пути быстро смолкли. Я читал вслух Маяковского, но вскоре обнаружил, что все спят. Залез в мешок, пригрелся и заснул.

26 июля. Солнце ярко светит и гонит сон. У ручья зарядка. Потом купанье и приятный завтрак. Подняли на плечи рюкзаки и вновь помечаем дорогу. Туры растут, катятся камни. Близок переход, но еще не ясно, где он будет. Наконец Даниил Иванович его находит. Нужно лишь в одном месте подрубить, засыпать дыры и оформить проход между крупными сераками. Срубаем между сераками кусок крутого льда, вырубаем на нем ступени и присыпаем все мелкими моренными камнями.

Но самое сложное — ледяной мост. Здесь бездна рубки! Громадный камень, с трудом сдвинутый с насиженного места, летит в воду и островом торчит из озера. Я с усердием выбил во льду полдороги, но ледоруб нагрузки не выдержал — сломалась рукоятка. Однако мост получился эффектный!

Спешим провести к нему дорогу. Ворочаем крупные камни, закладываем дыры. Даниил Иванович недоволен, что мы расточаем силы, которые нам будут нужны потом. Но караван уже идет, и разговоры бесполезны.

Быстро бежим среди сераков кончать спуск. И вот уже растянутая за хвост и за повод первая лошадка благополучно проходит мост, скользя среди сераков и задерживая ход на морене. За ней другая (крепко держу за хвост) — не менее удачно. Итак, по очереди все. Путь дальше уже нетруден.

Первая гряда сераков. Берем легко. Опять морена. Идем вдоль нее и… новый переход! Снова держу хвост лошади, она скользит, а я за ней, лавируя и хватаясь за руки Даниила Ивановича. Забавная картина. Но все же лошадей вывели.

Последняя морена. Легко идем вверх. Один небольшой переход и можно считать, что мы «дома». Наспех разгребаем последнюю извилистую тропу среди моренной зыби.

Мы довольны успехом. На лошадях под самый пик! Довольны, что отмаялись с дорогой. По этому случаю закатили пир. Чудесный вечер. Ветер стих, совсем тепло. Спим на старом месте — на площадке, среди камней. Звезды светят ярко. Все погрузилось во мрак. Лишь грохот лавин часто нарушает тишину ночи.

27 июля. Жизнь идет обычным порядком. Утром зарядка. Пробиваем в озере лед и из чашек обливаемся ледяной водой, которая хватает за сердце и обжигает, но зато прибавляет энергии и бодрости и возбуждает аппетит.

Караван уже подходит. Прошли хорошо. Радостные крики. Все довольны. Якши!

Лагерь опять занят раскладкой. Банки, лестницы, веревки, сумы, рюкзаки, кунган. Всюду живописный беспорядок — прелюдия походов.

28 июля. Ребята гурьбой спешат на сераки и там дают таджикам первые уроки альпинизма.

Ярким блеском сверкают сераки. На одном из них, подобно цветку на стебле, копошатся люди. Слышен звон льда, идет рубка ступеней, натягиваются веревки и с серака в глубину, напрягая руки, вонзаясь кошками в лед, спускаются таджики. Смелые ребята! Абдурахман скользил не раз, но выпрямлялся и не трусил. Лазание закончил я, «проделав для лейки» эффектный подъем и спуск. Коля волновался, в результате всего не сняли. Он был страшно недоволен.

К вечеру закончили все сборы. Ребята опять проявляют, и на этот раз результаты приличные.

29 июля. Усумбай еще до света занялся варевам. В 7.10 выходим.

Зрелище солидное: шесть альпинистов и шесть носильщиков вытянулись цепью, лавируя по морене. В сераках, как и всегда, путаемся. Отсюда же увидали грандиозную лавину, заполнившую весь кулуар, половину ледника. Снежная пыль перелетала через гривку. На носильщиков лавина произвела подавляющее впечатление.

Связались, надели кошки и вытянулись гуськом. Первая пара, возглавляемая Аркадием Георгиевичем, берет сугубо медленный темп, так что отдых решили уменьшить, делая Переходы по полчаса. Вторая пара — Коля и Витя. Коля усиленно водит Витю, соблюдая сверх меры теорию зигзага. Затем идут две связки таджиков. Шествие завершаю я и Даниил Иванович.

Высота 5000 метров. Здоровенный таджик Ивай на остановках валится; у него болит голова. Немного выше и со старшим носильщиком происходит то же самое. Больших усилий стоит поднять их и уговорить идти дальше. Помогал довольно сильный аргумент: мы идем по лавинному желобу. С помощью жестикуляции удавалось показать всю опасность стояния на месте. Но дойдя до карниза, двое свалились окончательно. Мы убедились в атом, когда были уже на скалах. Пришлось возвращаться. Все старания поднять их не увенчались успехом. Они передали нам свои рюкзаки. Мы должны были поднять свои рюкзаки до лагеря «5600», спуститься и вторично подняться с их грузом. Приятно сознавать, что чувствуешь себя хорошо и голова не болит.

Быстро поднялись, оставили рюкзаки и сбежали вниз. Второй рейс пошел медленнее, но все же я обогнал Колю, Маслова, таджиков и залез первым. По гривке до лагеря — захватил еще и совой рюкзак. Затем три раза возвращался, помогал ребятам дотащить груз. Маслов чуть сдал, но в общем для первого раза все прошли очень хорошо. Носильщиков сейчас же отправили с Витей назад.

Разместились в трех палатках. Сделал набросок на хребет Бивачный — Федченко, захватив вершину Алеши Гермогенова. Так названа нами одна из вершин Памира.

30 июля. Плотно поели. Аппетит у всех хороший. Вышли не спеша в 11 часов. С собой взяли лишь веревки, по два крюка и молоток. До первого жандармика путь чудесный. Снег за наше отсутствие отступил на метр. Здорово разворотили жандармик, сделав приличную дорогу. Далее путь снежной гривкой. Внезапно Аркадий Георгиевич проваливается в трещину, «пешим на помощь. Все оканчивается благополучно, и кто–то уже кричит: «Фотографируйте скорее».

В одном месте крутой подъем. Рубим ступени и надеваем кошки. Наконец первый сложный жандарм позади!

Наша тройка лезет на второй жандарм. Остальные остаются для расчистки первого. Камень страшно сыпучий. Лезем связанные. Вторая часть жандарма тяжела; отвесные стены, ненадежные камни. Вылезли все же с охранением и вполне удачно. Еще один «камешек» взяли приступом. До второго — снежный, местами довольно крутой гребень.

Не прошли и половины, как слышим снизу крик:

— Обратно!..

— Почему?

— Обратно!..

Продолжаем допытываться.

— Несчастье!!!

— Что такое?

— Разбился Николаев!..

Спешим вниз. Я лично не верил, что с Колей все кончено. Я был уверен, что он жив.

Ниже узнали — Коля погиб!

Его сшибло камнем, когда он чистил дорогу, убирая шаткие камни. Так, с огромным камнем в руках и полетел он вниз, стукнулся о скалы, камень снова сшиб его, и он полетел по снегу уже как тряпка… И так донизу, иначе говоря, километр по стене…

…Долго вбивает Аркадий Георгиевич крючья, четыре сразу, наматывает веревку трясущимися от волнения руками, связывается и с тысячей предосторожностей медленно спускается вниз. За ним Даниил Иванович тоже с охранением и по веревке. Последним спускаюсь я. На кошках быстро спускаемся до жандармика. Здесь несколько неожиданно Аркадий Георгиевич начинает смотреть в бинокль. Все сердятся — нашел время жандарм рассматривать!..

— Женя! Посмотрите, черная точка на склоне. Это он!..

Смотрю и ясно вижу камень, застрявший в фирне.

Даниил Иванович свалился в палатке. Аркадий Георгиевич готовит чай, а самого трясет. Страшно подавлен. «Ваше счастье, — говорит, — что вы не видали, как он погиб». В эту ночь все не спали.

31 июля. В 7 час. 30 мин. вышли, оставив почти все снаряжение. Внизу увидали четырех человек (здорово поднялись!) Поравнялись — носильщики. Доктора нет. Значительно ниже, у первых трещин, еще двое и доктор. Двоих отправил дальше и затем сообщил о происшедшем доктору. Скорчился и закрыл руками лицо.

Не заходя в лагерь, огибаем выступ. Берем один лишь рюкзак. Остальное оставляем на леднике. Идем по ледниковой морене среди сераков. Залезли в колоссальные трещины, пришлось вылезать на берег. Вскоре увидели впереди торос. Вон и висячий ледник, но несколько неожиданно под ним до самого низа — скалы.

Старательно прощупываем местность в бинокль. Сбросы, есть трещины. Если Коля не попал в них, то, пролетев сбросы, должен был застрять на скалах. Осмотр ничего не дал. Тщательно облазали все подножье, все сбросы. Я поднялся до бергшрунда[16]. Ничего не обнаружил.

Аркадий Георгиевич набросал на бумаге жандармы и путь следования Коли — последний путь. Неоправданная смерть, непростительная и поэтому необычайно трагическая!..

Снизу лезть невозможно, скалы, лавинный кулуар. Подавленные, ослабевшие идем обратно. Камень с жужжанием летит мимо. Стая воронов с криком кружится над скалой. Прощай, друг!

К вечеру подошел караван — пять лошадей с караван–баши. Кстати, ибо продуктов уже почти нет. Караван еле прошел наш мост, который местами рухнул. Пришлось обходную дорогу делать. Миша прислал мяса кийка, и Усумбай сварил хороший каурдак. Вечер прохладный. Ночью ветер, и лошадь за палаткой стучит копытам о камни.

1 августа. Мы еще в мешках. Усумбайка угощает каурдаком и уходит с караваном. Холодный сильный ветер рвет палатки: боимся, как бы не сорвал их. Идет снег. Сегодня передышка. Я занимаюсь починкой штанов, ставлю громадную заплату. Греемся чаем с конфетами, шоколадом и жаревом.

Аркадий Георгиевич опять в бинокль разглядывает горы.

Ветер чуть стихает, но с запада все еще гонит снежные тучи, закрывающие пик до половины.

К вечеру стало тише, прояснилось. Ярко светит луна, заглядывает в палатку. Легли рано. Грустно.

2 августа. В одиночестве проделываю зарядку и обтирание. Идем рисовать на изумрудное озеро. Сделал пару акварелей, и, по общему мнению, не плохих. Маслов и Аркадий Георгиевич тоже по одному рисунку унесли.

Завтра выходят четверо альпинистов и пять носильщиков. У Абдурахмана нога еще не зажила. Подготовляем груз для носильщиков и долго, уже при луне, пьем чай.

3 августа. Аркадий Георгиевич остается в лагере. Идем втроем и носильщики. В 7 час. 45 мин. выходим.

У палаток — в 1.15. Итого шли пять с половиной часов. Воды мало, чуть каплет. Только успели рассортировать вещи и поставить палатки, как пошла крупа. Занесло крепко, ничего не видно, зато воды сразу прибавило, потекло вовсю, хватило с избытком и на чай и на кашу. Самочувствие у всех хорошее.

Начало сильно подмораживать, и ветер рвет здорово, есть надежда, что разгонит тучи. Залез в мешок не раздеваясь, и жарко не было. В палатке 4 градуса мороза.

4 августа. Солнце пригрело, встали. Мало надежды на хорошую погоду. Однако к девяти часам раздуло и в 9.10 вышли. Кошек до второго жандарма не надевали, и зря; промаялись дольше с рубкой ступеней. Осторожно, с тройным охранением и на поясе влезаю на злосчастный

жандарм. Следующие за мной — с еще большим охранением. Зовем, больше знаками, носильщиков. Те неохотно, но лезут. У трещины место прошлогоднего лагеря. Носильщики сваливают «шара–бара» — и обратно. Мы не спеша поднимаемся острой гривкой.

На третий жандарм лезем без рюкзаков под тщательным охранением. Я первый отрезок времени пути взял неплохо, но с камнями приходится быть сугубо осторожным.

В лагерь пришли около восьми, стало темнеть. Носильщики заждались нас. Со зверским аппетитом поужинали и спать. Очень приятно, переодевшись в теплое белье, залечь в спальный мешок. Не успели задремать — грохот, все сильнее и сильнее.

Вылез наполовину из палатки, смотрю: освещенные луной клубы снега, как облака, заполнили всю ложбину и со страшной скоростью летят вверх. Едва успел затянуть палатку — налетела, вихрю подобно, снежная пыль. Рвет палатку. Пронесло!..

Лавина заполнила весь кулуар, вылетев на висячий ледник. А в верхнем висячем недостает огромного куска.

На вершине одного из многочисленных сераксов

   5 августа. Прекрасное утро. Встаем не спеша. Решили сегодня отдохнуть, а завтра идти с ночевкой под третьим жандармом.

   6 августа. Сборы. Веревки, крючья… Почти все свое

   7 снаряжение и питание берем с собой. У старшего носильщика голова сегодня не болит, он здоров и весел. Клубятся облака, но не угрожающе. Выходим в 8.45. Носильщики убежали несколько вперед. Но около второго жандарма обгоняем: видимо, не хотят лезть первыми.

По веревке с охранением медленно и осторожно лезу па злополучный жандарм, по пути тщательно выбрасывая все шаткие камни. Сверху приглашаем таджиков последовать за нами. На месте лагеря долго не задерживаемся. Даем задание носильщикам поставить две палатки и поднести на третий жандарм веревки и крючья.

Медленно поднимаемся по довольно крутому снежному гребню. На первых камнях кошки долой. Покатыми плитами обходим вправо вверх. Тяну веревку, и когда Даниил Иванович кричит: «вся!», нахожу щель, загоняю крюк и закрепляю веревку.

Даниил Иванович прицепляется на карабин и медленно взбирается ко мне. Я подбираю веревку и иду дальше, а Даниил Иванович подтягивает следующего. Хороший кулуарчик. Расчищаю от камней, чтобы они не полетели на головы идущих ниже, — дальше по скалистому гребню. Путь ясен — из кулуара по скальной гривке и в обход последнего жандарма с правой стороны. Таджики подтаскивают веревки, предпочитая все же левый обход.

Пора кончать. Возвращаемся с неменьшей осторожностью. У палаток уже темнеет. Двое таджиков ушли вниз, двое, затащив нам веревку, спустились и «скучают» — болит голова, даже чай себе кипятить не хотят.

Холодно, ветер, а в палатку влезть нельзя: Даниил Иванович принялся варить магги и чай, заняв, конечно, все место. Зато с каким удовольствием принялись за горячее!

Проблема: как влезть втроем в палатку? Даниилу Ивановичу совсем тяжело пришлось. Палатки поставлены со зверским наклоном, в данном случае в его сторону. Пришлось «страдальцу» выдерживать нашу тяжесть. Я лично спал хорошо.

7 августа. Было желание выйти рано. Но носильщиков пришлось отправить вниз. Затем подошел старший носильщик, подтащил консервы, снаряжение. Провозились долго и вышли в 11 часов. По проложенному пути подняться было не сложно. Обойдя уже по веревке последнюю скалу, вышли на снежник. Прошли длинный гребень, и опять на кошки. Продвигаемся медленно.

Опять под скалами — жандарм четвертый! Сначала путь не труден, но дальше стенка. Она отняла много времени. Разбираю шаткие камни, а потом выкарячиваюсь наверх. Вытянул веревку, закрепил и облегчил путь для других.

Новая проблема — покатые плиты. Влез справа — закрыто, пропасть. Придется лезть влево на снежник. С рубкой добрался до снежника. Неужели до верха рубить? Нет. Срубил край, и трещина в каменной плите сразу облегчила путь. По ней добрался до гривки.

До верха уже близко. Добираемся быстро и здесь стопорим. Очень голодны. Подкрепились парой банок языка и обратно. Вот и палатка. Сегодня устал. Не дожидаясь живительного чая, влезаю в мешок. Засыпаю мгновенно и сплю хорошо. Хотя я в пуховке и гольфах, но не жарко. Ночью град. Температура 15 градусов мороза.

8 августа. Сегодня решающий день. В 9.15 уже вышли. Погода чудесная, ни облачка. К часу — на снежнике. Забираем веревки, которые вчера своей тяжестью здорово подавили нам плечи. Надеваем кошки и идем по последней, видимо, короткой и пологой гривке.

Пятый жандарм! Не утешительно.

Пробую обследовать: он обрывается стеной. Пробую траверсировать справа, предварительно сбросив сверху рыхлую породу. С грохотом сыплются камни, слетая вниз на километр.

С напряжением облезаю первые камни, затем пару карнизов. Вбиваю второй крюк и продеваю веревку через первый. Меня охраняют. Пара ступеней во льду. Взбираюсь на стенку и подтягиваю Даниила Ивановича. Вверху снежник. Его обхожу по скалистому карнизу.

Опять стена! Подходит Даниил Иванович с сугубой осторожностью, хотя веревка закреплена на крюке. Лаз настоящий. Камни как живые. С большим напряжением влезаю на более легкое место. Траверс. Вся веревка! Еще бы хоть метр!

Ура! Прекрасный путь. Кулуар не крутой, внизу снежник. Вылезает Даниил Иванович. Связываем еще веревку, и я рублю в снежнике редкие ступени, больше расклинкой взбираясь вверх. Дальше — по страшно рыхлой гривке. Каскадом летят камни.

Вся веревка! Закрепляю и лезу уже без оной — посмотреть путь. Чудесно! Дальше небольшая гривка. Затем приятный траверс по скалам до основного снежника и по снежнику на вершину жандарма.

Обратно спускаемся с охранением, но значительно резвее. В мягких местах идем даже одновременно. Уже темно. Дошли до палаток. Чудесный вид: луна восходит, как желтый блин, и ярко освещает вершины.

Пою песни, пока Даниил Иванович варит чай. Радостно закончился очень трудный день, путь открыт!

Ночь теплая, лавин нет.

9 августа. Спускаемся вниз, даже не подкрепившись.

Погода опять хорошая. Высота 5600 метров. Жарит здорово. Пошла вода, пьем вволю и завтракаем. На камнях, как на пляже, загораем в трусах.

В 12.30 вниз. Вышли в лавинный кулуар. Он изменился: все трещины завалены, сравняло неровности, все блестит белизной и нижние трещины тоже засыпаны почти целиком. Вот уже сераки и Ледниковый лагерь.

Радостная встреча — подходит караван! Кто это? Юрка Шиянов и кинооператор.

10 августа. День жаркий. Решено идти на озеро для генерального омовения. Я и Даниил Иванович значительно опередили «тяжелый вес». Но что за черт?! Нет озера!.. Подошли ближе и видим: от прекрасного голубого озера лишь серый осадок на камнях, да жалкие лужицы в глубине меж камнями. Спешим захватить последние остатки воды. Скидываем одеянье, и пошел плеск! Подходят остальные.

— Скорей, скорей! Озеро уходит! — С этими словами Даниил Иванович пробил дыру и нырнул.

Грандиозное разочарование. С досады все стали мыться уже в грязных и довольно холодных лужах. Я долго и упорно занимаюсь стиркой. В купальном отделении смех и вопли. Оператор на тощих ножках голышом суетится с лейкой, с опаской лазает по камням, запечатлевая кадры.

Сегодня должен явиться Усумбай с лепешками. Пока же самостоятельно готовит обед Даниил Иванович.

К вечеру совещание с вновь прибывши ми. Они посвятили нас в свои планы, мы их — в свои, рассказали о прошедших восхождениях. Затем зачитали схему сценария будущего фильма. Оператор сделал кое–какие пояснения. Коллективно внесли некоторые дополнения относительно съемки места гибели Коли Николаева.

Ребята начали собираться. Завтра выход. Маслов, Шиянов и носильщики возятся до позднего вечера.

11 августа. Поднялись рано.

Юрка рьяно собирается у себя на отлете. Вылез Маслов. Вскоре и остальные поднялись. Торжественно засняли со всех сторон отходящих, распрощались, и они двинулись. Носильщики, конечно, ушли значительно раньше и уже маячили на снежнике ледника. Как–то выдержат ребята в первый раз? Они надеются подняться до 5900 метров и даже выше.

Мы занялись разборкой и учетом продуктов. Наводим общий порядок. Дошли до того, что соорудили стол и торжественно на нем отобедали. Блестящий обед сготовил Аркадий Георгиевич.

Усумбая все еще нет, уже решили наказать его за прогул вычетом из зарплаты. Но вдруг под вечер под мореной тихо появляется его тощая фигура с большим мешком. «Лепешка бар?» Оказалось, там не было муки. Уже в первый ужин разочаровались в Усумбае. Действительно, с примусами он себя скомпрометировал. Эта шайтан–машина принесла много мучений бедному Усумбаю.

12 августа. С утра занялся акварелью. Первый на бросок — лагерь — не удовлетворил. На втором разошелся и закончил портретом Даниила Ивановича, начатым еще раньше.

К вечеру показались носильщики. Но странная вещь: одного волокут. Видимо, живой, потому что временами постоит с поддержкой, а затем опять волоком. Подошли первые четыре носильщика. Узнать от них что–нибудь трудно. Вот и остальные показались. Послали им на помощь еще двух и дотащили больного Джамбая до лагеря. Жуткий вид. Рвота, смертельная слабость, слабое сердцебиение. Положили в мешок — ив палатку. Дали кофеина, растерли грудь. Долго не прекращалась рвота. Трудно поверить, что это горная болезнь, хотя симптомы сходятся. Но обычно при спуске даже очень сильная болезнь прекращается. Бедный Джамбай! Скромный и славный паренек! Киргизы заботливо ухаживают за ним. Вечер хмурый. Чуть сыплет снежок.

13 августа. Решаем обследовать скалы пика Орджоникидзе. Отправляюсь в коротеньких штанишках и в старых ботинках (не так жаль рвать). Медленно и осторожно ставлю ногу на камни, осыпи — редкий пошевелится или скатится. Небольшие выходы. Иду скорее и легче. Опять осыпь. Но вот и первые скалы. Осторожно лезу. Становится круче. И вот почти отвесная стена. Стараюсь очень мягко и осторожно ставить ноги и браться за уступы. Небольшое, но приятное возбуждение. Тщательно ощупываю камни, то подтягиваясь на руке, то задирая ногу до руки, боком около самого камня поднимаюсь до следующего уступа.

Стена подо мною. Приятное чувство победы! Сердце учащенно бьется. Дальше легче. Вот только камни совсем стали ненадежны. С двойной осторожностью, не уронив ни одного, кулуарчиком добираюсь до верха жандарма. А высота заманчиво манит дальше! Вон там за пологим склоном опять группа скал, доходящих до горизонта. Обязательно сюда, на левые скалы! Оттуда, должно быть, чудесный вид на пик Коммунизма… Быстро, и как–то легко поднимаюсь и одышки ни малейшей.

Пологая часть — позади. Впереди опять скалы. Поднимаюсь по ним, траверсирую. Стена заворачивает полукругом. Иду под ней, в удобном месте вылезаю по кулуару наверх. Еще немного, и я на крайнем жандарме.

Пик Коммунизма высится предо мною гигантским массивом. Но его верх закрыт; тяжелая завеса плотно легла на него. Ветер резкий. Укрылся на небольшом карнизике и принялся за рисунок.

О черт! Завеса спустилась и закрыла наиболее интересную верхнюю часть гребня — наш путь. Вскоре и снег повалил. Сделав еще беглый набросок вершины Орджоникидзе, пошел вниз, быстро скользя по осыпи, следя лишь, чтобы камни, съезжающие сзади, не развили скорость и не обломали мне ноги.

Джамбай внушает опасения. Рвота не прекращается. Слабое сердцебиение, одышка, хрипота. Доктор смотрел, нашел что–то вроде бронхиального воспаления.

14 августа. Печальный день. Джамбаю с утра хуже. Пульс едва прощупывается. Кофеин совершенно не помогает. Доктор находит воспаление легких, захватившее целиком оба легких. Делает ему укол. Но помочь невозможно. В 11 часов Джамбай Ирале умер.

Все были подавлены. Киргизы подняли плач и стенания. Успокоившись немного, начали обряд. Затем зашили тело в белый кусок материи. Сперва было хотели сразу же зарыть, но затем решение изменили, вспомнив, что у Джамбая есть мать в Алтын–мазаре. Решили увезти труп туда. Это решение, видимо, не окончательно, так как зависит от прихода каравана. Караван же ожидать раньше чем через два дня не приходится. Долежит ли Джамбай до тех пор? Мы предложили положить его пока для сохранности в лед. Отказались, упрямо твердили, что «он ото льда умер».

Вечером устроили поминки, и всю ночь в палатке покойника горела свеча. Ночь прошла тихо–мирно.

15 августа. Погода установилась исключительная: ни облачка на ясном небе.

Событие! Явился топограф Иван Георгиевич со «свитой». Первым вестником, конечно, был Белов. Глядя на него трудно понять, человек сие или верблюд — нагружен потрясающе. Сейчас же пошли расспросы насчет высот. Оказались некоторые изменения. Пик Коммунизма оказался на 300 метров ниже предполагаемой высоты. Несколько ниже оказался и пик Орджоникидзе. На старой высоте остались пик Калинина, а пик Дарваз — даже выше на 200 метров.

Иван Георгиевич в этом районе работу закончил. Конечно, без конца охает насчет трудностей и непроходимости, в том числе и до перевала по Бивачному (слабо верится!). Тут же не преминул попросить оператора заснять себя: «Знаете, — говорит, — за работой, — вот планшетка, дальномер и меня, конечно»…

16 августа. Решено сегодня подняться по склонам пика Орджоникидзе. Инициаторов было немного, но пошли почти все. Остались лишь Аркадий Георгиевич по болезненному состоянию, топограф да носильщики.

Я несколько отстал, провозившись с фляжкой и рисовальными принадлежностями. Догоняю группу уже на осыпи. Оператор идет последним и упорно выворачивает камни. Даю несколько советов хождения по осыпи. Он искренне удивлен и обрадован.

— Вы всегда так медленно ходите?

— Да, в горах всегда.

— Это очень хорошо, а то я уже сейчас выдохся.

На этом наша тирада прерывается. На ходу говорить неудобно, к тому же я медленно, но все же обгоняю его. Добираюсь до Шиянова. Маслов забрел вправо, идет по неудобной мелкой осыпи и проклинает ее (что совершенно справедливо), но с нее на скалы все же не сходит.

Втроем идем до поворота в левый кулуар. Доктор отстает от нас при возгласе Юры: «О, да тут здорово!». Действительно впереди небольшая стенка, которую доктор еще не увидал. Однако возглас Шиянова произвел должное впечатление, и он решил отстать от нас и присоединиться к группе Даниила Ивановича, который шел моим первым путем. Как мы узнали после, доктору и там не повезло. Штурмовики страшно долго сидели на стенке, но в конце концов все же одолели ее. Доктор тоже долго сидел, но, не дождавшись разрешения проблемы, присоединился к третьей группе и уже с ними совершил восхождение.

Я продолжаю путь с Юрой. Со стенки пришлось сбросить пару здоровых и явно неустойчивых камней, после чего довольно легко выбрались наверх. Шиянчик лезет, хотя местами не совсем уверенно, но бодро и с улыбкой на лице.

В преддверии вершины нужно было преодолеть еще один каминчик[17]. Порода в нем оказалась необычайно сыпучая. Крикнув Шиянчику: «Подожди я залезу, тогда ты», я пролез еще несколько скалок и вскоре был на вершине жандарма. Юры нет. Кричу ему — не отзывается. Спускаюсь ниже, опять кричу — ответа нет. Что–то неладно.

Спускаюсь до каминчика, заглядываю вниз — никого. Что за чудеса? Вверх пойти незамеченным почти невозможно. А если бы сорвался — был бы виден внизу. Опять поднимаюсь вверх. У, черт! Карабкается у вершины.

Даниила Ивановича еще нет. Он появляется значительно позже, отчаянно поругивая проклятую стенку. Подтягиваются и остальные, за исключением кинооператора. Позже внизу узнали: у него порвался ремешок от аппарата, пленка срывалась и катилась вниз. Обдумав создавшееся положение, он решил, что ждать подкрепления от нас сверху безнадежно, что осыпь крута и во избежание аварии нужно отступить. Мы же очень жалели об отсутствии оператора: панорама чудесная, пик Коммунизма грандиозен, даже гребень (путь нашего восхождения) виден неплохо. Здесь же был продуман и принят план будущей съемки восхождения.

Щелкают лейки и аппараты. Я тоже не теряя времени рисую пик. Все уже ушли вниз, когда я закончил и начал спук. Спустившись до стенки, обнаружил отсутствие альбома. Он каким–то образом вылетел из кармана. Пришлось опять подняться вверх. Долго шарил кругом. Наконец нашел и засунул уже за рубашку.

Спускаюсь быстро. Спрыгиваю со стенок, камни веером разлетаются из–под ног. Соскальзываю по осыпи зигзагообразно, чтобы сзади камнем не шлепнуло. Вот и лагерь. С громадным аппетитом уничтожаю оставленный обед. Все очень довольны. Вечером проявляем и печатаем в палатке кинооператора.

17 августа. Опять чудесное утро.

День отдыха. Основное занятие — чистка винтовки. Оказалась не так заржавлена, как я думал.

Много рисую. Набросал сераки. Вечером опять печатаем.

18 августа. Аркадию Георгиевичу пришла гениальная мысль построить стадион, и уртаки с готовностью и рвением принялись расчищать площадку.

К вечеру стадион готов. Открытие. Грандиозный праздник на высоте 4600 метров. Сперва с носильщиками проводится занятие «Вступление в акробатику». Исполнение потрясающее. Приходится и мне принять участие в качестве страховщика. Ребята увлечены. Страдают и ноги и шеи. Абдурахман даже язык прикусил и долго плевался кровью.

Второй номер — цикл игр с наградами победителям. Смех! Игры занятные, а в исполнении носильщиков — потрясающие. Победители с довольной улыбкой принимают сахар, конфеты, шоколад, печенье. Все, конечно, в малых дозах. Сногсшибательная игра «собачья тяга» прошла особенно живо, когда в ней принимали участие я и Аркадий Георгиевич. Праздник заканчивается грандиозным волейбольным матчем с «поплавком Полянского» вместо мяча. Чудесно! Большой азарт. Все очень довольны и оживлены.

Сегодня обязательно уже должен быть караван. Увы, все ожидания и встречи — впустую. Неужели и завтра не прибудет? Положение создается серьезное: горючего почти нет, питания на один день.

Опять печатаем. Засняли носильщиков и красноармейцев. Погода портится. Хмарь, появляются облака. Обидно пропустить столько дней чудесной погоды, имея впереди полную неопределенность.

19 августа. Унылая погода и у всех унылое настроение. На приготовление завтрака израсходовали весь керосин и остатки дров. К обеду объявили субботник по собиранию бумаги и других горючих «внутренних ресурсов». Обед талантливо готовим на бумаге, а ужин на ее остатках. Последний рыбный суп с макаронами и гречневая каша с салом. Все чудесное, да мало.

Накрапывает дождик. Низко сел туман. Сиреневой завесой закрыл громады полумрак. И сегодня, видимо, каравана не будет. Забрались все в палатку и от нечего делать занялись рассказыванием всяких занятных случаев. Полились воспоминания.

Вечер. Начальники маячат живописной группой на горизонте. Совещаются. Положение напряженное. Продуктов нет.

Выносится решение: завтра лишние люди, все, кроме штурмовиков, идут в Подгорный лагерь. Шиянов с Шибшовым — к языку ледника, расследовать, в чем задержка. Они должны быстро вернуться, желательно с караваном. Срок четыре дня. К 23 августа хотя бы ночью, у нас должен быть гонец с сообщением. В неблагоприятном случае 24 августа эвакуируемся вниз и мы. Настроение несколько тревожное.

Последняя ночь вместе. Жаль: привыкли и полюбили друг друга, несмотря на многие недостатки. Вот Шиянов — чудесный малый; он недавно явился, а чувствую — будем друзьями.

20 августа. На остатках всякой мелочи вскипятили по чашке чаю. Пили впустую. Уходящие стали собираться. Личное взяли далеко не все, в надежде еще вернуться. Но набралось все же порядочно.

Лагерь опустел. Тишина. Чудесной синевы небо и обновленные блестят снега.







Из штурмового дневника

22 августа. Лагерь «4600». Носильщики ушли на рассвете.

У нас неожиданные осложнения. У Шиянова всю ночь была рвота, и сейчас он чувствует себя явно плохо. Доктор его осмотрел и оставил в лагере.

Продолжительная съемка отходящих штурмовиков. Провожают все. Оператор суетится, снимает в сераках и в начале подъема. Прощание через трещину. Двое товарищей провожают нас до 4800 метров. Там 25‑минутный отдых и трогательное прощание: расцеловались и разошлись.

Жарко. Ни облачка. Высота 5200. Температура плюс 5 градусов. Быстро поднимаемся на карниз. Эффектные лавины с ближайшего пика. По скалам идем 30 минут.

Лагерь «5600». Рекорд: поднялись за 4 часа 50 минут. В лагере носильщик, прозванный «Голова болит», увидев нас, в восторге захлопал в ладоши. Ну, все в порядке! Настроение у носильщиков прекрасное. Солнце жарит крепко. Отовсюду течет. Накормив двух носильщиков, отправили их вниз. Для остальных выделили усиленные порции — ребята очень довольны.

Решаем самостоятельно с Даниилом Ивановичем изменить план: завтра — на «5900». День там. Затем — на «6400», сразу без спусков, по пути проводя дорогу.

Погода портится. С ближайшего пика снежок начал заносить путь. Ветер рвет шквалом, на пике большие смерчи. В 6.15 ложимся в палатки. Температура — 0 градусов. Тепло и уютно. Но палатку целую ночь рвало ветром, и спалось плохо.

23 августа. Лагерь «5600».

Встали, когда достаточно пригрело. Состояние у всех приличное. Тщательно подкрепляемся. Температура — 0 градусов. Солнце иногда скрывается за прозрачные облака. Над пиком Коммунизма ясно. Носильщики уходят чуть раньше, солидно нагруженные продовольствием и радиостанцией. Мы выходим в 10.20. У нас тоже рюкзаки раздулись. Пришлось сверх своего снаряжения забрать все необходимое для кинофотосъемки, да еще забытую носильщиками палатку. Киносъемка отходящих.

Идем сугубо медленно. После первого жандарма заметили внизу ораву носильщиков (девять человек), поднимающихся к повороту. Идут не спеша. Догоняем их у второго жандарма и отсиживаемся под ним, потому что сверху «спускают» громадные камни. Еще киносъемка на жандарме. Страшно неудобно лезть с чересчур раздутым рюкзаком — всюду цепляешься.

В 12 час. 45 мин. мы у лагеря «5900». Увы, «все течет, все изменяется», и трещины окружили палатки. Ударная работа по выравниванию площадки на новом месте. Лишь к заходу солнца за жандарм управились. Три палатки стоят уютно, правда, большого простора нет.

Носильщик Нишан страдает от головной боли. Дал ему лекарства. К половине пятого несколько носильщиков, провожавшие нас, спустились на «5600». Перекликаемся.

Чуть мерзнут ноги. Высотомер показывает 5700 метров. Носильщики поют. Видимо, все в порядке. Северо–восточная часть пика Коммунизма чуть закрыта облаками.

24 августа. Лагерь «5900».

Чудесное утро. Выступили вместе с носильщиками в два часа утра. Рюкзаки явно тяжелы. Значительные перемены в снежных гривках — отступили и обледенели. Лезем быстрее, чем в предыдущие восхождения. Носильщики несколько отстали, но идут бодро. Повесили одну лестницу — удобств мало. До пятого жандарма дошли хорошо и тут, увы, носильщики, забастовали. Мы подтащили лестницу, я ее укрепил. Даниил Иванович уговорил их лезть выше. Носильщики поднялись до стенки, но тут окончательно застопорили. Нечего делать! Нагрузили на себя самое необходимое, а носильщиков отослали назад. В кулуарчике снег весь стаял. Залезли легко. Зато на стенке, несмотря на лестницу, тяжело было зверски.

Хотели рюкзаки отдельно вытянуть — не тут–то было: цепляются и никак не лезут. С большими усилиями выволокли на себе.

Траверс по непройденному месту за гривкой оказался не прост, как мы думали. Сыпучая порода и обледенелые снежники перемешаются, хотя в общем и не очень круто. Однако опасность съехать вниз большая.

Началась ледорубная работа. Осторожно под моим охранением переходит Даниил Иванович. Я также осторожно лезу вверх к скалистому выходу. Едва касаюсь рукой камня, как вдруг он валится. Кричу: «Камень, камень!». Даниил Иванович вертит голову влево, вправо. Увернулся, но последний небольшой камешек все же попал ему прямо в руку. Пригнулся к земле, прилег и молчит. Кричу ему. Он тихо отвечает: «Руку разбило»… Оставляю рюкзак и спешу к нему, достав предварительно бинт. Вся рука в крови. Промываю — рана до кости, однако кость цела. Перевязал, взял его рюкзак и, связав предварительно перебитую веревку, мы кое–как добрались до скалистого выступа.

Здесь пришлось надеть кошки. Начались рыхлые неприятные снежники вперемежку со скалами. Даниил Иванович часто припадает, стонет, а тут еще темнеть начало. Тороплю его, но он еле идет. Скалы чуть покрыты осыпью и снежниками, страшно неприятны. Я лезу на веревку вперед, закрепляюсь и тяну Даниила Ивановича — лезет.

Стало совсем темно. Лезем ощупью. Конца не видно. Еще пролезли веревки на три, как–то совсем механически.

Впереди над головой просвет — отлегло! Еще веревка, и я стою в выемке. Маленькая площадочка служит нам ночлегом. С большим трудом влезли прямо в нерасставленную палатку, предварительно обвязавшись веревкой, укрепленной за крючья. Даниил Иванович станет и просит меня разрезать бинт. Все слиплось — не поймешь, где мясо, где бинт.

25 августа. Спалось, хорошо. Голова не болит. Все делаем сугубо не спеша. К полудню перетаскиваю груз на гривку и здесь на площадке (метра полтора на три) ставлю палатку — лагерь «6400».

У Даниила Ивановича сильно разболелась рука. Соображаю насчет воды. Уже каплет. В увлечении свалил на себя камень. Удалось отпрыгнуть, хотя свалился и проехал по камням. Но кончилось все удачно. Лишь чуть поранил руки.

Часам к двум показались носильщики — три человека. Принесли палатки, чуток консервов и письмо от Николая Петровича Горбунова. Дышит гневом. Неоднократно упоминается правительственное задание. Завтра должны подняться и они.

Чудесная погода. Пока солнце — очень тепло. Высотомер с 6400 метров поднялся до 6700. Аппетит приличный. Самочувствие хорошее.

26 августа. Лагерь «6400». Ясное утро. Высотомер поднялся до 6950. Вначале хотели сделать обследование и подняться по гривке, но я занялся рисованием и время ушло, а у Даниила Ивановича идти большого желания не было.

К двум часам опять показались носильщики, на этот раз двое. Говорят: «Идут начальники». Пошел встречать. Цак и Шиянов уже поднялись по спущенной мной вчера на скалах веревке. Старательно помогаю им. Измотались они крепко. Юрка Шиянов бледный, едва двигается. Антон Цак тоже «хорош».

Проводил их до самого лагеря и опять вниз — вытаскивать вторую пару. Они на том же месте. Совсем едва живы.

Спустил веревку закрепил на крюк и вытянул поочередно.

У гривки уже темнота застала. Николай Петрович ничего не видит. Предложил ему снять рюкзак и оставить его на гребне: «Я после за ним схожу». Страшно долго лезли, почти на ощупь.

От лагеря я опять возвращаюсь, на этот раз за рюкзаком Горбунова. Тщательно ощупью раскидываю камни, шарю, разыскиваю в темноте рюкзак. Нашел! С ношей обратно, со всей осторожностью, удачно дошел до лагеря.

Все свалились. Из палатки носильщиков слышны стоны. Спим втроем. Ночь не холодна: температура минус 12 градусов.

27 августа. Лагерь «6400». Туман скрыл почти все, лишь видна вершина пика. Неприятный ветерок.

В девять часов выходим с Даниилом Ивановичем нагруженные станцией. Тяжелая штука! Сразу на кошках по острой гривке. Шаг медленный. Несколько передышек.

До первого «пупа» около двух часов хода. Вот и вершинка! Кажется рукой подать, а идешь, идешь — конца нет…

Скалистое обнажение. Даниил Иванович с видом полного безразличия едва дотащился и ухнул рядом в снег. Попили из фляжки — ценная вещь! Дальше пологий широкий гребень. Тщательно прощупываю путь ледорубом — снег рыхлый, с трещинками, но в общем дорога пока ничего.

Подъем берем справа, слегка траверсируя. До него долго блуждаем в поисках перехода скрытой трещины. Наконец удачно перебираемся ползком.

Через каждые 25–30 шагов отдых. В горле пересыхает. Дыхание частое. Охватывает чувство какой–то подавленности: кругом снежная пустыня, метет, клубятся облака… Даниил Иванович плетью висит на ледорубе или валится в снег. Сердится, что я быстро иду. Банка рыбных консервов ободрила, а конфеты хорошо «смазали» горло — меньше сохнет.

Выбрались. Впереди громадное плато, влево цирк, заканчивающийся вершинным гребнем. Прямо перед нами острый и изорванный гребень, напоминающий мост в преддверие вершины, которую закутали облака. Мрачно!

Бесконечные остановки, бесконечный путь. Вот до гребня уже кажется близко…

«Давай здесь оставим груз», — предлагает Гущин. Уже без двадцати пять. Вырыли яму и сложили туда чертовски надоевший ящик и прочие части радиостанции, а Даниил Иванович оставил и пуховую куртку. Громадное облегчение!

Вниз сбегаем быстро. Уже без былого чувства опасения проходим через трещины. Даниил Иванович фотографирует, а я жалею, что надоумил его заняться фотосъемкой: слишком долгое занятие.

Дошли до скалок. Даниил Иванович свалился. «Не могу, — говорит, — давай отдохнем!» Делать нечего! Хотя до лагеря совсем близко. Вот и «пуп», а вот выглянул и лагерь, забавно торчащий на острой гривке.

В лагерь прибыли без двадцати минут шесть. Ровно час спуска. Сразу же спать, почти не поев. Даниил Иванович говорит: «Никогда в жизни так не уставал».

28 августа. Лагерь «6400».

Бурная ночь. Опасались, как бы не сорвало палатки.

Туманное утро, туманное настроение.

Носильщиков вчера пришлось отправить вниз: сильно заболели, и лекарства не помогли. Обещали, если «голова пройдет», подкинуть еще питания. Но вряд ли… А с питанием тяжело — почти ничего нет, едим только кашу. Решено отправить Александра Федоровича Гетье и Антона Цака к пятому жандарму за оставшимся продовольствием.

Николай Петрович и Шиянов решили подняться вверх и закинуть палатки и кое–какие инструменты. Но, поднявшись на несколько шагов (я было уже по заданию стал их фотографировать), Юра сел, а вскоре и назад повернули. Так и кончилась первая попытка. У Юрия слабость страшная, бледен и сильно осунулся.

Погода лучше. Солнышко. Начало капать. Спешу запасти воду. Пора встречать Гетье и Цака. Беру веревку, и знакомый спуск начался. Здорово! Они уже почти у гривки! По укрепленной мною веревке вконец измотавшиеся товарищи поднялись несколько быстрее. Рюкзак Александра Федоровича я взвалил на себя и довольно легко пошел вверх. На гривке не выдержал и обогнал их. Как выяснилось позже, носильщики подкинули груз на пятый жандарм, чем очень облегчили поднимающимся альпинистам доставку груза и значительно сократили время.

Наконец–то удалось вдоволь напитаться всем. Вечером богатый ужин: магги, язык, компот.

Решено: завтра все выходят на вершину! Двое в качестве носильщиков: вечером они должны возвратиться на гривку, в лагерь «6400». Четверо остальных ночуют на высоте станции, а затем, если возможно, забрасывают ее к вершине, устанавливают, и штурмуют вершину.

Я лично предполагаю, что станцию поднять выше не удастся.

Хорошая ночь.

29 августа. Лагерь «6400». Утро, обещающее приличный день.

Долго варится завтрак. Половина девятого, а мы еще не поели. Наконец, тщательно распределив все съедобное, двинулись.

Первая связка (Горбунов и Гетье) была уже на первом «пупе», когда в 11.30 вышла наша — я и Даниил Иванович. Он несколько оправился, но все же еще слабоват. Идем довольно быстро и уже у трещины нагоняем первую связку. Считаем пульс: у меня 80, у Гетье 90, у Горбунова за 100. Тепло. Солнце печет здорово.

Спустя примерно час появилась третья связка (Цак и Шиянов) Юра опять стал что–то опускаться на снег.

Вот и скалы. По гривке шли не спеша, но ждать первую связку пришлось очень долго. Наконец, появились Горбунов и Гетье. Николай Петрович вновь старательно измеряет пульс.

Прошло полчаса, а третьей связки — Шиянова и Цака все нет… Иду навстречу им. Лезут.

— Ну как, Юра, самочувствие?

— Прекрасное.

Мы опять значительно обгоняем всех. Даниил Иванович стал чаще останавливаться. Долго отдыхаем у подъема после трещины и закусываем сахаром и галетами. Гущин от галет отказался. Настроение у меня чудесное — ору песни.

Наконец, показалась первая связка. С комичной осторожностью перебралась через трещину. Обступили меня.

— Ну, сколько еще до станции? — спрашивают.

— Да часа три будет!

— Неужели?..

—Это если хорошо идти, — подзадориваем мы.

Подъем мы взяли неожиданно хорошо. Но наверху Гущин сдал. Через десять шагов остановился. Я не выдержал. «Посиди, отдохни–, Даниил Иванович, лучше будет». И пошел довольно быстро вперед.

Вот и станция. Вся засыпана снегом. Спешу разгрести площадку для палаток — скоро начнет темнеть. Работаю и ногами и ледорубом, а сам удивляюсь, как на высоте 6900 метров столько энергии набралось!

Показались остальные. Нога за ногу. Первый Даниил Иванович, как дошел, так и рухнул и не встает. Помог Антону Цаку дотащить рюкзак. Юрик Шиянов бледный, но еще улыбается. Деловитее и энергичнее всех, хотя тоже смертельно устал, — Николай Петрович.

Палатки поставили рядом. По три человека в каждой. Набьемся, как сельди в бочку. В нашей — Антон. У Николая Петровича — «кухня» и продукты.

А крутить стало не в шутку. У ребят мерзнут ноги, и все желают скорее попасть в палатку. А как улечься втроем, да еще быстро? Даниил Иванович стонет, залезая в мешок: все не знает, как больную руку положить. А тут еще Антон неосторожно стукнул по ней. Ну, мне–то вклиниться — дело привычное. Скомандовал: «На бока!» и втиснулся. Даниил Иванович только охнул.

Высота 6500 метров. Все ближе заветная вершина пика Коммунизма

Из «кухни» получаем порции магги, язык, чай. Достаю я, поэтому и лежу посредине. Холодом обдает протянутую руку и тут же обжигает горячей посудой. Даниил Иванович от языка отказывается (значит в нашу пользу). Антону даю фенацитин. Ну, теперь, кажется, все.

Спал не плохо, тревожил ураганный ветер, который кое–что в конце концов покалечил.

30 августа. Лагерь «6900». Вид у всех пасмурный.

Решили так, мне с Цаком идти вперед со станцией. Остальные немного позже донесут части к ней. Цак должен проводить меня метров на двести, потом спуститься и с Шиянчиком «скатиться» вниз до Ледникового лагеря.

Увы, не дошли еще до подъема на гребень, как Антон взмолился: «Не могу, ноги замерзли, не дойду…». И через пять шагов остановился.

«Ну, отвязывайся, давай станцию — я один пойду». Взваливаю двойной груз на спину. Тяжело, но шагаю все же успешно. Уже до половины крутой части поднялся, когда отделилась от лагеря фигурка.

Глубокий снег: Тащить станцию тяжело, но до трещины все же дошел. Закусываю сахаром и шоколадом.

Из лагеря кричат: «Даниил Иванович заболел, идет вниз…» И вскоре от лагеря вниз начинает спускаться третья фигурка. Двигаются страшно медленно и все еще по ровному месту. Часто садятся.

Туман причудливо застилает все кругом, лишь надо мной кусок ясного неба, Сильно печет солнце. Поджидая отставшую пару, занялся рисунком.

Александр Федорович подтянулся к Николаю Петровичу, сели оба и… безнадежно. Я не выдержал, без рюкзака спустился к ним.

— Ну, Николай Петрович, с такими темпами мы у вершины станцию не поставим.

— Вы правы, давайте спускаться! Женя, идите за станцией и спускайте ее вниз. Поставим у лагеря…

Мои предположения сбылись, а как этого не хотелось!.. Николай Петрович продолжает:

—Станцию ставим близ лагеря и, отдохнув, совершаем восхождение на вершину.

Они едва дотащились до лагеря. Ноги у обоих подкашиваются, особенно у Александра Федоровича. Иду за ящиком.

Основание станции — доска от ящика, положенная чуть ниже снежной поверхности. Колья вошли крепко в наст, растяжки натянулись.

Радиоантенну тоже установил неплохо. Жаль, ветер слаб, не крутит пропеллер.

Кухмистерская теперь у меня. Варю, жарю: магги, язык, чай. С удобствами забираюсь в мешок. Сплю хорошо. Ночью ветер и снег.

31 августа. Лагерь «6900». С утра мрачно. Ветер, снег, туман.

Принимаюсь за чай. Две кастрюли сразу опустошили. Вылез, отгребаю снег около палаток. Туман, ничего не видно. Снег тает на палатке и вода бежит внутрь.

Николай Петрович с Александром Федоровичем занимаются составлением «высокогорного ассортимента» продуктов. (Платоническое занятие, особенно когда продуктов ничтожное количество и в животе урчит).

Готовлю «язык по холодному», желая накормить одним видом, как во французском кабачке.

А снег все валит. Был просвет, но и тот затянуло тучей. Завтра, если погода будет сносная, выступаем на вершину. Если нет — еще ждем день на самом умеренном пайке.

Не спится. Все на луну смотрю. Светит ярко. Иногда снежком пересыпает.

1 сентября. Лагерь «6900». На рассвете начался сильный ветер, и вскоре разразилась снежная буря. Пришлось восхождение отложить на завтра.

Продукты экономим. Вместо какао готовлю лишь чай. Светит солнце, но кругом ничего не видно.

Ставить станцию сегодня, конечно, невозможно. Решили вначале попробовать у палатки… Только вылез — моментально замерз. Адские порывы смерча! Пропеллер крутится.

Очистил от снега обе палатки. Замерзли ноги. Снял шекельтоны — ив мешок! А станция осталась за палаткой. Николай Петрович сильно сердится. Но над палаткой проносятся такие смерчи, что вылезать нет никакого желания! Но замучила совесть — уснуть не мог. Вылез до половины и снял пропеллер. Палатку мгновенно наполнило сугробом. Залез с головой в мокрый мешок и тут же заснул.

Порывы ветра невероятные. К утру порвало растяжку, и в моем распоряжении остался кусочек палатки. Ноги и бока крепко прижаты сугробами снега. Температура 27 градусов мороза.

2 сентября. Лагерь «6900».

Кругом свистит и ревет. Николай Петрович молит о помощи. Их палатку завалило наглухо. Не могут шевелиться. Задыхаются.

Я вылез из палатки. Сейчас же едва не сбило с ног, а палатку забило снегом.

Крышкой от кастрюли начинаю кое–как откапывать заживо погребенных. Освободив пострадавших, откапываю и их оторванную палатку. С большим трудом натянул ее вновь.

Затем натянул и край своей палатки. Закоченел. Влез в нее. Долой шекельтоны! Спальный мешок — ледяной. Немного отошел. Принимаюсь за кухмистерскую. Главная трудность — передача еды в другую палатку.

К вечеру стало стихать, и наконец, прояснилось. Вылез на работу по раскопке палаток. Работы — жуть! Нас завалило на метр. Кругом побелело. Выглядит все особенно мощно и как–то призрачно. Минимальный термометр показывает 45° мороза.

Завтра — последний шанс на восхождение. Продукты кончаются. Александр Федорович чувствует себя плохо.

3 сентября. Лагерь «6900».

Рассветает. Изредка метет. Дали туманны, но в общем ясно. Решено: выходим!

До трещины идем не связанные. Я довольно быстро обогнал Николая Петровича. Старые следы мои замело и надуло глубокого снега. Медленно лезу по колено в снегу. Николай Петрович у трещины сел:

— Посмотрю ногу, не чувствует ничего.

Жду. Разувается страшно долго. Нога оказалась в порядке. Связались, и я полез. Ноги уходят глубоко в снег. Я весь в снегу, но все же медленно продвигаюсь вверх. Круто. Николай Петрович с одышкой медленно пробирается по моим следам.

Крутая часть оказалась длинной и утомительной. Снег необычайно глубок. Продолжительный отдых на первой вершинке. Дальше тревоживший нас карнизик оказался очень простым, и мы легко обходим его по правой стороне. Еще один подъем и опять глубокий снег. Николай Петрович все чаще садится, видимо, ему тяжело поспевать за мной.

Пологий подъем и гребень пройден. Но сколько времени прошло! Если и дальше так будем продвигаться, то прощай вершина! До темноты не добраться.

Предлагаю Николаю Петровичу отвязаться. Пойду вперед до седловины, а потом прямо на вершину. Николай Петрович пойдет там, где будет удобно, без большого подъема, и постарается подняться по северо–восточному гребню, сколько возможно. Предложение принято.

Иду один (Николай Петрович все сидит). Пологий подъем к траверсу вершинного гребня. Иду легко и быстро, склон 35–40°.

Встретил глубокий снег. Лезу по 15–20 шагов, затем отрыхаю. Обдумал план траверса. Иду под кубическими сбросами. Из глубокого снега выхода нет. Резкий поворот вверх вывел, наконец, на жесткий фирн.

Николай Петрович шевелится где–то далеко внизу. Кричит… Что — понять не могу. Доносятся лишь обрывки фразы: «Буря!.. влево…» По гривке, действительно, помело здорово и закружились смерчи.

Громадная трещина. По мостику переползаю на противоположную сторону. Беру резко вправо. Траверсирую над трещиной с большой осторожностью. Склон 45 градусов. Боюсь делать большие остановки. Солнце уже спустилось низко!

Вот и северо–восточный цирк. Он залит солнцем и в глубоком снегу. Возникает новый план: затащить рюкзак на северо–восточный гребень — все равно по пути к вершине.

Тяжело лезть по крутому склону и в глубоком снегу. А вершина зовет и требует все новых усилий! Но какое облегчение и радость — на гребне, как фаянс, жесткий наст. Спешу посмотреть на запад — чудесная картина!

Слева огромная вершина — пик Е. Корженевской — за ней резкое понижение. Вершины слабо оснежены. На запад тоже массив: гребень с рядом вершин, уходящий дугой на северо–запад. Меж вершинами пика Коммунизма и Корженевской целая система красивейших, чешуйчатых ледников, спадающих в северо–западном направлении, но куда именно, проследить не удалось — закрыл туман. Поднимаюсь на острый гребень. Все же высота сказывается: шагов двадцать сделаю — и отдыхаю.

Начал спуск в основную выемку. Гребень, как нож, и небольшие карнизики. На восток почти полный отвес, около километра.

Последний крутой тяжелый кусочек преодолен. Справа гряда скалистых более пологих выходов. Первые плиты камней.

Вершина!.. Вот она! Не выдержал, от волнения и радости на четвереньках вполз и лег на чудесные, чуть тепловатые и защищенные от холодного ветра плиты.

Первое — вытащил альтиметр. Стрелка прибора ушла на последние деления — 7700 метров. Это приятно удивило. Если даже взять поправку (он показывал несколько более), то цифра все же остается солидной, близкой к 7500. Температура по альтиметру 20 градусов. Это не точно. Он обычно здорово не дотягивает. При сильном ветре морозит крепко. С моих усиков свисают две огромные сосульки. Борода тоже стала ледяной.

Дыхание восстановилось. Вытащил из кармана полплитки шоколада, сжевал (рассыпается, как песок, и безвкусный какой–то).

Делаю схемы и зарисовки ледников, вершин и хребтов. Как обидно: вся южная, восточная и юго–восточная сторона закрыта от вершины огромным облачным флагом. Юго–запад тоже в туманной дымке и очень плохо различим. Лишь северо–запад очищается от тумана и видна грандиозная глубина, вызмеенная красивейшими и мощными ледниками, и громады хребтов, уходящих и снижающихся вдали. Отсюда чувствуешь всю громадную высоту пика. Все вершины, тоже немалой высоты, — глубоко внизу. Лишь пик Корженевской «пытается подняться» до пика Коммунизма, но все–таки значительно уступает.

Солнце не ждет и неуклонно опускается вниз. Приходится спешить. Тревожит состояние Николая Петровича.

Последняя задача — сложить тур и вложить в него банку с запиской — оказалась не такой простой. Вершинные плиты представляют породу исключительно мягкую, пористую, красноватого цвета с округленными краями. Небольших отдельных камней рядом с вершиной почти не нашлось. Видимо, свирепствующие ветры срывают их и сбрасывают вниз. Лишь немного отойдя от вершины, удалось найти несколько камней и заняться не легким в этих условиях перетаскиванием их к вершинному левому (по ходу) пику, отделенному небольшой трещиной, полунаполненной снегом; через трещину приходилось широко шагать, и это утомляло еще больше. Притащив таким образом плит пять–шесть, сложил их вокруг плоской банки и сверху покрыл наиболее крупной плитой. Кончена работа!

Встал, огляделся. На туманном фоне востока тоже встала огромная фигура. Я замахал руками — и там поднялись огромные лопасти и тоже замахали.

Пора на спуск. Забрал альтиметр, ледоруб и не спеша полез среди камней. Увы: то, о чем столько думал, — забыл! Забыл захватить камень с вершины. И еще пожалел, что тур сложил на самом вершинном камне, его наверняка сдует (а все из–за того, чтоб не сомневались, что до вершины дошел). Правда, кроме записки ниже в щель заткнул обертку от шоколада, но и она вылететь может.

На крутой гривке пришлось спускаться очень осторожно. Но слез довольно легко и быстро. Несколько неудобней стало идти дальше, по острому гребню. Приходилось сугубо аккуратно и не спеша ставить ноги и прочно всаживать кошки, стараясь не зацепить о штанину, иначе полет обеспечен.

Так, почти без отдыха, выбрался из выемки и увидел на гривке, на месте моего подъема, фигурку Николая Петровича. Спешу к нему по острой гривке. Один раз зацепил штанину, но удачно — хорошо воткнутый ледоруб удержал. Сбежал с гривки, траверсирую трещину. Вот уже скалы и встреча с Николаем Петровичем! Пожали руки, поздравили друг друга. Он видел меня на вершине.

— А где же рюкзак? Я не нашел его, — говорит Горбунов.

— Да вот он, в трещинке, к нему и следы ведут… — Чуть не рысью бегу к рюкзаку (досадно, сколько времени ушло, а измерения еще не сделаны).

Достаю инструменты, планку для лейки. Николай Петрович заряжает трясущимися руками. Замерз он очень. Щелкает фотоаппаратом, но лейка работает явно плохо. Я беру бусоль и начинаю делать засечки. Записываю цифры в альбом и тут же спешу сделать наброски вершины Корженевской, западного гребня и других. Выходит коряво, трудно сосредоточиться, но хорошо и это, потому что (как позже выяснилось) зарисовки оказались единственными документами, характеризующими западные вершины. Лейка замерзла и ни одного снимка не вышло.

Николай Петрович спешит на спуск. Замерз окончательно. Солнце уже садится.

Я остался дорисовать и собрать инструменты. Захватил три камня с гривки (но позже забыл их на высоте 6800).

Ну, прощай, пик! Быстро пошел по крутому спуску догонять Николая Петровича. На седловине догнал.

Под мощными стенами кубических сбросов, маячащих силуэтами, совсем темно. Но скоро выручила луна. Желтым блином вылезла из туманной дали, не сразу, но осветила нам спуск. А подход к гривке был освещен уже исключительно ярко.

Николай Петрович немного отстает, делает передышки. Я покорно дожидаюсь. Вот и крутая часть спуска. Глубоко приходится приседать, чтобы без рывка опустить ногу в рыхлый грунт. Выше колена увязают ноги в старых следах. Кричу Николаю Петровичу:

—Легче ставьте ногу…

Но уставший Горбунов топает грузно, во весь мощный вес. Однако снег не сдал, и Николай Петрович удачно дошел до низа. Трещина также благополучно осталась позади. Ну, теперь дорога ясна и легка.

Очень тревожит состояние Александра Федоровича. Когда мы уходили, он был очень плох. Как–то он? Не случилось ли чего–нибудь непоправимого в наше отсутствие?

Быстро с подбежкой иду к лагерю. Луна ярко заливает фирны пика зеленоватым таинственным светом, отчетливо выделяя наши следы. Маленькими квадратиками показались палатки. Еще ускорил ход — и вот я уже около них. Тихо. Приоткрываю палатку.

— Александр Федорович, вы живы?

— Жив, жив, и о вас страшно беспокоюсь…

— Ну, как видите, и мы живы, и вершину взяли!..

Пока говорили, подошел и Николай Петрович. Опять поток взаимных расспросов.

«Хорошее самочувствие, очень удачно спустились», — говорит Николай Петрович и разуваясь, и вдруг замолк, пощупал ноги — они ледяшки и носки к пальцам примерзли. Вот так удачно!..

Сейчас же (о чае уже некогда думать) перетащился Николай Петрович в мою палатку и пошла работа оттирания. Одну ногу тру снегом и рукавицей. Другая одета в носок и сам Николай Петрович трет ее. И так по очереди — бесконечная, нудная, но необходимая работа. Постепенно разминаются пальцы, появляется гибкость. Пальцы уже сами гнутся, но чувствительность никак не возвращается. Прошло много времени. Высоко взошла луна — я все тер. Наконец, пальцы пришли в приличное состояние, совсем оттаяли, но чувствительности добиться так и не удалось. Решили кончить. Спать клонит (о чае уже забыли думать).

Скорее в мешок. Влез в него во всем снаряжении, исключая ботинки. Ноги оказались тоже чуток подморожены, однако оттирать не стал. Попробовал — гнутся, ну и ладно, отогреются сами. Заснул быстро и спал здорово.

4 сентября. Лагерь «6900».

Встали не рано. Чудесное ясное утро. Принимаюсь за приготовление чая. На магги что–то не тянет.

Ноги Николая Петровича двигаются нормально, но чувствительность, увы, не вернулась.

Занялся сборкой станции, Николай Петрович — кухней. Беспрерывный чай — это почти единственное, что у нас осталось. Есть еще банка шпрот (порция Николая Петровича). Но вот и она дружно опорожнена. Осталось немного шоколада — доели и его. В общем подчистили все остатки, а чай разливался рекой на все лады. Так часа два и прочаевничали.

Начали сборы. Пока вытряхивали все из палаток, да укладывались — времени прошло уйма. Все мокрое, все в снегу, все обледенелое. Нужно немного подсушить (с трудом свертывается), да и больным нужно помочь уложиться.

Сборы закончились, когда солнце сильно склонилось к вершине. Я навьючил на себя огромный рюкзак, захватил остатки деталей к станции и отправился кончать установку.

Радиостанцию подтянуть — дело нескольких минут. Соединил контакты, затем начал заклепывать пропеллер, чтобы не сорвало. При помощи кусачек довольно добросовестно укрепил его. Осталось подтянуть растяжку, установить стойку по отвесу, надеть тормозной винт.

Я уже кончал работу, когда со склона раздались крики. Приподнявшись, я увидел Николая Петровича и Александра Федоровича. Они беспомощно сидели и усиленно звали меня. Поспешил скорее собрать разбросанные инструменты, привел в порядок станцию и, вскинув свой рюкзак, быстро двинулся к ним.

Состояние Александра Федоровича тяжелое. Связались. Впереди я, затем Николая Петрович, последним Александр Федорович. Часто отдыхаем. Александр Федорович дышит страшно тяжело. Бледный, как мертвец, и странно заострился весь, смотреть жутко. Тут и поспешить не мешало бы: вечер скоро и ноги Николая Петровича опять могут замерзнуть, но никак нельзя!

Пошли трещины. Следы во многих местах передуло и намело целые сугробы, что еще больше затрудняет передвижение.

Александр Федорович опять свалился. Терпеливо ждем. До каменистых выходов еще три раза отдыхаем, а на оных расположились всерьез. Целая процедура поднять Александра Федоровича: ослаб он страшно.

Солнце уже зашло за вершинный гребень пика. Длинная тень закрыла Бивачный ледник, лишь гребни соседних вершин еще ярко сияют. Александр Федорович жалуется:

— Николай Петрович, идите ровнее, вы сейчас меня свалите…

Еле тащу связку. Наконец последний снежный бугор. Еще немного… Вот последняя гривка, а вон и палатки лагеря «6400» венчают скалистую гривку.

Но что это? Из палатки кто–то выходит. Кричу:

—Антон!..

Незнакомая фигура в гольфах спешит навстречу. Фигура приблизилась. Носильщик? Нишан! Вот так щеголь! И где это он гольфы достал? Пока он обходит камни, по огромной заплате сзади на гольфах узнаю свои. Ну, хорошо, носи, да лазай только получше!

С его помощью довольно успешно транспортируем вниз Александра Федоровича. На мои плечи легли все вещи. Груз получился увесистый, но плечи выдерживали, в помощи не нуждались, и все довольно быстро дошли до лагеря.

Трогательная встреча. Расцеловались с Антоном и Зекиром. Они, оказывается, поднялись совсем недавно, за полчаса до нас и подтащили продукты.

Уложили Александра Федоровича и Николая Петровича в палатку.

Я устроился в нижней палатке с уртаками, и они сразу же принялись меня угощать. Язык, колбаса, сыр, печенье, чай… С жадностью навалился на все сразу. Даже спать тяжело.

Увы, не все хорошо кончается. Часа через три характерная боль в глазах. Всю ночь не мог заснуть.

5 сентября. Лагерь «6400».

Утро печальное… Глаз открыть не могу — страшная резь. Было трудно собирать станцию в очках и я снимал их! Провозился со станцией целый день на высоте 6900 метров на ярком солнце. И вот я слепой.

Носильщиков нагрузили увесистыми рюкзаками и отправили вниз. Пошли без особого энтузиазма; внизу есть, говорят, нечего, а здесь всего много.

Спускаюсь быстро — частично по лестнице, частично по скалам

Антон переселился ко мне. Ухаживает за «слепым» и кормит, как на убой. К вечеру боль стала утихать. Решили на ночь никаких снадобий не прикладывать. Александр Федорович чувствует себя значительно лучше. Но у Николая Петровича ноги отнюдь не поправляются, а наоборот, ходить ему становится все труднее.

6 сентября. Лагерь «6400».

Я уже немного могу смотреть, хотя обильно бежит слеза и перед глазами туман. Спускаться решили сегодня. Медлить нельзя. Сборы заняли много времени. Опять в рюкзак набралось слишком много. Пришлось мои ватные штаны оставить. Палатку свернули, и, привалив камнями, тоже оставили. Зато злосчастную кинамку уже никак нельзя было оставлять — взвалил на себя.

Выходим поздно, около 11 часов. Первая связка — Николай Петрович и я. С сугубой осторожностью лезет Николай Петрович. Я охраняю. Конец веревки короткий. Пройдя его, Николай Петрович отдыхает. Задняя двойка нервничает. Просят, чтобы их вперед пустили. Но они с Александром Федоровичем не пошли бы быстрее.

Наконец, дошли до спуска по склону. Опять верхние ждут, чтобы не спустить на нас камни.

Присыпанный снегом скалистый склон требует еще большего внимания. Помогают вбитые раньше крюки. Говорят, скоро и веревка должна быть, укрепленная Александром Федоровичем, Долго искали, и лишь у самого снежника действительно оказался короткий конец, который немного помог.

Со снежника все сдуло. Кое–где обнажился лед. Пришлось подрубать. Сверху торопят и волнуются. Александр Федорович взял у Антона ледоруб, когда тот снимал рюкзак, что–то крикнул нам, взмахнул ледорубом и… выпустил его. Сделав несколько огромных прыжков, злосчастный ледоруб попал на камень, да так, что дальше уже полетели две части, а вскоре и все четыре скрылись за ближайшим уступом.

Осторожно спускаемся с последнего снежника, охраняя друг друга.

Самая неприятная часть позади. Впереди пять жандармов, но уже значительно обезвреженные навешенными веревками, лестницами и, что, пожалуй, главное, — очищенные от шатких камней.

Отдохнули. Сыпучим кулуарчиком пошли скорее, хотя и тут требовалась осторожность: камни сыплются здорово.

Еще кулуарчик, но более безобидный, и Николай Петрович страхует меня уже с площадки пятого жандарма. Спускаюсь быстро — частично по лестнице, частично по скалам. Не успели мы выбраться, как сверху уже посыпались камни: опускаются Антон с Александром Федоровичем.

Наиболее неприятный траверс по стене тоже отнял много времени. Горбунов сначала не знал, как к нему приступить, но благодаря своему длинному росту спустился удачно.

Четвертый жандарм уже кажется пустяковым, хотя охранение не оставляем и здесь. Вот и траверс у снежника, заваленного свежим снегом, остался позади. Николай Петрович обошел кругом и снизу охраняет. Я быстро подхожу к нему. Вообще за мной задержки не бывает. «Вы идете вдвое быстрее», — замечает Горбунов.

Впереди кусочек с наклонными плитами, требующий большого внимания. Еще немного и последняя лестница прощается с нами. А отсюда до второй снежной гривки — рукой подать. Но без кошек тут не обойтись. Спуск пошел быстрее. Охраняем лишь на самых крутых участках. Прошли уже почти весь снежник, а вторая связка только выходит на него.

Опять снимаем кошки. Надоедливая процедура, особенно когда время дорого — дело совсем к вечеру. Знакомый траверс скалистой стенки. Гривка. Кулуар и спуск к третьей снежной гривке, требующий осторожности, дабы не наградить нижнего хорошим камешком. Все прошло удачно.

Ба! Знакомое лицо улыбается навстречу. «Ураим! Якши, джигит! Лезь выше, там начальник, помоги, рюкзак возьми», — и разошлись. Спешим скорее спуститься, чтобы невзначай шишка сверху не прилетела, и все–таки парочку камней он нам бросил. Опять встали на кошки.

У лагеря «5900» встречают уртаки. Кроме Зекира все налицо. Рады страшно! Решили было отправить их на «5600», но пока сматывали «шара–бара» стемнело совсем, да и они не выражали энтузиазма к спуску. Решили оставить ребят, благо и палатка еще одна прибыла. Ребята довольны.

Мое зрение восстановилось окончательно. В сухом и мягком мешке спать прекрасно.

7 сентября. Лагерь «5900».

Утро чудесное. Уже чувствуется, что спустились порядочно.

Солнце хорошо пригревает и воздух теплый — минус 3 градуса (вчера вечером было минус 5). Александр Федорович поправляется страшно медленно. Все еще очень слаб.

Со скалы виден лагерь «5600». Нам кричат, видимо, горят нетерпением нас увидеть. А мы не спешим. Сначала отправили уртаков, затем собрались и сами. Пошли опять в том же порядке.

Носильщики ушли недалеко. На втором жандарме догнали их и помогли спуститься. Старательно охраняем; лезут ребята тихо и неуверенно. Потом полез Николай Петрович. Что–то ужасно долго, ждать надоело. Оказалось, изменение в пути: выпали некоторые камни, и спуск затруднился.

Дальше уже пустяковое дело — идем «пешком». Ух, как приятно! Почти вся действительно серьезная армия жандармов побеждена и осталась позади. Впереди длинный волнистый гребень, еще одна скалистая кочка, пологий гребень и мы уже совсем дома — в лагере «5600».

Носильщики резвятся, дурят, скатываются по снежнику. Снег растопило, мокроватый, скользит. От прошлой бури еще остался толстый покров, местами ноги вязнут в следах. Последний раз снимаем кошки. Через жандарм перебираемся быстро и по снежнику уже топаем без кошек. Из лагеря на ближнюю кочку вышли встречать нас все его обитатели. Первой затрещала кинамка. Оператор страшно суетится. Миша Дудин торжественно говорит поздравительную речь. Сошлись, обнялись и крепко расцеловались… Приятно все же, когда так тепло встречают и радуются нашей общей удаче. Оператор продолжает щелкать и трещать, снимая со всех сторон и в разных комбинациях. Доктор сейчас же занялся больными.

Н. Горбунов и Е. Абалаков в лагере «5900»

Появилось еще одно новое лицо и приветствует нас. Это длинный юноша — строитель станции радист Маслаев. О его прибытии мы уже знали, знали и о том, что он привез самопишущую годовую станцию. Мы хотели поставить ее на «5900», но Маслаев поторопился и поставил ее на «5600». Однако получилось совсем неплохо. Тот же Маслаев ободрил совсем было упавших духом «низовиков», увидав 3 сентября со склона пика Орджоникидзе две наши фигуры, поднимающиеся к вершине пика Коммунизма.

Передохнули. Наговорились вдоволь. Наконец, смотали свое «шара–бара», и лагерь «5600» был ликвидирован.

Начали спуск.

На карнизе глубокие следы, поэтому кошек решили не надевать. С легким подкатыванием сбежали вниз. Дорожка заметна, но уже здорово подтаяла, местами обнажился лед. Скалы уходят назад. Грозно нависающий ледник тоже отступает. Наградит ли он на прощанье лавиной или помилует? Давно уже не было больших лавин, а там наверху явно готовится огромная лавина, она уже медленно отделяется от основной массы, готовая ежечасно нарушить грохотом горную тишину. Но нас помиловала.

С подкатцем прошли лавинный кулуар, по крутой части съехали сидя и дальше с подбежкой вниз по извилистой тропе. Отставших еще не видно.

Знакомый шум ледникового потока. Так бы и выкупался в нем! Теперь только стена сераков отделяет нас от лагеря. Меня берет радостное нетерпение, и я все время убегаю вперед. Кончилась ледяная готика. Вышли на серую зыбь морен, но на этот раз они не удручают: ведь лагерь уже на виду и там нас ждут! С вершинной морены кричу его обитателям.

В лагере зашевелились. Люди в полушубках, похожие на зверей, двинулись нам навстречу. Даниил Иванович с рукой как в люльке. За ним Шиянчик. Данила растрогался, а при упоминании о руке даже всплакнул. Юрочка все еще бледноватый, но выглядит уже бодрей.

Темно, а Александра Федоровича, давно спустившегося с последнего ледникового крутяка, все нет и нет. Уже произошла перегруппировка палаточных обитателей и место ждет больного. Я не выдержал, иду навстречу, ковыряя в темноте морену. Сверху услышал, наконец, голоса и скоро встретил отставших. Обняв за шею Мишу и Витю, как на костылях, медленно передвигается Александр Федорович. Я сменил Маслова, и мы заковыляли.

В лагере уложили Александра Федоровича в палатку.

Спим втроем в старой нашей палатке. Из палаток доносятся стоны, хриплое дыхание, многие во сне вскрикивают. Кажется, один я здоров и сплю за всех.

8 сентября. Лагерь «5600».

С утра начались сборы. Закончились они лишь к 12 часам.

Я пошел с рюкзаком раньше, с расчетом успеть подняться на гривку и порисовать пик Коммунизма.

Погода исключительная. Легко идется по знакомой легкой дороге вниз. Вот первая гряда сераков. Как все изменилось! Сераки растаяли чуть ли не наполовину. Особенно неузнаваема дорога у озера: из трудно проходимой среди грандиозных сераков она превратилась в пустяковую. От нашего моста не осталось никаких следов: дорога и здесь упростилась — проходит теперь по берегу. Озеро разрослось и изменило очертания.

Устроился рисовать. Закончив акварель пика Коммунизма, нельзя было не соблазниться панорамой цирка пика Ворошилова. Но здесь, к сожалению, пришлось ограничиться рисункам. По богатству цвета это исключительное местечко.

Караван из маленьких фигурок прошел подо мною и исчез. Спешу вниз. Небольшой неприятный участок плит, остальное — крутые осыпи. Только посматриваю, чтоб сзади камень не влетел. Подбегаю к рюкзаку, с ходу на спину — и айда дальше! Подкрепиться даже не захотелось. До спуска прошел быстро, а под ним обнаружил и караван.

Опять морены. Лошади поскальзывают. Однако до подъема добрались удачно. Зато при попытке подняться по крутой и полуразрушенной тропе полетели вьюки. Пришлось лошадей выводить порожняком и вьюки подтаскивать наверх самим. Дорогу развезло здесь жутко. На южном склоне большие оползни сделали ее непроходимой. Обходы страшно плохо разработаны.

Часть каравана отстала. Начинает темнеть. Ну, будет работа! Народ там остался свежий. Доктор, оператор да носильщики — поблуждают. Караванщики нагонят — выведут.

Догнал ребят. Идем в потемках, отгадывая дорожку. Она кажется бесконечной. Из лагеря усердно кричат и палят. Вдали появился огонек. Он все ближе, ближе и вдруг вынырнул из–за холма совсем рядом. Э! Абдурахман, Шибшов, Алеша!

— Ну, хоп, валите навстречу каравану!..

Огонек зашатался и начал удаляться…

Караван и остальные застряли крепко, нужно выручать. Однако сейчас так темно, что помочь чем–либо трудно, а лучшего проводника, чем ушедший навстречу Абдурах–ман, не найти. Придется ждать. Подкрепились кийком (остатки от загубленной Мишей пары), вдоволь почаевничали.

Тем временем луна осветила вершины и полезла на ледник. Ну теперь, пожалуй, придут! Действительно, снизу слышны голоса, бряцание копыт. Показались люди, лошади. Идем навстречу.

— Ну как, все? — спрашиваем.

— Нет. Часть осталась ночевать там, на подъеме.

Оказалось, застрявшие поднимались пешком, что было

нелегко и Николаю Петровичу и Александру Федоровичу, а затем начали путать и решили заночевать. Поставили палатки и в общем устроились неплохо. Хорошо, что караван дошел.

Чудесно выспались под открытым небом.

9 сентября. Рано утром отправили к «осажденным» гонцов с питанием и лошадьми.

Чудесное ясное утро, чувствуем себя после холода и снега как на курорте. Обстоятельное омовение сопутствует плотному завтраку. А как приятно печет тело, расставшееся со штурмовками, горячее солнце! Вот и последние, говорят, продвигаются. Сейчас настроение у всех хорошее. Опять у озера вырос большой лагерь.

В связи с успешным окончанием восхождения носильщики устроили сабантуй с чехардой и цыганской борьбой. Фурор произвела схватка, в которой Абдурахман перевернул Елдаша — чемпиона, уже сугубо тяжелого веса. Веселы — резвятся, смеются.

Меня, наконец, осмотрел доктор и нашел мое состояние исключительно хорошим: даже пульс 62 удара.

Наши планы таковы: под редакцией Николая Петровича составить телеграмму ЦК Партии и Правительству. Маслаев, оператор, я и еще несколько человек должны дойти до метеорологической станции и оттуда по радио передать ее в Москву. Николай Петрович показал нам на карте две точки, где может находиться метеорологическая станция. С тем и пошли.

Пройдя первую речку, повстречали наших охотников, весь цвет: Миша, Юра, Антон. Они забрались высоко, но кийков не видали.

И стало темнеть. С Перевала пяти услышали внизу голос. Оказалось, оператор преодолевает нижнюю часть спуска. Спустились чуть не ощупью. Никакой видимости. Прошли немного, вдруг еще один знакомый голос…

— Аркадий Георгиевич! Вот встреча!

— Ну, поздравляю! Мы хотим добраться к Подгорному лагерю. Со мною художник Котов.

Консервы взяли очень кстати. За чаем пришлось коротенько рассказать историю восхождения. Уже забравшись в спальный мешок, долго беседовали с Котовым. Рассказывал об Алтае (он тоже сибиряк, из Томска). Говорили об искусстве.

Взошла луна. Картина кругом столь мощная и сказочная, что долго не мог уснуть.

10 сентября. Встал с восходом солнца — решил сделать наброски пика Коммунизма и соседних вершин. Поднялся на чудесную скалистую гривку. Маслаев меня сопровождает. На соседней гривке увидал наших охотников. Кийки и на этот раз не желали, видимо, их баловать. Стала очевидна вся безнадежность дальнейшей охоты.

Хороший вид способствовал желанию подняться еще выше. Маслаев, упорно шагавший за мной, не выдержал и сел. Я занялся рисунком. Внизу прошел наш караван. Маслаев начал спуск и быстро исчез. Сделав три наброска, начал спускаться и я.

Внизу застал еще Аркадия Георгиевича и бородатого дядю, никак не подозревая, что это и есть художник Котов, с которым я разговаривал ночью. Продемонстрировал свои наброски вершин под хвалебные гимны Аркадия Георгиевича и поддакивание бородатого.

Распростившись с товарищами, быстрым шагом подался вниз. Караван остановился недалеко, и вскоре я его нагнал.

Мои спутники, рассчитывая вернуться сегодня, оставили свои рюкзаки караванщикам. Посему и я решил пойти налегке, оставив также рюкзак у караванщиков. Засунув альбом за рубаху, с подбежкой зашагал к «чертову гробу».

Вот и озеро в глубине, обходная по крутой насыпи тропа уже хорошо разработана. Какой изумительный отсюда цирк Калинина, я раньше и не замечал! Подъем, тропа крутит по морене. Владина «чертова гроба» пуста. Вот и перевал выползает меж острых пиков. Знакомые места! Юрта подстанции. У входа кинооператор. Он совсем недавно здесь. Маслаев не появлялся. (Без приключений не может).

Радушные хозяева (два техника–строителя станции и караванщик, здоровенный киргиз Козыбай) угощают нас супом из кутаса[18].

Тревожит судьба радиста Маслаева. Пошел навстречу. Вышел на морену — вижу уже к самому низу спускается фигура. Маслаев!

— Где ты пропадал? — спрашиваю.

— Очень высокий перевал. Лез, лез… Осыпи очень крутые, сыплются… (Представляю, какой грохот был!). Устал очень.

— Ну, хоп. Подзакуси, да пойдем! Времени уже много.

Я расспросил зимовщиков о дороге к станции. Надо было идти по леднику, а там на выступе будет видна станция куполообразной формы, издали похожая на камень. Вышли на морену.

На льду, поджидая отставших, сделал пару рисунков. Вдали увидел что–то похожее на станцию. Расстояние показалось подходящим. Правда, не совсем совпадала форма, но на камень во всяком случае было похоже. Объявил о своем открытии. Все смело зашагали вперед.

Но чем ближе мы подходили, тем все больше нарастало скептическое отношение к моему открытию. Подойдя вплотную, убедились, что это таки действительно камень. Огляделись несколько растерянно. Новых признаков станции не обнаруживалось. Уныло пошли вперед, шаря глазами по склонам. Я опять наемного опередил остальных. Маслаев несколько раз палил. Мы упорно кричали, но, увы, все без ответа…

Солнце зашло за хребет. Холодная тень легла на ледник. В коротеньких штанишках и рубашке начало крепко пробирать. Дошел до последнего большого массива, дальше которого предполагать существование станции трудно — ни одного подходящего места. Решил податься обратно. Посредине ледника резво прыгаю через трещины.

Вот и наши тащатся. Усомнились в существовании станции и тоже очень озабочены. Достали карту, и тут я впервые установил, что эти две точки, указанные нам Горбуновым, находятся здесь. Ближняя примерно у места, куда мы подошли, а вторая у самого Кашал–аяка. Это обстоятельство смутило. Что ж, придется еще пошагать!

Хребты потемнели, лишь левые вершины еще блестят на солнце, отливая сталью; ледники бурно, ледопадами сбегают из боковых ущелий и успокаиваются на леднике Федченко, покрытом темно–синей тенью, с черными дорогами морен. Только «Шпора» с огромными пологими фирнами сияет белизной.

Неожиданно впереди, вдали на морене, что–то задвигалось. Всмотрелся — лошади и люди идут навстречу. Спешу вперед. Наконец, поравнялись.

— Салям алейкум! Станция где?..

Караванщик показывает рукой на последний выступ. О–го–го! Далековато! Считая дальнейшие расспросы бесполезными, пошел по направлению к выступу. Пройдя порядочно, решил перейти ледник. Маленькими точками движутся позади остальные спутники. Ледник в этом месте спокойный. Переходить легко. Впереди впадина и моренка, отделяющая ледник Федченко от ледника, впадающего слева.

Перешел по морене еще кусок ледника, и вот видна уже дорожка по фирну вверх, к станции. Начало темнеть. Длинный кусок фирна вывел к скалам, а по ним уже нетрудно было добраться и до цели. Вначале показывается красный флаг, затем большое, как ангар, здание станции…

Прошло много времени, когда, наконец, появились остальные.

Встала проблема ночлега. Учитывая наше южное одеяние и отсутствие рюкзаков, пришлось выдать нам серьезное отепление.

11 сентября. Спал совершенно изумительно. Наконец стало жарко, пришлось раскрыться и одеться. Видимо, по случаю нашего прихода налегли на мясо. Поваренок отлично с ним расправился и сотворил вкусные вещи. Все попытки Маслаева связаться по радио с Ташкентом пока еще не увенчались успехом. Оператор уже вдоволь натрещал кинамой.

Покончив с делами и поручениями, я заинтересовался исключительным по мощности пиком Комакадемии. Спешу сделать набросок. Рядом с левой стороны, значительно глубже, еще пик. По моему определению — Дарваз. Меня оспаривают. Разложив карту, по компасу определяем направление — совпадает. Торжествую. Тут же подоспел неутомимый оператор. Трещит кинамка, запечатлевая нас с картой в руках. Я решил пойти исследовать Кашал–аяк.

Станция стоит на скалистом выступе, уходящем глубоко в ледник. Ледяные массивы, наталкиваясь на него, образуют большой ледопад, довольно значительно расщепленный. Первая же ледяная стенка заставила меня прибегнуть к помощи ледоруба. Ступени приходится рубить тщательно, ибо стена почти отвесна. Под душем струй с верхнего края спешу пробиться кверху. Острый ледяной гребень — и опять без ледоруба не обойтись. Срубаю острив гребня и, балансируя, продвигаюсь вперед.

До ровного места осталось траверсировать крутой склон. Но, сделав два шага, вдруг проваливаюсь в яму, наполненную водой и затянутую ледком. Хорошо — неширока, задержался руками. Выскочил по пояс мокрый. «Приятная ванна».

Не успел пройти и пяти шагов, как нога опять свободно пошла вниз. Вынуждено осев на одну ногу, почувствовал довольно резкую боль ниже колена. Высвободить ногу — пустяк. Посмотрел на другую — неприятный глубокий разрез от подвернувшегося острого камня. Удачно спустившись до ровного фирна, протер рану снегом и перевязал платком. Рана кровоточила слабо, хотя пробито до кости. Решив, что срывать поход из–за ерунды не стоит, быстро зашагал к перевалу.

Вначале ровное поле расщепилось трещинами и чем дальше, тем более неприятными.

Трещины здесь носят особый характер, отличаясь колоссальной глубиной и шириной. Сверху они мало заметны, едва расходятся, но ниже образуют громадные вместилища. Разодранные, соединенные мостами карнизы нависают бахромой колоссальных сосулек. Заглянешь, внизу сказочные, иглистые, переливающиеся отсветами гроты. Но попасть в них — значит остаться там навеки.

Учитывая свое одиночество, пробираюсь особенно осторожно. Аккуратно перепрыгиваю узкие щели, обхожу широкие. Понемногу щели оттесняют меня вправо. Целая система еще более широких трещин окончательно заставляет свернуть к цирку Комакадемии и сделать большой обход, который очень удачно вывел меня из лабиринта трещин.

Памирская метеорологическая станция на леднике Федченко

Рисунок Е. Абалакова

Перейдя снежную гривку, иду дальше, уже по прямой, к перевалу. Пологие скаты изобилуют трещинами колоссальной ширины и длины. Прощупывая путь, продвигаюсь к черте перевала. Пик Комакадемии, заслоняемый ближайшими вершинами, вновь выполз в новой форме, еще более отвесный и мощный.

Солнце хорошо греет. Иду в очках, досадно, что очки так меняют цвета, хотя яркость остается почти та же. Слева «Шпора» сияет фирнами, лишь в некоторых местах обнажая скалы. У самого перевала плато становится почти совсем горизонтальным и даже трудно установить, где место перевала.

Прошел еще порядочное расстояние и, наконец, начался легкий спуск. Направо открылись изумительной красоты вершины. Как перламутр, переливаются отвесные стены и убегающие смелыми зигзагами острые гребни. Ледники чешуйчатыми стенами заполняют низины. Я дошел до встающей неожиданно, как нос корабля, гривки, разрезающей ледник с правой стороны. Здесь начался лабиринт трещин.

Сел и принялся за наброски. Почти панорамой, подряд, зарисовал все до пика Комакадемии. Затем отошел на середину ледника и набросал его спуск и синеющий вдали хребет Ванча. Пройдя на левую сторону, попытался оттуда разглядеть вершину, принятую мною за вершину пика Коммунизма, и сделал еще один набросок. В дальнейшем при проверке оказалось, что эта вершина к пику Коммунизма имеет мало отношения; пик расположен восточней. (Во всяком случае отсюда вершина должна быть видна, потому что с подходов к Кашал–аяк мы чудесно видели ее).

С Дарвазом вышло не совсем удачно. Не захватив с собой карты, я не мог сразу сориентироваться. А после по рисункам разобраться было нелегко. Однако предположение о местонахождении данной вершины осталось. Думаю, что оное название носит вершина, открывающаяся всем массивом с перевала — первая большая вершина влево от Комакадемии. Влево от этой вершины уходит глубокий цирк, с сильно оснеженными, тоже мощными вершинами и значительным ледником. Левая сторона заканчивается еще одной вершиной с крутыми ребрами, уступами спускающимися к леднику Географического общества.

Времени прошло много. Сделав еще набросок пика Комакадемии, начал с подбежкой спуск. Переваливая гребень в обратную сторону, пытаюсь найти старые следы — и не могу. Лишь в конце спуска натыкаюсь на них. Первую обходную часть прошел по следам, но у трещины потерял их и пошел прямо, в направлении станции.

Нога тревожила несильно, часто я совсем забывал о ней. В общем, событиями остался доволен, особенно после огромной порции жирного супа, приподнесенного мне симпатичным парнишкой–поваром.

Набросок станции из–за темноты не закончил, решив доделать его утром. Здание станции необычайно как по форме, так и по месту расположения. Если бы заранее не знал, что это станция и что здесь есть люди — не поверил бы своим глазам.

Сплю опять в той же палатке и не менее крепко. Немного тревожит снег, загоняемый в окошечко ветром.

Схема маршрута восхождения на пик

Коммунизма и расположения лагерей

12 сентября. Метет. Бледное утро. Туман. Так и не пришлось сделать порядочный рисунок станции. Вчерашний наскоро кончаю из палатки. Ждем лошадей. Их запорошило снегом, они жмутся. Седла вьючные, деревянные. Наконец распрощались с гостеприимными хозяевами.

По фирну ведем лошадей за повод. Часты скрытые трещины и нужна осторожность. Перед трещиной лошадь подбирается и затем быстро перепрыгивает, иногда чуть увязая задними ногами. На леднике все сели верхом. Лишь я еще долго веду своего «рысака» на поводу. Жаль, уж больно маленький конишка! Впечатление такое: как сядешь — так завалится. Но совершенно неожиданно этот пигмей оказался дюжим и симпатичным коньком. Он изумительно знал дорогу, редко спотыкался и хорошо выводил из лабиринта трещин.

Вершины скрыты в туманен Неприкаянными бродят клочья облаков. Внезапно тишину нарушил страшный грохот. Оборачиваемся — ничего не видно, лишь несколько позже из–под завесы выскочили громадные каменные бомбищи. Они снарядами рвутся по скалам и осыпи, шрапнелью засыпают склоны и, нашумев, успокаиваются на леднике. И вдруг опять грохот, и снова громадными прыжками, словно с облаков, валятся каменные глыбы. Пыль завесой долго ползет по склону.

Козыбай успевает всюду: то впереди идет, то отбивающихся боковых коней в строй вводит, то отставших подгоняет, иногда рысцой, разбрызгивая талый снег и лужи, разгоняет лошадей. Быстро уходят назад хребты и ступени боковых ледников. Уже недалеко и подстанция. Скорей бы! Импровизированные веревочные стремена начинают выворачивать щиколотки.

Знакомые морены, где дорожка выписывает восьмерки, а лошади скользят и судорожно цепляются на крутых спусках и подъемах.

Подстанция. Обжигаемся жирным супом из кутаса. На фанерном ящике расставлены кружки, сахар, печенье. Ждем чая. Получили громадную пачку газет и писем. Увы, мне ничего нет.

Козыбай опять наседает на нас — торопит. С явной неохотой сажусь на коня. Потянулись тени от хребтов. Решил — доеду как–нибудь до морены, а там уже обязательно поведу коня на поводу, ехать нет никакого терпения.

Шумят речки в ледяных желобах. Сверкают и журчат бесчисленные потоки, покрывая водяной сеткой ледник. Сдавило лед моренами, полоса его уже совсем неширокая, бугрится гривкой. Моя лошадь прошла.

Хороший выход на гривку. Решив сойти несколько позже на явно крутом месте, я доверился лошади. Судорожно цепляясь копытами, залезла почти доверху и… не осилила, скользнула и съехала. Едва успел кое–как задержать. Остальные давно уже идут пешком.

Вдали показался лагерь.







1934


Снова Памир. На этот раз Е. Абалаков участвует в Памирском военно–учебном походе в качестве инструктора по альпинизму. Одновременно он готовит группу офицеров для восхождения на пик Ленина.

4 июля Е. Абалаков со своим братом Виталием снова на базе Таджикско—Памирской экспедиции. Здесь к ним присоединился геолог Давид Церетели. 7 июля они с необходимым для восхождения грузом на машине доезжают до Бордобы. Отсюда с караваном направляются в горы — искать место для лагеря. 9 июля, достигнув реки Ачик–таш, разбили основной лагерь. Караван ушел вниз за оставшимися вещами.

Начались предварительные обследования подступов к пику Ленина — ближайших перевалов, ледников, гребней. Намечались наиболее доступные для массового восхождения маршруты. Караван доставил последнюю партию груза.

Евгений Абалаков много рисует: акварельные этюды пика Ленина и других вершин появляются во многих вариантах.

Наконец 29 июля прибыли основные участники похода…

О важнейших событиях этой экспедиции рассказывается в путевом дневнике Е. Абалакова.









Памирский военно–учебный поход

29 июля. Вокруг лагеря целый город вырос! И народу много, много новых незнакомых лиц. Вот и Миша Дадиомов в военном костюме, и еще несколько незнакомых командиров. Крепкие рукопожатия. Все они загорели и чуть облупились, но вид у всех бравый. Мы перед ними выглядим прямо–таки бандитами: обросшие, облупленные, в коростах, штурмовки от камней порвались. Обступили нас толпой. Разговор идет и о нашей здешней жизни, и о маршруте, и о вершине пика Ленина, и о прошлогоднем походе. Интересуются сразу всем. Масса вопросов. Даже про обед забыли.

Вечером собрание инструкторов у военного начальника. Стоят вопросы о распорядке дня, дисциплине, режиме питания, гигиене, о расписании учебных занятий, программе.

На завтрашний день решено дать легкую нагрузку: познакомить с техникой хождения по осыпи и легким скалам, дать первое ознакомление с веревкой и вязкой узлов.

Заалайский хребет и Алайская долина.

Рисунок Е. Абалакова

Итак, завтра первое занятие. Вечером обдумываю порядок занятий. Свою группу, кроме Колоскова, я пока знаю только по фамилиям. А хочется сделать для них как можно больше и научить их как можно лучше всем премудростям альпинистской техники. Уснул поздно.

30 июля. Милицейский свисток разбудил рано и командирский голос: «Под–ни–май-тесь!» непривычно резанул ухо.

Быстро оделись. Холодно. Сейчас же умываться.

«Стройся!» Выстроились две шеренги — командиры и под углом небольшая шеренга инструкторов. Зачитали приказ о распорядке дня, о составе звеньев, назначении командира и коменданта.

Начались занятия. Построились по звеньям и по команде разошлись по осыпи недалеко от лагеря.

Я рассказал о технике хождения, о характере осыпей, о темпе и дыхании и т. д. Потом приступили к практическим занятиям. Занятие провожу спокойным тоном, но не допускающим никаких возражений. Слушаются беспрекословно и по–военному точно стираются выполнять задания. (Мне с непривычки трудно держаться командирского официального тона).

Вначале ребята спешат, камни вертятся под ногами, летят вниз. Дыхание прерывистое. Повторили несколько раз и под конец все стали подниматься значительно спокойнее. Только Колосков слабо справляется с темпом (чувствуется большой темперамент). Во время занятий на легких скалах лезет порывисто, но уверенно.

Хуже со вторым командиром — Леденевым. Едва ли будет хорошо лазать. Чувствует себя на скалах неуверенно и робеет.

Третий, Маркелов, «скептик», как его прозвали ребята, лезет без энтузиазма, но с умом и уверенно.

После завтрака до обеда начали обучать умению пользоваться веревкой. Занятие прошло хорошо. Ребята вязали узлы с увлечением, хотя и путались немного. Маркелов вязал хорошо, а под конец сам начал рационализировать «саксонский» узел. Колосков предложил морской узел, тут же изобрели двойной узел, и все были очень довольны.

Перерыв на обед. Сразу шутки и взрывы смеха.

Вечером лекция о географии Памира. Потом — о горо–восхождениях, о движении на большой высоте, о снаряжении, горной болезни и т. д.

Костер освещает кусочек поляны: призраками белеют палатки, тесной группой сидят люди.

После лекций затянули песни в хорошем темпе здоровыми глотками. Тут и опера, и частушки, и народные песни, а иногда прорываются и озорные. И все песни нужны.

31 июля. Ночь прошла спокойно. Утром все еще непривычно режет ухо свисток.

Сегодня маршевый выход в левую ложбинку. Далеко растянулись по осыпи, звено за звеном. В голове каждого звена инструктор. На остановках доктор проверяет пульс. У некоторых больше чем 120. Теперь уже никто не бежит. Приходится держать интервал. Установилось дыхание. На снегу команда: «Надевай очки!»

На снежном склоне с энтузиазмом скатывались для рывка охраняющему. Сегодня у меня новый ученик Альгамбров. Сразу взял инициативу, сильный, держится уверенно и смело, быстро все усваивает.

Вышли на гребень под верхними скалами. Лезли очень долго. Я дал задание лезть с охранением. Вниз пошли быстро. К четырем часам вернулись в лагерь. Ребят такой переход заинтересовал куда больше, чем чисто учебные занятия у лагеря. Говорят: есть цель!

Вечерам лекция. А потом опять песни у костра и даже исполнение лезгинки. Ребята в большинстве хорошие, живые.

Опять совещание инструкторов. Пока никаких, даже незначительных шероховатостей нет. Спал хорошо.

1 августа. Сегодня занятия на скалах. Работаем на двух веревках.

Альгамброву можно доверить. Колосков поучится у него. Лазают с жаром и иногда смешат своим азартом.

Две группы на другой стороне речки, как мухи, облепили скалистый склон. Кричат оттуда. Видимо, пора спускаться к чаю.

Чай. Ребята не зевают. Горки хлеба, сыра, масла тают моментально. Иногда раздаются хвастливые голоса: куда кому удалось взобраться. После чая опять занятия на скалах. Рассыпались близ лагеря.

Моему звену достался кулуар с отвесным склоном (чему я был очень рад). Решил показать некоторые приемы. Начал траверсировать почти отвесный склон и затем спускаться по крутому гребню. Лез осторожно, демонстрируя приемы. Снизу ребята с восторгом и интересом смотрели, чем все это кончится.

Потом начали тренироваться на подъеме с кольцами. Затем перешли на спуск по веревке. Предварительно нужно было влезть на площадку по очень слабовыраженному карнизу на отвесном склоне. Далось это ребятам не легко, но вылезли все. Лезли на двойном охранении, спускались тоже на охранении. Занятием все. остались очень довольны.

Вечерам мой доклад о восхождении на пик Коммунизма. Предварительно сделал карту с обозначением маршрута и лагерей. Начал с географического описания пути, далее — о целях и задачах, затем о нашем продвижении. Рассказал о некоторых забавных случаях из нашей походной жизни и… не учел времени. Пора кончать, а я дошел только до штурма пика Коммунизма. Было тихо, и у меня создалось впечатление, что я утомил слушателей. Однако как только кончил, раздались голоса: «Очень интересно!..» Просили продолжить доклад завтра вечером.

2 августа. Выход на дальний маршрут — на вершину, венчающую левый цирк, высота до 5000 метров.

Идем походным порядком, звеньями. На этот раз инициативу выбора пути даем самим звеньям. Идут хорошо.

Ко второй остановке вышли на снег. Мое звено идет первым. Я иногда даю команду, иногда делаю замечания. Понимают с полуслова.

Погода чудесная. Слепит снег на ярком солнце, летят снежные брызги. Этот сияющий белизной скалистый цирк Памира впервые увидел такую массу восходителей, организованно растянувшихся цепочкой. Медленно, но упорно двигается цепочка к заключительной вершине. Все уверены в победе; они еще не знают всех каверз горных высот.

До гребня одна остановка. Доктор постоянно проверяет пульс. Крутой снежник. Ноги проваливаются и скользят. Берем «елочкой» в лоб.

На гребне жуткий ветер. Солнце ушло за облака. Ребята начинают мерзнуть. Виталий в трусах и на лыжах крутится, как черт. Не похож на жителя земли. Меня в рубашке тоже продувает здорово.

На подъеме первым идет звено Дадиомова. «Ну теперь окончательно замерзнем, — шутят командиры, — выпустили вперед черепаху». Действительно, звено продвигается очень медленно.

Вдруг новое препятствие: небольшой разрыв снежника. Слева трещина, а дальше к вершине крутой ледяной взъем. Приходится рубить ступени. Первым идет звено Виталия. Звено очень медленно продвигается вперед. Сзади подбадривают. «Эй, охотник, поторопись, а то кийков упустишь!» А «охотнику» не до этого, пригнулся к склону и судорожно перебирается по веревке. Снизу смех.

Второе звено Дадиомова разбилось на отдельные связки и ползет тоже страшно медленно. Ожидающие внизу крепко замерзли. Чтобы согреться, топают ногами, орут песни, а иногда пускают крепкие словца, подгоняя ползущих по склону.

Наконец пошла наша связка. Пошли быстрее других. Первый, Альгамбров, закрепляется немного фантастически, но держит. Дальше Леденев — уверяет, что держит, но, вижу, свалился бы при первом рывке. Колосков тоже охраняет, но не набирает даже веревку. Быстро на ходу даю указания, исправляю. Прошли довольно быстро, а сзади другие нагоняют и идут уже без охранения.

Наверху нас встретило начальство, поднявшееся по другому ребру.

Первые звенья уже начали спуск: замерзли. Спуском командовал начальник. Нам троим — Колоскову, Виталию и мне — дано разрешение спускаться по старому, более трудному пути, чему мы очень рады.

Быстро связались. Колосков впереди, Виталий в средине, я на конце. На последнем уступе Сашу спустили, а мы спрыгнули. По гребню чуть не бегом. А по крутому снежнику съехали, увлекая целые лавины. Саше такой темп очень понравился, съезжал с азартом. Попытались было съехать втроем на лыжах, но тяжело, не пошло. Зато вдвоем скатились здорово. Уже на ногах спустились с последних снежников, быстро сбежали с осыпи и закончили спуск купаньем в ледяном водопаде. Саша в восторге, что пошел с нами.

Звенья еще не пришли. Напившись холодного компота, я вылез на скалу и вдалеке увидел движущуюся колонну. Когда поднимался, встретил что–то похожее на барса.

Колонна пришла через полчаса. Пообедали.

Вечером уже не раздавались звонкие голоса, даже к ужину не все вышли. Мертвый сон слетел на лагерь.

3 августа. Снег покрывает лагерь и мягко шелестит о палатку. Облака стыдливо приоткрывают лишь основания гор.

В палатке Мамаджана набились битком. Никому не хочется завтракать на снегу.

Перед обедом уселись на камнях и в присутствии парторга и инструкторов приступили к зачету. Командиры из первого звена отвечают на вопросы…

Общее впечатление осталось хорошее. Конечно, трудно было рассчитывать, что за четыре дня люди могли усвоить все целиком. Однако разбирались уже грамотно, а некоторые и совсем хорошо. Зачет показал, что для окончательного усвоения еще не раз придется повторить все приемы.

5 августа. Утро хорошее.

У Давида неприятность: оставил у палатки ботинки и за ночь они, как два ведерка, наполнились водой. Идти на зарядку не в чем. Давид мрачно сидит у костра и подсушивается. Ребята подшучивают.

После завтрака выход на гребень. В промежутках я был занят рисунком и не успел переобуться. Иду в брезентовых туфлях. Нога скользит, одно спасение, что идем медленно.

Звенья как–то налезают одно на другое. Леденев жмется к Колоскову. Колосков рвется вперед, неаккуратно становится на камни.

На больших камнях расположилась группа. Идет лекция о строении ледников. Миша Дадиомов сладко задремал, а после от начальника получил выговор.

Мощным массивом стоит перед нами пик Ленина, на половину укрывшись в облака и скупо обнажая то одну, то другую свою часть. Широким волнистым потоком сползает ледник Ленина. Прямо против нас, рождаясь в сияющих белизной высотах цирка, залегает другой пологий ледник. Как из чаши, переливаясь узким ледяным языком, спадает он в нагромождение морен и сливается с ледником Ленина. Картина грандиозная. Наглядная иллюстрация к докладу.

Спуск по осыпи с большими интервалами, под грохот сыплющихся камней.

После второго завтрака — выход на ледник с кошками, ледорубами и веревками. Практические занятия со звеньями.

Вначале ребята идут на кошках неуклюже. Ледяные брызги летят из–под клюва ледоруба. Ребята стараются, но ступеньки пока выходят бесформенные, огромные и кривые.

Долго налаживаются охранять, охраняющего дергают без стеснения и с увлечением. Следить нужно за всеми сразу.

6 августа. Хорошее утро. Полувыходной день.

Подгоняем и подшиваем кошки. Около нашей палатки делая пошивочная мастерская и консультация.

До обеда выход на повторные занятия на ледник. Изрубили целый склон вверх и вниз. Пошел снег.

7 августа. Сегодня поход до подножья среднего гребня пика Ленина и устройство там лагеря. С утра сборы, получение продуктов, кухонь, меты, упаковка в рюкзаки.

10 час. 30 мин. Прилично нагруженные, мерным шагом двинулись и растянулись цепочкой по леднику. Груз 16–18 килограммов. С непривычки ребятам тяжело.

Путь изменили, решив пройти другим ледником. Однако при его переходе встретилось препятствие в виде огромного грота и мощного желоба со стремительным потоком. Воспользовались случаем и показали ребятам грот и довольно внушительный водопад. Давид на эту тему даже целую лекцию прочел. Я сомневаюсь, что поняли что–либо, ибо речь Давида и так не совсем ясна, а тут еще водопад мешал шумом и грохотом.

Чтобы не делать обхода, пошли вверх по староморенному кулуару и прогадали. Крутой и сыпучий кулуар задержал дольше.

Ребята начали уставать. Через каждые полчаса десятиминутный отдых. Траверсируем старьте моренные отложения. Попадаются травка и цветы. До гребня остается как будто немного, но, выйдя на возвышение, обнаруживаем, что в один переход не уложимся.

Слежу за ребятами. Колосков начинает отставать и дышит ртом. Некоторые раздражаются на замечание соседа.

Перевалили еще морену, и в кольце морен раскрылись чудесная площадка, ручеек, а слева — снежный сияющий склон гребня. Стоп, мы дома! Саша даже палатку ставить не спешит — сбросил рюкзак и лег.

Темнеет. Поужинали и залегли. Затих утомленный люд, лишь одна группка у палатки Дадиомова поет украинские песни.

8 августа. Сегодня подъем на ребро пика Ленина.

В семь часов выход. Растянулись звенья: последние еще в лагере, а головное звено, уже надев очки и выбирая ногой место, медленно двигается по ледяному склону.

Порядок движения: десять минут ход, три минуты отдых, после отдыха смена внутри звена. Так в течение часа.

Наши звенья идут последними. Расчет таков: звенья меняются через каждый час. Очередь до нас дойдет под конец, к наиболее трудному участку под вершиной.

Погода исключительная. Чистое темно–синее небо, ни облачка. Кругом белые сверкающие массивы, и на них на белом склоне тонкая цепочка маленьких существ медленно, но упорно движущихся вверху

Снег пока не глубок. Идти легко, и торящие путь не чувствуют утомления. Дошла очередь до нашего звена. Первым двум досталось не тяжело. Но с Леденева началось… Снег стал сдавать, нога вязнет выше колена. Несмотря на это Леденев идет довольно хорошо.

Следующий участок, с еще более глубоким снегом, беру на себя. Опоры нет. Нога проваливается вся, доходит до ледяного склона и начинает скользить вниз. Приходится очень осторожно сминать снег и тогда уже становиться на него. Но сзади идут звенья. Они неизбежно сбивают проторенные следы, катятся, упорно работая ногами, а то и ледорубом, и выкарабкиваются не без труда. Я шел впереди несколько переходов, и, когда кончился глубокий снег и путь пошел легче, сдал очередь торить первому звену.

Солнце сильно палит. Ребята начали уставать. Не верят, что температура воздуха минус 1 градус. Многие хотят пить, а воды нет. Нет у ребят аппетита. Саша интересуется только сухими фруктами. Пришлось мне одному кончать банку шпрот.

По скалистому (конгломераты) гребню лезли очень медленно. Звенья долго ждали внизу и на этот раз не торопили, а видимо, даже радовались отдыху. Еще один крутой подъем с ледяной подкладкой, но небольшой, и вот, наконец, вышли на скалы. Звено идет уныло, люди часто дышат, некоторые апатичны. Вершинка сияет рядом, гордо вздымаясь острым гребнем. Гребень этот дался ребятам нелегко! Нет ни обычных при взятии высот поздравлений, ни шуток.

Даю команду к спуску. Идем с охранением. Когда спускались по последнему обледенелому склону, уже стемнело.

Вдруг острая боль в ноге около щиколотки. Падаю. С трудом сдерживая стоны, разуваюсь, ощупываю ногу. Видимо, сильное растяжение. Подходят товарищи. «Ничего, помогать не нужно, сам дойду». С опорой на ледоруб осторожно начал ковылять, а под конец съехал на одной ноге. В темноте прошел ручей и добрался до палатки.

Саша говорит:

— Сейчас вылечу, у меня на это опыт большой…

Начинает массаж. Но вскоре доктор «испортил всю процедуру», заявив, что нужен только холодный компресс, чтобы не дать распространиться опухоли. Пришлось подчиниться. Занялись варкой чая и закуской, а после я успокоился и заснул.

10 августа. Выходной день. «Соловьиного» свиста нет. Спим до завтрака.

Пришел караван. Есть письма и газеты. Как приятны здесь газеты. Чувствуешь, что живешь вместе со всей страной бурно и страстно.

11 августа. Ребята встают. Солнце еще не взошло. Я лежу и мирно дожидаюсь светила, чтобы не заморозить ногу.

Зарядка. Лукин командует исключительно громко.

После завтрака лагерь опустел. Домовничаем я и «разумная старушка» Заплеталов (ему не стало хватать воздуха).

Читаю газеты, пишу дневник. Погода чудесная. Успел

уже сжечь спину.

Прочел в «Известиях» от 24 июля сообщение о гибели трех немецких альпинистов и семи носильщиков на Нан–ге Парбат. Жаль!

К обеду спустились ребята, уставшие и апатичные.

После ужина продолжение моего доклада. Ребята располагаются на брезентах, устраиваются поудобнее. Фонарь освещает рисунок пика Коммунизма. Тихо. Слушают с большим интересом. После доклада много вопросов. Снова беседа затянулась. Расходились уже после десяти.

13 августа. Сегодня показываю применение крючьев и лазание в каминах.

После второго завтрака практические занятия. Первым вбивал крючья Колосков и довольно удачно, хотя найти подходящую трещину было нелегко. Он показал хорошую технику.

Со скал заметили четырех всадников. Заинтересовались. Выяснилось довольно скоро: приехали сотрудники медлаборатории — врач и лаборантка. Позже узнали, что лаборантка, единственная нагрянувшая к нам женщина, будет следовать за нами по пятам. Известие произвело на нас самое удручающее впечатление. Срочно менялась этика лагерной жизни. Лексикон был урезан. Моды тоже существенно пострадали. Виталию и Мише пришлось надставить свои трусы «для загара».

Лагерь принял вид корректный до безобразия.

Завхозу пришлось отдать резервную палатку, ибо своего у вновь прибывших, кроме медоборудования, ничего нет. Палатка была поставлена на значительном расстоянии от лагеря и по поводу нее не раз отпускались острые замечания.

Вечером лекция врача: «О режиме питания и питья в горах».

14 августа. С утра сплошные облака. Падает крупа. Начались занятия на леднике. Вначале общая проверка по всему курсу.

После второго завтрака практическая проработка (самостоятельно). Упражнялись в подъеме стремянным способом.

15 августа. Занятие на леднике. Показываю некоторые приемы, нетвердо усвоенные ребятами, упражняемся.

После перерыва зачет. Начинают с моего звена. Первое — подъем на кошках. Колосков идет первым, сильно вонзая кошки, несколько спешит, но в целом прошел верно. Затем Леденев — вполне удачно. Порадовал и Альгамбров, хорошо пройдя весь участок.

Второе испытание — по моренам — тоже прошло неплохо; лишь Леденев на гребне как–то вяло махал ледорубом.

Затем началась ледорубная работа. Удивил Савушкин. Рубил идеально: быстро, четко, уверенно и абсолютно правильно. Любой инструктор мог ему позавидовать. Леденев и Альгамбров также рубили хорошо. Саша спуск начал почему–то после долгого предварительного переступания с ноги на ногу.

Лишь к обеду перешли к последнему испытанию по вытягиванию из трещин на двух ледорубах. Возни было много, однако мои на этот раз справились неплохо. Затем последовал марш в лагерь.

Послеобеденный час отдыха. Тишина. И вдруг крик: «Едут четыре всадника!»

Действительно вскоре показались всадники. Первый маленький, в белой шляпе. Это Николай Васильевич Крыленко, с ним Стах Ганецкий и красноармейцы.

После рапорта начальника и общего приветствия Николай Васильевич здоровается с каждым за руку. Начальник представляет. Глаза Николая Васильевича искрятся хорошим смешком.

Можно разойтись. Пошли догадки и соображения: будут ли занятия? Не отменят ли по случаю приезда Николая Васильевича?

Однако в самом скором времени все же приступили к занятиям в присутствии Николая Васильевича. Он прослушал и двинулся на ледник: не терпится ветерану.

Второй лагерь под пиком Ленина (акварель)

Рисунок Е. Абалакова

16 августа. Сегодня выходной. Встаем в восемь часов.

Погода прекрасная, солнце жжет сильно, и видимость хорошая.

Николай Васильевич с сопровождающим его начальником ушел на гребень в правый цирк. Я смотрю, как они поднимаются. Неужели Николай Васильевич всегда так ходит или это сначала, без привычки? Ноги передвигает судорожно, ледоруб, как трость, звенит штычком по камням, упирается им резко, как бы случайно, делая рывок назад.

Я занимаюсь рисунком для газеты «Известия».

После обеда за палатками, на поляне, совещание на тему: план штурма пика Ленина.

Первое предложение: форсировать восхождение и уложиться до 1 сентября.

Второе предложение: первоначально подготовить первый лагерь, дважды занести на него питание и палатки. Затем подъем до высоты 6300 метров с заброской туда палаток. Спуск в лагерь, отдых два дня и штурм, с расчетом основного выхода с высоты 6300 метров.

Темп зверский по времени, но верный в смысле заброски и порядка движения.

Третье предложение: организовать лагерь на 5600 метрах и подсобный на 5900. В основу положить акклиматизацию и к 1 сентября закончить лишь подготовительную работу.

Началось обсуждение. Последним выступаю я, выдвигая компромиссный план. Подчеркиваю необходимость заброски основного питания (а не палаток) на высоту 6300. Штурм вершины предлагаю начать уже с этой высоты, но с увеличением сроков подъема и отдыха.

Учитывая трудности с палатками и организацией трех лагерей, решили в основу положить этот общий план, разработав его детально.

Ночью посыпала крупа.

17 августа. Утро пасмурное. После завтрака сборы.

Собрать для восхождения нужно все с расчетом на 15 дней.

В 12 часов вышло разведочное звено, а через час, пообедав, и остальные, вместе с караваном (8 лошадей и 15 ишаков). Я, зная дорогу, еще на совещании поставил вопрос о том, что каравану будет трудно пройти без предварительной подготовки тропы. Но начальник заверил, что караванщики проходили этот путь и берутся провести. Однако я остался при своем мнении, предвидя «дорожные развлечения».

Медленно поднимается караван, за ним четверками звенья. Впереди начальник и «медлаборатория».

Тонкие ишачьи ножки ободраны. Ишаки уже несколько раз падали, вьюки слетали. Приходится перегонять их порожняком и перевьючивать.

На ледяном подъеме до нас добрались лишь три лошади, и то без вьюков. Две лошади делали тщетные усилия подняться, цепляясь копытами за выступы, но скользили и неизбежно скатывались вниз, обдирая бока и разбивая вьюки. Банки консервов блестящим каскадом летели вниз. По команде двое от каждого звена пошли на подмогу. Лошадей пришлось развьючить и поднимать по конвейеру. По конвейеру поднимали и вещи.

Ишаков хотели затащить вьюченными. Тащили за уши, за хвосты, но несчастные ишаки неизбежно валились и катились вниз. Лишь под конец удалось провести трех ишаков новым путем. Остальных подняли пустыми, груз — опять конвейером.

Я, наконец, заявил начальнику, что нужно разведать гребень и прорубить путь. На этот раз он очень быстро со мной согласился.

Иду со своим звеном на расчистку. К приходу каравана удачно прорубили дорогу. Дальше пошли без значительных остановок. Одно звено выделено на случай аварий.

Пошел снег.

Начался серьезный участок — выход на морену. Тут пришлось поработать, даже Савушкин нарубился вдоволь. Снег валит и валит, видны лишь ближние морены, кажущиеся высокими и мрачными. Наш поход, по замечанию Саши, похож на переход Суворова через Альпы.

Снегопад стал меньше, однако штурмовки давно промокли. Завесу разорвало, и в кольце облаков призраками показались убеленные вершины. Через час дошли до зеленой, но сейчас засыпанной снегом площадки.

Командиры выстроились. Каждый держит себя за кисть. Раз, два, три… быстро бьется под пальцами вена. 17, 18, 19… и так пять раз. Затем 15 приседаний и опять пять раз проверка пульса.

На старых камнях растянули палатки, получили питание. Я принес воды из опушенного снегом ручья и двинулся в палатку.

19 августа. Утро ясное, морозное. В 6.30‑минус 8 градусов.

Встает первое звено. Ручей замерз, топят лед.

В семь часов поднимаются остальные. На палатке изморозь. Ботинки тоже чуть подмерзли. Спешим начать жарить и варить. Солнце, собираясь вынырнуть, распахнуло серебряный веер на гребне снежной стены. Вершины блещут ярким светом. Лишь в котловине лагеря тень.

Получаем продукты — по восемь кило. Спешим уложить необходимые вещи, построиться и двинуться.

Цепочка людей вытянулась по снежному склону гребня. Черные кружки очков легли на глаза.

Бугристая морена в снегу. Камни, покрытые снегом, сдают под ногой. Виден округлый небольшой гребень. Частые остановки. Движения замедлены.

Массив пика Ленина, как призрачный белый огромный корабль. Какими ничтожными кажемся мы по сравнению с ним и как велик еще путь до вершины, которая дымится белыми вихрями и смерчами.

У подножья складываем рюкзаки. Большой получасовой отдых и подкрепление перед подъемом. Ледниковый ручей искрится и журчит прозрачной водой. Я использовал отдых и сделал набросок Северо—Западного гребня.

Снова растянулась цепочка, ярко выделяясь на снежном, круто убегающем вверх склоне. Свет излучается отовсюду — и сверху от солнца, и снизу от снега.

Все мельче становится снежный покров, и вскоре ноги уже скользят по льду. Обходы не дали положительных результатов. Зазвенел лед под ледорубом, и ступени, медленно вырастая, прорезали вверх ледяной участок. Справа крутой и ровный, как приземление трамплина, обледенелый склон. Стронутый с гребня пласт снега сразу же образует лавину. С шипеньем сползает вниз пластовая лавина лентой, обнажая лед.

Впереди опять крутой участок. Наверное, снова будет лед. (Мне вытягиваться на неокрепшей ноге нелегко.) Справа выступают скалы.

На пологой осыпи привал. Высота 5500 метров. Верхняя часть гребня начинает медленно сходить вниз.

Впереди большая выемка и пологий подъем вплоть до самого Северного гребня.

Организованно складываем в палатку принесенные продукты и снаряжение и начинаем спуск вниз. Спуск проходит быстро, задержки лишь на крутых склонах. Даю команду развернуться шире, не идти одному над другим.

Гребни Алайского и Заалайского хребтов четкой формой выделяются на плоскости Алайской долины. Они кажутся вырезанными и выкрашенными в яркие анилиновые краски. Облака редкими объемными массами висят над долиной. Справа над Алайским большое облако распушилось и заслонило часть хребта. Длинные тени прорезали долину. Яркая вечерняя расцветка залила снежные склоны.

Последний крутой участок. Звено за звеном со всеми предосторожностями и охранением ведут спуск. Сорвался доктор. Взмахнул длинными ногами, затормозил, пытаясь перевернуться на живот. Удалось не сразу. Остановился одновременно с натянувшейся веревкой.

Нога побаливает. Идти трудно. Говорю звену:

— Товарищи, если я случайно поскользнусь и поеду, вам это не должно дать повода к подобному способу передвижения.

«Поскользнулся», сел и быстро начал скользить вниз. Каскад снега бьет в лицо. Почти не торможу. Внизу снег глубже, и я останавливаюсь. Ребята не смогли удержаться. Вскоре четвертое звено тоже поскользнулось и село, но продвигалось с таким трудом, что вынуждено было опять начать пеший спуск.

Начало темнеть. Когда же вышли на бугристые морены — стемнело совсем. Чуть не ощупью ставлю ноги на шаткие камни. Немного беспокоюсь за ногу: как бы опять не свернуть. Впереди промоина. Прыгнул удачно, но приземлился на больную ногу. Отдалось сильной болью, но выдержал.

Изумительная картина: темный силуэт пика очерчен у вершины дымящимся серебристым обводом. Вскоре сверкнул рог месяца, и робкий свет лег на морены, причудливо осветив вершины. Внизу видны огни лагеря.

Поляна лагеря, палатки, костер, дымящийся ужин. У костра Юхин, Израим, Мамеджан. И подарок: сразу четыре письма. Читаю при свете огарка, поудобнее устроившись в мешке.

Ночь холодная.

20 августа. Чудесное утро. Сегодня отдых: вставать не спешим.

Спальные мешки и вся «шара–бара» выволакивается из палаток для просушки. Лагерь принимает вид цыганского табора.

Оснеженные стены хребтов представляют собой внушительное зрелище. Делаю акварельный набросок лагеря. Солнце печет хорошо. Ребята в трусах, все окрепшие и загорелые. Темная исключительной чистоты синева неба, слепящая глаз белизна вершин и бронза тел на зеленом фоне лагерной лужайки.

После чудесного обеда (из свежего барана, зелени, помидоров) и послеобеденного отдыха — сбор.

Доклад Николая Васильевича о международном положении небольшой, но толковый, хорошо построенный. Затем обсуждение ориентировочного плана восхождения.

21 августа. Утро хорошее. Подъем в семь часов. Сбор на восхождение. Груз солидный. Около девяти часов медпроверка пульса и выход.

Снег на морене значительно стаял, идти не тяжело. Знакомый путь прошли намного быстрее — за 1 час 20 мин. Отдых. Закусываем консервами из печенки налима и фруктовыми консервами.

Некоторым звеньям даются задания: поиски новых, более удобных вариантов пути. Остальные идут по старым следам.

В верхней части мое звено получает задание прорубить обходный путь. Пришлось рубить порядочно.

Даем задание тройке командиров пройти связкой обледенелый склон. Ребята медленно приготовляются к охранению. Наконец Альгамбров начал переход. Охраняют старательно. Альгамбров по всем правилам раздельно шагает на кошках. Рубят ступени. Впечатление хорошее. Ошибок нет.

Я считаю, что сейчас хорошее место и время поучить командиров скатыванию. Быстро начинаем скользить по снегу. Ребята скатываются с веселым хохотом и порой с самыми нелепыми жестами.

В лагере перед ужином испытание по теории. Ответы хорошие.

Когда месяц ровным светом залил плывущие облака и громады вершин, звучные голоса поющих нарушили первобытную тишину горной пустыни. И долго еще звучали народные песни.

   22 августа. Ветер. Чтобы разогреться, пробежался до старой морены. Отсюда видна вершина пика. По гребню на вершину летит Сплошная пелена снега, громадным флагом развеваясь на восток. Проверяем снаряжение, промазываем его, подбиваем, подготавливаем питание. Завтра в 12 часов выход к гребню и послезавтра начало штурма.

   23 августа. Сборы заняли много времени. Вышли в четвертом часу. Два звена выделены сопровождать караван. Они вышли чуть раньше, а вслед за ними все остальные звенья.

Почти безоблачно. Вскоре из–за Северного гребня открылся пик Ленина. Солнце еще не зашло. Тепло. Организовали конвейерную передачу продуктов и снаряжения.

Дарвазский хребет.

Рисунок сделан Е. Абалаковым с перевала Кошал–аяк

(4500 метров)

Но вот солнце зашло за Западный гребень. Холодно. Высота 4900. Ватные куртки сразу же делаются необходимыми. Палатки быстро вырастают в два ряда. За водой приходится спускаться вниз по леднику. Готовим ужин. Шутки и смех.

24 августа. В 5 час. 30 мин. подъем. Кипятим чай, не вылезая из мешков.

Рюкзаки оказались увесистыми, у меня килограмм на 30, у ребят поменьше. Идем медленно, останавливаясь через каждые пять минут на одну минуту. Солнце еще не осветило наш склон. Ноги у ребят сильно подмерзают.

На ледяном участке провозились очень долго. Пришлось в некоторых местах рубить новые ступени. Звенья растянулись длинной цепочкой по ослепительно белому склону округленного гребня, поднимаются небольшими участками. Затем желанный отдых. Люди валятся в снег. С большим трудом при помощи ледоруба удается встать, и опять звено за звеном вытягиваются по склону. Человека не видно, лишь две ноги медленно передвигаются со ступеньки на ступеньку. Выше, переваливаясь, маячит громадный тюк и вместо головы еще тюк спального мешка.

Быстро летит время. Медленно движется цепочка вверх. Один взъем за другим, местами обледенелый, местами с глубоким снегом (ноги вязнут до колена). Но в общем гребень лучший из всех, ведущих с севера: трещин нет, больших крутяков тоже.

На первые камни вышли к 12 часам. Отдых. Ребята вымотались крепко. Да и я считал совсем не лишним скинуть рюкзачок.

Основательно подкрепились шпротами, колбасой, сыром и особенно приятным на высоте фруктовым компотом. Отдых полчаса. Внизу видна в мареве Алайская долина. Однообразной правильной грядой высится Алайский хребет.

Три взъема еще до лагеря «5700», и каждый дается ребятам все труднее и труднее (хотя технически они легче). Изматывает большой груз. Пошатываясь, проходят ребята кажущийся бесконечным последний пологий подъем.

Носильщики едва движутся, часто падая в снег. Один даже с серьезным лицом поднес к горлу нож с явным намерением «лучше зарезаться, чем идти выше». (Арик даже струхнул). Однако, когда поговорили с ним, носильщики пошли и дошли до лагеря.

К лагерю подошли не поздно, но измотанные до крайности. Очень медленно ставили палатки. Но после легкой закуски и чая силы начали быстро восстанавливаться, а через полчаса бригада уже отправилась за оставленными продуктами. Вторично поднимались с грузом по 10 килограмм каждый, но и с этим малым весом ребятам было нелегко.

До ночи усиленно подкармливаемся. Арик в нашей палатке приступает к приготовлению седьмого кушанья. Я ложусь в своем мешке и засыпаю мгновенно.

25 августа. Утро изумительное, ни облачка. Алайская долина ясная. Розовеют вершины. Солнце у нас еще не показалось.

Лежа в мешках, варим чай и жарим яичницу. Много времени занимает раздача продуктов и укладка снаряжения. Николай Васильевич всех торопит, а у самого еще ничего не готово. В 10 час. 30 мин. выступаем. Мой рюкзак сегодня легче. В лагере «5700» оставлена часть продуктов, снаряжение и мой тяжелый спальный мешок. Отныне неразлучно спим с Сашей. (Мешки тяжелы, и многие ребята последовали нашему примеру).

Склон круто поднимается вверх. Алайская долина внизу, и постепенно все ниже спускаются первые пики Заалайского хребта.

Жара. Солнце печет немилосердно. Я разлегся в одних трусах. Потом чудесно закусили и даже сделали «мороженое» из фруктовых консервов.

Мое звено идет первым и торит путь. Снег неравномерный. Особенно неприятен наст, проламывающийся под тяжестью ног. Иду, сильно ударяя о корку шекельтонами. Сзади Саша. Слышно порывистое дыхание. На остановках склоняется, явно устал. Не лучше чувствуют себя и остальные. На терраску вышли, когда солнце уже близилось к закату.

Пятое звено отстало. Я уже успел разведать путь впереди и спуститься за рюкзаком, а звено все еще внизу.

Высота 6200 м. Остановка на ночлег. Узкий карниз. Палатки располагаются в один ряд. Пытаюсь просушить шекельтоны Леденева и свои, но безуспешно. Леденев сильно обеспокоен и со слезами на глазах спрашивает, что же будет дальше? У многих болит голова и нет аппетита. У меня самочувствие хорошее, а после чая зверский аппетит, так что от полной кастрюли супа ничего не остается.

Спим с Сашей. Конечно, очень плохо. Несмотря на высоту жарко. Под утро я остался в одних трусах. Спать не хотелось, и я всю ночь любовался небом, далекими звездами, вершинами. Саша под утро заснул.

26 августа. У начальника идет опрос: кто и как себя чувствует? Речь идет о форсировании восхождения и о максимальном снижении груза. Хотя в лагере оставили порядочный груз, все же значительного облегчения не получилось. Подъем крутой, снег лежит неравномерно. Я не спал и меня клонит ко сну.

Отдых через каждые пять минут — первая остановка одна минута, затем пять и десять минут. Однако и при таком темпе ребятам тяжело. С утра самочувствие у них было неплохое, а сейчас еле передвигают ноги.

Сегодня не так жарко, как вчера. Многие подморозили ноги. Часть ребят оттирали ноги дорогой, другие дотянули до лагеря.

Алайская долина еще с утра в сильной дымке. Затем появилась гряда облаков, ближе к Заалаю. Только успел к разбить палатки (провозились долго с расчисткой площадки), как небо беспросветно заволокло облаками и все окунулось в белую мглу. Пошел снег. Высота по анероиду 6500 метров.

Опять началось усиленное подкармливание, после чего самочувствие резко улучшилось. Кроме Рассказова, все чувствуют себя сносно. К вечеру и Рассказов немного повеселел.

27 августа. Спали хорошо. Над нами довольно ясно. Но по предгорьям питали уже облака. Ветер налетал порывами.

С Рассказовым вопрос решен: идет вниз. Артюхов бодрится, уверяет, что чувствует себя замечательно (а утром была рвота). Решили оставить.

Впереди идет мое звено. Склон круто полез вверх. Снег то рыхлый и глубокий, то жесткий, с твердой коркой.

Сегодня оставил в лагере еще кое–какие вещи и все же набралось много (стараюсь облегчить Колоскова). Дышать уже частенько приходится ртом, не хватает воздуха. В горле пересыхает. Едим сухие фрукты: чернослив, курагу. Помогает, но не совсем. Саша пыхтит сзади, чувствуется, что ему тяжело, но не сдает. Отдых по–старому.

Звенья далеко растянулись по склону, и ребята, как грачи, сидят кучками. Под нами в глубину убегает склон, скользят тени, облака. Мы на уровне седловины пиков Ленина и Дзержинского.

Пик Дзержинского мощной снежной шапкой давно уже показался слева и растет, растет. Дальше поднимают, головы и другие пики. С востока тоже начинает спадать занавес Северного гребня. Из–за него лезут отроги Кызыл–агина, а потом и отроги Ледяного мыса. Скалистая гряда с запада лежит уже ниже нас. Выше — второй выступ, до него уже недалеко.

Большой отдых (на час). Ребята утомлены. Подкрепляемся.

Облака налетают и закрывают все плотным туманом. Пересыпает снежком. Медленно побеждается высота. С большим напряжением, шаг за шагом, с частыми отдыхами звено упорно продвигается вверх. У скал Мишино звено, идущее первым, сдает.

Взять стенку пытается следующее звено, но и оно моментально сдает. На скалы, всем на удивление, первым выходит Чернуха, еще так недавно чувствовавший себя на высоте совсем плохо.

Долго сидим и смотрим, как медленно, один за другим, нащупывая рыхлые следы, поднимаются фигуры. Николай Васильевич стоит неподвижно. Говорим о высоте. Я не согласен с показаниями анероида: 6800 метров, а мы ниже пика Дзержинского. Николай Васильевич упорно отстаивает свой анероид.

Здесь придется ставить лагерь. Сегодня уже не подняться выше.

Долго стоим за Николаем Васильевичем, ожидая, когда он тронется. Потом осеняет мысль: да он просто смертельно устал и, видимо, долго еще будет так стоять. Нужно обойти его и быстрее подготовить лагерь.

Начинаем вырубать площадку. У Саши полнейшая апатия, отсутствующий взгляд. Палатки ставим одну к другой по горизонтали, с выходом на восток. Наполовину они врыты в склон.

Опять затянуло облаками и пошел снег. Командиры спешат влезть в палатки. Мерзнут ноги в мокрых шекельгонах. Саша залез первым, затем Арик Поляков и уже значительно позже, пританцовывая на ветру, влезаю я. Крутит метель, в палатку врываются снежные вихри. Стараюсь плотнее прикрыть клапан, но для варки необходимо почти постоянно доставать порции снега. Наконец кухня выкинута за палатку. Полы ее дополнительно закалываю английскими булавками. Улеглись. Однако порывы ветра не дали заснуть. Снегопад. Ноги уже герметически закупорило. Повернуться невозможно. Душно и тесно. В полночь рухнула палатка. Кое–как дотянувшись до ледоруба, лежащего за палаткой, подставил в дыру. Кусок палатки вырвало ветром. Лицо заметает снегом. Спали плохо.

28 августа. Из палатки начальника слышится команда: «Ставь мету!» Команда глухо передается из палатки в палатку. Вылезать сразу, конечно, никто не станет, — замерзнут ноги: холод и ветер зверский.

Вытряхиваем из палатки снег, ставим кухню. Нужно вскипятить чай и натопить воды для фляжек. Дело, требующее много времени. Какао у нас упорно не идет, и никто не пытается даже его приготовлять.

Опять крутят облака по предгорьям, облизывая нижний край нашего склона. В прорывы видна правильная гряда Алайского хребта. Солнце еще скрывается за гребнем пика Ленина, но облака уже освещены. Я вылезаю первым. Холодный ветер спешит насыпать на голую спину порцию снега.

Показались одиночные фигуры и из других палаток. С ужимками, потирая руки, надевают все наличное отепление, переминаются с ноги на ногу (быстрые, красивые движения здесь уже невозможны).

Команда к выходу. Опять растянулись цепочкой по склону. На каждый шаг не меньше двух вдохов, да в промежутках четыре. Заносишь ледоруб — тоже два вдоха. Смотришь на звено сбоку — люди как–то необычно, как манекены, переставляют ноги.

Большой привал. Подкрепляемся.

Сверху окидываешь взглядом волнующееся море облаков, блещущее перламутром. Лишь с юга громады Заалайского хребта прорывают это море и гордо поднимают головы в темную синеву неба. Анероид уже дотянул до 7000 метров (я опять не верю).

На крутом склоне разбиваем лагерь. Поднялись на 300 метров. Дальше идти невозможно: ребята вымотались окончательно. (Я все же надеялся, что сегодня удастся подняться на гребень.)

Началась рубка площадок для палаток. На этот раз условия совершенно неблагоприятные: полуметровый слой снега, а ниже лед. Пришлось вырубать и лед не меньше чем на полметра.

Саша совсем апатичен, стоит, как сфинкс. У Леденева отчаянная слабость. Еремина, Клименко, Искина едва втащил. Траверсируют до своих мест, как слепые, вот–вот свалятся со склона. Леденев даже рюкзак свой не донес, оставил где–то на склоне. Вид у многих удивительно несчастный- Леденев скулит: «У меня обморожены ноги, что же теперь будет?» Я осматриваю. Ноги розовые, просто сильно замерзли. Растираю снегом, затем носком. Леденев охает: «Всю кожу сдерете!» Значит чувствует, это хорошо! Успокоил: «Решительно ничего серьезного нет…» Теперь пусть трет сам.

В палатку залезли без особого промедления, ибо крепкий мороз и сильный ветер подгоняют не на шутку. О готовке чая на воле не может быть и речи.

29 августа. Ветер крутит. Треплет стенки палатки, посыпает снегам. Уже давно никто не спит, а сигнала начальника все нет. Наконец, глухо раздается команда (приходится переспрашивать). От палатки к палатке передается: «Ставь мету!».

Когда вскипятили чай и я вылез из палатки, от начальника пришел приказ: выход к вершине и налегке, т. е. без рюкзаков. Сообщение обрадовало.

Альтиметр показывает 7000 метров. Ну, теперь–то уже очевидно, что врет. Даже Николай Васильевич не отрицает. Весь вопрос, лишь насколько?

Ветер не сдает и резкими порывами подгоняет сборы. Мое звено идет первым. Но ребята еще не готовы. Чтобы не задерживать других, выхожу один. Вслед идут Альгамбров, Колосков, а позже и остальные.

Ноги у ребят мерзнут зверски.

Медленно поднимается цепочка звеньев. Вот уже близок гребень! Шаг за шагом, еще и еще… Через каждые двадцать шагов остановка на одну минуту. Через полчаса на десять минут.

Устало подтягиваются остальные звенья, садятся и почти все разуваются, старательно трут ноги снегом и носками. Температура минус 15 градусов. (Ночью минус 35). Солнышко чуть пригревает; если бы не ветер, было бы тепло.

Я иду вверх зигзагами, очень медленно, делая в минуту не больше десяти шагов, однако и этот ход кажется товарищам слишком быстрым, коротенький скалистый участок бесконечным.

На камнях отдых. Приятно лежать и чувствовать неподвижность. Пригревает солнце, пробегает ветер. Над тобой почти горизонтальная плоскость воздушного пространства.

Невероятно медленно, разбитой походкой одна за другой поднимаются фигуры. Во взоре полнейшее безразличие, и кажется, единственное желание — дотянуться до камня и сесть. Самыми последними выходят Леденев и врач, измотанные вконец.

Мы в десяти минутах ходьбы от перевальной точки гребня. Вершина рядом, она отделена лишь волнистым гребнем. Время 2 часа. Ходу до вершины около четырех часов.

Мнения расходятся: одни считают возможным подняться (в это время всегда приходит воодушевление); другие считают, что времени не хватит и спускаться придется ночью, что чревато опасностями и неизбежными обморожениями.

Учитывая состояние участников восхождения и ясно представляя, что за спуск будет с вершины ночью, я склоняюсь к мнению последней группы.

Решено: идем на гребень для установления бюста В. И. Ленина в честь победы над Заалайским хребтом.

Странно, по ровному месту идут так, как будто ноги переломаны.

Открывается горизонт! Вот показалась первая южная вершина. Скорее, скорее!

Передо мною море хребтов, белых, сверкающих, убегающих ломаными линиями в бесконечную даль. Под нами спадает прямо на юг мощный ледник Большой Саукдаре (ниже он, очевидно, поворачивает налево). За ним встает мощная гряда. Дальше провал. Затем далеко на юго–западе безбрежное море хребтов (видимо, верховья ледника Федченко).

На юго–восток — громадный отрог Заалайского, венчающийся пиком Октябрьским. Справа драгоценной лазурью сверкает южный кусок озера Кара–куль. Картина волнующая!

На запад видимости нет: закрывает вершина Ленина, поднимающаяся выше всех. Из–за нее не видно и пика Коммунизма. А его мне очень хотелось увидеть. Любовались долго. Я делаю зарисовки. Подтянулись все. Выстроились по звеньям. Начальник устанавливает бюст В. И. Левина.

Альтиметр показывает высоту 7550 метров (явное преувеличение). До вершины, по–моему, не меньше 250 метров.

Фотосъемка. Команда: «По звеньям, спуск!» Начался спуск. Сперва по звеньям, точно, а затем… Хотя друг друга и не обгоняли (уже не могли), но соскальзывали, судорожно цепляясь ледорубами (благо снег задерживал), падали каждую минуту. А ниже уже продвигались сидя, кто как мог.

К палаткам подтягивались еле–еле, в растрепанных чувствах. Я оглянулся и сразу же подумал: «А что же было бы, если бы пошли на вершину и спускались ночью?!»

Быстро расставляем палатки, варим чай и заваливаемся. Однако поспать хорошо не пришлось: разразилась буря. Куски наста грохочут по крыше, вот–вот порвут ее. Вся палатка ходит, как живая.

30 августа. Утро не принесло сколько–нибудь значительного облегчения.

Раздается команда: «Спуск вниз!» Вылезаем из палаток. Холод, ветер. Собраться не так легко. Все в снегу, все обмерзло.

Первое звено начинает спуск. Посмотрел на них — качаются, как пьяные.

Мое звено стойко сходит на нотах. Но впереди уже давно съезжают сидя. Вскоре спуск ознаменовали широкие желоба. Желоб то глубок, то, выбежав на жесткий наст, чуть заметен. Здесь смотри в оба: несет вовсю. Колосков не удержался и полетел, развивая скорость. «Держись на штычке», — кричу ему вслед. После жесткого фирна опять яма. Летишь в нее чуть не по воздуху и глубоко вонзаешься в снег.

Случайными группами рассыпались по всему склону. Впереди второе и первое звенья; видны крохотные фигурки.

Дальнейший спуск идет, как на салазках. Смотри только, чтобы не перевернуло. Скатились все удачно.

Налетели облака и скрыли все в густом тумане. О пути можно догадаться лишь по следам. Они ведут куда–то вправо. Но делать нечего, приходится идти. Впереди какая–то странная движущаяся гора. Шевелится, вздымается. Туман разошелся. Гора оказалась рюкзаком идущего впереди Лукина.

Снизу кричит Давид: «Левее!». Однако левее уже трудно — сбросы. Спускаюсь по следам. Обхожу влево. На ледовом склоне сидит Лукин и меланхолично рубит ступени. Дальше сидит Савушкин и инструктирует.

Сверху волнуются: куда идти? Но вот все на верном пути и опять покатили к лагерю «5700».

Я опередил своих. Подходят люди снизу: Ваня Юхган, Тукалевский, Заплеталов. Жмут руки, дают попить, угощают яблоками.

Спускаются по одному усталые восходители. Теплая встреча. На измученных лицах пробивается улыбка. Николая Васильевича идут встречать. Заплеталов в позе профессионального фотографа щелкает лейкой.

Анастасов обнаружил целую прорубь с водой. Сидим долго.

Ребята сообщили нам, что нашли по осыпи новый путь: старые следы наши стаяли совершенно и там теперь голый лед.

Даю команду: «По звеньям, стройся! Первое звено за мной!» Сначала, до отдыха на морене, шли обычным путем. Лишь внизу долго пришлось спускать всех по веревке. Я и Миша скатились последними справа, причем Мишук чуть не перевернулся.

Ребята измотались, им кажется, что иду я слишком быстро. Наконец — вьючные ишаки! Вздох облегчения и пустыми двигаемся к лагерю, однако с довольно частыми передышками.

1 сентября. Чудесное утро. Печемся на солнце. Мыться я еще не решаюсь, бриться тем более.

Сегодня у меня «День рисунка» (с 7000‑метровой высоты, во все органы печати). Спрос невероятный!

Николай Васильевич чувствует себя неважно: невралгия и ноги обморожены. Пригласил к себе. Выяснилось, что наш высотомер превышал не меньше, чем на 550 метров, следовательно, все высоты нужно уменьшить на эту цифру.

Намечается план дальнейшего продвижения. Начальник предлагает выступить 3 сентября и за один день сделать переход до Бордобы (50 км). Я возражаю, считая, что в данном случае это будет очень утомительно для участников похода, и предлагаю выступить 2‑го вечером.

В дальнейшем нам предстоит работа на Заалайском хребте с весьма возможными восхождениями на «Курумды» или «Зарю Востока». Основной лагерь намечен на Кара–куле. Но в общем все эти планы будут еще много раз меняться в связи с обстановкой. Основное же — времени в обрез и нужно очень спешить.

Дорисовываю последние «художественные корреспонденции».

К вечеру набежали облака, и мое желание порисовать пик Ленина отложено на завтра.

2 сентября. После завтрака ухожу рисовать. Пришлось пройти до конца старой морены: лишь отсюда пик открывается довольно хорошо. Начал сразу на двух листах, но получилось скверно. Второй рисунок — пик закрывается облаками — вышел лучше. На этом пришлось кончить.

К вечеру официальный приказ о перераспределении звеньев, о выходе завтра утром на Бордобу и Маркан–су и о выделении группы командиров для окончательной победы над пиком Ленина. В последнюю группу, помимо командиров Чернухи, Лукина, Анастасова, включены я, Виталий и Стах.

Вечером в лагере сабантуй.

3 сентября. Тучи густо покрыли склоны. Порошит снежок. Свисток на подъем. Сборы. Все раскидывается: палатки, рюкзаки, снаряжение. Затем медленно подбирается в кучки. Вьючатся ишаки. На старом пепелище остаются следы нашего пребывания: ломаные очки, галеты, банки всех видов. Разноцветные бумажки, подхваченные ветром, носятся, как стаи стрижей.

Прощальный обед.

Обмен крепкими рукопожатиями двух расходящихся групп. Тепло прощаемся. Николая Васильевича сажают на коня.

Команда: «Стройся!» И опять растянулась цепочка звеньев, только теперь уже на восток. Вслед пошел караван.

У костра остаемся вшестером.

Подъем на старую морену. Шагается легко и радостно. Нет команды, свистков, остановок. Легко и быстро, иногда переговариваясь, дошли по знакомому пути до палатки под склоном. Погода улучшилась. Проглядывает солнце. Лишь по гребням метут снежные смерчи.

Рассортировали и распределили груз. Залезли в палатки еще засветло и вскоре чудесно уснули.

4 сентября. Проснулись довольно рано. Небо чистое. Белая пелена несется по гребням и склонам. Вихри, поднимая мелкую осыпь, кидают ее дробью на крышу палатки.

На завтрак консервы и чай. Выход в 8.15. Первое звено наше: Чернуха, Виталий и я.

Траверсируем снежник к скалам. В верхней части обледенело. Вихри иногда чуть не срывают со склона. По скалам идем в две линии, чтобы не ушибить кого–нибудь камнем. Выходим на осыпь. Отдых. Дальше по старым следам. Сильно обледенело, но пройти можно.

В лагере «5200» (с поправкой) в 1 час дня. Сильно метет. К удивлению командиров, еще до захода солнца успеваем в лагерь «5600».

Всю ночь зверские порывы ветра. Опасаюсь, как бы не порвало палатку. Странное дело: палатка будто бы цела, а в головах полно снегу. Лишь утром обнаружили, что у обоих клапанов, куда вкладываются штычки ледорубов, огромные дыры.

5 сентября. Из второй палатки кричат, что у них половина палатки снега, все они мокрые и что пока не выгребут снег мету ставить невозможно.

Чернуха утилизирует снег в палатке и кипятит из него чай. Чай получился густой, наполовину с пухом.

Взошло солнце, и в палатке сразу сделалось значительно теплее. Потолок вскоре совсем просох. Делаем запрос второй палатке:

— Ну как у вас, готовы?

— Нет, мы еще суп варим.

— Суп? (вот черти!) Когда будете готовы?

— Через полчаса.

Занялся дневником. Палатка больно хлещет по голове. Рассчитываю, что к десяти выйдем. Однако расчеты не оправдались. Гороховый суп подвел, и вышли только в 12‑м часу.

Ветер рвет здорово. Метет пеленой, однако не холодно. Виталий и я выходим вперед торить путь. Чернуха остается с остальными. Обветрило здорово — жесткий наст. Хорошо. Кое–где еще видны старые следы. Почти беспрерывные вихри бьют в лицо. Идем без остановок. Наконец, вышли и остальные ребята. Идут хорошо.

Выходим на более пологую часть. Снег местами рыхлый. Ищем лагерь. Вот он. Но как засыпан! Принялись за раскопки площадки начальников (все имущество сносилось туда). И действительно, ледоруб вскоре скользнул о жесткое. Оказалась банка. Затем пошло и пошло: и консервы, и печенье, и мета, и шляпы.

Наша площадка готова. Чернуха и Виталий починяют палатку. Погода чудесная. Солнце. Тихо. Облачка чуть видны над Алайским хребтом.

Сегодня ночуем здесь, чтобы просушиться, починиться и по возможности уничтожить найденные продукты.

Ночью тихо. Слышно, как шелестит снежок. Спал хорошо.

6 сентября. Утром никакой видимости: туман и снег.

Вышли в 11‑м часу: вторая палатка опять задержала.

Виталий и я выходим немного вперед. Временами неприятно налетают снежные вихри. Снег сыпучий. Ноги часто скользят. Идем почти безостановочно.

Часа за два с половиной поднялись до лагеря у скал. Отдых примерно на час. Топлю воду в снежной нише. Меня осыпает снегом.

Стаху не терпится: идет впереди, но скоро убеждается, что торить не легко и с трудом добирается до первого отдыха на камне. Дальше без остановки торю я. Иду легко. Совершенно ритмично делаю шаги и вонзаю ледоруб.

Схема–маршрут восхождения на пик Ленина.

I — лагерь «5500», II — лагерь «6250», III — лагерь «6500»,

IV — лагерь «7000». Вершина — 7127 метров.

Рисунок Е. Абалакова


Анастасов, вначале предлагавший в этот день дойти до гребня, сдал. «Ну что там! зачем искать лагерь? Остановимся здесь». Все же прошли еще порядочно, а лагерь все не появляется. Наконец, остановились окончательно, а я без рюкзака пошел выше, в надежде найти место лагеря «6600». Поиски не увенчались успехом. Съезжаю обратно.

Упорная ледорубная работа. Опять врылись в лед. Палатка обледенела. Поставить нелегко. Все снаряжение тоже сырое и обледеневшее. Без промедления залезли в спальные метки.

Виталий дремлет. Я и Чернуха готовим гороховый суп и чай. — Виталий просыпается к каждому блюду.

Я чувствую себя чудесно. Голова совершенно не болит. Ночью снежная буря. Палатку так прижало снегом, что повернуться абсолютно невозможно.

7 сентября. Уже к утру с величайшим трудом мне удалось встать на четвереньки и стряхнуть часть снега с крыши. Сквозь стенки уже чувствуется, что на воле ясно.

Решили рано не выходить и по возможности подсушиться. Но подсушиться не удалось: здорово холодно и снежок метет. Собираемся, свертываем обледенелую палатку. Касьян Чернуха опять остается ждать вторую палатку.

Выходим вперед — я и Виталий. Временами легонько метет. Ноги иногда подмерзают. Обнаружен новый способ согревания — «маятниковый»: размахиваешь ногой и удивительно быстро и хорошо согреваешься. Чтобы не пересыхало в горле, отламываю маленькие кусочки шоколада и сосу.

Стах и Чернуха поднимаются значительно ниже нас. Анастасов и Лукин хорошо подтянулись, идут почти рядом, а главное ноги, говорят, совсем не мерзнут. Вдруг сзади крик Чернухи:

—Стах не может идти вверх. Отморожены ноги. Виталий, опускайся вниз!..

Вот это номер! Неужели срыв?

Минуты колебаний. Наконец, Виталий снимает рюкзак, берет мой ледоруб и спускается вниз.

Чернуха упорно трет Стаху ноли. Виталий присоединяется. Проходит довольно много времени. Стах лежит на снегу.

Команда снизу:

— Анастасов, вниз!

— Ну зачем же я пойду? Я же хорошо себя чувствую! И ноги даже не мерзнут.

Команда повторяется. Анастасов, скрепя сердце, начинает спускаться.

— До свидания, ребята!

— Не расстраивайся, мы дойдем с тобой до вершины. Им, наверное, нужна палатка, — ободряю я.

Виталий и Чернуха начинают двигаться вверх. Чернуха с рюкзаком. Отлегло. Значит, восхождение не сорвано. Поднялись до нас.

Виталий говорит:

—Стах не может идти ни вниз, ни вверх. Необходимо его спускать. Или мне, или тебе нужно спускаться вниз.

Тяжелое молчание.

— Евгений, ты был выше, на пике Коммунизма, пик Ленина уступи Виталию, — говорит Лукин.

— Считаю лучше — жребий, — предлагает Чернуха.

Опять тяжелое молчание.

— Я уже решил, что буду спускаться, — говорю я.

— Черт знает что! Мальчишка, идиот, в хорошую погоду не мог сохранить ног! Из–за него все срывается и почти у самой цели! — возмущается Чернуха.

Снизу опять крик:

— Скорее, скорее!

— С ним там истерика. Ты отбери у него револьвер, на всякий случай, — советует Чернуха.

— Что вам нужно из моих вещей? — спрашиваю я.

— Вроде ничего. Продукты пусть остаются у тебя. Нам хватит. На тебе кухню, веревку. Свяжись с ними. Ну, счастливо, Евгений! — Чернуха крепко сжимает мою руку.

А снизу опять крики:

—Скорее, скорее!

Я быстро соскальзываю вниз. Стах все еще лежит на снегу. Анастасов трет ему ногу. Принимаюсь и я. Нога мягкая, с немного странными пятнами. Ничего не чувствует, как чурбашка. Тру долго и что есть силы. Стах стонет.

—Теперь обувайся!..

Налетает вихрь и снегом мочит носки. Спешу надеть их на ногу.

—Анастасов, отряхни шекельтон!..

Анастасов, потрясенный неудачей, и, видимо, уже плохо соображая, отряхивает шекельтон так, что весь снег сыплется внутрь. Отбираю, отряхиваю сам и обуваю.

Связались. Командую:

—Вниз!

Спускаемся на ногах, часто подскальзывая. Миновали лагерь у скал. Отсюда едем. Я последним, сдерживаю. Стах кричит при разгонах. Ободряю и сдерживаю рывки.

Тяжелый траверс к лагерю (где остались шляпы). Ребята почти на каждом шагу скользят и катятся вниз: приходится рубить ступени.

Здесь опять оттирание ноги. Говорит, что в ступне уже чувствуется боль, но пальцы не чувствуют. Забираем шляпы и дальше. После траверса опять съезжаем вниз. Теперь первым торю я. Ребята, видимо, сильно тормозят, я оказываюсь все время подвешенным.

Спустились к лагерю, где оставлены ботинки. Отыскиваем его с трудом: все совершенно гладко засыпано снегом.

Короткий скат по ледяному склону. Дальше на ногах. Начал траверс. Под снегом лед. Ребята срываются. Я насколько возможно закрепляюсь. Рывок, но не сильный. Немного не доехав сброса, останавливаются.

Дальше на охранении иду впереди и рублю ступени. Внизу видна трещина, почти совсем засыпанная. Место знакомое слабо. Раскапываю. Трещина, видимо, небольшая. Набираю веревку и прыгаю. Удачно. Вкопался н снег. За мной прыгают ребята.

Со следующего выступа кричу: «Ура! Мы на верном пути». Место знакомо, только за это время настолько обледенело, что нужно рубить ступени. Ну, теперь уже ерунда. Быстро скользим по большому склону и подходим к лагерю «5700».

Солнце уже низко. Я высказываюсь за ночлег здесь. Ребята просят идти дальше.

Спускаемся к нижнему лагерю. Темнеет. Идем прежним путем по леднику (только снег в прошлый раз месить не приходилось). Чувствуется, что ребята устали: неверен шаг.

Наконец подъем на старую виднеющуюся издали темным конусом морену. Но и она тянется бесконечно. Полузасыпанная ишачья тропа. Вот и поляна с пятнами снега, белеющими в темноте. Кастрюля с макаронами на месте.

Анастасов принимается за костер. Я осматриваю ногу Стаха и растираю ее. Она уже теплая и чувствительность, говорит, появляется.

С трудом обнаружил воду, в самых верховьях ручья. Наелись макарон и еще чуть осталось. Анастасов над костром сушит спальный мешок. Ставлю палатку, ибо стало немного заносить. Улегся, надев на себя все, кроме штурмовки, — ее подстелил. Ребята легли рядом. Ночью жарко не было. Раза два просыпался.

9 сентября. Опять чудесное утро. Но снимать «ватнушку» рано — совсем прохладно.

Яичница вышла с большим процентом меты. Ребята отказались. Ем только из авторского самолюбия. Чтобы не было скверного осадка — быстро заедаю шпротами и печенкой.

Опять массирую пальцы Стаху, а затем — ногу в банку с водой (согревающая ванна).

Иду встречать ребят. Анастасов скулит: «Палец сильнo распух, очень трудно ходить…» (а я думаю, ему просто лень идти). Взял с собой альбом. «Ну, готовьте здесь обед», — говорю.

Открылся пик. Движения никакого не видно. Стоит белым громадным курганом. Лишь подходя ко второй морене, заметил на втором лагере (террасе) крошечную точку, но точка неподвижна, и я начинаю сомневаться — человек ли это? Вдруг точка разделилась. Двое пошли влево. Один долго стоит, затем начинает сползать вниз. Ну хорошо! Все трое целы.

Долго задерживаются на сбросах, где мои «орлы» летели. Я в это время делаю наброски с пика Левина.

На леднике еще лежит снег, но ручейки уже пробивают дорогу и снег заметно оседает. У лагеря ищу оставленные вещи. Обнаруживаю их на этот раз довольно быстро. Ясно видны вверх по леднику наши позавчерашние следы. На них жду появления фигур.

Одна вышла, идет вниз. Это Виталий перебирается через морену, огибает озеро по снежнику и приближается ко мне.

— Где еще двое?

— Там сходят. Устали здорово…

Наконец, появляются двое, походка расслабленная, шатаются. Встали в нерешительности: по чьим следам идти?

Спешу навстречу. Не узнали и еще издали кричат:

— Виталий, а спирт взял?

Подхожу.

— Здорово, орлы!

— А, Евгений, вот это здорово!

Лукин совсем высох. Говорю ему:

— Снимай рюкзак!

Сначала поупрямился, но потом сговорились. Вид и рассуждения у него, как у подвыпившего. Дошли до лагеря. Захватили там манку и фляжки. Прошли немного, Лукин опять ухватился за рюкзак. На сей раз уговоры не подействовали. Пришлось меняться. Несу рюкзак Касьяна. Лукин надел рюкзак и тут же просит присесть. Вот комик, костьми ляжет, но с рюкзаком.

Иду довольно быстро. Ребята отстают и просят не спешить. Спускаемся прямо к лагерю. Встречают «больные».

—А где же обед? Не удосужились?..

—Да он бы остыл, — говорят.

Еще по дороге узнал все подробности штурма.

В день расставания шли часов до шести. Переночевали. Ветра не было. Утром вышли не рано, часам к 12-ти. Гребень широкий, как Ленинградское шоссе (по описанию Чернухи). Жесткий, удобный для ходьбы чешуйчатый наст. Через два часа перешли на скалы и по ним за час с небольшим вышли на вершину.

Открылось большое снежное плато, метров на 300 ширины. Оно уходит далеко к пику Дзержинского и ограничено с трех сторон (за исключением юга) скалистой грядой.

Видимость очень слабая. Видна лишь юго–восточная часть с озером Кара–куль.

Вытащили из рюкзака бюст Ленина (ранее установленный метров на 200 ниже) и укрепили его на северо–восточном скалистом выступе. В метре от него сложили тур и вложили записку о восхождении. Обыскали вершину, но никаких следов пребывания на ней немцев (в 1928 году) не обнаружили.

Время выхода на вершину 16.20. Спуск в лагерь на гребне в 18.10. Утром спуск вниз. Шли не связанные…

Облачно. Солнца нет. Виталий ставит себе палатку. Ребята отдыхают. Стряпаю богатый ужин.

Мешок почти просох. Сплю очень хорошо.

10 сентября. Утро изумительное. Тихо, тепло, ясно.

Начинаем сборы к выходу в нижний лагерь. Вышли точно в 10.10, ибо начальник Чернуха объявляет выход, когда все уже соберутся: мудро и опозданий не бывает.

Вид у нас бандитский: все обросшие, помятые, грязные и изодранные. Особенно эффектен Виталий: он в трусах и с громадной кастрюлей, привязанной поверх рюкзака.

Передышка и фотосъемка перед выходом на лед. Похрустывают ледяные иглы под нашими подошвами.

Вот и средняя морена. Теперь уже «дома»! Моренный гребень сильно обтаял и заострился (без рубки теперь трудно бы было провести лошадей). Последние бугры морен. Виталий спешит первым подняться на откос. Мы с волнением следим, увидит ли он кого в лагере? Поднялся — и вдруг рука приветственно вскинулась вверх. Есть! Ура! Быстро поднялись и мы. Навстречу Юхин, красноармейцы. Жмут руки, поздравляют.

Вечером сабантуй. Появился богато сервированный закусками «стол». Бутылка хорошего вина, остальное спирт. Пошло здорово. Лукин опять пытался говорить торжественные речи.

Виталий уныло лежит в мешке и тянет ром. У него болят зубы.

Сплю на воле под мобилизованными полушубками.

12 сентября. Ждем караван. Обещали быть с утра, но подошли только к обеду и то, если бы Анастасов случайно выстрелом не спугнул караванщиков, «отдыхали» в Ачик–таше до вечера. Юхин и Ткаченко уехали раньше.

Наконец наши «рысаки» готовы. Виталий любит устраиваться удобно: два вьюка с боков, в середине мягкая подстилка на вьючном седле. Мне пришлось довольствоваться лишь ватником вместо седла. Не успели отъехать, как у Виталия авария: съехал на шею, а затем и вовсе свалил все вьюки. Второй случай уже со мной. Лошадь моя без стремян. Не найдя подходящего камня, решил вскочить на нее с разбегу. Между тем к лошади привьючили два рюкзака и, видимо, плохо. Я разбежался, прыгнул, и в то же мгновение весь груз вместе со мной съехал под лошадь. Ребята надрываются от смеха.

Удаляется белая громада пика Ленина. Промоина Ачик–таша. Переправа пустяковая, воды немного. Изумительной красоты и прозрачности голубые озера. Вода как морская.

Караванщик отказывается ехать до Бордобы. Ночью, говорит, нельзя перейти последние речки. В полной темноте свернули на поляну у ручья и встали.

Палаток не расставляли. Спали хорошо.

13 сентября. Еще до солнца разбудили караванщика. Тот пошел искать лошадей. Лишь брызнули первые лучи, начали будить всю «банду батьки Чернухи».

Лошади, видимо, разбежались. Ждать пришлось долго. Взгромоздились на этот раз удачно и до Бордобы ехали уже без приключений: приспособились.

День опять изумительный. Речки подернулись серебристым слоем ледка. Через речку ледника Корженевского переправились легко. Последний поворот — и открылись строения Бордовы. Неожиданно от них отделяется всадник и несется галопом навстречу. Ваня! Ох, джигит! Странно лишь то, что лошадь его, как мотоцикл на вираже, клонится то в одну, то в другую сторону. Подскакал, осадил. О, ужас! У лошади задние ноги подгибаются, бедняга шатается и… совсем садится. Финал испортил все. Заболела. Едва довели ее до Бордобы.

Расположились под навесом. Закусили.

Потом холодная баня. После этой бани, как очумелые, выскакиваем на солнышко и здесь только отогреваемся. Бреемся с трудом добытой бритвой. (Лишь Анастасов и Чернуха хотят сохранить свои окладистые бороды).

С машинами скверно: пришли три и встали до утра на ремонт. На бордобинскую машину тоже расчет не оправдался — отправилась с начальством в Ош. Совершенно неожиданно уже под вечер выручила машина базы. Юхин бежит довольный: «Садись, ребята!»… Это дело одной минуты.

Широкими руслами рек въехали в ущелье. Солнце скрылось за крутые стены. Но вот опять расширилась долина. Справа видны склоны отрогов Кызыл–агина. Сворачиваем влево и вскоре лезем зигзагами на перевал.

Показались палатки Памирстроя. Уже темнеет. С машины долой. Скорее! Сегодня же дойдем до лагеря. Юхин сгружает груз.

— У вас можно будет оставить груз до завтра?

— Нет, мы сейчас снимаемся, — говорят памирстроевцы.

Как быть?

— Ткаченко, не боишься один остаться с грузом?

— Нет.

Быстро идем на восток, держась как можно прямее (как указали памирстроовцы). Под ногами песок, мелкие камешки, рога архаров. Слева блестит речка. Грязь. Стало темно. Ребята начинают ныть. С такими настроениями далеко не уйдешь. Решили заночевать. Выбрали сухое местечко. Палатки не ставим, а прямо влезаем в них. Устроились хорошо.

14 сентября. Еще задолго до рассвета Виталий настаивает на выходе (ему уже не терпится).

Холодно здорово. Речки покрылись льдом. Перейти по льду проток не удалось, пришлось обойти. Опять песок и камень. Много следов диких и домашних животных. Видны следы и наших ребят.

У первого мелкого рукава напились и тут же заметили движение на противоположном затененном берегу. Ребята спорят: лошади или архары?

Широкая долина, а за бугром основной поток. Тут уж Лукин и Анастасов не утерпели и пошли посмотреть. Лукин сразу увидел людей. Анастасов ушел далеко. Долго кричали ему. Но он, видимо, решил там же перебродить мелкие речки.

Мы перепрыгиваем с разбегу чуть не десяток рукавов. Лишь Лукин решил разуться и набродился в ледяной воде вдоволь. Вышли на торную тропу. Идем быстро. Показались ишаки. Ну, думаем, лагерь! Но прошли еще километра три, покуда увидали человека. Немного ниже устремилась навстречу другая фигурка. Нас приветствует красноармеец. В маленькой котловинке показались, наконец, палатки, расположенные полукругом. Мамаджан уже хлопочет у костра. Остальные еще все опят.

Подходим к палатке Николая Васильевича, выстраиваемся.

— Сбрасывайте рюкзаки, не нужно строиться, вы устали… говорит он.

Все же пока Чернуха читает рапорт, мы, хотя и без рюкзаков, стоим навытяжку. Впечатление произвели хорошее. Фотосъемка в полном снаряжении. Сначала мучает Арик, потом Николай Васильевич.

Богатый завтрак: отбивные из кийка, свежие помидоры, виноград, дыни. Изумительно!

Приветствуют встающие ребята. У них уже были вылазки на Курумды и вниз на Маркан–су. Район и работа понравились многим больше, чем район пика Ленина.

Событий за наше отсутствие много. Артюхов потерял свое звено. Утром пошел искать — не нашел, проголодался, возвратился к завтраку. Ушел вторично, но проглядел, и они разошлись. Пришел позже звена и получил выговор.

Мое третье звено, по мнению Николая Васильевича, забралось в Китай и было арестовано спецгонцом Ариком. Однако позже инцидент был исчерпан и Николай Васильевич даже остался доволен их работой. (Иного ему и не оставалось, ибо он сам ошибся в расположении границы).

После завтрака иду рисовать на соседнюю вершинку (подъем на 600 метров). Хороший путь по сцементировавшейся мелкой осыпи. На вершине хватил зверский ветер. Панораму на Курумды посему не закончил, а поспешил скорее вниз. За скалами нашел заветерок и сделал еще один рисунок в сторону хребта Маркан–су — долину, лагерь. Вышло прилично.

Спускаюсь доливкой по сыпучей осыпи. В лагере уже пообедали. Мамаджан любезно подает мне суп, а главное хорошую порцию арбуза и виноград, стараясь защитить последнее от пыли.

Дальнейший план изменился. Вначале думали двинуться послезавтра с утра. (Я еще надеялся использовать завтрашний день для восхождения на хребет Маркан–су). Сейчас же решено: выходим завтра после обеда с тем, чтобы по возможности вечером же попасть на Кара–куль.

Опять строчатся статьи и телеграммы о восхождениях и исследовательской работе.

Чудесно засыпаю один в «шустере» в своем мешке.

Вечером эпопея с Лукиным. Ушел на ту сторону, к хребту Маркан–су. Приезжает караванщик и сообщает, что Лукин убил двух кийков. За ними отправляют лошадей. В лагере все в восторге. Вот это охотник! Сразу двух уложил. Я уже лег, когда пришел Лукин. Говорит: «Убил пять кийков, но трех не мог найти». Взрыв восторга. Лукина качают.

Немного позже выясняется: Лукин сломал винтовку — маузер Николая Васильевича. Тут же выясняется, как это ружье попало к Лукину. Оказалось, он взял ружье у доктора (без разрешения Николая Васильевича), объявив, что хозяин разрешил ему попользоваться им в порядке премии за восхождение. В пылу охоты Лукин прыгнул через овражек, и маузер лишился ложа. Николай Васильевич вызвал Лукина и дал легкий нагоняй.

Кому смех, кому горе.

15 сентября. Утром Лукин ездил за оставшимися кийками, но конечно, не нашел их. Авторитет его как охотника, поднявшийся на неизмеримую высоту, снизился. Однако два козла все же есть (хотя и не по десяти пудов, как уверяли вчера), но мяса все же прибавилось.

Пагода ясная. С севера со вчерашнего дня начали показываться облачка. К обеду подул ветер. После обеда сразу вьючим и отправляемся.

Вечером строем (не очень стройным) подошли к рабату[19]. Ветер треплет поставленные палатки. Машин нет. Сплю в «полудатской», снова с Давидом. Ночью словили машины, но толку мало. Шоферы отказались — перегружены.

16 сентября. Утром долго ждали. Машин все нет. Первое звено уехало на бревнах, как грачи. Обещанные машины Дорофеева не идут тоже. Решили идти пешком. Ребята недовольны, особенно Колосков («Что мы туристы, что ли?»). Заряда у него хватает надолго. Искин раскатисто хохочет. Заплеталов солидно урезонивает. Прошли около двух километров.

Вчера проходили машины ТПЭ, но их никто не предупредил, и они уехали.

И вдруг машины! Одной удалось улизнуть. Другую остановили и на нее кинулись, как звери. Устроились на весьма полной машине и, весело помахивая шляпами, укатили.

Широкая долина. Подъем на перевальчик. Крутит смерчами пыль. Неожиданно голубизна озера Кара–куль в кольце оснеженных хребтов. Быстро несется машина под уклон к озеру.

База. Располагаемся рядом в громадной палатке. Читаем запоздавшие газеты. В некоторых целые страницы посвящены нам.

Беседуем с местными жителями, говорят: «Сейчас у нас как на курорте. А вот зимой другое. Ветер с ног сшибает. Мороз до 60 градусов. Снег весь выдувает. Озеро ощерится торосами льда. Перевалы закрыты на полгода…».

Совещание. Распределение районов на последнюю исследовательскую вылазку. Я наметил для своего звена Кок–чукур–баши. Звено Давида отправляется на лошадях на юго–восток на коническую вершину километров за 40. Дадиомов — на восток, на двуглавую вершину. Николай Васильевич — на перевал Кара–джилга — Саук–дара, километров за пятьдесят, тоже на лошадях. С ним Стах и доктор.

17 сентября. С утра выдача продуктов. Плотный второй завтрак.

В 12 часов уходит первое звеню, затем второе.

У нас задержка: нет караванщика (уехал за терескеном)[20]. Ребята волнуются. Не успеем до ночи доехать до оледенения. Наконец рысью подъехал караванщик. Вышли в час дня.

Кругом равнина, песок, камень, терескен. Кажется, никогда не дойдем до первых холмов.

Слева, возможно из Китая, движется большой караван с рослыми верблюдами. Идут женщины в красивых халатах. Затем с лошадьми мужчины. А сзади большое стадо баранов. У обрывчика старого русла остановились, видимо, ждут нас, думая, что мы разъезд.

Подъем на предгорья. Идем полтора часа. Камень, песок, лишь по долинкам кое–где зеленеют лужайки. Ишаки идут плохо, отстают, часто останавливаемся. «Трава плохая», — кратко поясняет караванщик. (Действительно, ишаки шли из последних сил.)

Саша уже успокоился, не ругается и винтовку несет спокойно. Встретили большое стадо баранов. Пастух при нашем появлении на всякий случай ретировался в сторону.

Опять ишаки далеко позади. Кричим, но толку мало. Я и Искин пошли разведать вперед, до видимого гребня. Остальные остались помочь подогнать ишаков. Однако и с их помощью ишаки идут плохо.

Бесконечный подъем. До висячего ледничка недалеко. Темнеет. Решаю здесь остановиться, благо и площадка есть хорошая. Успели очистить место от камней. Подошли остальные с ишаками. Быстро разгрузили.

Холодно. Ставим палатки. Ребята залезают в них. А я еще долго на воле (то воды нужно, то еще чего–нибудь). Варим ужин: какао, консервы, молоко.

Полумесяц яснеет и вскоре таинственно заливает зеленоватым светом Кок–чукур и матовой полосой ложится на озеро, широко раскинувшееся под нами. Хребты неясными серыми силуэтами уходят вдаль. Редкие звезды неярко светят с темного неба.

Долго не спится в эту ночь. Заснул лишь под утро.

18 сентября. Я вылезаю первым. Легкий, но холодный ветерок. Вода в котелках замерзла до дна. Ручей покрылся белой чешуей. С трудом нахожу воду. Взошло солнце, но греет еще слабо.

К десяти часам управились с завтраком, настолько плотным, что двигаться после него нелегко.

Вышли в 10 часов. За полтора часа дошли до висячего ледника по гребешку, глубоко вклинивающемуся в лед с юго–западной стороны вершины. Выход на лед крутой, но лед пористый и идти нетрудно.

Дальше пошел целый лес маленьких сераков. Идем прямо на север. Затем огибаем ледяной лоб справа и опять на север по пористому льду и, частично, по свежему снегу.

Перед нами последний гребень, полого вздымающийся на северо–восток. Я попытался выйти на него, но попал в трещины и обледенелость. Кричу ребятам: «Не подниматься на гребень! Идти дальше!» Пришлось порядочно загнуть на восток и затем уже по снегу свернуть влево на вершину, полото поднимающуюся громадным снежным куполом.

Открылась изумительная панорама: ясно видны вершины верховьев ледника Федченко, пика Революции и еще целый ряд исключительно острых пиков.

Правее из–за темных гребней седую острую голову поднял пик Комакадемии, справа за ним пик Гармо. Еще правее остро вздымается другой большой пик, а через перемычку справа, ясно доминирующая над всем, конусообразно красуется вершина пика Коммунизма. Видно все верхнее плато со средним гребнем в середине, лишь скалистая часть тонет в хребтах.

Севернее двуглавая вершина пика Корженевской смело режет пространство. Затем понижение, вздымающееся лишь зубьями хребта Петра Первото, и уже совсем близко мощная гряда Заалайского хребта с пиком Ленина на заднем плане, но явно доминирующие над всем хребтом.

Громадный массив Кызыл–агина кажется совсем близко. Контрастно к нему на юг уходит гребень, поднимаясь острыми гранями до высшей точки пика *Октябрьского и затем отвесно падая на юг.

А еще южнее, ближе всех, эффектной вершиной — пиком Трапецией заканчивается хребет Уй–су.

На восток от этой группы прорыв, вдали виден Алайский хребет — это выемка перевала Кызыл–арт.

Восточней хребет постепенно, сначала отдельными скалистыми вершинами (пик Архар, пик Пограничник) и дальше снежными куполами подходит к высшей точке — вершинам Курумды. Еще через одну вершину хребет последний раз вздымается острым пиком Зари Востока и дальше, уже значительно понижаясь, уходит в Китай.

В обрамлении красных скал круто спускаются языки ледников, скрываясь за крайний хребет. Ближе него — широкое пространство долины Маркан–су, далеко уходящей на восток, в Китай.

Прямо перед нами на северо–запад круто обрываются склоны снежной шапки пика, высшей точки этого неясного еще хребта (высота его ориентировочно 5850 метров). Высота Кок–чукур–баши, по моему альтиметру, совпала с измерениями немцев — 5700 метров. Слева видна еще меньшая вершина — продолжение того же хребта на запад. Это пик Красных командиров.

Прямо под нами большое снежное плато, чуть вздымающееся на север, а затем круто падающее в ущелье, идущее к Маркан–су. От плато в северо–восточном направлении отходит гребень с двумя крупными вершинами.

Восточнее (опять же в Маркан–су) спадает вполне солидная долина. А хребет явно сворачивает вправо, на нашу вершину, и затем уже значительно восточней опять поворачивает на северо–восток, ограничивая таким образом долину. Далее он, скучиваясь острыми скалистыми пиками, дает несколько отрогов и спадает в Маркан–су уже в Китае, близ пика Китайского.

К этому пику с юга подходит другая огромная долина, завершающаяся с востока длинным оснеженным хребтом. Последний с юга венчают две громадные белые вершины, одна из которых должна быть Мустаг–ата, а с севера он заканчивается острым скалистым пиком Китайским.

На юг большими снежными плато уходит другой хребет, ограничивающий озеро Кара–куль.

Изумительная панорама! Делаем засечки. Свищет ветер. Я подошел р самому краю обрыва, к нижним плато. Тщательно прощупываю местами глубокий снег. Зарисовываю полную панораму, кончая Мустаг–атой. Замерз зверски.

Озеро Кара—Куль (акварель)

Рисунок Е. Абалакова

Колосков сверху долго жаловался, что у него замерзли ноги. Я отправил троих старым путем вниз и значительно позже начал спускаться с Заплеталовым. Вначале сильно взяли влево, попали на крутой обледенелый склон. Страверсировав его, вышли на верный путь и за какой–нибудь час спустились со льда и по гребешку вскоре дошли до лагеря.

Колосков уже приготовил суп. Настроение у него скверное. Болят голова. Когда я сказал о вторичном восхождении на другую вершину, — он начал явно возмущаться, Искин тоже пытается отговорить меня, считая, что все уже вполне ясно.

Я твердо стою на необходимости для точного нанесения точек — засечь их с другой вершины, и даже доволен, что никто желания идти не обнаруживает. Один быстрее и спокойнее справлюсь с этой задачей.

19 сентября. Лишь солнце оторвалось от южного гребня — встал. Прохладно: минус 4 градуса и ветерок режет. Отыскал воду. Закусил замерзшими консервами. Взял бусоль, захватил и кошки, учитывая ранее виденную обледенелость. Вышел рано.

При спуске с нашего плато в лощинку спугнул улара; он побежал вверх. Опять лощинка. Поднялся, траверсирую плато. Забрался высоко. Еще лощинка с пористым льдом.

Вправо обрыв большого ущелья. Раздумываю. Высоту терять не хочется. Решил подняться на плечо Кок–чукура, хотя дальше к скалистой вершинке спуск все же неизбежен. По скалистым нагромождениям гребня вышел на висячий ледник. Гладкий лед перемежается с пористыми иглами. Дошел до края. Спуск очень крут, скалы тоже обрываются отвесно. Пришлось лезть выше по скалистому гребню. Вышел почти до верха; высота 5500 метров. Нашел осыпь, спустился и по игольчатому снежнику страверсировал на полого опадающий гребень отрога, а по нему — до выемки.

Ветер глухо ревет в камнях. Жутко подходить к краю обрыва — шутя может стащить ветром и бросить в глубину ущелья. Высота этого «перевала» 5350 метров. Осторожно перехожу по ледяному почти горизонтальному участку.

Полого поднимается гребень. Делаю зигзаги среди крупных камней серого гранита. Иногда перехожу небольшие полоски льда. Сделал было попытку пройти ледяной гребешок, но порывы ветра настолько сильны, что я с трудом спустился обратно. Обошел скалами.

До следующей значительной вершины тянется длинный гребень с тремя вершинами. Но главная беда в том, что вершина, на которой я стою, совершенно отвесной скалой обрывается на восток. Идти ли дальше?

Нет, нужно. Нельзя же не окончить исследования…

Тщательно осмотрел северный склон и нашел спуск по крутому и рыхлому фирну обходом. Аккуратно прощупываю: возможны трещины. Ниже склон крутыми сбросами падает в долину.

Удачно обогнул вершину и вышел на изорванный гребень со льдом и карнизами. Внимательно обхожу трещины. Еще два возвышения и опять длинная перемычка.

На кошках удобно идти по пологому, совершенно обледенелому карнизу. Держусь вблизи скал. Кошки почему–то оказались явно велики, и на левой ноге носковые зубья все время сворачивают внутрь. Посему ноги приходится проносить широко, чтобы не зацепить за штанину, и осторожно. Однако иду все же довольно быстро. Неожиданно ледяной карниз прерывается у предпоследней вершинки. Приходится снимать кошки.

Порядочно поднялся по гребню и затем опять вышел справа на ледяное широкое плато. До вершинки поднимался, держась у скал, по наметенному снегу без кошек.

Отсюда хорошо видна вся широкая долина, спадающая в Маркан–су. Отвесной стеной падает сюда вершина Кок–чукур. Правее более полого стекает ледник, который начинается на плато Кок–чукур. Дальше двумя вершинами уходит в Маркан–су уже знакомый контрофорс с вершиной.

Ну теперь все ясно. Основной хребет проходит на пик Кок–чукур, затем, южнее, на скалистую пройденную вершину, гребнем доходит до вот этой округлой вершины, а от нее круто поворачивает на северо–восток. Но что делается па востоке и на юго–востоке, можно увидеть только с крайней вершины. Придется пройти до нее.

Снова надеваю кошки. Руки здорово мерзнут. Продувает насквозь. Быстро перешел плато. Подъем к вершине по ледяному карнизу слева.

Неожиданно передо мною почти в восточном направлении с небольшим отклонением на север в направлении пика Китайского — большая долина. Она отходит прямо от моей вершины.

На юг от этой же вершины гребнями с пологими, заполненными громадными оледенелыми снежниками, отходит хребет, ограничивающий с востока озеро Кара-<куль. На востоке он сходится острыми гребнями с крутыми обрывами снежных сбросов. С юга же подходит вторая глубокая долина и входит в первую. За ней видно еще несколько меньших долин.

Все они соединяются у пика Китайского и вливаются в Маркан–су. Смотрю высоту — 5500 метров. Спешу сделать рисунки. За камнями вершины ветер чуть потише. Зарисовываю систему. Ух, холодно! Еще нужно засечь все интересные точки. Выбираю Китайскую сторону.

Вырвало карандаш (еле нашел). Затем сорвало очки — догнал кое–как. Бусоль хорошо устроил на камне и засекаю подряд. Кончил. Бусоль лежит рядом. Вдруг срывает с камня снятые варежки. Прыгаю за ними.

Наконец все готово. Надеваю штурмовку. Шлем уже давно надел поверх шляпы и получилось неплохо. Рюкзак совсем пустой. Чудесно. Не снимая кошек (через скалистую грядку осторожно прохожу на них же), спускаюсь до самого подножья ледничка скалистой вершины. Вспоминаю, что забыл взять с нее образцы породы (с первой же парочку захватил).

Поплутал в конце ледника: оказался обрыв на всем протяжении, лишь с самого левого угла удалось спуститься. По старой морене и осыпи спускаюсь быстро, выбирая, где бы перевалить через правый гребень. Последний значительный подъем на гребень по осыпи делал уже не без пруда. Вышел не очень удачно. Пришлось траверсировать еще один крутой склон.

Спуск. А дальше взял за правило траверсировать все склоны без, спусков и подъемов и так очень удачно дошел до самого лагеря. Ребята радостно приветствуют мое возвращение. Все в порядке. Работу можно считать законченной.

20 сентября. Свежо. Ветерок. Метет снег. Ручей промерз настолько, что едва набрали полкотелка воды.

Анероид что–то подскочил на сто метров, показывает 5000. Солнце очень медленно согревает воздух. В 10 часов — минус 5 градусов. К 11 часам приближается к нулю.

Позавтракали очень плотно, стараясь истребить как можно больше продуктов.

Ухожу на гребень рисовать Кара–куль. Рисунок сделал прилично, но когда начал покрывать акварелью, стали получаться какие–то сгустки. В чем дело? И тут же разгадал: мерзнет.

Вскоре показались ишаки с караванщиком. Так и не пришлось кончить акварель. Ребята уже собрали рюкзаки, начинают вьючить.

Быстро сбегаем по пологам склонам. Ишаки не отстают, а вскоре даже и перегнали нас. За час спустились уже на равнину. Заплеталов отстает. Искин бежит впереди.

Завеса пыли несется по равнине. Крутят смерчи. Выше гор поднимается красноватая пыль, особенно от Маракан–су. Совсем закрыло горы и небо.

Вот уже близко база. Видны наши палатки. Первыми встречают Мамаджан и Израим. Затем высыпают ребята. Сpaзy тысяча вопросов. Тут же смотрят рисунки, развертывают карту и с азартом расспрашивают, что сделано, что видено.

К вечеру приходит группа Давида. Измотаны здорово.

Я в палатке начальника начинаю составлять по материалам карту. Темно.

Сплю в «шустере» богатырским сном.

21 сентября. Тихое, ясное утро.

Принимаю приглашение Саши покататься по озеру.

К обеду приехало начальство. У Николая Васильевича звенья уже отчитываются о проделанной работе.

Свой отчет я поручаю сделать Заилеталову. Он рассказал в основном о восхождении на Кок–чокур–баши и о том, что оттуда было видно.

Когда речь зашла о восточной широкой долине и я сказал, что северная стена обрывается почти недоступно на всем протяжении, Николай Васильевич воскликнул:

—Что Вы мне рассказываете! Я был там и знаю, что подняться на нее очень просто.

Но вскоре все уладилось. Выяснилось, что Николай Васильевич спутал и говорил совсем о другом ущелье.

Еще поспорили немного о наименовании вершин. Однако я особенно не возражал, названия давал не я.

22 сентября. Хорошее ясное утро.

Вызывают к начальнику. Захожу в большую палатку. Там сидят Николай Васильевич, Вершико, Попов. Рассматривают негативы, фото теодолита.

— Смотрите, Евгений, вот снято ущелье с Маркан–су. Вот наш лагерь, а вот еще две вершины…

— Правильно. Это боковой отрог. За ним двуглавая вершина (одной головы не видно). А здесь — чуть заметная снежная перемычка. Дальше Кок–чукур–баши. А вот это восточное ущелье. Видите, как здесь круто обрывается? А вот и вершина, до которой я доходил.

Говорили еще долго, пока не исчерпали материал. Николай Васильевич ушел, а я еще разговаривал с Вершико, объяснял ему маршрут на обе вершины. Николай Васильевич посылает его в те районы и даже кошки дает.

Вечером перед строем начальник зачитал оценки работ по съемке. Все звенья получили «хорошо». Мое третье звено — «отлично». Затем Николай Васильевич дал общую оценку проделанной работы, оценивая ее вполне хорошо. Коснулся нашего спуска с пика Ленина и еще раз похвалил меня, сделав, однако, замечание, что спускаться следовало более медленно. Потом оказал, что вся работа окончена и что он завтра уезжает.

Поднялся шум. «Качать Николая Васильевича!» и подняли…

Сразу же началось приготовление к сабантую. «Собирай кружки!» Плотно расположились на брезентах. Николай Васильевич улыбается.

—Ну, товарищи, с успешным окончанием!..

Лукин винтом прошелся по посуде и кубарем скатился. Перешли к костру. Затянули песни. Прыгаем через костер. Смех и крик оглушительный. Все явно довольны сабантуем.

Николай Васильевич лег спать.

—Тише, расходитесь!..

Но куда тут, усмирить трудно! Дальше я не слышал, заснул.

23 сентября. Встал едва показалось солнце, пожалуй, первым.

Успел порисовать. Подъем в восемь часов.

Еще одно задание: проработать побригадно три раздела и записать предложения командиров: 1) по снаряжению, 2) по режиму движения в горах и питанию, 3) по методике обучения горной технике.

После завтрака, когда Николай Васильевич и прочие уехали на легковой машине на Ранг–куль, мы занялись проработкой. С азартом обсуждались все вопросы. Живейшее участие принимал Альгамбров, Заплеталов, врач и др.

Ребята ушли на берег играть в волейбол. К трем часам ждем машины; но пока их что–то не видно. Просматриваем нарасхват последние газеты. Сенсацию произвело сообщение о вступлении СССР в Лигу Наций. Есть сообщения о нашем походе.

Поздно вечером подошли две машины и с ними Ваня Юхин. Ух, якши! Дыни, арбузы, помидоры!.. Сейчас же конвейером разгрузка. Завтра рано утром выезжаем.

24 сентября. Встали рано, только начало светать. Но сборы затянулись. Шум с погрузкой. Машины нагрузили до отказа. Выехали в 10 часов.

Пасмурно, низко тянутся облака. Ветер свистит и гонит пыль. Озеро сердито посинело. Машины идут, тихо переваливаясь то на один, то на другой бок. Здесь уже трудно разобрать, где шоссе: бесконечные обходы и спрямления запутали все. Глубокие камни, рытвины, ухабы, колеса глубоко увязают в песок. Мотор гудит напряженно.

Бесконечно долго объезжаем восточный берег озера и на практике убеждаемся, что действительно оно не маленькое. Наконец первые предгорья хребта. Дорога ровнее, а вскоре и совсем ладная. Левее за невысокими хребтами видны снежные пики с черными прорезями скалистых выходов. Впереди изрезанной стеной заканчивает долину новый хребет, и не знаешь, куда же нырнет машина.

Дорога медленно поползла вверх. Какой же здесь перевальчик? Будто на карте нет такого. Вдруг выехали на горку и справа совсем рядом открылась соседняя широкая долина. Несколько крутых поворотов — и мы там. Пересекаем русла речек. Вода шумно веером разлетается в стороны. Шоссе здесь не плохое, машины идут резво.

Справа в ущельях показываются внушительные остроконечные вершины. Это очень мало изученный хребет. Еще немного — и мы у заставы, пожалуй, самой маленькой и самой высокогорной на Памире. Здесь остановка ровно настолько, чтобы подлить бензина и воды.

Постепенно по широкой долине машина взбирается вверх. Мы уже пропели все песни, охрипли и порядочно надоели Саше. Сидим молча и с нетерпением ждем, когда же начнется собственно подъем на самый перевал.

Застава в горах. Рисунок Е. Абалакова

Вот въехали в боковое правое ущелье. Еще немного — шоссе взбежало на склон. Наружный его край обложен каменной стенкой, а дальше прямой отвес. Чем выше, тем шире открывается сзади панорама. Пипки, один острее другого, торчат острыми зубьями, а на заднем плане, наподобие пика Коммунизма в миниатюре, видимо, одна из

наивысших точек хребта Муз–кол (около 6200 метров). Утренний снег еще не стаял. Вершины седые до самого подножья.

Подъем вдруг стал почти незаметным. Долина расширялась. Мы ждем перевальной точки. Однако дождались ее не скоро. (Характерная особенность почти всех памирских перевалов — очень слабо выражена самая перевальная точка). Наконец; поваленный столб и спуск. Ветер рвет неимоверно. Но лишь перевалили — стало тише, а вскоре и значительно теплее. Здесь свежего снега на склонах почти не видно.

Горы снизились, стали цветистее. И только справа в ущельях еще долго виднеются снежные пики. Растительность небогата. На песчаной глинистой почве разросся лишь жесткий терескен.

Издали увидели встречную легковую машину и единогласно решили: начальство возвращается.

Не доезжая до нас, легковая дала тормоз. Крики приветствия. Руки лесом взвились вверх. Все трое густо напудрены пылью, все трое улыбаются. Сейчас же окружили машину, куча вопросов…

Машины разбегаются и теряют одна другую в горной пустыне: одна держит путь на Мургаб, другая на Ош.

Поворот на юг. Еще более широкая долина. Ветер крутит смерчи. Желтая завеса пыли летит по долине. Важные верблюды с красными помпонами мерно шагают в Кашгар. Целую связку верблюдов ведет тоже разукрашенный ишачок, иногда самостоятельно, иногда с седоком на сагане. Бронзовое лицо седока окаймляет меховая шапка, на плечах темной лазури халат.

А вот идет красавец. Нежно–голубой халат перепоясан золотой тесьмой на тонкой талии, широкие белые шаровары ив тонкой материи раздувает ветер. Ноги в легких остроносых туфлях. Движения его характерно восточные: легкие и медлительные.

Бесконечно долго тянется караван. Машина беспрестанно ревет сиреной. Верблюды в смятении лезут один на другого, теряя спокойствие «кораблей» пустыни.

Слева подошла еще одна широкая долина. Бели по ней пройти немного, то попадешь в Китай. Отсюда и приходят в Мургаб кашгарские купцы с товарами.

Солнце склоняется к правому хребту. Машины делают несколько поворотов в холмах и вылетают к Мургабу.

«Город» Мургаб!.. Несколько построек, склады заготовительных учреждений, кибитки и приятно удивляющее первое строительство комендатуры. Вот и все.

Базар. Небольшой прямоугольник, ограниченный строениями и юртами. Сегодня, увы, выходной день. Торговли нет. Товар лежит упакованным посредине. Нарядные кашгарские купцы сидят тут же. Лукин было завел разговор, ню не нашел «общего» языка.

Ниже конский базар. Специальный наездник объезжает низкорослых, но довольно резвых лошадок. Специалист–браковщик дает заключение. Нашли здоровенного кутаса и снимались на нем по очереди. Лукин пытался наладить связь с батраками баев и уверял нас, что ему многое удалось: выяснил, что батраки явно недовольны баями, а в СССР, говорят, якши! Дальнейшую агитработу пришлось прекратить.

На базу явились слишком рано, обед еще не готов. Посему ребята пошли «дообследовать» Мургаб. Я же принялся рисовать.

Обедаем поздненько, но зато богато: жареный баран, дыня, арбуз и чай.

Спать думал на сене. Но там обосновалась целая свора собак. Устроился у Давида. Ночь теплая. Спали очень хорошо.

25 сентября. Встали рано. Конечно, подняли шум, хотя все еще спали.

Смотали палатки довольно быстро. Завтрак. Погрузка. Лишь начало светать — выехали.

Изумительно богато расцветает долина. Цвета меняются с рассветом. Нежная перламутровая гамма наливается теплыми цветами, а восточный склон начинает гореть густыми красными пятнами породы. Поворот вправо — и мы съехали с шоссе. Брод через речку. Пошли ухабы. Между пиками показалось солнце.

Справа в долине полоса воды: озеро Шор—Куль. Озеро оказалось порядочное. Берем пробу. Вода не плохая, чуть только подсоленная.

От Шор–куля машина начала дурить и надежды доехать сегодня до Кара–куля стали меркнуть. Пыль жуткая. Особенно хорош Саша: как рыжий в цирке напудрен, бее смеха невозможно смотреть.

Наконец, шоссе. Но, увы, поломки продолжаются. Продуваем и разбираем через каждые 5–10 минут, и все меньше становятся промежутки от остановки до остановки.

Огоньки встречных машин. Одна, две, три, четыре! В этом году поодиночке машины, особенно ночью, ходят редко. Предпочитают колоннами. Опыт удачный: меньше аварий, возможна взаимопомощь. Аккуратно обходят машины одна другую, однако обмен «любезностями» все же происходит. Быстро пошли по долине.

Располагаемся на склоне. Машины задом с разгона тоже взбегают на крутой склон (это для того, чтобы завтра можно было сразу разогреть мотор, иначе замучаешься).

Я и Клименко палатки не ставим. Ночь безветренная и кажется даже теплой. Когда же пошли смыть толстый слой пыли с лиц, оказалось, что речка крепко подернулась льдом. Перед сном бегло закусили печеньем с шоколадом и дыней. В мешке оказалось совсем чудесно.

26 сентября. Пока свертывали вещи, машины резво сбежали со склона и затарахтели моторами. Усаживаемся. Нашу машину, чтобы не отставала, пускают первой.

Холодный утренний ветер пахнул в лицо. В выемку меж гор прорвалось солнце и золотистым клином вышло на плоское дно долины.

Осторожно въезжаем в русло речки. Лед хрустит и звенит под колесами. Ледяной вал образовал целую плотину, вода поднялась, едва просачивается. На этот раз машина застопорила в самом русле. С трудом доползли до берега и здесь вновь принялись за продувание. А впереди уже давно орет сирена встречной машины.

Двинулись на бугор. Вот–вот опять встанем! (Чуть не кряхтим в такт болезненным перебоям сдыхающего мотора). Резкий зигзаг. Знакомый перевальчик и мы… сели опять. Снова продувание под виртуозные ругательства шофера.

Отсюда из узкого ущельица открылась чудесная панорама на хребет Северный Муз–кол: скалистые стены, на коих едва держится снег, пики и башни, висят ледники. Захватывающая картина! Неплохо бы подняться по этому, еще не обследованному горному кряжу!

Опять «сдох мотор». Вторая машина не вытерпела: пересадили к себе повара Мамаджана с продуктами и укатили. А мы еще долго «починяемся». Единственное спасение, что уклон по ходу; все же лишних метров сто прокатимся.

Горы разбежались. Широкая долина. Впереди простор озера Кара–куль. Озеро грозное, почти черное, у берега вздымает белую пену гребней. Пыльной хмарью подернулись далекие хребты. Прозрачным пластичным изгибом кое–где тянутся к нему столбы смерчей.

Движемся по бесконечным ухабам и барханам близ берега озера. В глубоких колеях машина стопорит еще чаще (Сашка упорно продолжает шикать, когда мы затягиваем песни, явно опасаясь их пагубного влияния на работу МО-тора). Еще раз подкачали. Доедем теперь или пет? И доехали. До самой палатки топографа. Машину принялись не в шутку разбирать. В палатке организован «ресторан». Кончает первая смена. Тесно, едва можно стоять на коленях. Мы проголодались и уничтожаем все с необычайной быстротой.

На старом нашем пепелище остались еще ящики, мешки с кое–какой «шара–бара». Мамаджан срочно ликвидирует остатки. Пока насыщаются изрядно измазанные в масле шоферы, я спешу сделать последний набросок с Кок–чукур–баши.

Ровная лента шоссе полого взбирается к перевалу Ак–булак. Раздвигаются горизонты. Матово–синей плоскостью раскинулось внизу озеро. Один, зигзаг другой, спуск. Вот и широкое русло высохшей речки (полагаю, с ледника Кок–чукур–баши). Пытаюсь сделать засечки боковых долин, ориентируясь на снежную голову Кок–чукура. Однако она вскоре скрывается.

И опять в машине. Из–под колес с треском разлетаются камни. Едем по широкому руслу высохшей речки. У рабата Маркан–су ждем отставшую машину. На досуге интересуемся «историческими» надписями на стенах рабата. Двинулись к перевалу Кызыл–арт. Полого поднимается шоссе, но и этот уклон машина берет с перебоями и опять стопорит мотор. Ребята со второй машины острят и посмеиваются.

Справа убегает в Китай цветистая долина Маркан–су. Высокая вершина гордо венчает хребет, крутой стеной ограничивающий долину. Сейчас хребет кажется как–то значительнее, чем вначале. От Заалайского медленно ползет темная синеватая туча, закрывая до половины вершины.

Зигзаги подъема пошли круче. Перевал Кызыл–арт, 4245 метров.

Прощай, Памир!


















1935


В 1935 году в нашей стране впервые к промышленной работе по разведке и добыче олова была привлечена группа альпинистов, среди которых были Евгений и Виталий Абалаковы, Валентина Чередова, Андрей Малейнов Евгений Тимашев. В суровых высокогорных условиях Туркестанского хребта помощь альпинистов стала неотъемлемой частью работы экспедиции Союзникельоловоразведки.

Альпинисты явились первыми разведчиками, а в дальнейшем и проводниками к труднодоступным оловорудным жилам. Они научили многочисленную группу специалистов и рабочих трудиться в непривычных для них условиях высокогорья. Они обеспечили безопасность разведочной работы геологов и рабочих во время разработки рудных жил.

За три с половиной месяца альпинисты прошли и изучили семь ледников, 60 раз поднялись на перевалы и гребни вместе с геологами, рабочими и носильщиками. Они совершили десять восхождений на вершины, достигающие высоты 5600 метров, и составили несколько карт этого района.

Дневник Е. Абалакова повествует о суровых буднях альпинистов — разведчиков олова.









Туркестанский хребет[21] (Оловоразведка)

21 мая. Утро не очень обрадовало погодкой: дождя хотя и нет, но сильная облачность.

Навьючив караван ишаков и несколько лошадей, двинулись в путь. Мне попала славная белая лошадка. Чувствую себя на ней вполне спокойно. Ехать не жарко.

Ущелье иногда сужается настолько, что, пожалуй, удалось бы перепрыгнуть. Громады скал нависают над головой колоссальными стенами. Речка, заваленная камнями, почти совсем не видна; лишь сверху пена и злой шум. Долина повернула немного влево, стала шире. Дорожка хороша и ехать удобно.

Слева (ор.)[22]* первый значительный приток. Шаткий мостик. Мы движемся по левому берегу роки Каравшин. Кругом голые пустынные склоны, лишь выше из–под сплошной шапки тумана виднеются, как кочки, присыпанные снегом, кусты арчи.

Вскоре река Каравшин осталась правее. На месте слияния ее с Джинтыком раскинулись несколько каменных землянок. Здесь отдыхаем и закусываем. Отсюда, говорят, до ущелья километров двадцать.

Поплутали в первом левом ущелье, решив, что тропа должна сворачивать туда. Ущелье узкое и суровое, лишь у самой речки в нежной весенней зелени стоят группы березок.

Следующее левое ущелье оказалось Тамынгеном. Оно сузилось. Тропа пошла круче, под нависающими громадами отвесных скал. Дорожка пробита в отвесной стене, вниз от нее — колоссальный обрыв до реки. Неожиданно дорожка вышла на большую горную поляну и побежала среди зарослей арчи и берез. Взглянул назад и убедился, что залезли высоко: далеко вниз уходит провал ущелья.

Тропа, среди зарослей березы и арчи, пошла еще круче. На ветвях видны хлопья недотаявшего снега, а сверху опять легонько сыпет свежий. Дальше пути нет: на тропу свалилось огромное дерево. Пришлось затратить порядочно усилий, чтобы приподнять его и пропустить под ним лошадей. Подниматься становится тяжелее. Чаще дыхание, медленнее шаг.

Впереди ущелье расширяется, и тропа вьется пологими лугами. Вместе с Андреем Малейновым подхожу к землянкам базы Тамынген. Видимость необычайно слабая, к тому же вечереет.

В землянке жарко и душно. Встречают нас очень радушно. Предоставили нам отдельную комнату.

Вышел навстречу ребятам. На улице снег и сильный ветер. К землянке движется фигура.

— Что, еще далеко?!

В голосе чувствуется отчаяние. Узнаю Виктора Корзуна. Вымотался парень.

Наконец собрались все, кроме ишачьего каравана (видимо, заночуют в дороге). Приятно и весело чувствовать легкую усталость. Все же 52 км пройдено.

22 мая. Облачно. Сквозь облака проглядывают горы и поражают своим величием. Особенно хорош пик на юго–востоке. Он весьма большой высоты и имеет форму Мижирги. Понемножку начала открываться и Оловянная стена, вся обеленная снегом.

Говорят, что до нас целый месяц стояла хорошая теплая погода. Снег сошел и даже ледник протаял до основного льда. Зима здесь вообще не отличается большой суровостью, а в этом году была даже мягче, чем в Алтын–мазаре. Снег удерживается мало; его выдувает.

На завтра намечен выход наверх. Занимаемся пригонкой снаряжения и отбором вещей.

Здешний повар старается как можно лучше подкормить нас. Дмитриев (замещающий начальника) серьезный и хозяйственный человек, очень внимательно относится к нашим нуждам.

Вся атмосфера лагеря сурова, нетороплива и положительна. Все здесь старые «волки», чувствующие себя хозяевами. К нам, прибывшему «молодняку», относятся снисходительно, с любопытством и некоторым недоверием к нашим силам и выносливости.

23 мая. Чудесно ясное утро. Исключительной белизной сияет Стена; без очков невозможно вылезти из палатки. Кругом острые скалистые пики.

Часа через два отправилась наша пятерка с ишаками и проводником, киргизенком Сали. Наша задача — обследовать и забросить грузы как можно выше вверх к леднику. Тропа вьется меж кустов арчи, затем выходит на старые морены ледника с снежными пятнами.

Вдали тропа, как бергшрунд, прорезает снежный участок и переходит на другой берег. Отсюда и начинается собственно подъем на ледник. Встретились киргизы–дорожники. Один из них, отец нашего Сали, решил сопровождать нас.

Снег почти сплошным слоем покрывает морену. Ишаки вязнут и едва бредут, начался тяжелый подъем в обход оползшей тропы. Ишаки вязнут в снегу уже по брюхо. Крики погонщиков, их пинки и удары ишак переносит совершенно равнодушно. Тогда применяем новый способ: общими усилиями хватаем его за уши, морду и хвост, приподнимаем, ставим па более прочный снег и начинаем вьючить заново. И такая процедура почти через каждые 20–30 шагов со всеми десятью ишаками.

У сплошного снежного покрова решили сложить груз. Обратно спускаемся бегом, почти без остановок. Около землянки встречаем подъехавшего Женю Тимашева (Птенчика). Не входя в «хату», он рассказывает нам о своих дорожных приключениях.

24 мая. Утро хорошее. Собрались довольно рано. Тепло распростились с оставшимися и двинулись.

Все чаще и круче подъемы. Тропа, прижимаясь к левому берегу (ор.), вьется серпантином по сыпучему моренному склону.

Наконец довольно пологий осыпной склон и на грани с береговой мореной довольно уютная травянистая площадка. Решено: здесь будет лагерь. Довольны все: и караванщики, и мы, и ишаки. Разгребаем снег, сбрасываем камни. Несколько человек уходят за оставшимися вещами и возвращаются к вечеру с шестью ишаками. Первая ночь в палатках. Мешки явно холодные.

25 мая. Утро. Солнце выходит из–за скалистой вершинки к девяти часам. Дежурит Птенчик.

Первая вылазка на Стену. Наша задача на сегодня — осмотреть путь и ознакомиться с состоянием склона.

Тропа вновь идет по склону береговой морены. Она сильно разрушена и завалена камнями. Вот открылся левый (ор.) цирк, ограниченный высокой стеной, которая увенчана эффектной скально–ледяной вершиной.

Сошли на снежник. Сильно проваливаемся. Под первыми скалами Стены сняли рюкзаки. Часть ребят пошла выше налегке, а затем и мы с рюкзаками. Скалистым желобом вышли на первый уступ. Отсюда стенка. Первая двойка справляется успешно. Затем вторая и третья. Последние я и Мишук Дадиомов.

После траверса еще одного уступа вышли по снежнику к ребятам.

— Хватит! Складывайте вещи здесь.

Кошки, крюки и консервы полегли в один рюкзак и остались на уступе. Осмотрели склон: уступ нависает над уступом, и так до самого гребня.

Спустились довольно быстро — ив лагерь.

Явились несколько раньше условленного времени. Птенчик, конечно, еще ничего не сготовил. Л когда сготовил, оказалось, что лучше бы и не готовил. Почему–то он решил, что лапшу сперва нужно размочить («а то она слишком суха!»), а потом заварить. Рассуждал тонко, а получился какой–то клейстер.

Катаемся у лагеря на лыжах. На снегу корка, поворачивать тяжело.

Ночью долго не могу уснуть. Завтра в 5.30 выход.

26 мая. Рано. Встаем быстро. Холод подгоняет. Решили не закусывать. Я и Андрей выходим на лыжах на перевал. Движемся в боевой готовности, связанные. Ледорубы в рюкзаках.

Утомительный подъем на ледник, засыпанный в этом месте (левый берег) глубоким снегом. Вверху группа трещин. Андрей чуть не ввалился в одну, но вовремя отступил.

Нашли мост к самому левому берегу, на лавинные сбросы. Дальше более полого, но уклон все же непрерывный, с большей или меньшей крутизной. Мешает встречный ветер. Иногда метет. Придерживаясь левого берега, когда зигзагами, когда прямо движемся по обширным снежникам.

Карнизы, которые я разглядывал из лагеря, оказались достаточно внушительными. Решили под ними не идти. Сошли с лыж и… погрузились в снег ниже колена. Полезли на крутой снежник значительно правее перевала. Снег и здесь не держит, поэтому при первой возможности перешли на скалы- Скалы очень хрупкие, покрытые снегом, но все же более надежны. В верхней части попали в непроходимые скальные дебри. Пришлось спускаться вниз, ибо мы были уже выше перевальной точки.

Очень удачно страверсировали к перевалу и… остановились в удивлении. Мы рассчитывали увидеть с другой стороны не менее крутую стену, а там оказалось почти ровное плато с легким спуском на юг. Быстро пошли к перевальной точке. Залезли на скалистый выступ. Отсюда открылась изумительная панорама.

Верхнее перевальное плато широкими снежниками постепенно спускается вниз, переходя в более узкий, пологий ледник. С правого края (левого не было видно) свисают крутые языки сбросов, которые переходят выше в совершенно отвесные стены и изумительной остроты пики. Лавинные желоба строгими полосами режут ребра пиков. А на самом горизонте виден кусочек противоположного Зеравшанского хребта. Прямо на юг, увы, увидеть нового не удалось, ибо хребет за перевалом опять вздымается сильно оснеженной вершиной, поднимающейся отдельными уступами на значительную высоту.

Высоту перевала, к сожалению, определить не удалось — у нас не было анероида. Я занялся зарисовкой. Сильно мешает шквальный ветер. Андрей старается «слизнуть» при помощи резиновой трубки воду с камня, но это ему плохо удается.

Отсюда решили спуститься на плато и вниз, на первые осыпные выходы. Снега по колено, а осыпь оказалась довольно далеко. Замерзли порядком и поспешили обратно по проторенным следам.

На вершине перевального выступа сложили тур. По знакомым местам спускались уже быстрее и увереннее.

Ребята уже давно в лагере. Любовались, как мы мчались на лыжах по склону. Подъем их окончился неудачей: дошли они лишь до половины Стены. Дальше начался очень ненадежный снег, пошли лавины, и они не решались двигаться вперед.

Действительно, в этот вечер мы любовались многочисленными лавинами.

Миша угощает хорошей солянкой (правда, картошка оказалась сырой). Едим с энтузиазмом. Вечером опять снег. Спать тепло.

   28 мая. С утра туманно. Сегодня я вызвался дежурить, ибо физиономия моя после восхождения стала жуткой. Предполагаемое обследование перевала вчетвером не состоялось.

   29 мая. Утро ветреное и холодное. Лишь вышло солнце, раздался крик дежурного: «Кофе!» Вскочили быстро.

Все кругом засыпано снегом. Ослепительно ярко. Я делаю зарисовки хребтов. Ребята ушли на скалы.

Вернулась первая пара — они ходили на вершинку и очень довольны. Ждем еще пару (Виталия и Корзуна). Увы, их нет, а уже темнеет.

Тревожно. Пошли на поиски. Валя быстро замерзла и вернулась. Идем втроем. Я взял сразу влево, решив пройти кулуар и осмотреть склоны Петуха. Никого и ничего не обнаружил.

Поднялся на гребень. Ветер порывистый и холодный. Вижу на осыпи остальных ребят. Выше всех с камня на камень движется Миша. Перекликаемся. Никого не обнаружили.

Спустился и снова полез выше, траверсируя по ломкой породе. Долез до конечного выступа. Ветер рвет свирепо. На самый вершинный, нависающий камень вылезать жутко.

Влез па гребень, перегнулся — увидел Мишку, кричу ему. Ответ все тот же: никого! Неприятно. Вдруг внизу закричали. Долго Мишук ничего не может понять — ветер мешает. Наконец, зовет меня.

Скатился по снежнику. На осыпи увидел пропавшую пару.

Миша долго прилаживается начать спуск по веревке. Выходит плохо, завязка явно фантастична. Тогда он ищет обхода. Начинаю опускаться я.

У последних скал нагнал Виталия. Оказалось, наши пропавшие заходили на шилу, не предупредив нас, конечно, и там задержались.

30 мая. Виталий и Ленц Саладин ушли в Тамынген, узнавать, где геологи. Остальные пошли на гребень искать олово. Я занялся рисованием.

Вернулись Ленц и Виталий. Ничего нового нет, и геологов нет. Радио молчит — сегодня выходной. Виталий показывал в Тамынгене образцы. Там признали, что это олово.

Наконец появилась пара: Валя с Мишей. Валя еще с дороги ругается и говорит очень быстро. Она очень зла на Виктора, что ее надули — заставили спуститься на перевальчик, а сами спускаться не стали и ушли, оставив ее с Мишей.

Мишук высыпал все образцы, богатые вкраплениями олова. Подошли остальные. Они тоже принесли кучу образцов с хорошими вкраплениями (ах, если бы олова!).

1 июня. Жуткая погодка. Всю ночь ветер и снег, а утром ко всему еще и густой туман.

Виталий ушел в Варух: к начальству, с образцами.

Сегодня варит Ленц и замечательно: чисто, вкусно и много.

Красиво крутят облака. Внизу в долине они заполняют все белесой завесой, на высоте лагеря их разрывает встречным ветром с ледника и клочьями вздымает вверх по скалистым желобам и гребням.

На обед Ленц приготовил «спагетти по–итальянски». Очень вкусно и очень много — едва справились.

Не успел отдышаться, а уже Ленц дает звонок к ужину. Чтобы не обидеть Ленца (а приготовлено действительно замечательно) с криками «ура!» нажимаем и, наконец, поедаем всю шоколадную массу. Из палатки вылезаем с трудом.

Приезжал верховой из Тамынгена. Пока никаких известий нет.

2 июня. Погода опять скверная.

К вечеру делаем лыжную вылазку. Снег мокрый и лыжи получают самую неравномерную скорость. Туман густой настолько, что не знаешь куда скользишь. Я два раза скатился почти до конца ледника.

Уже темно. В нашей палатке собрались все. Шуршит о палатку снег. Фонарик пятном освещает томик Пушкина и смутно чтеца. Каждый хочет прочесть и уверен, конечно, что читает хорошо.

5 июня. Утро очень теплое и ясное.

Занялся акварелью. Рисовал долго и упорно, однако остался недоволен: получилось робко и краски не те. А акварель сама по себе очень хороша: чуть тронешь кистью — и уже полна звучного цвета. Мое желание как можно ближе подойти к цвету природы — убило цвет акварели. Возможно, и недосмотрел. Решил лучше познакомиться с самими красками, и тут только понял, до чего они хороши. Но как ими передать краски окружающей природы — осталось загадкой.

А вечером опять хор. Ленцу очень нравится «Стенька Разин» и он охотно подпевает нам. Но от него мы никаких песен так и не добились.

6 июня. Собрались на перевал с намерением спуститься, если возможно, на другую сторону. Валя и Птенец пошли вниз за крючьями. Мы же поднялись в левый цирк и вскоре вышли за снежные поля. Ноги проваливаются по щиколотку и выше. Погода исключительная: пи облачка и печет крепко. Вскоре нас догнали на лыжах Ленц и Андрей.

Снег перестал проваливаться и идти стало совсем легко. Наметили путь к перевалу — частично по осыпям, а выше по снежнику, спускающемуся длинным языком почти до самого ледника. Все время слегка траверсируем влево. Правый (ор.) кулуар, ведущий прямо на перевал, явно опасен: с правой его стены часто сыплются лавины и камни. Подъем легок и неутомителен.

На перевал вышли довольно рано. Солнце ярко заливает поразительной грандиозности панораму.

Хребты покрыты снежниками, которые пересекались трещинами и ровными большими полями. Вершины высятся острыми пиками и отдельными монолитными темными башнями. В глубине ледник с заметным уклоном сбегает на север. Все опушено свежим снегом. Ярко. Ослепительно. Солице жжет и сверху и снизу. Опасаюсь, как бы опять не обжечь только что поджившее лицо.

Е. Абалаков на одной из вершин Туркестанского хребта


За перевал не пошли: и так стало ясно, что он из себя представляет.

Теперь уже несомненно: тот загадочный тупик на запад от Оловянной стены является верхним цирком этого ледника (или одним из верхних).

Обратно решили съезжать с самого перевала. Скользим изумительно быстро. Ленц кинематографирует, примостившись на выступе. Едем всеми способами, и в одиночку, и цугом. Рядом катится огромная снежная глыба. С колоссальной быстротой, расширяясь в диаметре, она устремляется прямо на ребят внизу. Кричим им. Однако снежное колесо, не докатившись, упало, на бок и застряло.

Снежник кончился. Дальше пошла довольно крутая скалистая стена. Порода оказалась хрупкой и провозились с ней немало. Корзун спустил огромный камень. Мы, не видя его, встревожились, как бы он вместе с камнем сам не выпорхнул вниз.

Снег на леднике размяк, и ноги проваливаются очень глубоко. Наши лыжники, легко скользя, прокатили мимо: они поднимаются на Стену, чтобы снять рюкзак с крючьями и питанием. Расходимся: мы влево, к лагерю, они вправо по склону Стены. Со Стены потоком прошла лавина.

Лагерь 'Приятно почернел, освободившись от снега. Наблюдаем за «съемщиками». Самое интересное — как они покатятся. А покатились здорово: сидя — прямо вниз.

Вернулись лыжники. Опять, как и вчера, раскаты грома и снег, похожий на град.

Завтра выход на Стену. Снег все идет. Если дальше будет так, то навряд ли выйдем.

7 июня. Выход на Стену отменили: опасно.

После завтрака вчетвером идем в Тамынген.

На завтра назначили выход в круговой лыжный переход. Подготавливаем привезенные лыжи к походу. Виктор и Миша чуть было совсем не раскололи лыжи, вбивая гвозди. Сборы затянулись до темноты.

8 июня. Время 3.45. Еще ночь, а у нас подъем. И хотя все было сложено с вечера, вышли лишь в 4.30.

Мне все это напомнило давно минувшее — путь на родные Красноярские Столбы…

Темнота. Колышутся силуэты, поскрипывают лыжи. Кое–где проглядывают звездочки. Полоской светлеет северо–восток. Все ярче вырисовываются черными громадами массивы хребтов. У подъема на ледопад начало светать. На перевале в семь часов. Ветер, но не очень холодный. Облачно. На юг почти ничего не видно.

Ребята взяли влево. Я и Андрей держимся правее, и не прогадали — чудесно окатились вниз.

Снизу обрисовался и второй перевал. Подъем оказался не крутым, но достаточно утомительным. Оглянулся: сзади мрачно. Сквозь клубящиеся облака прорываются почти черные острые пики. Второй перевал взяли в 8 час. 10 мин. Вершины закрыты облаками. Определить, в какое ущелье двигаться дальше, нелегко. Идти на запад, огибая всю группу слева с чуть южным отклонением, показалось очень далеко. Решили направить лыжи правее в расщелину, кажущуюся достаточно широкой. Хорошо, что вчера намочил лыжи, теперь почти гае сдают. С перевала делаю зарисовку хребтов.

Ребята уже начали спуск. Корзун решил спускаться на лыжах и «сыграл» через голову. Спуск действительно крутоват, и снег глубок. В конце спуска — бергшрущц, местами засыпанный. Осторожно обходим его. Справа уходящий почти прямо на север цирк, видимо, он упирается в Оловянную стену. Правый (ор.) гребень цирка не высок.

Поднялись и выяснили, что перевала не существует. Пришлось скатываться на основной ледник, т. е. на огромное фирновое (сейчас снежное) плато, постепенно снижающееся на юг к Зеравшану. При выходе на вторую северную ветвь ледника сделали остановку.

Вышли на ослепительное солнце. Стало нестерпимо жарко. Начался «подлип», к счастью ненадолго. Мы вышли на Стену. Время 11 часов. Глубоко под нами знакомый левый цирк Тамынгенского ледника. Вот и перевал желанный! Он тут же, чуть пониже, прямо рукой подать. Но отвесная Стена настолько внушительна, а нависающие карнизы так велики, что благоразумно воздерживаемся от заманчивого желания проделать спуск по Стене. Отсутствие крючьев убеждает всех, что правильным будет обходный путь.

Время 11.45. Смазали лыжи и покатили вниз. Летим быстро. Ленц кинематографирует. Через 15 минут мы внизу.

Обход Ужбишки занял много времени. Снег стал необычайно рыхлым. Лыжи начали проваливаться. Ужбишка с юга и юго–запада почти целиком скалистая и более доступная. Опять открылась знакомая панорама, которую мы видели еще со второго перевала. Идти еще очень долго и все прямо, в западном направлении. Жарко. Ребят разморило, сбрасывают с себя куртки.

Наконец справа показалась перевальная выемка. Чтобы окончательно выяснить, пришлось еще долго подниматься по левому (ор.) склону, и только выйдя па самый перевальный гребень, я увидел долину Джау–пая и падающий в нее крутой снежник. Вообще, видимо, Туркестанский хребет полого и высоко заходит снежными полями с юга и круто падает на север, образуя глубокие цирки.

Обследовав всю стенку, выяснил, что спуск возможен только у левой (ор.) стены. Подошли ребята. Солнце давно уже скрылось. Подул холодный ветер.

На лыжах спускаться не решились: внизу оказался полузасыпанный бергшрунд, да и склон мог сползти. Связали две веревки и начали спуск, придерживаясь за веревку. Корзун, правда, немного съехал, но удержался.

Миши все нет. Иду ему навстречу. Птенец догадался нагрузить его рюкзаком. Мишук и без того запарился, а с рюкзаком и вовсе отстал. Встретил, взял у него рюкзак, и мы быстро покатили к ребятам.

Лыжи идут чудесно. Жаль, что ниже снег раскис и стал проваливаться. Погода испортилась. Заволокло кругом туманом, посыпая снег. Видимости никакой.

Стало положе. Пошли на прямую. Свежий мокрый снег тормозит лыжи. Идем совсем плохо, а вскоре и вовсе встали; ребята обнаружили под большим камнем целое озерцо воды. Наконец–то вдоволь напились.

Снега меньше. Показались правые склоны. До перевальной долины пришлось еще порядочно пройти вниз. Как–то на последний пятый перевал заберемся? Ребята вымотались окончательно.

Лыжи опять на загривок, и началось медленное и бесконечно нудное шагание с камня на камень по морене, затем по осыпи и так почти до самого перевала — лишь под конец по снегу.

На перевале в 6.30. На подъем ушло 1 час 40 минут.

Теперь — только вниз. Крупным шагом страверсировали до знакомого снежного кулуарчика, по которому поднимались 6 июня, и решили по нему съехать. Первым приготовился Корзун, но что–то застрял. Его опередил Андрей: с крутячка с разбега привычно сел и покатил. Вдруг мы с ужасом замечаем, что вокруг Андрея тронулся и пошел вниз снег.

В следующую секунду стало ясно: лавина!

И Андрей захвачен лавиной. Набирая все большую скорость и мощность, она с грохотам неслась вниз. Можно было видеть, как в самом языке ее трепало человека; показывались то руки, то ноги, то лыжи. Мы видели, что Андрей еще боролся.

Но вот лавина попала на изгиб кулуара, с силой выбралась на левый скалистый склон, со всего разгона врезала Андрея в большой камень и с шумом прошла до самого подножья. Мы застыли от ужаса.

В долине реки Тамынген (акварель)

Рисунок Е. Абалакова

Всем хотелось думать, что Андрей остался на камнях выше, но то что лежало и не двигалось — рождало самые ужасные предположения. Никто уже не думал съезжать, мы бежали как попало, прыгая, падал, скользя по склону, торопясь к еще может быть живому человеку. Корзун добежал первый.

Еще со склона я увидел, как с самого грязного языка лавины медленно поднялась фигура. Жив!!! Когда я опустился, Корзун уже обмотал Андрею окровавленную голову. Штурмовка, рубашка, даже лавинные сбросы обагрены кровью.

— Ну, Андрей, идти можешь?

— Конечно. Я чувствую себя хорошо…

— Тогда скорее на лыжи и пошли, пока ты еще нe ослаб.

Надели ему лыжи и пошли. В почетном карауле по бокам я и Виталий. Ленц и Виктор укатили вперед, приготовить все необходимое для перевязки.

Удивительно, Андрей катится вполне прилично. (Это после того, как пролетел под лавиной более полкилометра!) Ну, Андрей, счастлив же ты! Легко отделался. На последних крутых снежниках — палки между нот и тоже скатился без падений.

В лагере быстро усадили Андрея, и Ленц приступил к перевязке. На, голове почти через весь затылок неприятный треугольный разрыв кожи. Между глазом и височной костью глубокая рваная рана. Около губ большой шрам.

Уложили Андрея в мешок, укутали полушубками. Его знобит. Постепенно стал успокаиваться. Жалуется только на бедро, говорит, сильно зашиб. Напоили чаем, накормили наиболее легким и питательным, положили в палатке отдельно, чтобы ему было свободнее.

10 июня. Утро неяркое. После завтрака двигаемся на лыжах в Тамынген справиться об Андрее, которого вчера туда отвезли, а потом в баню. Чудесно скатились (с предварительным заходом вверх).

В Тамынгене узнали, что Андрей задержался здесь не более 15 минут.

К вечеру он был уже в Варухе, а к пяти часам утра в Исфаре. Положен в больницу. Зашивать разрывы не будут — поздно. Температура поднялась: утром 39°. Но он держится бодро.

Мы занялись баней. Много возни было с колкой дров и с водой. Наконец, самоотверженно протопили (дым в основном идет внутрь и дышать невозможно)…

Ждем известий по радио. Наконец получаем: с Андреем все благополучно.

За 1 час 50 минут дошли до лагеря с увесистыми рюкзаками и лыжами. Идет снег.

13 июня. Еще нет четырех, а мы уже выходим на Стену. Темно. Прохладно. Ветер.

Идет шесть человек. У «юрты» забираем веревки.

Поднимаюсь на лыжах но смерзшемуся жесткому фирну. Лыжи сильно скользят. Иду исключительно на рантах. Стало жарко. Снял подшлемник.

Частоколом составили лыжи и первая четверка уже лезет по снежному склону. Я и Виктор решили надеть кошки. Склон не крут — градусов на 40. Идти легко. Снег неглубок. Начало светать, за нами кровавыми островками загорелись облака.

Первая стенка. Я полагал, что Виталий обойдет ее, и был удивлен, когда пришлось подлезать прямо к ней уже по глубокому снегу. Стенка отвесная. Лед слоистый, непрочный. Без крючьев лезть невозможно. Виктор с остервенением забивает крюк, подтягивается, рубит жутко редкие ступени и сверху на ледорубе охраняет меня.

Отсюда до вершины, кажется, рукой подать. Пока вытаскивали остальных — я отправился вверх. Снег глубок. Обошел справа (ор.) открытый участок бергшрунда. Склон оказался достаточно длинным и крутым. У самого верха пошел лед с небольшим слоем рыхлого снега. Начал рубить ступени. Снизу сразу закричали. Оказалось, ледяшки поранили Валю. Пришлось остановиться в трех шагах от гребня. Ждем долго. От бездеятельности ноги начинают подмерзать. Ветер прохватывает до костей. А тут еще Птенчик не нашел времени раньше надеть кошки и сейчас едва–едва стравляется с этим делом. Наконец все подтянулись, прорубили ступени и в 9 час. 30 мин. вышли на гребень.

Открылось широкое снежное ребро. Слева крутой взъем к самой вершине. День туманный. Солнце взошло и скрылось в облаках. Решили рыть пещеру. Работы хватило надолго. Тремя ходами врылись в снег.

Туман сгустился. Видимости никакой. О дальнейшем продвижении не может быть и речи. Выжидаем. Сварили суп. Погода не проясняется. Если нельзя вверх, нужно начинать спуск.

Стометровая веревка повисла на вбитом крюке. Корзув и я опускаемся первыми, просто держась обеими руками за веревку. Виктор свез весь снег — получилась чистая ледяная дорожка.

Ниже пошли быстрее по очень глубокому снегу. Над бергшрундом задержались. Оказалось, за истекшее время он сильно обвалился. В том месте, где проходили следы, теперь зияла глубокая и широкая трещина. Попытка обойти ее слева не удалась: просто жутко было переходить по явно ненадежному мостику. Пошел Виталий и сейчас же заявил, что мы пошли неправильно, что следы должны идти правее. Прошел удачно, но конечно, не по следам. Справа появился еще бергшрунд. Поискали по стенке место спуска. Снег держится очень ненадежно, каждую минуту можно ожидать пластовую лавину. Маленькие лавины идут беспрестанно. Спустились довольно быстро по двойному концу веревки, укрепленной на крюке.

Склон спал положе. Сбросов нет. Теперь и лавины не страшны. Сквозь рассеивающийся туман виден частокол наших лыж (издалека — как натыканные спички). Сбежали до них быстро; Ленц и Птенчик последними, стягивая веревку. Опять все у лыж, и все благополучно. Точно в подтверждение удачи справа с шумом прошла лавина. Ну, теперь она не страшна!

Снег мокрый, но лыжи пошли. Через 20 минут лезем на последний подъем по сыпучей морене к лагерю. Громкими криками пугаем дежурившего Мишу.

Хорошо в лагере, хотя кругом снег и туман. Нам подвезли снизу фрукты. Они еще зелены, но все же очень хороши.

А снег валит без передышки весь вечер, всю ночь.

14 июня. Целый день идет снег. Отсиживаемся. Читаю А. Толстого — «Петр Первый». После обеда пришел геолог Троянов.

Показываем ему образцы. Геолог в этом районе впервые и знает его еще плохо. О приезде начальника никаких определенных сведений пока нет. Побеседовали обо всем. Напоили гостя чаем. Наша компания пришлась ему по душе. Ушел, обещая прийти еще раз, уже с Вороновым.

18 июня. Ночь. В 12.15 выход. Идем на Зеравшан. Луна фантастическим светом заливает ледник и вершины. Движемся медленно — нагрузка большая. На подъеме перевала сняли лыжи. В темноте с особым вниманием перешли значительно раскрывшиеся за последние дни трещины. И опять на лыжах — до самого перевала.

По знакомому пути лезем на перевал. Снег держит хорошо. Внизу он довольно глубок. Ветер шумит на гребне и поднимает снег. На перевале долго ждем отставших Мишу и Валю. Ленц ушел вперед. За ним и Корзун не выдержал — ноги, говорит, мерзнут.

В 4.30 начинаем спуск. Внизу опять ждем, и очень долго, Мишку. У него какая–то боязнь спусков: идет неимоверно медленно.

Наст настолько жесткий, что и боком несет — повороты делать нелегко. Поднялись немного и свернули вправо, к скалам.

Как лодки по округлым гладким волнам, скользят наши лыжи. Плавно и постепенно разворачиваются горы. За неясной линией ближайшего увала провал кажется особенно глубоким. Ледник, стиснутый острыми пиками, поворачивает на юго–восток и глубоко уходит вниз, в темноту ущелья. С одного полого округлого увала вылетаем на другой. Ветер бьет в грудь, хотя совершенно тихо. Зарей нежной обагрило вершины, а внизу еще лежит синеватая мгла. Обледеневший наст шипит под лыжами и увалы бегут назад. Впереди плавно покачивается пара лыжников. То поравняются друг с другом, то один вдруг уходит вперед или в сторону, то, скрестившись, они меняют места и снова выравниваются в пару. Кругом все гладко, округло, нет ни трещинки. Раздолье!

Первые камни. Вскоре и морена. Двигаемся вдоль нее. Небольшие промоины берем с ходу. Все больше чернеет морена, все грязнее снег. У большой морены оставляем лыжи и, стараясь идти по замерзшему фирну, быстро движемся вперед. Ущелье впереди сужается и резко поворачивает вправо, на юг. С левого склона, с крутых и красивых % снежных вершин сползает ряд мощных ледопадов.

Вновь перешли на морены, вначале почти ровные, затем все более и более бугристые. Слева показалось ущелье. Оно развертывается все шире и шире. И вот перед нами большой ледник, рыжей мореной вклинивающийся в наш. Это несомненно тот, который отходит от Тамынгенокого перевала. Другой не может быть (а мы уже думали, что не сольется с нашим).

Лезем левой стороной. Пересекли впадающий ледник. Отсюда открылся вид на язык и выход из ущелья. Виден клин солнечной широкой долины. Противоположный склон какой–то яркой игрушечно–зеленой окраски и над ним эффектная снежная вершина. Снежные языки спускаются низко и лежат прямо на зелени лугов. Слева у выхода из ущелья виднеется полоска тропы.

Еще долго «ныряли». Нашли несколько образцов. Пересекаем ледник и спускаемся с языка по крутым лавинным сбросам (весенним). Зашумела речка.

Дно долины завалено отбросами ледника: камнями, щебнем. Кое–где проглядывает травка, какие–то большие листья, похожие на лопух, и заросли сухого кустарника. Здесь же обнаружили остатки костра и едва заметную тропку.

Речка вплотную прижимается к правому склону. Пролезли по камням у самого берега. И вот мы в долине Зеравшана!

Ярко ударило солнце. Оно заливает вдали всю широкую долину. Слева расплылся буграми широкий язык Зеравшанского ледника. Совершенно неожиданно справа увидели Киргиз–рабат и отходящий от речки арык.

Прошли почти всю долину, ибо река Зеравшан течет под левым берегом.

На обратном пути попали к киргизам. Спугнули целый выводок ребятишек — бросились врассыпную к дому из булыжника. Прошла молодая женщина, ускорив шаги, едва заслышала наши голоса. Из дома выскочила собака. Мы решили повернуть назад.

Теперь уже идем правым (ор.) берегом. Путь значительно легче — между осыпью и мореной. Иногда попадаем на старую заброшенную тропу. Бугров меньше.

Солнце поднялось высоко и печет сильно. У прозрачного моренного ручейка закусили сахаром и сухими фруктами. Довольно быстро добрались до выдающегося ледника. По пути делаю краткую глазомерную съемку.

До оставленных лыж поднимались довольно долго. Снег начал размякать. На лыжах пошло легче; «отдачи» вначале не было совсем.

Время уже около двух часов. И с каждым километром все тяжелее. С одного взъема па другой, а их бесконечное количество. Добрались до скал, где оставлены вещи. Подкрепились еще немного, отдохнули и, нагрузившись оставленными вещами, двинулись дальше.

От вершины потянулись тени. Тень от Ужбишки скоро накрыла и нас. Лыжи начали сдавать. Пошли елочкой. А подъем длинный.

Подходим к пещере. У пещеры согнутая фигурка Птенчика, с головой всунутой в швейцарскую палатку.

—Здравствуйте, друзья!

В пещере тепло и уютно. Нас ожидает горячий суп и вода. Товарищи рады, что мы обследовали такой длинный участок. Они обследовали два выхода, но каситеорита оказалось довольно мало. Завтра намечаем слазать на шток, обследовать последние выходы.

Укладываемся с Мишей в мой мешок. Все очень устали: не спали целую ночь и прошли по горам более 50 километров. Спал неплохо.

19 июня. Солнце уже взошло, но холодно, ветрено и облачно. Иногда пересыпает снежок.

Сговорились с Мишу–ком сходить на вершинку. Подъем довольно опасен и без веревки не обойтись. Ленц с Птенцом дежурят на гребне, стравливая ж подтягивая 140‑метровую веревку, по которой идут разведчики.

Крутой гребешок с карнизами подходит к скалистой башне вершины. Скалы очень сыпучие. Оставляю ледоруб внизу и начинаю подниматься. Лезу аккуратно, по возможности расчищая путь от шатающихся камней. Вылез на вершину. Верхушки пиков застилает сплошная пелена облаков. Делаю план Тамынгенского ледника.

Мишук поднялся до скал и упорно хочет лезть по ним. Я, как моту, отговариваю. Прошу, чтобы он взял мой ледоруб и с ним траверсировал по снежному легкому пути, ибо вниз по скалам спускаться очень опасно, а чтобы идти в обход, нужен ледоруб. Но снизу Миша упрямо кричит:

— Лезу с ледорубом по скалам!

Я отвечаю:

— Глупо. Лезь в обход!

Послушался.

Всматриваюсь кругом. Ребят не видно. Но с гребня увидел их на штоке. Возвращаются.

Стена круто падает вниз. Видна лишь верхняя часть и отдельные выступы. Дальше обрыв до самого ледника — почти километровая глубина. Долго мучаются ребята на отвесных скалах кулуара, забивая и выбивая крючья. Наконец начали вытягивать веревку по крику снизу. Показались головы. Потянули во всю, едва успевают перебирать ногами.

— Ну, как? Есть образцы?

— Совсем ничего нет!

Досадно. Быстро сбегаем. Подкрепились консервами и «мороженым», собрались и спускаемся вниз…

22 июня. С утра начало хмуриться.

Я, Ленд и Миша идем в Тамынген. Падает легкий снежок. Быстро сбежали вниз. Ух! Сколько цветов расцвело! Как поднялась трава за время нашего пребывания в снегах… В Тамынгене искренне удивляются, почему мы так редко спускаемся вниз.

Не знают, что нас покорила другая красота, — мощная красота вершин, ледников и скал. Нас пленила то сверкающая, радостная и зовущая, то мрачная, клубящаяся вихрями, то гневная и грозная, вызывающая на единоборство, то таинственная, неуловимой завесой скрывающая себя и лишь на мгновение открывающаяся чудесными фантастическими видениями особого мира суровая и прекрасная, вечно зовущая стихия горных вершин.

Первые вести с радиостанции: Андрей выписался из больницы и очень доволен. Сейчас он на усиленном пайке, томится от жары и скуки и рвется к нам, в горы.

В Тамынген вчера приехали геологи. Мой альбом им очень пригодился для демонстрации рудных месторождений. Особенно понравилась составленная мною карта. Геологи подняться к нам не решились, ибо к ним не пришло еще снаряжение — ботинки и прочее. (Они были твердо убеждены, что у нас в брезентовых сапогах они поморозят ноги).

На обратном пути мы нарвали по большому букету чудесных цветов. Ленц поймал богатый кинокадр: киргизы собирают каркас юрты — и отстал.

К лагерю подходили уже в снежную пургу. Снег беспросветный до вечера.

24 июня. Погода ясная. Недостает лишь тепла. Приходится создавать его искусственно и строить второй заветерок. При первой попытке раздеться едва не отморозили ноги. Но потом или уже мы привыкли, или натянутые носки помогли, во всяком случае в промежутках меж порывами ветра казалось даже тепло.

После обеда делаем вылазку. Вначале тяжело. Едва подтягиваемся, ибо дежурит Ленц и, как всегда, изобилие вкусной еды.

Вскоре я опередил ребят и полез вверх. Незаметно добрался до Петушка. Подумал: почему бы не траверсировать его вершину?

При взгляде вниз благоразумие подсказывало, что обратный путь становится все более далеким. Но при взгляде вверх и при мысли о том, сколько трудных мест уже позади и в случае отступления их уже не миновать — отбросил все сомнения. Я лез все выше и выше, брал все новые препятствия.

И вот я на вершине… Ветер рвет. Спешно делаю зарисовки в блокнот и складываю тур. Идет снег. Спуск по знакомой стенке. В одном месте застрял — ни взад, ни вперед — и крутился до дрожи в коленках. Наконец справился.

Крупной осыпью, с камня па камень, острыми скалками (что просвечивают насквозь) добрался до вершины с туром, на которую поднимались в начале этого сезона. Рисую Мын–тэке. Замерз зверски. От холода ледник совсем плохо «улегся» на бумаге — без пространства, без глубины.

Одеревеневшие ноги едва держатся на камне. Тут бы пробежаться, погреться, а нельзя. Постепенно пошел быстрее, согрелся, а затем и вовсе легко запрыгал с камня на камень.

К вечеру налезли облака. Клубятся снизу. Чуть снежит.

Пришел геолог Миляев. Установили еще одну привезенную сегодня палатку. Завтра выход.

25 июня. Подъем в 2.30. Выход в 3.15.

Двое идут на Мын–тэке. Трое — к Черной горе, на перевал и прилегающую к нему вершину для ознакомления с юго–восточным бассейном. Четверо (в том числе и я) выходят на Стену.

Уже на леднике выяснил, что идем не кругом, а в лоб. Предложил идти кругом. Все согласились. Под большим камнем оставили кошки и двинулись дальше налегке.

Лезем на крутую стенку перевала. Снег стал достаточно жестким, держит хорошо. Влезли довольно быстро. С перевала увидели на другой стороне ледника три маленькие точки: это ребята двигаются к перевалу. Как ничтожно малы эти люди среди горных громад!..

Солнце осветило край снежного цирка. Далеко за перевал уйти нам не удалось. Пришлось остановиться: геолог Миляев, жаловавшийся, что ему нечем дышать, почувствовал себя плохо. Стало ясно, что состояние его не блестяще и работать на Стене, если даже и дойдет, он не сможет. Подкрепляемся (Миляев ничего не ест) и начинаем спуск вниз. Если обернуться назад, то можно увидеть, как полоска наших следов идет, идет и обрывается на середине громадного снежного поля…

У ребят замерзли ноги. Отогревают, сидя на камнях близ перевала. Я пользуюсь случаем, быстро делаю глазомерную съемку неясного еще ледника. Спустились довольно быстро с подкатцем внизу. Миляев немного отстает. Вниз по леднику брести легче. Удачно прошли все трещины, лишь Виталий чуть завалился. Я опередил ребят и пришел к лагерю намного раньше других. Десять часов утра — рекорд самого раннего возвращения…

Развел костер. Тихо припекает неяркое солнышко. Подошли еще двое, а к приходу Миляева и чай был готов. Напоил его чаем и уложил, чтобы отлежался, прежде чем идти в Тамынген.

Около трех часов послышались крики. Кричал Ленц. Вскоре я увидел на снежнике две движущиеся точки. В 3 час. 30 мин. ребята спустились в лагерь. Их восхождение на Мын–тэке не состоялось. Как ни бились на скалах — то стенка, то снег по пояс. Пришлось вернуться. А до вершины совсем близко было. Взошли на соседнюю вершину — Пик САВО[23].

Ленц говорит, что они с ребра Мын–тэке видели ледник Шуровското, текущий от раздельного гребня пика Архар.

Небо безнадежно заволокло облаками. Посыпалась крупа и с ветром зашумела о палатку. В палатках затихло: спят или жуют что–нибудь.

27 июня. Хорошее утро. Ослепительно сияют вершины ледникового цирка.

После плотного завтрака, приготовленного Мишуком, без долгих сборов идем в Тамынген для доклада начальству.

Сбежали быстро. Решили устроить себе отдых на траве в арчевой роще. Кругом цветет прекрасный сад. Темные кущи арчи пятнами резко выделяются на белом фоне вершин. Внизу под нами ковер яркой зелени, испещренный синевой цветов. Солнце пронизывает все горячими лучами. От земли поднимаются испарения и благоухания трав и цветов. Воздух как бы напоен их ароматом.

Наши тела с радостью освобождаются от курток и штурмовок навстречу живительным лучам. Ребята резвятся как дети. Я пытаюсь схватить все окружающее акварелью. Трудно передать всю материальность, всю мощь окружающего. Успел сделать два этюда.

Спустились вниз. Договорились с начальством, что наряду с окончательным разрешением проблемы Оловянной стены поведем работу по обследованию ледника Рама и перевала в Ак–су, а также Гранитного нотка. Задачи очень интересные и приятно, что не нужно вcе время сидеть на одной Оловянной стене.

В лагерь возвратилась уже в сумерки по закрытому тенью леднику.

28 июня. С утра довольно хорошая погода, но уже к обеду Стена закрылась туманом.

Часа в два поднялись топографы. Их давно уже ждут двое рабочих. Топографы передохнули и хотели были двинуться на съемку. Но уже всю Стену заволокло низко надвинувшимися облаками и крупные дождевые капли забарабанили о палатку. Дождь разошелся и, видимо, надолго. Топографы отсиживаются в нашей палатке.

Пришел прораб Троянов и совсем уже к вечеру — Саты—Валды с ишаком, груженным спальными мешками b продуктами.

Дождик (первый за время нашего пребывания), наконец, стих. Топографы ушли, оставив планшет, мензулу и поручив нам поставить для них вешки на жиле.

Читаю письмо из Москвы.

1 июля. Чудесное утро.

Рано. Еще все спят. Я вышел на лыжах. На склоне снег передуло и идти хорошо лишь с левой стороны. Исколесил весь склон. Под конец подошли ребята и устроили слалом меж палок. Валя и Мишук безнадежно застревали среди леса препятствий.

На завтрак Корзун угощает сладкой кашицей в небольшом количестве. Продукты, увы, на исходе, а каравана все нет и нет.

Нет и Ленца, ушедшего в Исфару.

Погода весь день чудесная. Ходим в одних трусах (кожа уже привыкла и не обгорает). Просушиваем снаряжение. Готовимся к походу. Завтра в три часа ночи выход на Стану. Двое (Валя и Мишук) идут к перевалу Ак–су. Сборы, как обычно, с вечера.

2 июля. Встали в три часа. Ночь звездная и не очень темная: видимо, от ярких звезд есть какие–то отсветы…

К перевалу подошли еще в совершенной темноте. Снег на склоне оказался достаточно жестким, идти было легко.

С перевала двое безлыжных (Троянов и Саты—Валды) пошли без задержки по указанному нами пути и сразу же скрылись в темноте. Зашипели лыжи о заледеневший перемещенный наст. Снег жуткий; лыжи бросает в разные стороны. Почти уже внизу обогнал пешую пару.

Медленно двигаемся на второй перевал. Вскоре пришлось снять лыжи и покричать Мишуку (его что–то долго не видно, видимо, опять свалился). Наконец он откликнулся.

На снегу следы.

— Волчьи! — убежденно говорит Птенец.

— Не может быть! — искренно удивляюсь я. Подхожу с фонариком, освещаю и вижу след… скатившегося комка снега.

На втором перевале передохнули, но Мишука так и не дождались, замерзли. Спуск оказался вполне удовлетворительным: проваливаемся умеренно. От перевала Птенец присоединился к пешим. Я же быстро прокатил мимо них и помчался дальше. На последнем крутячке, с ходу попав на невидимый бугор, я основательно приложился о жесткий наст. Еду впереди. За мной трое ребят и вдали — еще двое, заметно отстающих.

Уже светло! Солнце озолотило вершину Ужбишки. Последний нудный подъем позади. Вот и пещера! Но… вместо пещеры — гладкое место и никаких следов. Тыкаю лыжной палкой, припоминая, где примерно должна быть пещера. Никаких намеков. Лыжная палка проходит везде одинаково туго.

Подошли ребята, и тоже начали щупать снег. Потом принялись копать. Вырыли чуть ли не новую пещеру, а на старую никак наткнуться не можем. Подул свежий ветер. Ноги слегка подмерзают. Подошел Трояков и, перекусив, сразу же свалился.

Мы все возимся с пещерой. Птенец уверяет, что копать нужно значительно левее.

Дыру сделали большую и, наконец, стало ясно, что мы наткнулись как раз на вход. Я влез внутрь: от былого простора пещеры едва осталась полотна — настолько осел потолок. Извлек веревку. Быстро забрали из пещеры все необходимое и двинулись к гребню.

Около 200 метров веревки, укрепленной на воткнутых лыжах и двух ледорубах, постепенно начали стравливать за гребень.

Виталий прокладывает следы на снежном склоне. Троянов, опасливо прилегая к склону, ползет за ним. Остальные трое сдают веревку. Дошли до верхнего выступа. Раздается крик «Сколько веревки?». Навязываем еще одну, 30‑метровую.

Фигуры скрываются с правой стороны выступа, и вот уже они внизу, на площадке второго выступа. У них теперь самостоятельная работа — обойти второй выступ снизу. Кричим: «На полчаса уходим». Остается Саты—Валды.

Я занялся съемкой и зарисовкой панорамы на пик Гранитный.

Обратно их вытягиваем вчетвером. Тащим чуть не волоком. Троянов совсем лет на живот, едва переводит дух. Виталий кричит: «Медленнее!» Начинаем медленно, но затем ребята опять разгоняют. Наконец показалась голова Виталия, затем вытянули и Троянова. Результаты обследования не блестящи.

Троянова и Саты—Валды сразу отправили вниз. Сами задержались с укладкой вещей и лыжами. Доели «мороженое», сделанное за неимением посуды прямо в снегу.

Птичка несколько раз воткнулся, прежде чем съехать до пологого места. Я боком съехал почти со всего склона. Далеко уже успели уйти пешие, догнал их только около озерка. Троянов крепко устал.

Снег размяк под жгучими лучами. Лыжи абсолютно не идут. Рубаха взмокла. Первым подхожу под перевал. Ищу следы Мишука и Вали. Солнце печет сверху и снизу. Глаза застилает. Подошедшие ребята указывают на надпись: «Ушли домой». Надпись была на снегу» я как–то ее не заметил.

Долго лезем на перевал. Виктор унылым басом ругает погоду и перевал. С его крупного носа капает пот. Саты—Валды, неожиданно пропавший, так же неожиданно появился и уже подходит под перевал. Блаженное дуновение ветерка ободряет. Редкие облачка проектируют тени на яркой снежной поверхности цирков.

Птичка перевалил, но надевая лыж. Мы поехали втроем, к восхищению Саты—Валды (он неравнодушен к лыжам). И съехали чудесно: размякший снег не давал большой скорости и спуск прошел мягко и ровно. Позади нас оставались зигзаги «христианий».

Опять длинный подъем к последнему перевалу. Лыжи по старым следам идут довольно хорошо. Пешие безнадежно отстали. Сзади Птичка месит по следам, без лыж. Виталий ругнул его за испорченный след. Он не возразил (видимо, не дошло) и меланхолично продолжал шагать.

Под перевалом нагнали Мишука и Валю.

Спустились успешно (только Птенец во время одного разворота чуть не сшиб себя собственными лыжами).

Еще с перевала просмотрели правый берег ледника и решили спускаться по нему. Перелезли через первую гряду. Дальше покатили хорошо. И лишь у последнего крутого склона опять зашаркали лыжами. Мишук, как обычно, отстал. Но мы уже не беспокоимся: трещин нет.

Глубоко внизу — ледник. Склон в большей части не виден и сразу бросаться жутковато. Однако после двух «христианий» стало видно, что он широкой лентой убегает круто вниз. Снег хорош, и я смело иду на спуск. Уже снизу наблюдаю за отставшими. Птенчик на расставленных циркулем ногах чертит зигзаги. Валя, присев довольно низко, изворачивается из, казалось бы, безнадежных положений. Все же два раза нырнула в снег. Однако позже с гордостью упорно отстаивала: «Я только один раз». Птенчик тоже разок завалился. Мишук же показался на склоне, когда мы уже за половину ледника перевалили. Я с замиранием ждал, как он съедет… Все обошлось благополучно: Мишук потоптался, потом снял лыжи и медленно побрел пешком.

Ледник обнажил лед и кое–где трещины. На лыжах прошли их гладко.

В лагере у нас гости: геологи и начальство. Сармин с любопытством наблюдал за нашим спуском. Троянов и Саты—Валды пришли значительно позже. Троянов даже осунулся как–то.

Производственное совещание. Доложили о результатах обследования. Договорились о дальнейшей работе, и начальство двинулось вниз. Ленца нет до сих пор.

3 июля. Хороший день. Отдыхаем.

Вчера нам прислали свежих овощей. С наслаждением поглощаем их (в сыром и вареном виде).

Вечером явился, наконец, Ленц и привоз целый ящик абрикосов и слив. Мы с жаром принялись отбирать «помятые» фрукты и «отобрали» больше половины: отобранное поглощалось тут же.

5 июля. Встали в три часа. Выход на Мын–тэке и Архар. Ветерок треплет палатки.

«Архаровцы» решили взять лыжи, чтобы использовать хороший обратный спуск. Темно. Частенько ковыряем ногами камни морены. Идется как–то тяжело: жарко и лыжи на спине мотаются.

На крутом снежном взъеме неожиданно попали на лед и начали скользить. Ребята, при помощи ледоруба, на четвереньках едва–едва влезли. Птенец, помогая Вале (не знаю, насколько реально), поехал вниз, упорно цепляясь клювом. Проехал мимо меня (чуть не сшиб) и так съехал почти до конца. Пришлось–таки надеть кошки. Место для этого неудобное. Круто, все катится. А тут еще сильные порывы ветра с ледяшками затрудняют дело. Зато на кошках сразу легко зашагали вверх.

Вверху группы разошлись: Я, Виктор и Птенчик пошли прямо по ледничку, остальные взяли резко влево и начали подъем по снежнику Мын–тэке.

Чем выше, тем свирепее становятся порывы ветра. Пологими увалами приходим к подножью пика СABO. Открылась стена Архара. Пристально всматриваемся, и ничего утешительного: склон крут. Пятнами на нем проглядывает лед. Слева сбросы. Для прохода намечается лишь одно наиболее безопасное место, но и там до гребня нужно пройти два бергшрунда. Кроме всего этого, мы убеждаемся, что на Архар нужно идти не нашим путем, а по леднику. Мы же забрали настолько вверх, что для подъема на Архар придется порядочно спускаться вниз Вскоре острую вершину Архара затянули быстро несущиеся клочья облаков; шквальный ветер рвал немилосердно; стало ясно, что подниматься в таких условиях не имеет смысла. Решили переключиться на другую вершину и обследовать пик САВО.

Добраться до предвершинных скал оказалось не так–то просто: порывы ветра угрожали смести и часто ставили нас на четвереньки (хорошую услугу ветру оказывали привязанные к рюкзаку лыжи, игравшие роль паруса).

В скалах же продвижение еще более затруднилось благодаря колоссальному завихрению и глубокому снегу. Порыва ветра были настолько велики, что обрывали (и на наши головы) целые пласты снега и крутили их между скал вместе с вихрями снежной пыли и ледяшек. Пришлось сбросить рюкзаки та лыжи и, поминутно защищаясь от угрожающих порывов, двигаться к вершине.

Она оказалась не близко. Перешли на подветренную сторону гребня. Здесь тише. Когда вновь вылезли на гребень, ураганный вихрь яростно силился сорвать три наши фигурки, такие крохотные по сравнению с окружающей гневной стихией.

Маленький тур, сложенный Ленцем, разобрали. Между порывами ветра в банку добавилась еще одна, наша записочка, и тур был воздвигнут вновь.

На восток — громадный провал, на дне которого покоится ледник, стекающий из нескольких цирков (ледник этот уже, конечно, не Шуровского, как уверял Ленц). Мын–тэке отсюда невероятно эффектен. Острым красным зубом торчит он, обрываясь на восток колоссальной стеной. Хороша отсюда и Ужбишка. Высота нашего пика все же метров на 30 выше 5000. Но задерживаться на нем не приходится: снежные вихри заставляют спешить вниз.

Захватив рюкзаки, прямо по скалам спускаемся к седловине. Отсюда на лыжах по обледенелому насту зигзагами пытаемся окатиться вниз. Скольжение происходит исключительно на рантах, разносит сильно. Ноги быстро устают. Птенчик начал отставать. Виктора вообще что–то не видно. Двигаюсь один.

Узкий кулуарчик кончается неожиданно провалом. Делаю частый серпантин около самого провала. Зигзаг вправо, выскакиваю на гребешок, падаю и начинаю сползать. Все попытки удержаться ни к чему не приводят.

Набираю бешеную скорость и на боку, упираясь лишь рукавицами, с шипением продолжаю скользить вниз. Стараюсь только не перевернуться и не полететь через голову… Так и пролетел весь крутой длинный склон. Думал, все не мне прогорит, настолько от трения горела нога и рука. Однако кроме рукавиц и штурмовки (огромные дыры) ничего не пострадало.

Приятно после такого «катанья» съесть полураздавленные абрикосы, окончательно вымокший и испачкавшийся в кармане сахар и двинуться широкими зигзагами дальше. Птенец и Корзуи на этом месте лыжи сняли.

Дальше еду по лавинным сбросам. На другом склоне Птенчик развивает бешеную скорость. С обледеневшего «пупка» пришлось–таки спускаться без лыж.

Чтобы не тащить питание обратно в лагерь, на первой морене расправились с рыбой и прочим. В лагерь пришли рано: без четверти одиннадцать.

Палатки наши в самом жалком состоянии: некоторые совсем полегли на землю, другие дали сильный крен. Лишь «черная» к гордости Птенца стоит непоколебимо.

С Мын–тэке ребята пришли к четырем часам, объявив со скрытой горечью, что на вершину не взошли… Конечно, много жалоб на виновника неудачи — шквальный вихрь, причем каждая партия рассказывала о страшных порывах и убеждала, что у них эти порывы ветра были сильнее, чем у другой группы. К вечеру ветер стих.

6 июля. Хороший день. Отдыхаем.

Явились рабочие починять дорогу. Вскоре пришел караван с юртой. Все это приготовление к приезду начальника Воронова.

Внизу дорожку разделали исключительную, в пору лишь цветами усыпать… Наши многострадальные ишачки идут приплясывая и, верно, думают: «Вот если бы начальство приезжало сюда пораньше, мы бы не ломали себе ног в течение стольких дней и недель».

После ужина, глядя на яркие звезды, запели было песни, да Виталий унял.

8 июля. Опять сильный ветер. Восхождение не состоялось. Я с ребятами пошел под Оловянную стену.

Повстречались с геологами, обследовавшими низ Стены. Они с азартом напали на рудные свалы. Вдруг грохнула лавина и, перескочив как раз через рудные выходы, прошла по еще свежим следам геологов. Как серны, побежали вверх геологи, хотя лавина и без того никак не могла достать их.

Мы набрали образцов. Ребята отправились в лагерь, а я решил двинуться на запад, в цирк. Долго шел по глубокому размякшему снегу. Дошел до остатков лавины, увлекшей некогда Андрея… Сразу же увидел его белый шлем, затем рукавицу. Выше обнаружил кусок лыжной палки и лишь очки разыскивал действительно долго, но все же нашел и их, и целыми. Вернулся в лагерь.

К вечеру на леднике показались фигуры. Первым подошел Майский, сухой и довольно крепкий блондин, секретарь Исфаринского райкома партии, видимо, простой и славный парень. Позже подошел Сармин. В последней толстой фигуре, сделавшей огромный зигзаг, прежде чем влезть, мы сразу же почувствовали начальника Воронова.

Угостили гостей чаем. От яблок, только что привезенных нам, они отказались и, глядя на опустошенный наполовину ящик, удивились: «Неужели вы уже сейчас столько съели?».

Производственное совещание. Поговорили о всех делах. Показали образцы. Майскому я дал свои прожженные ботинки, ибо для него ботинок не привезли и он хотел идти на Стену в сапогах. Ленц снабдил его варежками. Итак, договорились: завтра в два часа ночи гости двинутся на Стену.

Когда они ушли, мы занялись сборами. Шутка ли: двенадцать человек пойдут через перевалы на Стену и это исключая четырех, которые пойдут в лоб. То–то будет суматоха!

Ребята еще долго обсуждали, кто пойдет в связке с Вороновым и как мы будем его «транспортировать» со второго склона.

Вдруг шум шагов и голос: «Где начальник? Записка!»

При свете спички Виталий читает:

«Не пойдем»… Ну, так и знал!

В лагере хохот.

Ленц говорит:

— Завтра! Морген! Рано–рано!..

Опять смех. И еще долго в лагере царит веселое оживление.

10 июля. Ясное утро.

После завтрака (дежурный Миша) явился Ашур и с достоинством подал нам «бумагу». В этой бумаге значилось, что геологи идут на Черную гору (ее было решено разрабатывать) и нас приглашают туда же.

Сборы заняли достаточно много времени, ибо некоторые, в том числе Птенчик, умывались и чистили перышки нестерпимо долго. Вышли прямо на ледник, не заходя в кибитку, но известив о своем выходе страшным криком.

На правом склоне заметили свежие следы, очевидно геологов, и устремились по ним. Солнце ослепительным светом заливает снежники. Вершины купаются в его лучах. Становится жарко. Геологов нагнали на осыпи, за ледником Архара.

Здесь группа разделилась: ребята с геологами пошли дальше, я и Виталий по заданию Воронова покатили на лыжах к ледопаду. Нужно было наметить и обследовать возможный путь для транспортировки руды с Черной горы.

Взяв влево, залезли в трещины. Тогда перебрались вправо и неплохо скатились по уже знакомому длинному снежнику. Снег на этот раз неважный: жесткий, с пятнами свежевыпавшего. Поднялись по впадине между снежником и ледопадом. Это единственное приличное место для спуска руды; правда, довольно длинное и крутое, но спокойное. Выше пошли совсем спокойные поля, по которым мы и дошли до гребня Черной горы, обследовав, таким образом, весь путь будущей трассы.

Геологов нагнали в начале подъема на стенку. Большинство из них чувствует себя неуверенно, особенно обогатитель. Высоко, конечно, они не полезли, заявив, что там смотреть нечего, жилы бедны.

Я полез вверх. У гребня ко мне присоединился Ленц, и по осыпной южной стороне мы вместе полезли к вершинке гребня.

Остальные опустились и отдыхали.

С вершины чудесный вид: на юго–запад — море уходящих вдаль вершин Туркестанского и Зеравшанского хребтов. Рядом — черная стена Архара, длинный белый гребень Верблюда и весь цирк Тамынгена. Перевал глубоко под нами. Наша вершинка лишь немного ниже пика САВО.

Вниз спускались по крутому снежнику. Съехали ниже, чем было нужно, и поэтому пришлось опять лезть вверх, за оставленными лыжами. Ленц, зацепившись, комично кувырнулся через голову.

Птенец пошел за кристаллами, а мы быстро скатились на лыжах. Геологов пришлось ждать долго. Потом сопровождали их, указывая путь, до низа ледопада, где и разошлись.

После обеда посыпала крупа.

В кибитке начальства произошел интересный разговор. Ленц, зайдя туда, как обычно начал восторгаться красотой ландшафта, открывающегося с Черной горы.

—Никакой красоты… Руду, руду давайте! — вдруг закричал Воронов…

Луна купается в облаках над вершиной Степы. Тихо и тепло. Около лагеря появляются Сармин, Воронов и двое подрывников.

— А скажите, как здесь на Невский пройти? — шутит Сармин.

— Удивляюсь я вам, альпинистам, вам все — хоть бы что! Здоровый народ, — говорит Воронов. Поговорили с нами и ушли давать радиограммы.

Начались деятельные сборы. Завтра выход на пик Гранитный.

11 июля. До четырех часов спал очень мало.

Ночь довольно темная. По знакомому уже пути к рассвету подошли к обледенелому «лбу». Надели кошки.

Поднялись на «лоб» и свернули в первый правый кулуарчик. Подъем пошел круче (а у меня того и гляди слетит кошка с левого прожженного ботинка). Валя и Миша сильно отстают. Последний чувствует себя неважно.

На первых скалах расположились завтракать. Мишука ждем долго. Он все припадает на ледоруб: самочувствие скверное.

На гребне нас осветило солнце, ноги отогрелись. Видно, как глубоко внизу солнце осветило белые пятнышки палаток. Время движется к девяти: там сейчас, видимо, завтракают.

Идем по гребню. Делаем частые остановки, поджидая отставших.

К двенадцати часам спустились по ледяному склону с предвершинки и подошли вплотную к самой желтой стене. Попытка взять ее с юга не увенчалась успехом, ибо вбить крючья оказалось совершенно невозможно: трещины очень мелки. Пришлось спуститься немного по снежному кулуару и начать подъем значительно левее, частью по обледенелым и крутым снежничкам, частью по скалам, тоже очень крутым, но большой прочности (что–то вроде гранита).

Аккуратно охраняя, я иду первым на веревке с Валей. Ленц с Мишуком. Много раз пришлось мне вбивать крючья, а Ленцу выбивать их и вновь передавать мне. Наконец дошли до крутого, наискось идущего снежного кулуарчика и уже по нему подошли к самому гребню.

Гребень острый, сильно засыпан снегом. До его вершины дошли быстро. Ее трудно даже назвать вершиной, настолько она остра, но по высоте она равна основной.

4 часа 30 минут. Почти все вершины глубоко внизу, лишь некоторые поднимают свою голову выше, и в их число и Архар. За ним еще вершина (топографы говорят, что это и есть Мын–тэке). Острый пик Ужбишки немного ниже нас.

А на юг и юго–восток бесконечные пики: там Памир. И быть может, одна из тех видимых вершин — пик Коммунизма, но определить, конечно, трудно.

На восток наш пик запрокидывает совершенным, более чем километровым отвесом.

Кричим поодиночке и хором в сторону лагеря, но ответа, конечно, нет. Ленц кинематографирует. Я срочно делаю приблизительную съемку восточных вершин и ледника. Съели банку рыбы и оставили в ней записку, засунув банку (из–за невозможности построить тур) прямо в щель. Скорее вниз.

Ленц предлагает спускаться прямо по южной стене. Жутковато, учитывая, что крючья там забивать трудно… К тому же все равно у начала нашего подъема оставлены кошки.

Удачно (по предложению Ленца) спустились на двойной связанной веревке: нашлось три хороших уступа. Это сэкономило и крючья и время. Веревка мокра и заедает порядочно. При спуске зашибли Мишуку руку. Он и так–то едва на ногах стоит, посерел, осунулся, а теперь и за веревку держаться ему трудно.

Облако крутится над вершиной, задевая ее. Нам это на руку: вершина в тени и снег не очень раскисает.

Еще одно восхождение. Е. Абалаков вкладывает записку

в консервную банку


От кулуарчика начали спуск прямо вниз. Один уступ Ленц забраковал (предварительно насмешливо, с поклоном предложив опуститься по нему). Отсюда пошли на крючьях. Под стеной — в восемь часов. Охраняю Валю на ледяной стенке. Мишук тоже выбрался по веревке.

Красный шар солнца сквозь застлавшие его тучи бросает последние багровые лучи. Очень глубок стал снег, проваливаешься выше колена.

Сойдя в кулуар, сразу сели «на иждивение» и поехали, ибо идти стало совсем невозможно. Спина сначала помокрела, потом закоченела, а потом уже начало очень больно резать и жечь. Но идти невозможно, приходится ехать, преодолевая боль.

Наконец осыпь и ручей. С наслаждением пьем ледниковую воду. Маленьким пятнышком катит сверху Мишук.

В сумерках быстро идем по леднику. Сзади крик: Мишук упал и зашибся. Еще ниже он умудрился легонько растянуть ногу… Ленц и Валя, съехав с последнего круточка, ушли вперед. Я поджидаю Мишука. При луне уже переходим ледник, и в десять часов — в лагере.

Итого вершина взята за 18 часов ходу…

13 июля. Около четырех часов вышли в новый поход. Сразу пересекли ледник к правой стороне. Поднялись на крутой взъем. Забрезжил рассвет. Лезу левыми скалами. Остальные пошли правыми. Рельеф хороший (однако Валя все же напоролась где–то на лед и страшно злилась за это на Виталия).

При подъеме на перевал заметили на леднике одинокую фигуру с собакой, а с перевала увидели всех носильщиков. Я быстро иду вниз, чтобы до подхода носильщиков и рабочих обследовать путь по ледопаду. Ледоиад не очень страшен. Вначале полазал меж трещин, но вскоре ближе к правой стороне нашел чудесный путь.

Носильщиков ждать пришлось не менее двух часов. Наконец первая кучка отделилась от перевала и затем черными пятнышками и группами люди потекли вниз. Такого количества людей перевал еще не видел никогда: 12 носильщиков, пятеро русских рабочих, геолог и мы.

Первыми поднимаются геолог и группа рабочих.

Подождали носильщиков. Некоторые из них были в неподбитых сапогах и сильно скользили. Удивительный народ киргизы! Ходить предпочитают своими путями, а не проложенными, более легкими и безопасными. Очки носить не любят, большинство идет без них, прикрыв глаза платком. А если и удается уговорить кого — из уважения наденут, но очки при этом неизменно находятся на лбу. В руках в лучшем случае палка. И ничего! Не валятся и не слепнут!

Ледник заметно повернул на юго–восток. Не доходя километра три до слияния с ледником Елдаша, геолог неожиданно сбросил рюкзак и сказал: «Вот и лагерь! А вот здесь, налево, наш ледник с оловом».

Место неуютное. Как посередине улицы, прямо на морене раскинули две палатки и сложили поднесенный носильщиками груз.

Живописной группой расположились киргизы. Полулежа ведут нестройный разговор. Одежда у всех одинаковая: черные ватнушки. Но какое разнообразие фигур, лиц, характеров!

Ушли носильщики. В лагере осталось пятеро: геолог, нас двое, да двое молодых рабочих. Рабочие кипятят на керосинке чай — занятие почти безнадежное, ибо керосинка едва дышит.

Я слазал к оловянному ледничку. Осмотрел ледопад Елдаша. Теплый ветер, горячие камни. Долго лежал на осыпной площадке. Обратно резво сбежал по размякшему снегу. Солнце зашло за зубчатую стену, с которой почти беспрестанно шумят камнепады и лавины, и сразу стало прохладно.

14 июля. Утро. Солнышко уже позолотило вершинку.

Быстро спустились до слияния с ледником Елдаша. Отсюда ледник Рама течет почти прямо на юг, и до Зеравшана не более шести километров. Ледопад действительно грандиозный: стеной встает весь в провалах и трещинах. Высота, пожалуй, не меньше четырехсот метров.

Путь выбрали по скалам левого склона (этим путем водил группу в прошлом году Елдаш[24]). Скалы поднимаются вверх террасами, удобными для прохода. Жаль только, что порода крайне хрупкая и сильно разрушена (сланцы). Выше взяли влево от русла потока, по которому лезли. Пошли осыпями и вскоре залезли значительно выше ледопада. Спускаться пришлось порядочно и по довольно неприятным скалам. Геолог лезет смело и неплохо.

Скатившись по лавинным сбросам, вышли на пологий ледник. Трещин совсем мало. Почти к самому ледопаду слева подходит приток. Повернули в него. Осмотрели небольшую моренку и нашли несколько кусков турмалина.

Левый ограничивающий гребень имеет подозрительные желтые выходы. Ледник пологими буграми уходит вверх в северо–восточном направлении.

Печет солнце. Жарко.

Последний крутой подъем — и мы у заключительной стены цирка. Слева она — из охристого гранита с острыми пиками. Правее переходит в крутую, видимо, сланцевую, стену. Полезли меж двумя гранитными пиками по сланцам, оставив рюкзаки внизу.

Скалы некруты, сильно разрушены, масса захватов. Глянул на ту сторону и отпрянул: полный отвес. Кудрявые сбросы грибами приросли к скалистым выступам. Глубоко внизу растресканный ледник вливается в большой ледник Фарахнау, уходящий на юг.

На севере от нас большая вершина, вероятно, Мын–тэке. Меж ней и пиком Гранитным нашего гребня уходит на восток довольно пологий снежник, вполне пригодный для спуска. Но, увы, попасть на него из нашего цирка невозможно.

Сделал глазомерную съемку всего видимого. Хотел все зарисовать, но ребята замерзли. Пришлось спешно спускаться вниз. Сошли быстро, наполовину съехав по снежникам.

Делать в этом цирке больше нечего: все желтые выходы оказались гранитами. Встретили лишь небольшое количество турмалина в пегматите.

От места слияния цирка с ледником Елдаша хотели направиться домой. Но я предложил подняться вверх по основному леднику: нужно было сделать съемку его верховьев, кроме того я предполагал найти там перевал.

Ледник течет полого. Трещин немного.

Обошли гребень, разделяющий два рукава. Открылась опять та же вершина Мын–тэке, а правее действительно обнаружился перевал, целиком снежный и достаточно длинный. Верхняя часть цирка обрывалась ледопадами и заканчивалась стеной, тянущейся от Мын–тэке к Архару. Последний отсюда более легок для подъема, нежели с севера.

Сделал съемку. Спускаемся вниз. Обошли ледопад на этот раз удачно, не залезая высоко вверх. Внизу застряли немного, спутав террасы.

Жарко. Длинным кажется подъем по леднику. В нашем новом лагере — в пять часов.

Завтра уходим вниз, оставив здесь спальные мешки, веревку и кошки.

15 июля. Встали опять с солнышком. Налегке по холодку резво идем на перевал.

Выше ледопада заметили шесть человек, поднимающихся на второй перевал. Наши! Долго перекликаемся, стараясь понять друг друга, но так и не поняли.

У перевала встретили носильщиков и рабочих. Последние сообщили, что Ленцу разбило где–то голову, но, видимо, не очень сильно. Мы встревожились и поспешили вниз. Спуститься по веревке с перевала — совсем пустяки. Завистливым взглядом, отчаянно помахивая хвостом, провожал нас пес, тоже залезший с нами на перевал.

По леднику сбежали очень быстро. В лагерь пришли, когда его лишь только осветило солнце. Время, видимо, около девяти. Часы стоят. В лагере пусто. Ушли все. Вероятно, с Ленцем ничего плохого, коли и он ушел.

Обнаружили свежую картошку и немедленно начали жарить. Я рисую водопад. Замерз на ветру и в то же время поджарился на солнце.

К вечеру сходил в кибитку.

Узнал все новости. За наше отсутствие на Стену ушли 15 человек (наши, носильщики и подрывники). Завтра должен быть взрыв.

Палаток у них еще нет. Однако завтра думают получить и тогда тронуться на ледник Рама. Договорились о снабжении продуктами из их фонда.

Вечером пришли двое рабочих и принесли вам письма из Москвы. Сплю на матраце Ленца, тепло и мягко.

16 июля. Изумительное ясное утро. Встаем с восходом солнца.

Идем к юрте ждать взрыва. Подошел Сармин. Воронова не дождались, он «немного» отстал.

Первый сигнал услышали, лишь только отошли. Ленц же решил, что через десять минут будет взрыв, и начал устраиваться на морене для съемки. Однако мы успели подойти к морене, а взрыва все не было.

От юрт все поспешно отступают. Почему–то здесь оказался маленький парнишка Мишка, бегущий впереди с испуганным лицом. Обитатели юрт собрались около больших камней, присматривая на всякий случай более защищенное место за камнем.

Меня Ленц приспособил в качестве фотографа, сам же целиком занялся киносъемкой.

На гребне показались черные точки людей. В бинокль можно различить некоторые фигуры. Второго сигнала ждали долго. Замерзли. Лишь через час щелкнула вторая петарда. Общее возбужденное оживление: сейчас рванет!

Взрыв.

Черные облачка одно за другим показались над гребнем. Глухие гулы. Вслед за этим склон прорезали полосы лавин.

С шумом, заглушающим самые взрывы, рушатся лавины, красивым каскадом рассыпаясь внизу и затихая лишь у кибиток.

Ленц с энтузиазмом кинематографирует. Я, как заправский фотограф, щелкаю лейкой, перекручиваю пленку и снова щелкаю. Подбегаю все ближе. Эффектные кадры остаются на пленке.

Еще несколько вспышек черных облаков, и на гребне утихло. Ровная пластичная линия его вершины стала похожа на зубчатую стену. Склон заметно оголился. Внизу появились большие языки лавинных сбросов. И все же склон мало изменился. Желаемого действия взрыв не произвел.

Подошел и Воронов. Взрыв ему пришлось наблюдать с более — отдаленного места. Уютно устраиваемся в юрте за чаем.

Договорились: завтра выходим на ледник Рама. Наши продуктовые дела так плохи, что пришлось занять продовольствия у геологов.

Сигнала об окончании подрывных работ не дождались — пошли в лагерь.

17 июля. Утром проспали (будильник встал окончательно). Вышли, когда солнышко осветило вершины. В юрту не заходили, прошли ледником. На подъеме увидел свежие следы. Неужели геологи уже пришли?

Идти прохладно и легко. Я нажимаю. Следы идут дальше. Под перевалом никого не оказалось. Пригретые солнцем, по склону перевала полетели камни. Ловко увертываюсь от падающих «гостинцев».

На перевале встретил носильщиков. От них узнал, что топограф ушел вперед.

С шумом, заглушающим взрыв, рухнули по Оловянной стене лавины и красивым каскадом рассыпались внизу


Вскоре заметил черную точку, опускающуюся с перевала. Вероятно, кто–нибудь со Стены. Пошел навстречу. Фигурка вдруг остановилась и опустилась на снег, да так и осталась. Больной, что ли? Спешу к нему. Подойдя ближе, вижу, что сидит на лыжах. Совсем чудно… Приблизившись, узнал коллектора из раминской группы.

— Как Вы сюда попали? — спрашиваю.

— Я, видите ли, немного заблудился… Потом увидел четырех человек и пошел за ними и зашел на самый перевал, а там совершенный обрыв… Снизу мне стали кричать, что идут на пик, а на Рама дорога обратно вниз… Вот я и еду обратно…

Показал «лыжнику» дорогу и понаблюдал, пока он верхом на палках продвигался вниз.

На ледопаде встретил рабочих и сообщил им о «лыжнике».

—Да это Николай Иванович!.. Эк, куда он попал!

Я пошел вниз и быстро достиг лагеря. Рассказал о встрече с «заблудившимся лыжником»… Ребята покатываются со смеху.

Николай Иванович (он же временный завхоз) пришел значительно позже. На вопросы ребят отшучивался, а потом все же рассказал всю историю своего «блуждания».

Число палаток сразу увеличилось. Вырос целый поселок. Как–то непривычно шумно и людно.

Вечером производственное совещание. Завтра выходим на оловянную жилу. Разработали общий план выходов на восемь дней. Общее количество охвата съемкой более 300 квадратных километров. Сюда входят ледники Рама, Елдаша, Преображенского, Фарахнау и ледник западнее ледника Преображенского. Порядок работы таков: после выхода к оловянной жиле день отдыха. Затем два–три дня на леднике Елдаша. День отдыха. Два дня на леднике Преображенского. В оставшееся время решили обойти все кругам, начиная от Зеравшанской долины.

Вечер холодный. Ночью прохладно даже в мешке.

18 июля. Вышли до восхода солнца. Десять человек начали шумно подниматься по крутой осыпи. У выхода на снежник — отдых.

— Ну, как, до бога сегодня доберемся? — шутит один из рабочих.

Ледник крутыми буграми забирается вверх к зубчатому гребню Оловянной стены. Часто отдыхаем. Некоторым не хватает воздуха, одышка!

Наверху ясно видны желтыми полосами жилы.

Небольшой скалистый участок (наполовину с осыпью) прошли как–то удачно, хотя камни сыпались щедро.

Со снежного гребня открылась хорошая панорама окрестных вершин и ледника Елдаша. Геологи и рабочие занялись пробами с первой жилы, а я полез по ней обследовать дальше. Выбрался на вершину.

Хорошо видны все знакомые вершины: совсем близко Стена. Рядом чернеют склоны Верблюда. Интересующий меня северный склон перевала в соседнюю уходящую на север долину так и не удалось просмотреть — видна лишь часть крутого снежника и бергшрунд.

Памирскую сторону видно совсем плохо — облачно.

С выветренной вершинки, обойдя два жандарма, спустился быстро. По пути старательно просматриваю и собираю образцы.

На первой жиле оказалось приличное содержание олова. Душа геологов возрадовалась. Работа кипит. Камни с грохотом летят вниз. Штабеля образцов растут. Бур медленно, под мерные удары молота, врезается в камень.

Вчетвером (я, Валя, геолог и рабочий Федя) идем через перевал. Солнце уже высоко, снег размякает. Нужно спешить.

Быстро окатились по талому снегу до подножья перевала и полезли по скалам. Федя для первого раза лезет ничего (немного трусит). Но лезть дальше вверх по острому гребню отказался. Обследовали с геологом жилу и спустились вниз.

Связавшись веревкой и надев кошки, я встал на охранении. Валя идет наискось вниз. Придерживаясь за веревку, двинулись Федя и геолог. От камня я лезу первым, предполагая, в случае обледенел ости, на крутой части склона забить крюк. Но снег оказался глубоким. Так и спускались на три веревки. Геолог идет смело и уверенно, Федя — робко и медленно.

На четвертой веревке я подошел к бергшрунду. Бергшрунд довольно порядочный. Прыгать нужно метра три. Сбросил рюкзак, ледоруб и кошки. Вытоптал площадку, примерился и, набрав метров пять веревки, прыгнул… По колено увяз в снег, но удержался.

Следующим пошел Федя. Скороговоркой сказав раз, два, три…, сиганул вниз. Попал в снег (ближе меня, у края бергшрунда), перевернулся, стал было сползать, в последний момент ухватился за веревку и я его вытянул.

Геолог поставил рекорд: хорошо прыгнул и увяз чуть не по пояс.

Валя прыгнула, предварительно сбросив вниз свои вещи. Но неудачно. Приземлившись, перевернулась и поехала на животе щучкой вниз, чуть не напоровшись на собственные кошки. После она утверждала, что сделала это нарочно. В таких случаях бесполезно возражать человеку (я не стал добавлять, что веревка натянулась, и мне пришлось задержать ее дальнейшее продвижение вниз).

Быстро пошли вниз. С ледопада по правой стороне скатились на ногах и вскоре были в лагере.

Рабочие сидели уже за обедом. Хвалились друг перед другом, что очень здорово катились вниз. И это было заметно, ибо все, и особенно спины, сильно мокры.

Обедаем в нашей палатке и очень плотно. Затем бесконечно пьем чай.

Впервые за несколько дней набежали облака и солнце скрылось.

Вечером пришли носильщики с дровами.

20 июля. Среди ночи сильно удивил знакомый крик. Это Виталий и Виктор зашли проходом со Стены. Беседовали часа полтора, они рассказывали о восхождении начальников на Стену. До выхода на ледник Елдаша спать уже не пришлось.

Нагрузка получилась порядочная, посему идем не спеша.

На скалах, в трех наиболее затруднительных местах, у многих ребят подрагивали коленки, несмотря на то, что путь предварительно расчищался весьма старательно. Особенно робели два парня и Николай Михайлович.

Елдаш, сильно груженный, выбирает свои варианты пути.

На последнем спуске к леднику я скатился с очень маленького, но крутого снежника. За мной пошли геолог, Валя и Николай Михайлович. Я съехал наискось и снизу предупредил, чтобы аккуратней спускались, ибо снег проваливается, а внизу ледяная корочка.

Геолог сразу навалился на свою салку всем телом. Она лопнула, и он на боку выкатился на морену. Удачно, даже не поцарапался, видимо, спас полушубок.

Николай Михайлович замялся.

Спускаться начала Валя. Я еще раз крикнул, что внизу яма, осторожней. Валя отошла в сторону, но съехала все же прямо в яму, зацепилась за ледяную корку и полетела через голову. Когда поднялась, лицо ее было в кропи: при полете она рассекла губу и щеку. Возвращаемся назад в лагерь. Самочувствие у Вали неважное: после нервного напряжения начался упадок сил.

В лагере промыл рану и сделал вторую перевязку. Решили идти в основной лагерь. К перевалу шагаем очень медленно. Жарко. Валя часто садится. Вместе с носильщиками спустились с перевала. Вниз уже пошли значительно бодрее.

При нашем появлении выскочил Виктор с диким выражением лица. Как потом оказалось, в лагере поджидался Птенец, который самовольно ушел один на вершину Верблюда. И дикое выражение физиономии предназначалось ему.

Птенец вернулся лишь к вечеру, и на нем сразу же разрядился весь накопившийся за это время запас возмущения. Птенец угрюмо молчит. Не стал даже пить чай и ужинать. Позже появился караван, а с ним… Андрей! Радость великая! Напряженная атмосфера быстро рассеялась.

Побледнел и похудел Андрюша здорово. У него в последнее время в организме были осложнения (воспаление надкостницы). От дополнительного лежания убежал раньше срока. Привез яблок и персиков (от последних сразу же ничего не осталось).

Вечером товарищеское обсуждение поступка Птенчика. Он не оправдывается и говорит порядочную чепуху.

Завтра в четыре часа утра выхожу с Виктором на ледник Рама.

21 июля. Выходим в 4.30. Утро холодное. Подмерзло. Светит луна. Идем легко и быстро. У перевала нас догнало солнышко и осветило вершины. В лагерь на леднике Рама спустились почти бегом. Все спят. Разбудили завхоза, оставили ему лишние вещи, немного подкрепились и двинулись дальше.

Солнце ударило в лицо лучами лишь на повороте к ледопаду. Виктор в восторге от ледопада и цирка ледника Елдаша.

Скалы пролезли быстро. От спуска зычным криком оповестили о своем приближении. В лагере лишь двое рабочих и геолог Наталья Емельяновна. Остальные с рассветом ушли на правые склоны вверх по леднику. Она рассказала, сколько страхов было ночью: вокруг палаток трещины и кто–то два раза провалился. Мы решили пойти на правые склоны навстречу геологам. Связались, однако никаких значительных трещин так и не обнаружили.

Близ второго ледопада на скалах заметили человека, затем еще несколько. Они уже спускаются. В ожидании их, делаю беглые зарисовки Мын–тэке. Наконец все собрались. Подкрепились и начали спуск «а ледник Рама. По скалам найден совсем хороший путь. Лишь в одном месте для верности спустили ребят по веревке.

На подъеме к лагерю далеко растянулись. Солнышко уже зашло за острый гребень.

С Оловянного гребня пришли двое рабочих. Там один парень нырнул в трещину, пролетел метров десять и упал в воду, вымок. Наверх его едва вытянули, связав рубахи и портянки.

Вечер прохладный. Ужинаем при свечке. Спим втроем.

Приняли еще Федю.

23 июля. Будильник в указанной срок промолчал, поэтому выходим, когда уже стало светать.

Идем вчетвером: я, Виктор, геолог и рабочий. Другая группа — рабочие вместе с Натальей Емельяновной — должна опуститься по леднику Рама к Зеравшану и к вечеру встретиться там с нами.

Шагаем налегке. Погодка серая, облачно, но снег все же держит и идти довольно легко. Нас догоняет солнышко.

Спускаемся по хорошим ступенькам. Сразу прыгаем через бергшрунд. Часто делаю засечки и фундаментально дополняю и уточняю прежние. Солнце изредка проглядывает сквозь облака.

Озеро! И на славу: громадное, с зеркальным ледком на водной глади. Даже пить холодновато.

К перевалу Ак–су — длинный, но не крутой подъем. Решили вылезти не на самый перевал, а левее, в выемку между двумя вершинками. На половине подъема на снегу увидели совсем свежие следы кийка.

На перевале холодный ветер. Долго задерживаться и любоваться на глубокую впадину ледника Ак–су не стали. Настоящий перевал остался правее, а от нас уходит вниз почти отвесная диоритовая стена.

Сделав засечки, я полез на вершинку справа, чтобы оттуда снять панораму в сторону Джау–пая. Ребята пошли вниз. Но и с этой вершинки Джау–пая тоже не видно. Однако уточнил, что она южнее, чем у меня было намечено раньше. Бегом спускаюсь вниз. Виктор уже пересек широкое ровное снежное поле и лезет по склону Шпоры.

Перевал к цирку Гранитного округл и мало заметен. Издали увидели на Аксуйской тропе несколько баранов и человека.

У склона Шпоры устроился на камне делать засечки. Уселись и остальные. Вдруг крохотная птичка порхнула прямо в расщелину нашего камня. Ребята принялись ее ловить, но щель узка и рука не проходит. Спустя некоторое время птичка выпорхнула. Однако не прошло и нескольких секунд, как она появилась опять: за ней гнался коршун. Птичка доверчиво шмыгнула мне прямо под ноги и там притаилась. Здесь уж, конечно, поймать ее не представлялось никакого труда. Я взял ее в руки. Желтенькое брюшко птички часто–часто вздымается. Подержал ее минут пять, пока совсем не скрылся коршун, и пустил…

Спускаемся быстро. Трещины почти не встречаются. Вот и стена. Гранитного уже позади. Вышли на морены основного ледника. С удовольствием напились воды и закусили, да так, что от буханки хлеба почти ничего не осталось.

Справа опять знакомые ледопады. Спешу вновь занести их на карту, ибо весь ледник у меня немного сдвинулся на юг. Ниже совершенно неожиданно встречаем двух человек: геолога Никитина и знаменитого проводника старика Елдаша. Никитин поднялся с Зеравшана, где у него база. Район исследований у него обширный, а посему особенно глубоко он не забирается. Сегодня он решил добраться до Гранитного.

Начался дождь. Мы пошли дальше вниз. Набрели на тропу, достаточно торную, а ниже встретили двух таджиков с баранами. Старик–таджик говорит необычайно громко, как глухой. Наших он не видал. Сам идет на Ак–су.

Позже таджики повстречали Елдаша. Последний уговаривал их вернуться: уже вечер, погода плохая, туман, дождь, а они и дороги не знают. Однако не убедил, и те пошли вверх.

Если наши товарищи совсем сегодня не придут, нам придется грустно коротать ночь в одних рубашках. Но, надеясь на гостеприимство Никитина, шагаем вниз.

Почти у самого языка вдруг показались люди, ныряющие с одного бугра на другой. Наши! Они уже у левого берега.

— Почему не правым идете? Там же тропа…

— А черт ее знал! Нас так вели…

Речка прижимается вплотную к левому берегу. Пришлось на крутом обрыве рубить в земле ступени. Перешли удачно, хотя и с риском: в случае падения бурная речка докончила бы наверняка. Геолог Наталья Емельяновна и Федя обошли верхом.

Кругом высокая трава, масса цветов, тепло.

Вернулись Никитин и Елдаш, сильно отсыревшие и, конечно, не дошедшие до Гранитного. Спим в палатке геологов.

24 июля. Облачно. Идем на гребешок осматривать ледник.

Я ушел вперед. Цветов кругом масса, флора напоминает нашу сибирскую. Много болиголова, водосбора, колокольчиков, орхидей и других растений. Увлекся пышным белым и желтым шиповником, залез в чащу и в трусах чувствую себя неважно.

Чтобы толком осмотреть Зеравшан, пришлось полазать еще порядочно. Чистая бугристая морена видна до поворота. Льда — ни кусочка. С левой стороны впадает несколько ледников, и мощный белый пик венчает гребень. Делаю зарисовку. Едва успел кончить — пошел дождь.

Быстро сбегаю вниз к палаткам Никитина. Он вчера приглашал есть козла. Подошли и остальные. Угостили нас супом, и неплохим. Сидим у него в палатке и разбираемся в картах. Никитин сетует, что точных карт нет, что ему приходится сначала заниматься топографией, а потом уже геологией.

25 июля. Сегодня выходим на Фарахнау. Никитин не

пошел, говорит, что будет дождь.

Идем по тропе среди густой травы. Масса сурков.

Дошли до Фарахнау. Оказалось отсюда до Рама не меньше пяти километров. Спустились на морену и приступили к поискам олова, однако кроме порфировидного гранита с богатыми вкраплениями турмалина ничего не обнаружили.

Вскоре надвинулся фронт облаков и повалил снег.

Виктор раскаялся, что не взял штурмовки: продувать стало не в шутку. От снежной бури укрылись под камнем, там же и закусили, замерзнув от молока еще больше.

Беспросветной мглой несутся белые мухи. Ждать не стало сил — быстро выскочили и побежали вниз. Снег ударяет в спину и тает на ней. Мы все же успели сходить на левую сторону ледника и осмотреть там морены, но ничего нового не обнаружили. Еще раз перейдя ледник близ его слияния, вышли на Зеравшанский. Чтобы не мокнуть в траве, пошли мореной. Вдоволь попрыгали с камня на камень, пока наконец, не спустились на тропу.

Никитин уверяет, что это уже последний дождик и с завтрашнего дня наступает хорошая погода. В знак своей полной уверенности в завтрашней хорошей погоде он объявил, что завтра переселяется на Фарахнау.

Напились чаю из пережженного тута (похоже на кофе) и отправились в лагерь.

26 июля. Утро хорошее.

Позавтракав и тепло распрощавшись, двинулись на Фарахнау. Идем по склону залитой солнцем Зеравшанской долины. Жарко. Увесистые рюкзаки крепко налегают на плечи. Свистят сурки.

На морене (на повороте к Фарахнау) вдалеке увидели двух человек и ишаков. Это геолог Никитин и рабочий. Догнали их в ущелье Фарахнау. Никитин идет не спеша, постукивая молотком скалы. Поговорили и распрощались. Никитин на прощанье, щелкнув лейкой, запечатлел нас.

Неприятная моренная часть осталась позади. Вышли на узкий язык льда и быстро зашагали по нему. Кругом блестят и шумят потоки. Полого вверх лентой уходит ледник. Справа вдали красивая скалистая группа, похожая на Ужбу. Слева отвесные стены какой–то большой вершины.

Все шире становится полоса льда и вое меньше и уже морены. Ледник с северного направления начал отклоняться к западу. Из–за стены слева выплыл массив Мын–тэке.

На бурой морене сушим носки и ботинки. Я рисую будущий объект восхождения.

С северо–востока вылезла туча и начала закрывать вершины. Решили спешить на перевал. Если выпадет снег, лезть туда будет очень трудно. Однако и без того досталось крепко: глубокий снег, трещины и частенько крутой и очень длинный подъем дали себя почувствовать. Первую половину пути торю я. Вторую Виктор (ему поручил более благоприятную часть).

Уже начало темнеть, когда выползли на самый перевал. Увы, радости мало: острый гребень и одному негде улечься. (Хорошо уже, что снег перестал. Есть надежда, что тучи разгонит.) Нашли снежную впадину, в ней и расположились, подстелив плащ и палатку Здарского.

Холодно. Все мокрое. Мерзнут и руки и ноги. Отогревались в мешках. Подкрепились банкой фруктовых консервов и залегли. Спали неплохо.

27 июля. Из–за холода рано не встали. Солнце немного не дотянулось до нашего логова, когда мы без рюкзаков вышли на штурм Мын–тэке.

Перевалили по острому гребню небольшую вершинку, спустились в седловину перевала и лишь оттуда полезли по склону Мын–тэке.

Вскоре встретились крутые и обледенелые участки меж скал. Пришлось надеть кошки. На них вышли на гребень и прошли верхнюю часть того самого полувисячего ледника, который виден с ледника Елдаша. Здесь лежит глубокий снег, а внизу осыпь. Чтобы не портить кошки, снял их и оставил вместе со свитером. Посоветовал сделать то же и Виктору. Виктор не решился и потащил с собой. Как я и предполагал, тащил зря: кошки не понадобились.

Начались крутые скалистые стенки, сильно разрушенные острые гребешки и бесконечное количество жандармов. Отсюда уже виден Памир. Вдалеке над морем облаков высятся горные гиганты. Теперь уже ясно, где пик Коммунизма, где пик Корженевской. Правее, видимо, пик Революции.

Я иду первым, расчищая снег. Руки сильно мерзнут. Скалы скользкие. Охранение ненадежно.

Над нами вторая стена, третья и еще и еще. Гребень, как спина гигантского сказочного дракона, весь в зубьях. Спускаясь, поднимаясь, пролезая в узкие трещины, вылезли мы на острый выступ и с него, наконец, увидели вершину. Но до нее еще нужно пройти длинный, острый, с множеством карнизов снежный гребень, прерывающийся пятнами острых скал.

Виктор постепенно выдает веревку и следит за каждым моим движением. Карнизы настолько ажурны, что их пришлось почти целиком срубить и лишь тогда можно было встать на острое лезвие гребня.

Идем очень осторожно: по обе стороны глубокие провалы. А тут еще как нарочно справа пошли лавины. Внезапно склон под нами с треском разорвался черным зигзагом. Мы приготовились к худшему. Однако прошли. «Ну, значит, на обратном пути обязательно съедем», — говорит Виктор.

Еще один жандарм, и, кажется, последний. Действительно, за ним в легком тумане, затянувшем все кругом, уже виден громадный карниз вершины Мын–тэке. К величайшей досаде клочья облаков, клубящихся на северо–востоке, мешают полностью сделать съемку и нанести на карту этот интересный участок.

Записку решили оставить на последних скалах. Чтобы убедиться, что за карнизом нет точки выше нашей, я решил сходить к карнизу. Виктор страхует меня, пока я вылезаю на самый гребень. Убеждаюсь, что по другую сторону гребень резко уходит вниз. Удовлетворение полное.

Быстро сделал зарисовку. Затем написали записку и вложили ее в опустошенную банку из–под молока. Достав несколько дефицитных в этом месте камней, придавили ими банку. Теперь, пока не повалил снег, скорее вниз.

На снежнике, где я оставил кошки, обнаружили выходы порфировидного гранита с турмалином. Взяли образцы. Последний крутой участок прошли опять па кошках. Сильно подлипает. Виктор измотался вконец и даже начал монотонно ругаться: «Ну и гребень, черт его дери! Конца ему не будет…».

Наконец опять перевалили вершинку и — знакомое пепелище. Быстро собрав опушенные снегом вещи, в третий раз перешли вершинку и начали спуск на ледник. Склон оказался без бергшрунда и это несколько ускорило спуск. Долго ковыряем лед в поисках воды. Но вот нашли немного и с жадностью начали поглощать ее с молоком. Замерзли зверски, зато самочувствие сразу стало лучше.

Начинает темнеть. Нужно устраиваться на ночлег. Дошли до маленького отрога Мын–тэке, залезли на гребень и, устроив площадку на осыпи, расположились на ночлег.

Все на нас вымокло настолько, что отовсюду при легком прикосновении руки выступает и легко выжимается вода. Похолодало и начало подмерзать. Чтобы не всовывать в мешок мокрые носки, решили, что они вполне высохнут на ветру и разложили их на камнях.

Облака разошлись, и прекрасная звездная ночь с мягким мерцанием опустилась на нас. Ветер зашумел в скалах, убаюкивая.

28 июля. Наши надежды не оправдались: носки не только не высохли, но и покрылись льдом. Приходится терпеливо отогревать их в спальном мешке на собственном животе. Наконец вышли. Солнце уже предательски вылезло на ледник.

Оказалось, что гребень, столь мирный с юга, на север обрывается стеной. Прошли порядочно вверх, а спуска все нет. Решили спускаться на крючьях. До половины спустились и удачно выдернули веревку.

Второй крюк — и спуск на крутой снежник. Он оказался ледяным; и крюк со звоном вошел в лед. Веревку заело, но потрудившись, выдернули ее и на этот раз. Вот чертов гребень, задержались часа на два!

Наконец ровный, хотя и с трещинами ледник. Зашагали быстро.

Второй гребень. У его конуса перевалили совсем легко и двинулись к перевалу Елдаш — Тамынген. Солнце жаром и тяжелой одурью ударило в голову. Идти сразу стало тяжело. Снег начал рыхлиться и проваливаться. По существу недлинный ледниковый цирк кажется бесконечным. Чтобы увлажнить рот, частенько хватаем снег.

Небольшая передышка и подъем к перевалу. Ноги проваливаются по колено. Бергшрунд переходим по хлипкому мостику с большими шансами на падение.

Выемка перевала. Нашли воду и пьем до похолодения в желудке. Здесь взяли несколько образцов пигматита с турмалином.

Быстро сбегаем по крутому снежнику, обходим бергшрунд и идем уже по Тамынгенскому леднику. Вот поворот на север. Открылись Оловянная стена и окрестные знакомые вершины. Ледник покрыт свежим снегом. Мы чувствуем себя уже дома.

Еще крутой спуск, трещинка, пористый, разъеденный солнцем ледник. Вот и последний подъемчик на береговую морену (в который раз!), палатки, лагерь. Ребята заняты своими делами, нас не замечают. Тихонько подходим к ним.

Живейший обмен впечатлениями. Узнаю последние новости: Мишук и Ленц в Исфаре. Виталий отправился в среднеазиатский поход. Виктор последует за ним. Здесь остаемся я, Птенец, вернувшийся из больницы Андрей и Валя. А работы еще очень много…

Ходил в юрту. Завтра на Стену идут рабочие бурить и закладывать амонит. Нужна наша помощь.

Сплю в сухом и поэтому особенно приятном мешке.

31 июля. Будильник зазвенел, когда было абсолютно темно. Подъем отложили до рассвета и вышли вместе с рабочими и носильщиками.

Утро ясное.

Носильщики убежали вперед. Рабочие и забойщики, идущие на Стену впервые, отстают и часто присаживаются. Мы идем впереди, но так, чтобы не терять всех из вида.

У перевала нас осветило солнышко. Поджидаем рабочих. Их уже осталось трое. Один не выдержал, вернулся с первого подъема. На перевал влезли медленно, но удачно. Наверху отдых.

Мы опять идем впереди. Солнце начало подогревать, идти стало труднее. На втором подъеме сидят киргизы и пытаются спуститься по одному. Посмотрел: ступеньки плохие, люди спускаются чуть не сидя. Приостановил их спуск. Иду расширять и дополнять ступени. Работы хватило надолго.

Забойщики повязали глаза платками и двинулись. Помогаю им. К лагерю подниматься тяжело и жарко. Рабочие сильно отстали.

Гребень стал неузнаваем: по всей южной стороне вытаяли скалы и осыпь. Длинной улицей растянулись палатки обитателей лагеря.

С группой рабочих спускаюсь к жиле. Птенец и Андрей работают, прокладывая трону снизу. Спешу им на помощь. Ступени редковаты. Идти будет трудно. Одной веревки маловато, нужна параллельная. Навесили горизонтальную веревку, укрепив ее на скальном и ледяном крюке, и еще четыре вертикальные, поддерживающие первую.

Идут лавины. Две из них прошли по нашей тропе. Особенно неприятной оказалась последняя. Она образовалась от падения карниза, видимо, от вершины, и большими кусками неожиданно налетела на нас. Птенец закричал сверху. Но уже в следующий момент большая снежная глыба ударила меня в грудь. Удар был силен, но я удержался… Остальные не пострадали.

После этого случая рабочие, кроме Коханчука и Гордеева, быстро удалились, жалуясь, что «голова кружится». Андрей с Птенцом ушли перекусить.

Забили две бурки, и Коханчук вложил в одну 200, в другую 800 граммов амонала.

Взрывы получились эффектные. Сверху хорошо было видно, как полетели куски льда и, к нашему ужасу, вместе с ним и веревка, которую забыли убрать… Спустились осмотреть место взрыва. Взлетела большая порция льда, его выворочено порядочно, а веревка, к удивлению, совершенно цела.

Я поднимаюсь последним, подрубливая ступени. Пошел снежок. Рублю без остановки, но работы много и вылезти наверх быстро не удается. Наконец, весь мокрый, вылез и спустился к ребятам. Быстро подкрепился и скорее в мешок, ибо солнце уже зашло и стало прохладно.

Ребята завтра уходят на Зеравшан, а оттуда Раминским ледником в Тамынтен. Вернутся, вероятно, не раньше 2 августа, к вечеру.

1 августа. Утро опять ясное. Спалось неплохо. Встали, когда уже взошло солнце и стало довольно тепло (конечно, пока нет ветра).

Напились чаю.

Рабочие пошли на Стену. Ушли Андрей и Птенец, солидно груженные. Пришли четыре носильщика–киргиза.

Выхожу на подрубку ступеней. Забойщики работают на жиле, пробивая бурки. Едва успел прорубить ступени, забойщики уже кончили, поднимаются вверх.

Забойщик Файзула Мурзабаев

Рисунок Е. Абалакова

Коханчук приступает к работе: закладывает патроны. Резкий свисток. Быстро лезем вверх и прячемся за камень. Коханчук несколько позже торопливо укрывается за выступ скалы. Трескучий взрыв потрясает камень. Стелется пороховой дым.

Семь взрывов дали в этот день.

Возвращаемая с Коханчуком (крупный рыжеватый парень, молчаливый, скромный и вдумчивый, хороший подрывник). Холодный ветер дует по гребешку, раздувая палатки.

Пообедали и улеглись.

3 августа. Носильщики принесли буры и амонал. Ходят теперь аккуратно каждый день, но осталось их только трое, самых крепких: Саты—Валды, Ашур и еще один. Принесли записки. Есть и от Виталия. Ему удалось устроить Валю на Кара–су. Туда же явится и Мишка. Посему Валя отправляется вниз.

Остаюсь я один. Опять прорубаю ступени. За ночь они сильно заплывают льдом, засыпаются ледяшками и фирном.


Геолог Александр Тимофеевич Троянов

Рисунок Е. Абалакова

Носильщик Ашур. Рисунок Е. Абалакова

Начинают обрисовываться печи[25], но в начале довольно бесформенными углублениями. Всего их три, расположены по горизонтали у подножья пигматитовой жилы.

Крутым обрывом на 700–800 метров вниз уходит Стена. Стаканы бурятся треугольником, причем после взрыва, на следующий день рабочие бурят в промежутках. Длина печи должна быть пять метров, ширина метр, высота полтора метра. Эти размеры наводят жуть, ибо мы видим, как медленно подрывается порода и как далек еще желанный момент генерального взрыва.

Забойщики, растянувшись на большом расстоянии, медленно поднимаются по веревке на гребень, в лагерь.

Подрывник Андрей Сергеевич Коханчук

Рисунок Е. Абалакова

Вечером долго беседуем с Коханчуком о Памире. Он был в прошлом году на строительстве дороги Хорог—Ванч.

Уже два вечера рисую панораму на юг. Акварель плохо сохнет.

Ночью сыплет снежная крупа. Я встревожился, вылезал из палатки, собирал впотьмах раскиданное снаряжение. Спал плохо. Беспокоился, что погода может испортиться, а это сейчас же отразится на разработках.

4 августа. Утро облачное. На юге угрожающе сгущаются тучи.

На Стене набралось очень много отработанных буров и нет возможности переправить их вниз.

Решили спускать буры прямо по Стене, тщательно осмотрев северный склон. Перевязали их веревкой и пачками потащили к краю. Троянов залез на скалы наблюдателем.

Я бросил сначала один бур. Он пролетел немного и воткнулся в обледенелый склон. Решив, что пачка пролетит лучше, пустили короткие буры. Они, попрыгав но склону, быстро (развязались, веером разметались в стороны и вскоре все дружно застряли в снегу. Решили произвести последний опыт: с Коханчуком спустили связку длинных буров. Но и их постигла та же участь. Последние связки пришлось оставить для носильщиков.

Настроение плохое. Учитывая надвигающиеся тучи и возможный снегопад, который несомненно похоронит буры или надолго задержит их поиски, я решаюсь спуститься по Стене и по возможности собрать, что смогу. Все же жалко: двадцать буров полегло внизу. Кризис, нечего заправлять, возможен простой.

Собрав все свободные веревки, связал их и получил метров 80. Привязался. Указал Троянову и Коханчуку как держать веревку и начал спуск. Склон крут, не менее 50. Чуть не дотянул до первого застрявшего бура — веревка кончилась.

Начались трудности с транспортировкой буров. Заложить за лямки пару буров уже трудно (особенно длинных): только повернешься боком к склону, как бур сейчас же упрется в склон и сталкивает и так весьма неустойчиво держащуюся фигуру.

Буров довольно много и все не утащишь. Я решил постепенно сбрасывать их вниз. Но эффект получился слабый: бур, в лучшем случае, попрыгав, опять втыкался в лед. В худшем — щучкой нырял в снег и исчезал. Поиски его не всегда приводили к желательному результату.

Так гоняясь за прыгающими бурами, в конце концов, спустился до бергшрунда, собрав пять штук (шестой бур улетел вниз, где его и обнаружил воткнутым в снег). Бергшрунд действительно широкий, но до десяти метров (как утверждала Валя), конечно, не доходит. Сверху иногда со свистом пролетают камни, но, к счастью, стороной.

С шестью бурами пришел в кибитку. Начальников нет. Пошел на старое пепелище, вниз, в свой лагерь. Пусто. Уже нет ни одной палатки. На их месте из–под камней ползут желтые стебли травы. Решил спуститься в Тамынген.

Изрытым и грязным стал ледник. Взбухла и вздыбилась речка, подмывает и переплескивает жалкий мостик, готовый рухнуть в пучину грязных брызжущих и ревущих волн. Вот и арчевый лесок. Сколько запахов цветов, сколько ласкающей зелени! Лужайка перед землянками кажется земным раем и нет желания даже оборачиваться на Оловянную стену с застрявшими на ней бурами.

Из землянки раздаются звуки патефона — приятный молодой голос поет что–то хорошее. Захожу внутрь. За обширным столом сидит вся многочисленная компания. Обедают. Увидев меня, у всех делаются круглые глаза. «Ты откуда? Что случилось?» Кратко рассказываю все.

5 августа. Спали часа четыре. Чуть забрезжил рассвет — вышли с Андреем на Стену. Наша задача: обследовать уже виденные с северного склона скалы и окончательно решить, могут ли по ним пройти носильщики с грузом.

От бергшрунда почти сразу пошли довольно крутые и исключительно сыпучие скалы. Редкому камню можно довериться. Связались. Идем по границе скал и снежника. Неожиданно сверху со свистом пронеслось несколько камней, едва не задев Андрея.

С большой аккуратностью долезли до конца скал и, надев кошки, перешли на ледяной склон (около 50°). Андрей идет медленно и неуверенно, жалуясь, что ему выворачивает ноги. Я забиваю крючья и, видимо основательно, ибо Андрею долго приходится их выбивать.

Сверху угрожающе нависает карниз. Капли воды, блестя, слетают с его края. Придерживаясь небольшой, гряды скалистых выходов, наконец выбираемся на гребень перевала. Увидели поднимающихся от лагеря к последнему подъему носильщиков. Ого! Порядочно же мы влезли!..

Подкрепившись немного, идем прорубать ступени. Я решил, не откладывая, приступить к прорубке горизонтальной дорожки для будущей лебедки, прямо по Стене на нижние скалы (влево от жилы). Однако много прорубить не удалось, ибо сверху Андрей все время сыпал ледяшки и камни.

После взрывов поднялся наверх, встретив на половине пути Андрея. Он прорубил совсем мало, говорит, что все пропускал забойщиков. Рубили до вечера. Андрей поднялся весь мокрый.

В большой палатке Троянов и Гордеев играют в шашки.

Спим с Андреем в одном мешке. Он как завалился на один бок, так и проспал на нем. Видимо, крепко устал.

6 августа. Утром с гребня раздаются крики: оказывается ступени сгладились, и один забойщик, поскользнувшись, упал. Приходится спешно подниматься и спасать положение.

Действительно, последние ступени сильно испорчены. Пострадавшему, видимо, надоело лежать в ожидании помощи и он сам благополучно сошел вниз. Наскоро прорубив ступени, поднимаюсь вверх. На площадке повстречал Андрея. Он даже обиделся, что я пожалел его и не разбудил.

Пришел Птенчик, с ним пять забойщиков и носильщики. Начальство не явилось.

Вскоре к нам поднялся Троянов и объявил, что если сегодня не спустим буры, завтра будет простой. Кричу Андрею, чтобы вылезал вверх и захватывал все веревки. Сам начинаю прорубать тропу влево.

С веревками опустился Птенец, и мы, переждав взрыв, приступили к организации спуска. Основательно забив крюк, продели через карабин веревку и к ее концу прочно привязали буры, упакованные в брезентовые штаны Коханчука. Сложность операции заключалась в том, что буры пришлось спускать не от крюка, а от скалистого выступа под жилой. Посему спуск начали на дополнительной веревке, сдавая ее через скалу.

Мне пришлось почти сразу же спускаться к неподатливо, рывками идущему грузу, причем я при первом рывке чуть не «сыграл» вниз. Все же удержался, отделавшись лишь ожогом руки. Дальше пошли лучше. Надев рукавицы и придерживаясь легонько за веревку, ледорубом подталкиваю застревающий груз. Спустился еще немного. Криков Птенчика уже не разобрать, понять друг друга трудно.

Несколько раз задержки были продолжительными, видимо, проталкивались узлы. Один раз заело Птенчикову рукавицу. В другой — крепко застопорило. Птенец сверху крестообразно разводит руками. Увы, веревка вся! До скал не хватало много, метров полтораста.

Ко мне опускается Андрей. Обсудили положение. Решили, взяв с собой возможное количество буров (по три), пойти вниз.

Так, с охранением на ледорубе, под стоны Андрея (ибо буры больно нажимают ему на еще болезненные после падения места) спустились до скал.

Начало темнеть. Я тороплю Андрея. Пройдя траверсом влево, сверху скал, быстро пошли на спуск. Уже в темноте спустились по более пологому снежно–ледяному склону и, обойдя по мостику бергшрунд, довольно скоро добрались до юрты. Устали.

В юрте Володя Миляев угостил хорошим ужином. Веревок, конечно, здесь не оказалось.

Спим в юрте на кошмах.

7 августа. Утро хорошее.

Решили расплести трос и на нем дотранспортировать буры. Пока кузнец с помощниками расплели два куска по 70–80 метров, прошло много времени.

С нами пошел Володя. Скалы оказались легко проходимы, и мы быстро добрались до последних камней. Отсюда пошли на кошках. Володя не привык к ним и идет плохо. Град камней сыплется с верхних скал. Прячемся за выступ.

Я с Андреем поднимаемся к бурам. Володя остается на скалах наблюдателем. Началась возня с тросом. По ошибке распустили сразу целый моток, и я намаялся, распутывая сразу же закрутившуюся проволоку. Распутав ее, начал через вбитый крюк продолжать спуск груза, но увлекшись сдачей троса, не заметил, как лопнувшая проволочка устроила гармошку у крюка. Трос заело и о дальнейшем спуске не могло быть и речи.

Пришлось перевязывать груз на другой конец, который нужно было предварительно распутать. Когда перевязали и отрезали, нагруженный трос, ослабнув, смотался кольцами. Опять потребовался целый час на распутывание. В конце концов, аккуратно сдавая, спустили на весь трос. Но увы, и этого троса не хватало до скал!

Тогда решили надвязать охранную веревку. Груз снова двинулся вниз, и вдруг мы увидели, что новая веревка оказалась каким–то непонятным образом отделена от основной… Я инстинктивно зажал веревку в руке и содрал себе кожу на пальцах. В следующую секунду от рывка сорвался вниз. Сдернуло и Андрея. К счастью, буры засели в снегу и нам удалось задержаться.

Связав веревки, опустили буры и… веревки опять не хватило. В конце концов пришлось спускать их на куске веревки, сдавая через вбитый бур и ледоруб. Наконец скалы! Солнце близко к горизонту. Берем еще восемь буров и быстро спускаемся вниз.

В юрте почти все забойщики. Сошли вниз из–за отсутствия буров. Начальство не явилось и сегодня: выше Тамынгена сорвало мосты.

8 августа. Я с Андреем и тремя носильщиками идем за бурами. Топографы попросили Володю Миляева всучить рабочим рейки, чтобы они поставили их на скалах. Но Володя в последний момент забыл это сделать. Топографы, не зная этого (когда мы уже были на скалах), выразительно начали жестикулировать с ледника и были немало раздосадованы, когда убедились, что все их старания пропали даром.

У нас опять ушло порядочно времени на распутывание троса для укрепления одного снежного участка. Однако, несмотря на легкую и оборудованную дорогу, один носильщик через снежник идти отказался. Пришлось двоим забрать все 24 бура.

Я слазил за верхний выступ и оттуда достал еще 11 буров. Осторожно и не без труда спустил их до Андрея. Здесь груз распределили и снесли к оробевшему носильщику. По скалам спустились очень быстро: на скалах носильщики полубоги, зато на снегу хуже черепах.

Ашур, поскользнувшись, эффектно съехал по снежнику и, как на салазках, выехал на осыпь. Поднявшись, с изумлением осмотрелся кругом и остался доволен уже тем, что штаны целы. Саты—Валды решил показать высокий класс, попытался, как мы, скатиться на ногах и чуть не «сыграл» через голову.

В юрте уже было все начальство. Из новых прибыл исключительно щупленький человек (из Воронова таких десяток бы вышел). Это уполномоченный Наркомтяжпрома по Таджикистану. Оба быстро свалились, почти ничего не ели, только «Тяжпром» попросил сварить ему рисового отвара, ибо ничего иного он в настоящее время не принимал.

Зато мы с наслаждением поели хорошо приготовленный для начальства обед (взамен уступив начальству свои полушубки и прочее утепление).

Сармин чувствует себя неважно (но отнюдь не от пройденного пути) и всячески старается предупредить критические высказывания рабочих по сути дела. Чтобы как–то показать сбою деловитость, набрасывается на Коханчука, жестикулируя буром, начинает доказывать, что бур еще вполне пригоден для работы. Мнения разделились, но все чувствовали себя неловко.

Долго и молча пили чай.

10 августа. С рассветом иду на Черную гору.

На подъеме трещины еще легко проходимы. Обогнал раменских носильщиков. У подъема к лагерю оставил рюкзак, предварительно вытащив из него и распределив по карманам, чтобы не спутать, послания к Воронову, накладные Сармину и пр.

Начальство уже встало, сидит в палатке и развлекается чайком. Солнце только начинает освещать вершины.

Долго 'читали письма и писали ответы, наконец двинулись в путь.

Пришлось обходом забежать за рюкзаком, и на леднике я догнал плетущуюся тройку. Едва–едва передвигая ногами, пересекли ледник.

Над перевалом оказались трещины. Связались. «У меня конь здоровый», — шутит «Тяжпром», указывая на Воронова. На подъеме пошли совсем нога за ногу. Через десять — пятнадцать шагов отдых, ибо у обоих «сердце заходится…».

Падающие с верхних скал камни произвели на моих спутников удручающее впечатление. На неважных местах, а таких немного, ибо носильщики исключительно хорошо проторили тропу, охраняю всех начальников по очереди.

Еще немного и перевал. Вниз пошло скорее, да и я тяну довольно крепко.

На ледопаде при виде глубоких разинувших пасти трещин начальство совсем присмирело. Робко переставляют ноги. Подавленные впечатлениями, еле выбрались на ровное место.

Здесь уже я потянул их покрепче. Когда пришли, Воронов высказался, что, мол, по ровному участку я, кажется, тянул их слишком резво.

Прием в лагере исключительный. После показа образцов — чай и закуска. Воронов обязательно пожелал добраться сегодня же до нижнего лагеря. Начались уговоры и перечисления всех ужасов дороги в нижний лагерь. Уговорили, намекнув об обеде, изготовленном специально для них. Остались.

Много разговоров о работе: говорит больше Воронов и в несколько шутливом тоне. Сармин упорно отмалчивается.

Николай Михайлович молодец, прямо заявил, что их жила не имеет промышленного значения и что он немедленно кончает работу на ней.

Воронов внимательно посмотрел на него, по план одобрил.

Наобедались так, что шевелиться стало трудно. Вечером начальство от ужина отказалось. А я в уютной палатке Николая Михайловича долго пью чай и веду разговор.

11 августа. С рассветом идем вверх с Сарминым и двумя носильщиками («свита» Сармина, несущая его вещи). Чуть облачно и тепло. Взяли хороший ход. У ледопада Сармин запросил пощады.

Выше ледопада распрощались. В назидание Сармин сказал:

— Вы там нажимайте!..

Я улыбнулся.

Андрея еще не видно. Спуск пришлось прорубать. Лестница едва держится. Спускаться жутко.

Облака полезли гуще. Хорошим шагом подошел к лагерю. В большой палатке бурное производственное совещание. Сегодня простой: нет буров. Все забойщики идут вниз. Отправлено послание с требованием поднять на Стену кузницу — это единственный выход из тяжелого положения. Гордей ушел ругаться с Сарминым.

Пришли пять носильщиков с амонитом и письмом в решительном тоне от Миляева.

Я ухожу прорубать ступени, прочищать траншеи. В усердии порвал ледорубом штаны.

Пошел снег. Все кругом заволокло снежным туманом. Вечером спим на богато разостланных полушубках в большой палатке.

13 августа. Птенчик с усердием рубит с утра. Носильщики что–то очень долго не появляются. Утро ветреное. Кругом все в густой желтоватой дымке.

К двенадцати часам подошли четыре забойщика, носильщики и… кузнец. Вот это хорошо.

Принесли письма. Но лучше бы их, не было. Краткое и бестолковое сообщение о том, что с ребра Дых–тау при осмотре пути сорвался московский художник, мастер–альпинист Александр Малейнов[26]. Труп был найден вечером у подножья.

Погиб Шурка?!! Глаза застилает, а рука невольно сжимается в кулак. Шурка!..

Тут же целая пачка соболезнований Андрею.

Пришел Птенец. Молча передаю письмо с горестным известием.

Решили написать Андрею на Рама, чтобы он шел в юрту, ни о чем пока не сообщая.

Вторую записку адресовали ему же в юрту. В ней робко написали, что если он захочет, пусть не раздумывая едет в Москву… (Не умею я эти штуки писать…).

В Тамынген он, видимо, спустится 16 августа. Написали Миляеву, просили встретить Андрея теплее. Наверное, там тоже будут письма…

Опять погибла прекрасная молодая жизнь! Тяжело и дико… И наверняка, почти наверняка, по ошибке, по глупости окружающих.

Есть послание от топографа Константина Дмитриевича, просит поставить вехи на вершине Стены. Уже поздно, да и охоты после тяжелого известия нет никакой. Однако и сидеть невозможно…

Взял ледоруб и пошел рубить ступени. Рубил долго и исступленно. Руки намозолил так, что плохо гнутся. Уже совсем темно. Птенец кричит: «Кончай». Кончил. Вырубил около 90 ступеней.

Долго сидим у костра, ожидая запоздавший ужин (он же и обед).

Эх, Шурка!..

14 августа. Ветреное утро. Хмарь немного разошлась. Довольно рано пришли четверо забойщиков во главе с Гордеевым. Кузнец заправляет буры в новой кузнице.

Птенец рано ушел рубить ступени, просил через три часа его сменить.

После обеда иду сменять Птенца. На этот раз он прорубил действительно хорошо ступеней 75. Увидев меня, ни слова не говоря, пошел обедать. Вскоре показались забойщики. Быстро рублю, чтобы они могли пройти. Прорубил сильно оползшую тропу.

Оказалось, что ступени, вырубленные еще сегодня Птенцом, зверски заплыли. Прорубаю их, а затем уже свои. Кроме того, спустился к нижней траншее, вырубил и ее.

Управился лишь к заходу солнца. Коханчук взрывает уже в сумерках.

16 августа. С рассветом отправляюсь ко второму перевалу. Носильщики говорят, что там спускаться стало почти невозможно.

Хорошее тихое утро.

Действительно, лестница оказалась сползшей и добираться до нее непросто. Вырубил солидную траншею со ступенями и с подошедшими носильщиками подтянул лестницу.

Солнце уже осветило половину вершин, когда я двинулся к лагерю.

Шел в хорошем темпе. По пути внимательно осматривал южное плечо Ужбишки — явилась мысль взобраться и обследовать ее. Гребень и крутой выход на вершину вполне приемлемы и во всяком случае неизмеримо легче и приятнее восточного гребня. Впрочем, и по восточному подъем возможен, но с риском, ибо склон ледяной и не менее 50–55°.

В лагере немало удивились, когда узнали, что я уже успел поработать на втором перевале. Пришел забойщик и сильно вымотавшийся Трухманов. В лагере с появлением этого веселого пария сразу стало как–то оживленнее. Явилась первая смена. Гордей объявил, что Птенец отводил воду и ступени поэтому не прорублены. Просил опять меня на подмогу.

Обучаю узлам и «прусику» новеньких рабочих. Лезут до крайности робко, в коленках дрожание. Прорубил 270 ступеней и вычислил всю трассу. Провозился до глубокой ночи. Вернулся в лагерь. Коханчук подрывает при лунном освещении.

Намечаем с Птенчиком подъем на Ужбишку.

18 августа. Ветреное утро, и выход на Ужбишку не состоялся. Пришел Саты—Валды. Писем нет. Говорит, что внизу в кибитке почти пусто. Сармин «рассортировал» всех: один из топографов на Черной горе, Миляев должен отправляться на Джау–кая (чему он очень рад). Сам Сармин спустился на Каравший, видимо, встречать Воронова. В Тамынген прибыл профессор Григорьев.

После ухода второй смены опускаюсь вместе с Константином Дмитриевичем и Птенцом к жиле. Константин Дмитриевич лезет с прибаутками, но очень робко. Я прорубил ступени к первому левому выходу, однако в последний момент топограф раздумал и полез на правый выход, судорожно перебирая кошками. Мы с Птенцом продолжаем рубить дальше. Прорубили до конца, затем вырубили тропу и спустились в забой. Печи выглядят уже солидно, метра по два. Забойщики, скрючившись целиком, сидят в них. Глухо разносятся удары кувалды.

С верхнего выступа топограф спихнул здоровенный камень и тот, с грохотом стукнувшись о край жилы, перескочил тропу. Удачно! Птенец привел Константина Дмитриевича в забой. С опаской и удивлением осматривает топограф печи.

Когда ушли рабочие, Коханчук приступил к взрывам. Ребята нарочно задержали топографа, упрятав его за выступ в «чайхане». Коханчук перебегает от одной печки к другой, поджигает шнуры и затем уже быстро переходит к нам. «Ну и герой», — удивляется Константин Дмитриевич.

Из третьей печи, как из кратера вулкана, вырывается столб черного дыме, камней, осколков, летящих далеко вперед. Резкий подземный гул сопровождает взрыв. И почти подряд еще три взрыва. Затем, несколько слабее, гремит вторая печь. И, наконец, первая печь, наиболее близкая к нам. Эта рвет небывало мощно, с подземными толчками и гулом.

Константин Дмитриевич испуган, взволнован и… доволен. Замерзли. Быстро идем вверх. Топограф лезет медленно, но боязнь, что я могу уйти, подгоняет его.

Коханчук пришел, конечно, уже ночью. Чай готовим сами, дежурных забойщиков не дождешься. Ребята со смехом сочиняют для стенгазеты заметку «Кто о чем мечтает».

21 августа. Теплое солнечное утро. Облачка, правда, все же лезут. Забойщики под руководством Абдулы наконец–то расширили свою палатку. Пришли носильщики. Писем нам опять нет. Есть записка от Сармина. Он просит меня прийти на Черную гору и помочь ему, инспектору по охране труда, инженеру и геологу подняться на Стену.

Пришлось спуститься к жиле за веревкой и с носильщиками и Гордеем идти вниз. Взял с собой еще и спальный мешок.

Облачно. Идти не жарко. Носильщики отстали. Под первым перевалом простился с Гордеем и пошел вправо на Черную гору.

Начальство, видимо, обрадовано моим приходом и встретило меня крайне радушно. Усадили и начали расспрашивать. Я сильно огорошил их, объявив, что печи пройдены лишь на 2,5 метра.

Кончили поздно. На дворе метет.

22 августа. Встали, конечно, не рано. Погодка хмурая. Вершина Верблюда закрыта облаками. Горы по–зимнему побелели.

Сармин повел меня на то место, где он «чуть не отдал черту душу». Действительно, возможности к этому были большие, ибо камень не маленький и пролетел в результате взрыва с седьмой жилы до лагеря. Если бы Сармин не пригнулся, то лишился бы головы.

Спускаемся вниз. Снег оказался достаточно глубок. Инспектору с неподбитыми ботинками идти совсем плохо. От ледника Архара разошлись. Они пошли более легким путем по осыпи. Мой же маршрут проходил по леднику. Снег повалил хлопьями и вскоре скрыл моих спутников.

Перескакивая через трещины, вышел на знакомый спуск. С разбега перепрыгиваю последний сильно разросшийся бергшрунд, пересекаю ледник и поднимаюсь к юрте.

Последнее известие: Оденец нашел в Кара–су богатую жилу и ушел с образцами в Исфару.

23 августа. Погода не блещет ясностью. Носильщики в раздумье: идти или нет? Я говорю: «Погода якши. Аида!».

Бегло перекусив, догнал носильщиков уже у подъема. Пришлось мне рубить, ибо скользко и легко можно окатиться в бергшрунд. На подъеме аккуратно проходим трещины. Хорошо, что здесь еще кое–где видна старая тропа; выше ее уже совсем не видно. Провалился молодой раминский носильщик. Я подбежал и вытянул его. У перевала пришлось покружить, отыскивая безопасный подход. Подъем тоже занесен, пробиваю ногой до породы.

С перевала пошел один, не дожидаясь отдыхающих носильщиков. (Отсюда двое из них идут на ледник Рама и шесть на Стену). На втором участке проверил крепление веревки и старательно стал прорубать ступени в свежем снегу. Веревка вытаскивается из–под слоя снега с трудом. Внизу прокопал засыпанную траншею к лестнице. Вскоре опять набежал туман и повалил снег.

До лагеря дошел тяжело, запорошенный снегом. После ухода Андрея единственный оставшийся со мной Птенчик второй день лежит больной в шустере.

Снег идет до вечера. Лишь к ночи вызвездило.

25 августа. Ветер. Холодно.

Встал рано и пошел рубить. Прошел уже больше половины. Вверху показался Птенчик, почему–то с лыжами. Долго что–то кричал мне, затем ушел и вернулся, когда я почти кончил- рубку. Иду прорубать тропу к печам.

Спустился Коханчук. Вылезаем наверх. Продуктов у нас нет никаких. Нет и хлеба. Птенец угрюмо кипятит на горне чай. Напившись чаю, ушла первая бригада.

Спускаемся в забой втроем — я, Константин Дмитриевич и Птенец. Топограф замеряет, затягивает неснятый участок. Птенец делает съемку аппаратом, я — схему и зарисовку. Тащим вверх забитые буры: забойщики сами вытащить все буры не смогут. Вечером опять сплошной туман. Опасаемся лавин.

У Мурзабаевых печь уже 4,25 метра.

27 августа. С рассветом иду на второй перевал. Сделал хорошую пробежку по жесткому снегу до подъема к перевалу. Утро ясное, тихое.

Прорубаю сверху ступени. Немного не дорубил донизу, показались носильщики, обнимают, благодарят, суют краюшку хлеба. Пропустил носильщиков и окончательно дорубил нижнюю траншею. Краюшка хлеба очень пригодилась, не спеша смакую ее.

Пришел дядя Миша, говорит, траншеи и ступени замело, ни пройти, ни пролезть. Иду прорубать. Снегу действительно целые сугробы. Прорубил нижнюю половину и траншеи. Коханчук уже взвывает. Вытаскиваем оставшиеся буры.

Уже в темноте пришли в лагерь Коханчук и Троянов. Рвало, говорят, сильно, до пятидесяти стаканов. У Мурзабаевых печь уже 4 метра 80 сантиметров.

Топограф вернулся в темноте.

28 августа. Хорошее ясное утро.

Забойщики ушли рано. Перед прощанием с Константином Дмитриевичем выпили чайку и решили сняться. Птенец долго мучает нас, приготовляя аппарат и выбирая место.

Пришли носильщики. Новостей никаких нет. Принесли зеленых яблок и груш, превратившихся в кашу (почему–то лежали под яблоками). Все же это целый праздник.

Сармин пишет, чтобы проходку печей делали до сланцев. Строчим ответное письмо и в нем категорически сообщаем, что 1 сентября спускаемся вниз, на Москву. Троянов пересылает заявление забойщиков о том, что и они хотят первого числа спуститься вниз передохнуть. Тепло распрощавшись, ушел Константин Дмитриевич.

Чтобы форсировать проходку, тащу забойщикам четыре бура. Забойщики благодарны. На обратном пути делаю зарисовки юго–востока с куском обрывистой Стены. Замерз жутко.

Забойщики кончили и пошли наверх. Коханчук подрывает. Опять здорово рвало первую, и вторую печи, осколки долетают до юрты. Беру буры и поднимаюсь наверх.

29 августа. Рассвет. Ясно и тихо. Быстро собираемся в поход на Ужбишку. Рюкзак один. Я беру его и сбегаю по снежнику вниз.

Пересекли ледник к южному гребню Ужбишки. Уже близ подножья понял, что подниматься можно, не обходя далеко (как думали вначале), а прямо по первому снежнику (южнее вершины), выходящему к последнему предвершинному жандарму.

На кошках подниматься легко, склон — 37°, но постепенно становится круче. У первых скал нас нагнало солнце.

Обледенелые снежники стали совсем узенькими и крутыми, иду боком. Птенец все пытается идти передом, хотя это явно неудобно. Так на кошках дошли до самого подножья жандарма.

Уже виден далекий Памир.

По скалам идти тяжелей: они оказались круты и крайне сыпучи. Птенец взял у меня кошки и застрял с ними окончательно. Я пошел обходом. Нашел некрутой кулуарчик, но с крайне сыпучим дном. Кричу: «Подожди лезть. Камни!». Наконец кулуарчик пройден.

Впереди обнаружил хороший обход вершины жандарма. Страверсировав по снегу, с подрубкой ступеней, вышли на основной гребень с обвалившимся карнизом и пошли над ним. До вершины теперь уже пустяки. На последней снежной площадке оставили кошки и ледорубы.

Обойдя первую стенку, вышли на скалы, тоже сильно разрушенные, с массой уступов. Пошли зигзагами, чтобы не свалить на голову камень, предварительно связавшись веревкой. Веревка цепляется за выступы, и Птенцу приходится отцеплять ее.

Вышли на вершинный гребень как раз между двумя вершинами. На какую идти? Пошли вначале на западную, ибо она ближе. Легонький ветерок, но в общем тепло.

Быстро достаем альбомы, я принимаюсь зарисовывать Памирскую сторону, с хорошо видным пиком Коммунизма, пока ее не затянуло облаками. Ну и хребтов! Это тебе не Кавказ… Океан хребтов, уходящих в бесконечную даль.

Птенец занялся зарисовкой острой восточной вершины, поднимающейся стеной. Я перехожу на съемку лед–вика Джау–пая.

Внизу шумит ветер, а у нас тихо. Закусив яблоками и сахаром, пошли на восточную вершину. На западной оставили небольшой тур, с кусочком яблока и хлеба.

Гребень, вначале довольно широкий и пологий, постепенно сужается в очень острый и крутой. Огромные сланцевые плиты с наклоном на юг торчат зубьями. Лезть стало сложно.

Вылезли на самый высокий уступ. Отсюда виден наш лагерь. Кричим и машем штурмовкой. Однако в лагере тихо: нас не слышат и не видят. На широком белом поле ледника черными точками видны носильщики. Кричим и им. Но и они тоже, видимо, не слышат и не видят нас.

Подкрепились мясными консервами. Птенец написал записку. Я в это время дорисовываю западную вершину. Вложили записку в освободившуюся банку и плотно загнали ее в расщелину скалы. Рядом сложили тур. Ну, теперь и вниз можно…

Конечно–таки, забыли определить километраж северного, очень крутого ледяного склона.

Пошли новым путем немножко левее подъема и очень удачно вышли к южному гребню. По гребню (в конце) тоже шли не по следам, а над карнизом. Потрескивает! Того и гляди съедет… Идем аккуратно и удачно добираемся до камней жандарма.

Порядочно спустились на юг и затем свернули на восток. Здесь уже пологий полуосыпной, полускалистый восточный склон. Развязались. Я таял веревку, Птенец — рюкзак и быстро с подбежкой и прыжками пошли вниз.

Вышли на снег. Птенец констатирует потерю каблука. Ну, теперь уже дома. Потащились вверх по леднику. Сразу стало жарко. Вот и подъем к самому лагерю.

Оказалось, наши крики были слышны, но товарищи думали, что это перекликаются носильщики, и не потрудились вылезти посмотреть.

Вечером общее собрание. Зачитывается список ударников. Лучшими ударниками призваны: подрывник Коханчук, забойщики Мурзабаевы и двое альпинистов — Птенчик и я.

30 августа. Ясно, ветерок.

С утра иду прорубать ступени. Рубил до трех часов. Вырубил 145 ступеней. Устал порядочно и руку ледорубом набил.

Птенец в это время закончил переписку газеты. Пообедав, сменил Птенца и собрался оформлять заголовок газеты, но приступить никак не могу: руки трясутся.

От Сармина послание. Просит остаться до его прихода.

Вернулись забойщики, а позже, совсем к вечеру, Коханчук и Птенчик. Забойщики говорят, что во второй печи показалось что–то вроде сланцев. Радость великая!

31 августа. Сильный ветер.

Птенец рано ушел рубить. Я занялся портретами ударников. Перерисовываю их в газету.

Показались носильщики. Когда подошли ближе, я увидел среди них Сармина и инженера.

Газету кончил. Это самая «высокая» в СССР стенгазета. Отвес ее пока в свою палатку. Иду помогать Птенцу. Он поднялся подкормиться (ослаб от голода и голова пошла кругом). Дорубываем ступени вдвоем. К вечеру кончили все и поднялись в лагерь.

Сармин и инженер узнав, что мы уже поднимались на Ужбишку, немало были удивлены: когда мы это успели?

Оформляем отзыв. Собираем имущество. Последняя ночь на Стене…

1 сентября. Встали с рассветом. Свернули снаряжение.

Я пошел с рюкзаком вниз в последний раз проложить путь. Птенец ликвидирует свои фотодела и подходит ко мне, когда я уже заканчиваю рубку. Еще работа: прорубаем и укрепляем путь на вторую жилу для Сармина.

Я начал спускаться по Стене первым. (Нужно вырубить и снять со Стены примерзшую веревку). Очень стесняет рюкзак: тяжел! Иду медленно. Сверху кто–то спустил град камней. Напоследок с трудом увернулся.

Спустился Птенец. Вбиваем крюк и выдерживаем еще две порции камней. По двойной веревке лезем до скал. Отсюда под неимоверной тяжестью рюкзака и всех снятых нами веревок спускаемся к юрте.

К вечеру — в Тамынгене.

Через три дня гигантский взрыв потряс воздух и целые пегматитовые скалы в пыли лавин ринулись вниз.

Наша работа окончена.



1936


Летом 1936 года на Тянь—Шань отправилась экспедиция ВЦСПС. Ее участниками были: Евгений и Виталий Абалаковы, Леонид Гутман, Михаил Дадиомов и Лоренц Саладин. Руководил экспедицией Е. Абалаков. Перед альпинистами была поставлена задача: силами небольшой экспедиции совершить восхождение на высочайшую вершину Тянь—Шаня — Хан—Тенгри.

К концу августа группа вышла на ледник Южный Инылчек и отсюда по западному гребню поднялась на вершину Хан—Тенгри (6995 м). Интересно отметить, что до 1963 г. ее вершина покорялась человеку всего пять раз.

О мужественном восхождении пяти отважных альпинистов на вершину «Властелина гор» рассказывается в дневнике Е. Абалакова.
















Хан—Тенгри[27]

2 июля. Ночь на 2 июля прошла в сборах. Быстро удалось достать машину и сдать в багаж наш немалый груз — 164 кг. Сами мы попали на вокзал за десять минут до отхода поезда.

Гудок паровоза, торопливые поцелуи, чудесный букет роз, возбужденные лица, обрывки фраз и возгласы. Поезд тронулся. Перрон с пестрой толпой провожающих медленно проплывает мимо нас. Шумная Москва остается позади.

Непривычный покой и ритмичное постукивание колес. Ленд Саладин, Леонид Гутман и я удовлетворенно переглянулись и с чувством пожали друг другу руки — едем!

6 июля. В Ташкент прибыли почти без опоздания.

Высадившись, убедились, что вещей действительно уйма. Попытка отправить наши грузы малой скоростью прямо на Фрунзе не удалась. Сдали их на хранение.

Пошли посмотреть старый город и базар. Потом занялись билетами и достали их с немалым трудом. Погрузка в вагон далась нелегко, ибо на этот раз протекала без провожающих.

7 июля. Спали крайне мало; я почему–то разбудил ребят рано. В Мельникове приехали в 11.30. С трудом дозвонились в Исфару. Присылка за нами машины явно проблематична.

Вещи устроили на складе. В этот день уехать не удалось.

9 июля. Ровно в семь часов прибыла машина. Погрузились, поехали за вещами на склад и оттуда выбрались около десяти часов. Знакомая дорога. Чудесная видимость. Машина идет хорошо.

В Варух прибыли в первом часу. Нашлись знакомые с базы ТПЭ, полились нескончаемые разговоры.

Решив, что за верблюжьим караваном угнаться мы успеем, остались в Варухе обедать. Караван грузился по–восточному медлительно. Мы пообедали, поговорили и не спеша двинулись.

Нам предоставили трех верховых ишаков. Заехали по пути на базу ТПЭ. Место прекрасное — не база, а дом отдыха.

Догнали караван очень скоро: он расположился на ночлег в восьми километрах от Варуха…

Выработали план действий на завтра: моего ленивого ишака решили подбросить караванщикам, двух других навьючить рюкзаками и пешим ходом, подгоняя ишаков хворостинами, двинуться вперед, ибо караван завтра, конечно, не доберется ни до Кара–су, ни до Тамынгена.

Легли поодаль в новой палатке, вначале на мешках, потом в них. Высота 1300 метров. Спали хорошо.

10 июля. В 6.15 двинулись. Быстро обогнали караван, всучили караванщикам ленивого ишака и, подгоняя двух других, зашагали вперед.

Я и Ленц идем до Тамынгена, Леонид — до Кара–су. По плану должны через шесть дней, закончив работу, поменяться местами: мы перейдем в Кара–су, а Леонид — в Тамынген. Знакомая дорога кажется довольно легкой. Особых происшествий не произошло. В Джиптыке в 12 час. 15 мин. Отсюда разошлись.

От поворота на Тамынген путь пошел хуже. На крутом подъеме ишаков пришлось подпихивать: едва–едва плелись. Устроили им еще одну кормежку.

К 7.30 добрались до Тамынгена. Встретили нас очень радушно, хотя никаких сведений о нашем приходе не имели. Напоили, накормили чудесной жареной картошкой с мясом. Мы, конечно, все съели и довольны были необычайно.

Погода испортилась. Небо обложило тучами. Пошел дождь. Лагерь САВО выше. Завтра, вероятно, встретимся с Лукиным и другими товарищами.

Ленцу дали сразу два спальных мешка (свой ой оставил с караваном).

12 июля. Сходили с Ленцем на старое пепелище — наш прошлогодний лагерь. Нашли много нужных вещей: крючья (за некоторыми пришлось полазить), мазь для ботинок (крайне необходима, ибо наша ушла на Кара–су). Ленц хотел сфотографировать лазанье по скалам и забивку крючьев. Но веревки еще идут с караваном, и пришлось

это дело отложить.

К вечеру прибыл геолог Троянов и с ним наши веши. Подъем на стену третьего рудного участка решили перенести на завтра.

13 июля. Встали поздно, не спеша. Я начал вводить забытый режим — обтирание ледяной водой. Хорошо. Чувствую себя свежо и бодро.

В два часа вышли к Стене. Ледник настолько обтаял, что до самого цирка одна оплошная морена, и вообще в этом году снега осталось небывало малое количество. Камни сыпятся, но довольно вежливо.

В три часа полезли по обледенелому снежнику. Погода облачная, по скалам Стены еще иногда поблескивают лучи солнца, но и оно вот–вот зайдет за гребень Стены.

Скалы оказались не столь круты, как мы ожидали, очень ломки и с большим количеством уступов и зацепок. Лезем по гребню, местами острому и расщепленному иногда небольшими кулуарами. Крючьев набрали много, но применить их так и не пришлось. Долезли до верхнего края жилы, расходящейся здесь наиболее широко.

Ледяная стена висячего ледничка на склоне Ужбишки отсюда кажется весьма внушительной. Внизу есть свежие лавинные сбросы. Склон открыт. Посему большая просьба к сбросам подождать с перелетом на другое менее высокое место до нашего спуска. Правая часть дуги исчезает под крутым обледенелым снежником и затем, выйдя из него, убегает вверх по склону.

Ледорубы остались у подножья скал. Ленц упорно доказывает, что на льду достаточно снега и можно обойтись без ледорубов. Но первые же два шага убедили его, что прорубить ступени молотком не удается. А рубить нужно. Отступили до ледорубов и, отогнав от себя искушение спуститься вниз, опять полезли вверх. Я порядочно вспотел, вырубив немало ступеней, и страверсировал весь снежник.

К восьми часам были уже в лагере. Ленц сделал много снимков на Стене. Геолог вытащил из карманов небогатые образцы. Поужинали и спать.

15 июля. Солнышко, часто прячась в густых облаках, поднялось уже очень высоко, а ишаков все нет и нет. Мы давно собрались. Ленц решил пойти вперед, поснимать. Часто идет снежок. В юрте я один. Наконец подошел Саты—Валды со связкой дров и оповестил о прибытии ишаков. Навьючили их без проволочек и — вниз.

В Тамынгене узнали, что Лукин повел большую группу красноармейцев с пика Великанова на ледник Шуровского (каким точно путем — неизвестно). Ясно одно: срок уже прошел, а они еще не вернулись.

Читаем свежие газеты. От Миши Дадиомова — никаких известий. Завтра идем на Кара–су.

Погода скверная — и дождь, и крупа.

17 июля. Утро довольно ясное. Ленц ушел с рюкзаком на перевал Даван–сай.

Я три часа жду погонщика с ишаком. Послали за ним Саты—Валды. Через час Саты вернулся и сообщил, что погонщик с ишаком ушел совсем в другую сторону, в Мын–тэке. (А ведь еще утром присылал мальчишку узнать, пойдем ли на Кара–су!) Заручившись обещанием завтра же переслать наши вещи, пошел с рюкзаком к Ленцу на перевал.

На перевале покричал Ленцу, но безуспешно. Увидел следы его сандалий. Они вели вниз по другую сторону перевала. Пошел по ним и вскоре увидел Ленца, медленно поднимающегося вверх. Он успел излазить уже все окрестные вершинки, поранить палец и наснимать много чудесных панорам.

Начал падать снег. Крупинки больно били в лицо. Склоны быстро белели. Бесчисленными серпантинами и часто спрямляя, по глубокой осыпи, двинулись прямо вниз. Спустились в чудесный арчевый лес. Снег здесь сменился моросящим дождиком. Вымокли здорово.

На слиянии светлой речки Джау–пая с мощным потоком белесой Ак–су стоит кишлак Каравший. Ленц указывает на пятнышки кибиток. Радиостанция. Оказывается, в прошлом году они два дня жили у радиста и, видимо, неплохо, поэтому он не прочь заглянуть туда и сейчас. Я возражаю, ибо кибитки глубоко внизу и нам не по пути.

Нашли пустую кибитку. Закусили. Погода не улучшается. Карату совершенно закрыта.

Перевалили гребень, отделяющий Ак–су от Кара–су. В вечернем освещении гранитные стражи Кара–су необычайно красивы.

Опять начался дождик. В кишлачке–колхозе оказался кумыс, но мы решили не задерживаться: уже начинало темнеть. Вдруг голоса: «Да ведь это же Абалаков! Эй, друзья, заворачивайте сюда!» То были прошлогодние знакомые, рабочие. Киргизы смеются, глядя на наши трусики. Но кумысом угостили на славу.

Вчетвером в темноте, под дождем пришли на базу. Радушная встреча. Знакомые лица и хороший ужин.

Леонид немного поболел, но сейчас самочувствие у него хорошее. От Миши никаких вестей.

19 июля. Хотели было послать за вещами носильщика (есть такой сверхмощный Ашур, который за день берется перетащить все вещи), но нас отговорили, убедив, что завтра ишаки с вещами будут обязательно.

Ходили на гребень. Подъем значительный, панорамы широчайшие.

Опять испортилась погода. Занесло Пирамидальный пик. Из черного он превратился в белый.

Гутман ушел в Тамынген, захватив с собою рюкзачок. Тяжеловато ему будет, ибо ноги он стер порядочно.

22 июля. Вышли после завтрака, да еще отдохнув изрядно. (Наши вещи пришли вчера).

Тропинка вьется левым берегом, по скоро выходит из арчевого леса и дальше идет над ледником. Справа нависают отвесные стены. Затем 'показывается крутой, во не широкий ледопад Ак–су.

На третьем участке задержались. Геологи начали разговор, видимо, надолго. Идем с Ленцем вперед. Вот уже и цирк. Но где же лагерь? Наконец обнаружили его: на моренном бугре пара палаток.

Долго возились с костром и чаем. К вечеру подошли и остальные.

Швейцарский антифашист, участник многочисленных альпинистских походов Лоренц Саладин

24 июля. В шесть утра вышли с Ленцем на северную стену. Особых трудностей не встретилось, хотя верхняя стенка оказалась довольно крутой. Идем все время на кошках. В 7.30 были уже на гребне.

Пошли к Пирамидальному. Ленц решил траверсировать вершину, вставшую на нашем пути. Я не возражал, хотя и не был с этим согласен. Попали в целый ряд кулуаров и гребней. К 12 часам Ленц уже настроился против подъема по северному гребню. Пытаемся с порядочными опасностями страверсировать крутой обледенелый склон к гряде скал. К двум часам мы на скалах. Скалы оснежены и сложны. Ясно, для подъема на вершину времени мало. Идем обратно, затем на соседнюю вершинку. Вдали виден пик Коммунизма.

Спускаемся к вечеру. Долго возимся с первой крутой стенкой, перелезаем два бергшрунда.

25 июля. После чая спустились к третьему участку. Здесь узнали печальную новость — заболел Гутман, лежит в Варухе, температура 40°. Сходили на базу. По радио узнали: Гутман в Исфаре в больнице.

Погода портится. После обеда вышли на Ак–су. Подъем крутой, но приятный. Сперва среди арчевого леса, затем по лугам.

Лагерь на ровной полянке у светлой речки. (Ленц едва не увел нас выше по леднику, мимо лагеря).

Варим ужин. Плотно поев, засыпаем в уже расставленной палатке на полушубках.

26 июля. Рассвет. Неприятно забарабанила снежная крупа по крыше палатки. Облака сели на вершины. Ничего не остается, как продолжать спать.

Прояснилось довольно поздно. Вышли в цирк ледника. До конца не дошли, ибо опять посыпал снег и закрыло всю грозную стену. Пробовали исследовать это Место, но безуспешно. Пришлось повернуть обратно.

Опять разорвало тучи. Принялись лазать и обследовать ближайшие гранитные скалы. Ленщ очень оживлен и старательно ловит на фотопленку эффектные кадры. Идет снег. Через полчаса мы начали спуск вниз.

В лагере благодушие. Получили радиограмму от Миши.

Спим на воздухе. Над нами — красивые облака с лунными просветами.

27 июля. Встали в шесть часов. Лагерь еще спит.

Ленц, несмотря на некоторый опыт относительно наших темпов, начинает терять терпение. Лошади не оказалось и ишака тоже. Решили взять носильщика. Увидев два рюкзака, тот поначалу отказался, но потом все же согласился, правда с уговором взять под груз одного ишака.

До ледового колхоза дотащили вещи с нашей помощью, а затем Султан (наш носильщик) привел нам погонщика с ишачихой и чудесным маленьким ишачонком. Пошли, сверх ожидания, очень быстро. Вскоре погонщик неожиданно взгромоздился поверх двух рюкзаков. Изумление Ленца не поддается описанию: «Эй, уртак, ишак помирать будет!» Но уртак лишь самодовольно улыбается.

Джиптык. Дальше уже знакомые места.

Тучи надвигаются с хребта. Вскоре пошел дождик и стало совсем прохладно. После поворота на восток встретили двух киргизов с Кара–су. Ишак было начал сдавать, но один из киргизов стал так нещадно колотить его палкой, что ишак побежал рысью. Однако у первого урючного сада он окончательно сдал. Даже падал два раза. Пришлось стать на отдых. Закусили молоком и хлебом. Когда двинулись дальше, погонщик вновь спокойно уселся поверх рюкзаков на ишака. Мы с Ленцем ушли вперед, чтобы не видеть этого.

Наконец, последние километры и последний, по счету шестой, дождь с вихрем, промочивший нас насквозь.

Приветствуем лагерь ТПЭ и спешим к себе, ибо уже семь часов, а машину мы вызывали на шесть. Однако какая наивность! Машины, конечно, еще нет. Ее ждет с утра сам коммерческий директор, и все же ее нет. Возникли опасения за нашего бедного ишака. Не задержит ли он нас с отъездом? Не опередит ли его машина? Дождь разразился с новой силой. Это, видимо, освежило ишачиху, и она, семеня ножками, наконец появилась на базе. Чуть позже пришла и машина.

Большая удача: выйдя в девятом часу утра, мы в 11 часов вечера уже были в Исфаре. Опять знакомая комната на базе ТПЭ и койка вместо земли, подушка и простыни вместо спального мешка.

28 июля. Погода необычная. Едва мы принялись за мороженое, как по фанерной крыше ресторана оглушительно застучало и тотчас же градины, словно пули, защелкали по земле, деревьям, крышам, людям, животным. На улице паника. Наш ресторанчик разгромило нещадно. Полетели занавески, клеенки, запрыгали по полу «ядра», почти с куриное яйцо. Листья зеленым дождем полетели вместе с плодами. Ленц ахал и охал, сожалея, что не взял с собой кинаму, и щелкал с досады лейкой.

Разговаривали с геологом. Выяснилось, что нашей прошлогодней работой остались довольны. Вечером встретились с Леонидом.

3 августа. Мы уже во Фрунзе. На юге новый для нас Киргизский хребет.

Встречает Миша Дадиомов. От радости обнимаемся на ходу. Куча вопросов–расспросов.

Через 15 минут мы были в городе, в Доме декханина. Чисто, просторно.

Попытка уехать сегодня же в Каракол оказалась, конечно, наивной. Успели лишь сдать багаж. Отдыхаем.

4 августа. Аудиенция в республиканском Совнаркоме. Встретили нас очень радушно. У них побывала группа А. А. Летавета, и поэтому нас уже ждали.

Беготня по городу с забавными приключениями. Ожидание автобуса на Пишпек.

Вечерком ужин в саду под дождем. Печально. Говорят, что нынче поливает необычайно часто, а в горах крутят бури и снежный покров исключительно толст и малопроходим.

Гутману стало лучше. Занялись хозяйственными покупками. Приобрели примус и казанок.

5 августа. К часу едва получили вещи и сдали их для отправки в Рыбачье.

Последний заход в Совнарком. Получили хорошую карту двухверстку и любезно распрощались.

В четыре часа выехали в Рыбачье. По пути довольно долго постояли на станции Ток–мак. Задержались и в Быстровке.

Буамское ущелье проехали в темноте и посему не имели оснований восторгаться его красотами.

Шоссе хорошее и приехали мы довольно быстро: без четверти одиннадцать уже были в Рыбачьем. Пустынно, ни одного деревца. Темнота и холодный ветер.

Заночевали в помещении для приезжающих «Киртранса».

6 августа. Утром узнали, что ночью ушел пароход. Досада великая! Ленцу не говорим, чтобы не расстраивался. (Однако, если бы даже сразу узнали о пароходе, то навряд ли уехали — нужно было предварительно переотправить багаж.)

До следующего парохода два дня. Сидеть и ждать невозможно. Решили ехать машиной. За десять минут оформили дела с багажом, поручив приемщику переотправить его. После полуторачасовых неполадок с машиной в 11 часов все же выехали.

От Рыбачьего до Каракола 235 километров. Длинной кажется дорога вдоль северного берета красивого темно–синего озера. Колхозы чисто украинского типа утопают в зелени садов. Кругом — поля, луга.

Начало темнеть. На склонах показались еловые леса. Тюб — большой колхоз — проехали уже в темноте. Отсюда, наконец, началось шоссе. Машина пошла быстрее, несмотря на то, что фары освещали дорогу слабо.

В Караколе — без четверти двенадцать. В Доме крестьянина, по уверению сторожа, мест нет. Расположились в общей для приезжающих комнате. Я и Миша предпочли устроиться на воле.

7 августа. Утром увидели во дворе знакомую фигуру Летавета. Радостная встреча с Августом Андреевичем и другими товарищами из его группы. Сидят здесь уже седьмой день. С лошадьми трудно. Они их покупают, что советуют сделать и нам. Узнали о всех важных лицах и учреждениях. На конном базаре узнали цену лошадям. Группа

Летавета завтра собирается выехать на Каракольский пик.

Алма–атинская группа отправилась к Хан—Тенгри числа 25‑го, минуя Каракол, прямо из Алма—Аты. Где они сейчас, сведений нет. Остался лишь след в газетах, но далеко уйти они не могли.

Вечером сидим за пловом и наблюдаем местные нравы.

10 августа. Сходили еще раз в «Киртранс», но вещи наши до сих пор не прибыли.

Пришел паренек–киргиз Карибай и на плохом русском языке сообщил о своем желании ехать с нами. Но когда узнал, что за это ему будут засчитываться трудодни (а не выплачиваться наличные деньги), отказался. Не помогли никакие обещания обучить его альпинистским премудростям. Однако парень показался нам подходящим и мы попросили его зайти к нам еще раз. Навели справки — паренек оказался приемлемым, только, говорят, несколько ленив. Уговорили. Решили взять, чтобы не терять времени. Пусть закупает пока лошадей.

Погода стоит хорошая, хотя над хребтом хмурится.

13 августа. Явились новые караванщики Такта–сен и Израим. Если первый молчалив, ибо по–русски почти совсем не говорит, то второй на редкость юркий и разговорчивый. Он побывал в киноэкопедиции Шнейдерова, даже снимался. Был поваром в походе Елщанского. Единогласно решили взять его.

Достали письма Исполкома в более отдаленные колхозы и распределили закупочные функции между тремя караванщиками.

Израим не растерялся: взял себе два ближайших колхоза, а другие десять (отдаленных) поручил остальным. Эти уехали сразу, а Израим еще долго вился около нас, рассказывал о себе и заверял, что он–то все достанет, все сделает.

16 августа. Караванщики с лошадьми запоздали и явились лишь к вечеру. Они пригнали девять лошадей (вместо десяти). Болтунишка Израим ничего не сделал. Выяснилось, что он даже не был в колхозах, хотя уверял нас в обратном. Изобличив его во лжи, мы изгнали болтуна.

Обсудили положение и решили разделиться на две группы.

Поздно вечером, наконец, приехал Летавет со своими чадами. Обгорели здорово, но на Каракольский пик так и не взошли. Пройдя ущелье прямо на юг от Каракола, группа Летавета уперлась в цирк, явно не имеющий прямого отношения к пику Каракольскому. Взошли на стену — по их уверениям большой трудности (типа Безингийской) и исключительной длины и лишь в конце примыкающей к пику.

Маршрут, увы, оказался труден и настолько длинен, что группа решила вернуться.

19 августа. В шесть часов состоялся выход первой группы. Виталий, прибывший накануне, и Миша остались ждать задержавшегося караванщика Николая с лошадью.

Над хребтами густо клубятся облака. Бодро шагаем по дороге, за нами девять лошадей и караванщики. Дорогой встретили знакомого лесонадсмотрщика. Рассказал нам много интересного, и за разговорами незаметно дошли до Ак–су.

После Ак–су начало темнеть. Ленц не растерялся и вспрыгнул в первую проезжавшую бричку. К нему присоединился Гутман, а вскоре прыгнул и я. Начал накрапывать дождь. Едва успел вытащить куртку, пошел ливень. Тьма жуткая. Леонид сначала залез под мою куртку, потом под куртку Ленца и, наконец, под широкую шинель Карибая. Дождь, промочив нас до нитки, наконец стих.

Решили искать ночлег. Свернули влево, долго рыскали по арыкам и кибиткам. Наконец въехали в какие–то ворота и встали. Разгрузили вещи. Поставили палатку, оказавшуюся весьма просторной. Напились чаю и залегли.

Как–то наши «рубашечники» устроились? Ведь вещей при себе у них никаких нет.

20 августа. Утро опять очень хорошее. Поднялись не очень рано. Пока привели лошадей, времени прошло много. Лишь в девять часов навьючили их и в окружении киргизов вышли. От вчерашнего дождя осталась лишь легкая сырость. Карибай любезно предоставил мне свою лошадь. От Киргизташа, где мы ночевали, опять ровная дорога полями и скрывающимися в зелени поселками.

Справляемся по дороге, не проходили ли трое с вьючной лошадью? Отвечают: встречали километрах в четырех. Ребята здорово обогнали нас.

Еще вчера, после того как собрали все сведения, решили идти не Тургенем, а свернуть сразу от Бузчука (Новая Вознесеновка) в горы и двумя небольшими перевалами по более удобной и короткой дороге выйти в голову Тургеня. Учитывая эти изменения, послали догонять ребят. Ленц опять удачно подсел на бричку и ускакал вперед.

После Новой Константиновки караван пошел совсем тихо. Тактасен отлучился, а когда догнал нас, в руках его мы увидели ружье. Правда, у ружья не оказалось затвора, но Тактасен успокоил, заявив, что затвор достанет.

В Вознесеновке встретили Ленца и Карибая, а потом и остальных. Не задерживаясь, вышли дальше.

Остановились для закупки лошадей. Этим занялся Карибай.

Я сварил хорошее варенье из облепихи и барбариса. К вечеру открыли оживленный товарообмен с ближайшими юртами. Меняли всякую мелочь на молоко, кумыс, дрова. Сторговали барашка.

Карибая все нет, хотя уже стемнело. Тактасен уехал за новым ружьем и приедет утром. Долго варили мясо на жиденьком костре.

Ночью явился Карибай, закупил три лошади, однако привести их можно только утром, ибо они не подкованы.

21 августа. Утро хорошее. С аппетитом поели мясного супа. Не спеша собрались и ждем Карибая. Тактасен привез новое ружье и тоже уехал за лошадьми. Итак, сегодня выходим в горы!

Одной лошади все же нет, мы ее должны взять на сыртах.

Дорога идет ущельем, густо заросшим еловым лесом. Ель не очень высокая, но пышная и иглы длиннее, чем у нашей, северной. Ближе к сыртам дорога стала очень камениста и довольно круто пошла вверх.

Я успел вдоволь полакомиться кислинкой, — ягодой с виду очень похожей на смородину, а по вкусу на кислицу. На сыртах опять задержались. Ленц старательно носится за типажем.

Караванщики пригнали целый табун лошадей. Бригадир выбрал нам одну пегую лошадь. Теперь у нас 13 лошадей: восемь под вьюками, остальные верховые.

От сыртов вскоре свернули влево. На юг веером уходят долинки, завершающиеся оснеженными вершинками. Преодолев крутой склон, заросший низким арчевником, мы уже думали, что перед нами перевал, но, поднявшись, и убедились, что до него еще далеко.

На юго–западе показался красивой формы снежный пик. Карибай назвал его Тамет–бек–тер-баши, а перевал, на который мы вскоре поднялись, — Аши–тер (3300 метров).

С перевала дорога в основном спускается полого, но, несомненно, она длиннее, чем это указано на карте.

Опять еловый лес и широкая долина Тургень Ак–су. Долина очень красива. Внизу она окаймлена темной зеленью ельника, выше — луга и извивы гребней, а впереди крутой стеной вздымаются оснеженные пики.

Прошли немного вверх и у первой боковой речки встали на ночлег. Дров много. До ночи варим суп. Хотелось вскипятить и чаю, но помешал дождь. Залезли в палатки: мы пятеро в большую, караванщики в маленькую. Дождь разошелся и лил, вероятно, до полуночи.

22 августа. Утро холодное и не очень ясное. Кругом все заледенело.

Лошадей поблизости не оказалось. Нашли лишь одну, и на ней Тактасен отправился на поиски остальных. Отыскал их совсем в другой стороне, в лесу на склоне. Зато в долине Тактасен обнаружил группу Летавета.

Слегка закусили и двинулись дальше. До широкого ущелья, идущего справа (орографически) доехали очень быстро, свернули и сразу же начали забирать вверх.

Погода испортилась. Долину Тургень сплошь заволокли мрачные тучи, дождь снизу подбирается и к нам. Воздух, насыщенный парами, поднявшись, сразу превращается в волнистые облака, которые быстро бегут вверх по склону.

Лес кончился, далеко на восток уходит безлесная долина. Мы сворачиваем направо в новое ущелье. Впереди белая пологая вершинка. Перевал направо. Однако первая ложбинка слева (орографически) целиком замыкается барьером белоснежных вершин. Идем во вторую.

На перевале нас крепко запорошило снегом. Вначале недоумевали — куда же переваливать? Кругом или скалистые гребни, или снежные стены.

Лишь когда вошли в самый цирк, слева показалась осыпь, занесенная свежим снегом. Подъем серпантином; местами он довольно крут и сыпуч. Лошади скользят на мокром снегу, но в общем преодолевают склон неплохо. Лишь одна сползла с тропы, упала и стала съезжать. Дело кончилось бы печально, если бы я не подоспел на помощь к Тактасену.

Южный склон менее крут. Лошади сошли легко. Горы пошли более отлогие и низкие. Все вокруг поросло травой. Но леса нет совершенно. Здесь, в Оттуке, нас в третий раз запорошило снегом. Снег валил часа два. Мы с Леонидом шли пешком. Кругом вода, ноги промокли и, когда мы взобрались на лошадь, мгновенно стали замерзать.

Далеко слева осталось боковое ущелье, по которому проходит путь с перевала Чоп–ашу (им же пошел и Летавет). Позади осталось и второе ущелье (поворот на перевал Беркут).

Остановки днем так и не сделали, тщетно надеясь доехать до арчи.

Оттук резко поворачивает влево. Справа подходит долина реки Кашка–су. Здесь встали на ночь, хотя время было раннее — 5 час. 20 мин.

К вечеру прояснилось, стало прохладно (высота 2900 метров). Закусили мясом, напились чаю и залегли.

23 августа. Еще вчера вечером узнали интересные новости от брата Тактасена, недавно приехавшего из Инылчека. Оказывается, в Инылчеке очень большая вода (возможно, прорвало озеро). Через Тюз, говорят, дорога хорошая.

Сегодня сведения подтвердились. Пришли новые киргизы, в их числе брат Карибая, орденоносец. Решили ехать через Беркут на Тюз.

Выехали в 9 час. 20 мин. Возвращаемся обратно к реке Беркут. (Вчера на перевале Кара–гыр мы решили ехать низом по мосту и дальше Инылчеком.) На первом же броде я выкупался — благо еще солнышко греет… До реки Беркут километра четыре. Долина реки такая же безлесная, встречаются кибитки. Ушел далеко вперед, чтобы поскорее увидеть панораму.


На фоне темного неба резко выделяется своим белым конусом:

пик Хан—Тенгри


Панорама открылась чудесная. Виден не только Хан—Тенгри, но и другие изумительные вершины, особенно в районе Куй–лю, высотой около 7000 метров. Бассейн Сары–джаса представляет собой обширную пустынную котловину. На юго–востоке хребет Сары–джас белыми языками ледников сползает на плоскогорье. Пик Хан—Тенгри резко выделяется белым конусом с прожилками окал.

Ленц с энтузиазмом производит фото– и киносъемки. Облака заслоняют вершины. Ленц упорно выжидает, когда они очистятся и снова засияют белизной.

В трусиках холодновато, ветер пробирает насквозь; чтобы согреться, мчусь бегом. Дорога хорошая. Вскоре добежал до травянистых склонов и внизу, в выемке, увидел наш караван.

Пологая часть кончилась. Страверсировав два ущелья, начали спускаться. Лошади петляют, упорно не желая спускаться по прямой. Приходится бегать за ними и гнать в нужном направлении. Особенно долго возились с лошадью, навьюченной рюкзаками; три раза перевьючивали ее.

По красивому ущелью реки Беркут (восточный) с ярко–зелеными склонами и темно–бурыми скалами быстро добрались до долины Сары–джаса. Белесая, довольно широкая речка спокойно катит свои воды. Пологие склоны безлесны и пустынны.

Я опять ушел вперед. Но мне не повезло: когда пытался перепрыгнуть через речку, под ногой подвернулся камень и я с разбега ухнул в воду. Хотелось пробежаться и согреться, но на мою беду ребята решили расположиться на ночлег. Полянка действительно неплохая. На склоне оказался карашивак (мелкий кустарник, пригодный для топлива).

Разожгли костер, сварили неплохой обед. Небо затянуло тучами, пошел мелкий дождик.

24 августа. Утром на том же карашиваке вскипятили чай. Нашли лошадей, которые, как всегда, ушли далеко, навьючили их и пошли опять вверх по Сары–джасу.

Погода облачная, но дождя нет. Склоны долины постепенно понижаются и отступают, долина становится все шире.

Поднялись на плоскогорье. Вновь виден Сарыджасский хребет. Третья речка слева (орографически) действительно оказалась Тюзом. С плоскогорья спустились прямо к ее впадению в Сары–джас.

Найденное нами место брода через Сары–джас не понравилось Тактасену, и он пошел выше. На новом месте Лени первым погнал свою лошадь в воду, за ним Тактасен. Первая струя самая быстрая и глубокая. Лошадь наполовину скрылась, но почти сейчас же выпрыгнула на камень. Дальше переправа пошла более легкая.

Ветер резкий и холодный. Ждать на берегу, предвкушая холодную ванну при леденящем ветре, — удовольствие небольшое. Ленц на том берегу приготовился к съемке. Мы двинулись последними вслед за удачно переправленным грузом.

Долина Тюза еще более унылая и голая. Пошла снежная крупа. Опять встретили карашивак и наломали его на вечерний костер.

Караван медленно двигался по леднику Инылчек

К вечеру заметили на склоне человека, затем лошадь и, наконец, две палатки. «Это наши охотники», — говорит Тактасен. Вскоре к нам подъехал всадник, оказавшийся его братом. Тактасен начал поворачивать к палаткам, уверяя, что там проходит дорога. Когда же мы подъехали к палаткам, он остался там, обещав нагнать нас к ночи, ибо мы твердо решили двигаться дальше.

Черная туча затянула небо и разразилась исключительно обильной снежной крупой. Часам к пяти доехали до первой развилки в начале Сарыджасского хребта.

Через час встали на ночлег против поворота на перевал Тюз. Снег ударил снова. Тучи безнадежно заволокли все кругом. Сидим в палатках, лишь подоспевший Тактасен упорно старается вскипятить чай, раздувая костер. Вымок крепко, а чаю напились мы все же некипяченого. Так и заснули под шум вьюги.

26 августа. Утро порадовало. Голубое небо. Взошло солнце и быстро все обогрело и подсушило. Удалось даже вскипятить чай.

Немного раньше каравана мы вышли с ледорубами к перевалу: если будет нужно, прорубим дорогу. Стало жарко. Снял куртку.

Долина свернула налево к востоку. Тропа пошла круто вверх по осыпи в обход скалистого льда. Справа два снежных языка, перегороженных острой гривкой. Куда сворачивать, вправо или влево? Мы решили в пользу правого языка, Виталий пошел левым. Забравшись на морену первого ледничка, нашли тропу и долго кричали Виталию, но безрезультатно.

Подошел караван. Виталий излазал снежный склон, который не стал от этого более пологим. Кое–где подрубили лед, но первая же попытка провести по прорубленному льду лошадь убедила нас, что просто по снегу, зигзагами, лошади идут лучше.

Особенно упорно прорубали повороты. Именно на них или около них и получались аварии. (Первая лошадь скатилась метров на 40–50.) После этого повели лошадей более осторожно, особенно тяжело груженных. Каждую лошадь с гиканьем, понуканием тащили человек пять. Часто останавливались: люди и лошади быстро задыхались. Снег повалил сплошной завесой, но лошади все же скользили по льду. Доволен был один Ленц: он все время снимал исключительные кадры.

Наконец все лошади были вытащены на более пологий склон и до самого перевала дошли уже без приключений. Провозились два с половиной часа на перевале. Панорамы никакой. Кругом серая пелена. Видимость на 100–200 метров.

Спуск пошел круто, но тропинка хорошая, хотя и присыпана снегом.

Я ушел вперед и уже на травянистой площадке дождался караван. Снег толстым покровом закрыл траву, липнет к копытам лошадей.

Караванщики не решаются на неизвестный им спуск. Мы пошли вперед: я направо, Виталий и Леонид налево. С лошадьми остались Миша и Ленц. Миша вдогонку кричит, чтобы я далеко не уходил.

Из–за снежной пелены видимость ограниченная, но насколько видно — спуск возможен. Вернулся обратно — каравана нет. Решил, что караван пошел на спуск, и побежал вниз. Вскоре нашел тропу и двинулся по ней. Тревожит логовинка, по которой пошли Леонид и Виталий. Она переходит в узкое ущелье и притом очень крутое; внизу шумит поток. Будет совсем плохо, если и караван туда попадет.

Вышел из зоны снега. Дождик. Внизу в широкой долине видны рукава Инылчека и противоположные обрывистые и заросшие елью склоны с глубокими боковыми ущельями.

На нижней терраске, чтобы укрыться от дождя, встал под нависающий камень. Смотрю по сторонам в надежде увидеть караван или людей. Ниже Инылчек поджимается к правому берегу. Скверно будет, если Тактасен поведет караван по этому пути. Однако подняться берегом возможно: он опускается несколькими отлогими террасами.

Стою очень долго. Наконец влево на равнине увидел двоих. Пошел навстречу. Виталий и Леонид.

— Караван не видели?

— Нот.

— Он за вами в ущелье не спускался?

— Куда там! Сплошной водопад, сами едва выбрались.

Решили разведать — сходить к языку ледника. Там должен быть лагерь алма–атинских альпинистов. По старым, иногда заросшим руслам шагать легко, хотя я уже намозолил себе ноги. Ледник бурыми моренами солидно выпирает в долину. По характеру он очень напоминает ледник Федченко.

Кричим — ответа нет. Прошли до самых морен — никого. Куда они девались? Возможно, ушли за восходителями. Вернулись назад. Залезли на склон. Нашего каравана нигде нет…

Время к вечеру. Что делать? Решили идти вниз, ибо предположение, что Тактасен пошел знакомой тропой вправо, показалось наиболее реальным. Разделились по террасам: Леонид пошел верхней, Виталий ниже, я самой нижней. Виталий кричит почти без перерыва — ответа нет.

Я к тому времени нашел глубокий каменный навес, и мои коллеги с грустью должны были согласиться на холодную ночевку. Нарвали травы, заложили по возможности одну сторону от ветра и улеглись, плотно прижавшись друг к другу. На нас только курточки. Большую часть ночи дрожали.

Я лежал и вспоминал подобную ночевку на леднике Федченко, когда мы так же налегке оторвались от каравана…

26 августа. Встали, конечно, очень рано. Чудесно: Запад ясен и тучи явно отступают на восток.

Я решил идти наверх до тропы, посмотреть следы. Ребята тоже пошли снова вверх. На тропе никаких следов не обнаружили. Стало ясно, что они заночевали на склоне.

Пошел вверх по тропе. Дошел до снега и здесь вдруг заметил всадника — это был Миша. Короткое объяснение. Оказалось (это и нужно было предполагать), лошади скользили и они не решились спускаться. В подробности я входить не стал. Было слишком досадно. Махнул рукой, чтобы шли за мной, и повел их зигзагами вниз. Снег кончился и спуск стал совсем прост. У низа встретились с Виталием и Леонидом.

Остановились на равнине в трех километрах от ледника. День чудесный. Варим, жарим, загораем.

Я сделал первую акварель пика Нансена. Получилось более тяжеловесно, нежели в натуре.

Понемногу восстановилось прежнее дружелюбное настроение. Оно окончательно закрепилось после доброго ужина.

27 августа. Сборы, пересортировка всех вещей и продуктов отняли много времени, поэтому вышли к леднику не рано. Сторожить лагерь остался Тактасен. Попрощались с ним, дали наставления и двинулись с шестью гружеными лошадьми.

Путь среди моренных бугров легок. Вышли к довольно большому озеру. Ленц, конечно, поспешил заснять его во всех направлениях.

Дальше дорога пошла сложнее. Я сходил к правому (орографически) берегу и выяснил, что проходимость рандклюфта слабая. Однако караван вышел как раз к этому месту (четыре–пять километров от языка). Пришлось делать тропу и с большим трудом проводить лошадей. Выше рандклюфт оказался лучше и лошади пошли совсем легко.

Часа через полтора увидели палатки: лагерь алмаатинцев. В лагере лишь один киргиз. Он сообщил, что алма–атинские альпинисты ушли на восхождение 12 августа с караваном из восьми лошадей. 24 августа они должны были вернуться. Сегодня 27, а от них нет никаких известий.

Киргиз показал дорогу но леднику. Мы предложили ему поехать проводить нас. Он не возражал, но хотел дождаться своих товарищей–караванщиков, которые ушли искать лошадей. Мы подождали. К нам присоединился русский паренек, и мы тронулись дальше.

Вдруг сзади шум пропеллера. Самолет! Летит очень высоко, пролетел и скрылся на востоке. Затем полетел обратно. Ленц снимает.

Сброшен вымпел. Мы бросились искать. Но не так–то просто найти его в моренах. Самолет спустился ниже. Мы машем штурмовками и зорко смотрим, стараясь заметить место падения второго вымпела. Искали долго, но все же нашли.

Текст не очень ясен. Беспокоятся отсутствием алма–атинской группы, предлагают нам ряд условных фигур, по которым они могли бы узнать о состоянии разыскиваемой группы. Стало ясно, что до Хан—Тенгри самолет или не долетел, или никого там не обнаружил.

Мы сами ничего не знали о пребывании алмаатинцев, поэтому и фигур изображать не стали. Самолет пролетел над нами еще несколько раз и скрылся.

Встретили двоих верховых. Один бородатый, лучший проводник. Второй помоложе. Они заехали близко к озеру Мерцбахера, лошади посбивали там ноги и с трудом выбрались обратно. В результате обмена мнениями бородатый поехал в лагерь, а молодой присоединился к нам.

Дорога пошла хуже. Крутые подъемы и довольно опасные спуски. Пришлось каждому взять по лошади. Времени уже много. Наши новые проводники говорят, что засветло до зеленой Полянки нам не добраться. Поэтому, когда набрели на травянистую луговинку, я предложил заночевать на ней. Тут же оказался карашивак.

Развели костер, сварили суп. Новый провожатый повел нас на высокую морену, с которой показал, хотя и не совсем ясно, дальнейший путь. Долго еще беседовали с ним у костра на разные охотничьи темы.

28 августа. Утро хорошее.

Напились чаю и распрощались с нашими новыми проводниками. Карашивак нагрузили на лошадь (экономим керосин) и двинулись опять рандклюфтом. Срезы местами очень круты. Прошли их удачно.

Поворот на ледник. Ленц ушел вперед. Ему кричали, он махнул рукой, но все же на ледник не вышел. Идем хорошо, круто пересекая ледник. На той стороне видна желтая полянка, на нее мы и ориентируемся. Ленц не показывается, я предполагаю, что он ушел снимать озеро.

Не доходя серой морены левого берега, опять услышали шум мотора. Самолет несколько раз пролетал над нами, но на этот раз ничего не сбрасывал. Алмаатинцы еще, очевидно, не обнаружены.

Пересекли серую морену вблизи полянки и вышли на черную очень ровную морену. Ну, теперь — как по шоссе. Лошади пошли резвее.

Хан–тенгрийский хребет будто ледорез разрезает Южный Инылчек, отделяя его от Северного, и сразу крутыми ребрами поднимается на большую высоту. Кое–где появляется лед.

Северный склон почти отвесными, но оснеженными стенами падает к леднику. Лавинные желоба дают склонам богатую гофрировку, создают разнообразие форм и фантастически красивую картину.

Южный склон менее оснежен, но рельеф его тоже богат, а отдельные вершины исключительно внушительны крутизной своих склонов.

Неожиданно на леднике показалось облако. Без всякого шума, оно разрослось и перекинулось через весь ледник к противоположному склону. Перед самым нашим проходом прошла почти бесшумная лавина. Черная морена начала все более погружаться в снежный покров. Обнажения льда стали богаче, по обеим сторонам выпирая сераками.

Нашел переход на лед. Ребята давно уже идут в очках. Я же свои сразу не достал, а задерживать караван не хотелось, и поэтому перешел на соседнюю морену и иду по ней.

Ледяная полоса постепенно отходит вправо, явно вытекая из большого бокового ледника Комсомолец. Нужно теперь искать переход со льда на морену. Я нашел его. Но Леонид воспротивился, стал уверять, что переходить нужно дальше, что по льду хорошая дорога и т. д. Доказывать ему было бесполезно. Поэтому я не возражал, но решил немножко проучить его и крикнул:

— За переход ответственный Леонид!

Леонид вскипел:

—Ну и переведу сам, сам все сделаю…

Лошади прошли еще порядочно. Леонид все бегает, но перехода нет. Лошади встали. Миша не знает, куда с ними податься. Виталий с Ленцем где–то отстали. Леонид скрылся. Выжидаю. Лошади стоят. Леонид вернулся и растерянно пошел вниз. Пришла очередь действовать мне. Довольно быстро нашел переход, крикнул караванщику, чтобы вел лошадей. К смущению Леонида, мы быстро перевели их. Леонид приумолк. Нотации читать было не к чему.

Я ушел несколько вперед просмотреть путь. Лошади должны были выйти на морену по сравнительно нетрудному пути. Вдруг раздался Мишин крик: «Лошадь упала в озеро». Бегу. Маленькое озерко. В середине голова лошади и куст карашивака. Карибай и Коля суетятся вокруг, но тщетно: края круты и лошадь вылезти не может. Отвязали два веревочных повода и с их помощью кое–как выволокли лошадь.

Виноват Карибай, отвязавший ее. Лошадь, конечно, предпочла идти по ровному месту (озеру), нежели лезть куда–то в гору. Выкупались наши рюкзаки. Я отыскал сносную площадку. Развьючили лошадь, принялись срочно отжимать, разбрасывать по камням и просушивать вещи. А время уже к вечеру, темнеет. Все мои вещи, в том числе и спальный мешок, промокли до нитки.

Подошел Виталий. Влезли на бугры и начали призывно кричать Ленцу. Вот еще номер — Ленц потерялся! Уже к самому вечеру заметили его, быстро шагающего по льду. Ответный крик — и вскоре длинная фигура, весьма легко одетая, появилась у лагеря.

Сварили на подмокшем карашиваке суп и улеглись спать.

29 августа. Встали довольно рано с тем, чтобы дойти до Хан—Тенгри и вернуть лошадей на полянку. Поэтому овса засыпали порядочно.

Вскипятили чай, позавтракали и уже хотели двинуться в путь, как услышали голоса, а вскоре показались люди. Алмаатинцы!

Зовем их к нам в лагерь! Вначале они замялись, но затем подошли к нам, оставив рюкзаки внизу. Вид у них суровый: обросли, обгорели, оборвались жутко.

—Ну как, можно поздравить с вершиной? — спрашиваю я.

— Да, вот трое взошли 24 августа.

— И как, тяжеленько?

— Да, погода мучила и пить было нечего; все снег глотали.

Пошли расспросы с обеих сторон о пути. Они, оказывается, шли прямо в лоб no ребру, левее пути Погребецкого. Говорят, путь технически совсем прост, скалы ступенчатые и осыпи. Продвигались со ступеньки на ступеньку.

—Но все же тяжело было, — признается их начальник Колокольников. — Если бы не категорическое задание, наверное, не взошли бы.

На вершине, говорят, были в тумане, оставили банку из–под дымовой шашки. Кроме того, мне они сказали, что выложили тур из камней на западных склонах, а ребятам сказали, что оставили горку из крючьев и карабинов.

Мы сфотографировали тройку героев, у одного из которых сильно поморожены руки.

На прощание алмаатинцы сообщили нам, что бросили много продуктов у подножья и в двух местах выше, а в верхнем лагере оставили палатки. Тепло распрощались со взаимным обязательством писать. Тут опять раздался шум мотора. Становись, ребята, в круг! Все выстроились (вместе с лошадьми) и машут руками: дескать, опустились, живы!

Выехали мы довольно поздно. Морена опять кончилась. Перешли на лед и долго лавировали между промоин, пока не вышли на более ровный лед. Хан—Тенгри уже виден, особенно хорошо — знакомый по фотоснимкам его южный гребень.

Длинный и утомительный ледниковый путь. Лошади вязнут в снегу. Я и Ленц ушли вперед. Наконец удалось перейти поток и цель кажется уже близкой. Но расстояния в горах обманчивы, и мы идем еще очень долго.


Стена пика, под которой проходит путь к ребру Хан—Тенгри


Начались трещинки, сначала небольшие, затем шире и, наконец, одна лошадь (опять виноват растяпа Карибай) рухнула в трещину. Мы вернулись на крики. Над трещиной — лишь голова. Вылезти лошадь, конечно, не может. Особенно сильно увязли задние ноги. Первые энергичные попытки вытащить ее ни к чему не привели. Лошадь настолько вымоталась, что была уже без сил. Пришлось вырубать ее, как пароход из льдов: подкопались, подвели под живот веревку и тогда, и то не сразу, выволокли измученное, трясущееся животное. Дальше пошли осторожнее. Каждую лошадь вели отдельно, ибо трещины все разрастались.

И вот мы, наконец, напротив лагеря алмаатинцев. Суровым конусом высится перед нами Хан—Тенгри. Подойти к опустевшему лагерю оказалось невозможно: едва лишь лошади свернули по направлению к нему, как немедленно увязли в снегу по брюхо. Пришлось разгружаться. К месту лагеря алмаатинцев пошел Виталий, а за ним и Карибай; он слышал разговор при встрече с ребятами и мудро решил, что палатке пропадать не к чему, лучше в ней еще пожить. К ним на помощь отправились и мы с Мишей. Обратно шли тяжело груженные. Карибай запасся не только палаткой, но и солидным количеством сахара и конфет.

Лошадей накормили овсом, погрузили на них почти пустую тару, дали наставления Николаю и Карибаю, чтобы они 12 сентября были на полянке Мерцбахера, ждали нас, берегли лошадей и охотились на теков. Тепло распрощались, и Ленц заснял из раствора нашей чудесной палатки удаляющийся караван.

Итак, мы под Хан—Тенгри.

Виталий раздваивает найденную лыжу и мастерит сани. Остальные готовятся к завтрашнему походу.

30 августа. Утро хорошее. Встали не спеша.

Виталий погрузил на самодельные сани три ящика и двинулся. По мерзлому снегу тащить сани оказалось довольно легко. Мы собрали все остальное и солидно груженные вышли к подножью ребра пика Чапаева.

Свой лагерь мы устроили немного выше «алма–атинского», ибо последний был сильно загрязнен. Кругом белая пустыня. Лишь отвесные скалы свободны от снега. Около самой палатки протекает ледниковый ручей. Усиленно варим и жарим. К вечеру отсортировали питание к восхождению.

План восхождения существенно изменили: при сносной погоде и достаточно приличном самочувствии решили не спускаться, а сразу же пойти на вершину.

Взяли концентраты, шоколад, сухие фрукты, орехи, магги, сыр, манку, вермишель, сухари и, конечно, консервы. Леонид еще прихватил банку масла, что было бесполезно, ибо масло прогоркло.

До выхода еще успели подремать.




















Из штурмового дневника

30 августа. Вышли на штурм в 21 час 10 мин. Лишние вещи оставили в опущенной палатке. Чудесная лунная ночь.

Постепенно поднялись по полотой части и вошли в ущелье. Проходим 200 метров. Остановки примерно через каждые 50 минут.

Ледник волнообразно поднимается вверх. Справа нагромоздились сераки с ребра Хан—Тенгри. Слева отвесная стена пика Чапаева. Алмаатинцы оставили здесь очень заметные следы: сочувствуем ребятам — тяжело им досталось!

Прошли несколько глубоких трещин, некоторые переползли. Перед нами крутой склон. На склоне видны следы скатывавшихся людей. Полезли и застряли: дальше нагромождение сераков и трещин, к тому же луна закатилась за гребень.

Попробовали другой путь, но безуспешно. Темно. Перед нами крутой склон и бергшрунд.

Решили остановиться и подождать рассвета. Высота 5450 метров. Влезли в нерасставленные палатки и довольно скоро заснули.

31 августа. Встали до восхода солнца. Оказалось, мы были на верном пути. Без труда пролезли бергшрунд и крутой склон, за ним другой и опять вышли на ровный ледник.

Идем медленно. Высота около 5600 метров. Дует порывистый ветер. Температура — 9 градусов мороза. Однако в пуховке и валенках идти не холодно.

Первым шел я и вскоре вышел к большому сбросу неподалеку от седловины. Высота 5650 метров. Решили рыть пещеру.

Работали с Виталием часа два. Леонид на палатке Здарского оттаскивал снег. Палатку сильно изорвали, но пещеру все–таки вырыли.

Начавшаяся буря так и не дала обсушиться. Пришлось мокрыми влезть в пещеру, заделать отверстие и развлекаться чаем.

Миша чувствует себя лучше. У Леонида побаливает зуб. У меня самочувствие хорошее.

Клонит ко сну. Легли в три часа. Тепло, но душно, ибо замуровались почти герметически. Спали неплохо.

2 сентября. Ленц и Виталий выходят раньше фотографировать и проторить дорогу. Мы долго возимся возле пещеры, варим еду, укладываем рюкзаки.

По обширным снежным полям заключительного цирка вихрями носится ветер. Видимость плохая. Однако в тумане видео массив Хан—Тенгри, серовато–желтое ребро с круто вздымающейся верхней частью, а правее его — кулуар Погребенного.

Следы Виталия почти повсюду уже замело. Я торю вновь. Леониду и Мише, видимо, тяжело. Вышли к первому лагерю алмаатинцев. На подъеме по снежной стенке к седловине снег оказался исключительно глубок. Виталию он был выше колен, а Леонид и Миша увязали по пояс. Наконец вышли на жесткий гребень. Обледенелый снег кончился. Пошла темная осыпь со скалками. В седловинке на сравнительно большой площадке устроили лагерь. Я чувствовал себя совсем хорошо и пошел выше, пытаясь найти лучшую площадку. Дошел до мраморной короны, но ничего не нашел. Здесь корона уже очень близка. Вернулся обратно.

К вечеру палатка обледенела изнутри, сконденсировав пары. Лежим, тесно прижавшись друг к другу, герметически закупорившись, ибо снег надувает даже в малую дырку. У головы стараюсь поставить черенок от лопатки, чтобы полотнище не касалось лица и было чем дышать.

3 сентября. Погода стала лучше. Миша в палатке кипятит чай. Палатки обледенели, мешки и вся одежда мокрые. Идем в пуховках.

Пологий черный гребень кончился, начался более крутой, собственно массив Хан—Тенгри. Высота примерно 6300 метров. Подниматься решили прямо вверх, придерживаясь широкого ребра (путь алмаатинцев), а не сворачивая вправо, в кулуар Погребецкого. Подниматься нетрудно, со ступеньки на ступеньку, частично осыпями, как и говорили алмаатинцы. Лишь иногда встречающиеся небольшие стенки несколько осложняют подъем, ибо рукавицы снять уже невозможно — холодно.

Осуществить задуманное не удалась. Хотели выйти выше крутой стенки, а остановились несколько ниже ее подножья. Но довольны и этим. Высота 6600 метров. Поставили палатку. Площадка удобная; особенно хорошей она стала после моего и Леонида вмешательства.

Мишука приходится подгонять: он очень апатичен. Вечером с Леонидом впервые оттираем Мишины ноги. Я, конечно, поругал его, но оттерли добросовестно и на всякий случай обернули пальцы керосиновым бинтом.

4 сентября. Утро замечательное: ясное и холодное. Мишук опять кипятит чай. Жмемся к палатке. Я иногда размахиваю ногой: подмерзает даже в валенке. Леонид стоит как–то странно съежившись. Виталий тоже. Ленц ходит по гребню, стараясь не замерзнуть.

Исключительные панорамы открываются вокруг. Под нами на севере глубоко залегает северный рукав Инылче–ка. За ним круглые вершины хребта Сары–джас. На северо–запад темная впадина — Сары–джас. А запад и особенно юго–запад почти целиком заполнены белыми гребнями.

Решили выходить. Собрали было рюкзаки, но неожиданно Виталий внес предложение идти без рюкзаков и взойти сегодня же. Предложение встретило сочувствие большинства: рюкзаки стали для многих чрезвычайно тяжелы, а до верха стенки, казалось, близко и легко добраться.

Вышли налегке, оставив основной груз в лагере. Однако уже в начале кулуара встретились трудные крутые и обглаженные скалы. Времени на их преодоление ушло много. Виталий с Ленцем попытались обойти слева, но это им не удалось и вскоре они показались в нашем кулуаре.

Виталию совсем скверно, его валенки без обивки и скользят на сильно оснеженных скалах. Я предложил вернуться в лагерь. Миша запротестовал. Он настаивал, чтобы я его в таком случае оставил здесь, ибо завтра он уже сюда не дойдет. Подтянули к нам на веревке Виталия он Ленца, обсудили создавшееся положение, просьбу Миши и решили ускорить восхождение — идти на вершину. А поскольку даже в случае достижения вершины спуститься до лагеря мы не сможем — решили заночевать в новой пещере.

Пересекли снежник и поднялись по обглаженным скалам до последнего крутого места. Ребята идут медленно сзади. Я свободно успеваю торить им путь. Всех мучает одышка и до боли пересыхает в горле. Глотают снег. Последнюю часть преодолели без особых трудностей.

Вышли на снежный гребень. Он идет, извиваясь в северо–восточном направлении. Справа большой кулуар. Выше видна шапка скал, но вершина ли это?

Решили рыть пещеру в гребне: выше снежных массивов не видно. Я начал с одной стороны, Виталий с другой. Однако к концу он перекочевал ко мне: у него что–то не вышло. Пещера получилась обширная. Много трудов доставило извлечение здоровенного камня.

Залегли в пещере, однако как–то нескладно: не поперек, как предполагали, а вдоль, ногами к выходу, и мне места не досталось. Никакие увещевания не помогли и я улегся поперек у самого входа. Из дыры дует. Заложил ее кусочками снега, но и это не помогло. Холодно, меня трясет. Ночь нестерпимо длинна. Сижу, размахиваю и бью ногами. Под самое утро ввалился в общую кучу людей и немного вздремнул.

5 сентября. Вокруг облачное море. Лишь над нами ясное небо и вершина Хан—Тенгри.

Вышли. Полезли по гребню, вначале весьма короткому и нетрудному. Потом гребень расширился, перешел в снежный со скалистыми выходами. Снег довольно глубок. Идам очень медленно: каждые 10–15 шагов передышка. Вышли на жесткий снег. Пришлось подрубать: у Виталия нет кошек. Здорово мерзнут руки, но рубить нужно, так как Виталий совсем уже не может идти.

На высоте 7000 метров отважные альпинисты вырыли

обширную пещеру


Снежный гребень вывел к группе скал и… вот она, снежная шашка самой вершины!..

Ветер яростно гонит снег и промораживает насквозь. Кругом море облаков и лишь к югу от нас видна одна вершина, вернее, громадный массив…

Ребята с трудом сделали последние несколько шагов и сгрудились у камня. Я пошел искать следы алмаатинцев. Они говорили, что сложили тур и оставили шашку в западных скалах. Все тщательно осмотрел — ни записки, ни тура. Абсолютно нет никаких следов пребывания человека на вершине. Затем обошел всю вершину. Она образует гигантский снежный купол, наиболее приподнятый в северо–восточной части и спускающийся наподобие большого отлогого снежного плеча на юго–запад. До конца на восток пойти один я побоялся, так как, по описанию Погребецкого, там должен быть карниз.

Однако потом все же не удержался, побывал и на самой высшей точке и оттуда немного спустился на восток. И тут выяснилось, что высшая точка карнизом не обрывается. Сложил на скалистом островке юго–западного плеча тур, вложил в него кусочки винных ягод в обертке и вернулся к ребятам.

Они сидят, чуть спустившись и укрываясь от ветра за большим камнем. Место это в северо–западной части вершины очень заметно благодаря двум выступающим камням. Решили оставить здесь записку. Ее писал я: у остальных плохо работают пальцы. Вложил ее в банку Ленца и положил на правый камень на карнизик, придавив сверху большим камнем.

Высота по альтиметрам 7220 (без поправки). Температуру Мишук уже давно не измеряет — не до этого. Ленц ничего не снимает, ибо руки у него сильно поморожены. Я взял у него лейку и сделал несколько кадров.

Пошли на спуск. Идем опять очень медленно: Виталий здорово скользит. Ленц и Миша ушли вперед. Времени не больше 12 часов, точно никто не знает: часы стоят.

У пещеры сошлись. Посидели. Виталий надел кошки, пошли вниз. Скалы занесло снегом. Спуск стал сложнее. Прошли по снежнику и вышли опять на обглаженные скалы. Виталий предпочел съехать по снежнику. Я начал пересекать его. Сверху сыплются камни. Это Мишук с Ленцем никак не могут одолеть первую стенку.

Решили спускаться по всей 40‑метровой веревке по одному; я опустился первым и хорошо. Затем Леонид. С порядочным перерывом — Миша, Ленц и Виталий.

Пока они лезли, я решил спускаться без охранения, руководствуясь желанием скорее попасть в лагерь, подготовить его и натопить воды для измучившихся ребят. Спуск оказался сложным. Сверху зачем–то сбросили мне веревку. Когда я спросил, закреплена ли она, Виталий ответил, что раз он спускает, значит закреплена. Потом вдруг кричит «тяни!». Я потянул, веревка натянулась и… вся слетела ко мне.

Виталий кричит, чтобы я закрепил ее за большой камень. Ого, чего захотел! Камень этот значительно выше меня, но обмотавшись веревкой, уже карабкаюсь вверх. Неожиданно веревка выскользнула и полетела вниз. С замиранием сердца слежу, как она извиваясь катится все дальше и дальше, но вот остановилась. Вниз за ней! Осторожно разгребая снег и цепляясь за каждую неровность окал, лезу вниз. Но чем дальше, тем скалы становятся обглаженнее и опаснее.

Сверху кричат, что не могут спуститься без помощи. Виталий слез самостоятельно, а оставшиеся настолько ослабли и перемерзли, что не могут ни спускаться, ни охранять друг друга. Решаюсь на опасный шаг: тормозя ледорубом, соскальзываю вниз, метров на 15, затем еще. Внимание, воля — все напряжено до предела.

Дальше рисковать невозможно — скалы совершенно гладки. Прошу Виталия (он на кошках) страверсировать до веревки. Виталий идет на кошках, и то разок съехал. Не отрываясь, слежу — дойдет или нет? Дошел, взял веревку, но вернуться назад не может. Я подхожу как можно ближе и с трудом достаю конец брошенной веревки. С концом веревки в зубах добираюсь до более расщепленных скал.

Лезу опять вверх с тайной надеждой, что ребята в свою очередь хоть сколько–нибудь спустятся вниз. Однако надежды мои не оправдались, и до встречи с ними пришлось лезть порядочно. Привязался к их веревке, укрепился и, выругав хорошенько всех, особенно Мишку, погнал вниз.

Но Мишка все же отстает. Не действует и главная угроза — заночевать на скалах. А опасность эта стала довольно реальной, ибо уже темнеет. О нижней пещере нечего и думать. Дай бог, дотащить их до первого лагеря!

В выемке встретили Виталия. Еще до этого он что–то кричал. Оказывается (по его мнению) мы прошли лагерь. Мне что–то не верилось; спустились мы будто немного. Однако, чтобы не было худшего (уже совсем темно), снова полез вверх искать лагерь. За мной двинулся Леонид. Я быстро опередил его. Прощупывая в темноте выступы, пролез сочти до начала крутых скал, вылез на гребень и… лагерь! Разгребаю: вот шкуры, что–то завернутое в брезент, опять шкуры, кусок прорезиненной ткани, возможно, край палатки… Это, конечно, не наш лагерь, это последний лагерь алмаатинцев. Отдышался, дождался Леонида и вместе мы еще раз перещупали вещи. Явно: выше этого места нашего лагеря быть не может.

Леонид на обратном пути отстает и стонет. Вот черти, сгоняли нас зря!

Уже вблизи кричим. Ответы не ясны. Затем отчетливо донеслось: «Мы в лагере алмаатинцев»…

Что за чертовщина, везде им мерещатся алмаатинцы. Спустились. Ребята сидят под палатками. Место определенно наше.

—Вот, их палатки нашли, — говорит Виталий и ощупывает палатки.

Смотрю — палатки наши. Вот палатка Ленца.

— Да вы что, свихнулись, это же наши палатки! — говорю я.

— Нет, нет, у нас таких не было…

Мне даже жутко стало. Ясно, от всех невзгод у ребят легкий мозговой заскок.

—У алмаатинцев и кухня, оказывается, была, — замечаю я, доставая мету Ленца. Доказывать им что–либо сейчас бесполезно.

Вытащить Виталия и Мишку из палатки невозможно. Пришлось разжечь мету на улице.

Ленц сидит, скорчившись под палаткой Здарского, но когда услышал шум закипающей воды, поднялся и сразу с наслаждением опустошил полмиски. Дали миску Виталию с Мишуком. С удовольствием выпили и мы.

Ночь довольно тихая.

Наши спальные мешки неизвестно где. Виталий говорит о них что–то несуразное. Наконец я нашел два абсолютно мокрых мешка, но не стал их вытаскивать и влез в палатку третьим. Она совсем свисла на косогоре, поправить невозможно. Так и лег, свесив вниз ноги. Промаялся полночи и не выдержал — вылез.

Леонид с Ленцем устроились в палатке Здарского и кипятят чай. Выпили немного.

Странно, воздуха достаточно, а грудь требует усиленного дыхания. Приходится нарочито глубоко дышать, в противном случае больно в груди.

Удалось вытащить один мешок. Пришлось улечься прямо на воле. Мешок мокрый, влез в него. Очень холодно, но все же вздремнул.

6 сентября. Утро довольно хорошее. Разбудил всех. Вид у ребят неважный. Напились еще воды.

Я иду связанный с Ленцем и Леонидом. Виталий немного позже (когда напьется горячего) выйдет с Мишей.

Спуск казался коротким, но времени занял много. Скалы местами круты, скользки и засыпаны, а люди очень ослабли. Мишук и Виталий спускаются ближе к выходу на пологую часть гребня, к первому лагерю. Ленд; и Леонид часто садятся, особенно плох Ленц.

Наконец дошли до лагеря. Хорошо греет солнышко. Времени, видимо, около 12 часов. Сушим вещи, подкармливаемся, много пьем: вода противная — растопленный на палатке снег.

Вдруг нежданным шквалом разметало рюкзаки, я понесло их по осыпи. Из последних сил бросились догонять. Поймали все, кроме рюкзака Леонида.

Где–то близко зашумел ручей. Пошел на поиски. Прошел далеко. Шум слышен, а воды нет. Упустил чашку Ленца. Долго наблюдал, как она уменьшалась па обледенелом склоне и затем скрылась из вида. Нашел чулок и еще один. Ясно, этот мнимый шум ручья привел сюда в поисках воды и алмаатинцев. Проклятый шум, конечно, не воды, а ветра!

Слышны голоса и, кажется, совсем близко, но людей нет. Ждем и мучительно долго ищем на склонах отставшую двойку — Виталия и Мишу. Вдруг они выехали и покатились по снегу. Задержались и снова, на сей раз очень медленно, стали съезжать вниз. Пошли и мы.

Леонид просит нас двоих пойти правее и поискать рюкзак. Он пойдет с той же целью левее, а около снега встретимся. Леонид надевает рюкзак Ленца, чтобы помочь последнему, и уходит.

Безрезультатно проискав рюкзак, спустились к обледенелому, но пологому краю снежника. По пути видели Леонида и покричали ему, что рюкзак не нашли. Немного времени спустя вдруг послышался шум, а вслед за тем из–за снежника вылетело тело Леонида. Нелепо разбросав руки и ноги, он покатился вниз по снежному склону. Мы видели, как стали отрываться части рюкзака. Затем все скрылось и уже внизу выкатились и остановились несколько черных, неподвижных предметов…

Решили надеть кошки. Я помог надеть Ленцу, надел сам, и мы быстро пошли вниз. По пути собирали растерзанные вещи. Снег, где катился Леонид, местами обагрен кровью. Это наводит на самые печальные размышления.

Удачно перепрыгнули через бергшрунд и скатились по глубокому снегу. Ленц сел в снег: у него нет сил идти. Я отвязался и подошел к Леониду. Лежит ничком. Пошевелился… Жив!

С помощью подошедшего Ленца перевернули Леонида. Картина жуткая: все на нем изорвано, лицо в крови, на лбу глубокая рана. Осмотрели руки, ноги — будто не сломаны.

Ленц советует дать Леониду горячего чая. Я побежал к пещере. Снег проваливается, да и шагать порядочно. Вот и пещера. Сверху видна лишь небольшая дырка. Кричу:

—Леонид разбился. Дайте горячего чая скорее.

Из пещеры долго не отзывались. Наконец появилась кружка с чаем.

—Виталий, выйди, помоги дотащить Леонида, — прошу я.

—Не можем — обморожены, — раздается в ответ.

Так и пошел я опять один. В кружке несу чай. Однако чай Леонид так и не выпил. Я собрал рюкзаки и разные вещи. Надели на ноги Леониду соскочивший валенок. С трудом завернули его в палатку. Он иногда стонет, произносит что–то несуразное. Ничего не видит, ибо глаза заплыли кровоподтеками, и я вообще опасаюсь, что они выбиты.

Надели с Ленцем рюкзаки. Один рюкзак остался. Придется мне еще раз сходить за ним. Повезли Леонида. Через каждые 30–40 шагов Ленц обессиленный валится в снег. Я жду, когда он соберется с силами, и сам спешу, отдышаться. Тяжело, Особенно трудно уже вблизи пещеры — по глубокому снегу, косогору, а затем опять в гору. Наконец втащили.

Ленц скрылся в пещере. Я разгребаю вход, чтобы пронести Леонида. Работы много. Засыпало здорово. И сейчас опять метет, мешает копать, заметает лицо и всего снегом. Но вот вход расширен. Ленц вылез и помог втолкнуть в пещеру Леонида.

Середина пещеры настолько осела, что едва можно пролезть. С потолка капает. Виталий с Мишкой лежат у противоположной стены. Леонида, завернутого в палатку, положили в середине. Я и Ленц с трудом устроились ближе к выходу. Мешок мой в палатке, в которую завернут Леонид, вытащить его невозможно. Пришлось опять лечь прямо на мокрую палатку.

Жуткая ночь. Леонид бредит, кричит: «Развяжите веревки!». Мишка стонет. Я сижу у самого входа совсем мокрый, тщетно стараясь согреться. С потолка все время монотонно капает и капает… Вход давно замело. Душно. А раскопать тоже нельзя — замерзнем. Ночь тянется бесконечно долго. Вот вход слегка засветился — видимо, взошла лупа.

7 сентября. Дышать почти нечем… Мишук и Виталий задыхаются. Молят прокапать отверстие. С тяжелой головой я ползу к выходу. Палкой из палатки пытаюсь проткнуть снег. Ничего не выходит. Длины палки не хватает, чтобы проткнуть толщу снега. Мы погребены…

Судорожно начинаю раскапывать лопаткой. Задыхаюсь, снег валится за шиворот, за рукава, подступает тошнота. Неужели не выдержу? Неужели не докопаюсь? Тогда задохнутся все.

И опять работаю лопаткой, головой, руками. Нужно докопаться во что бы то ни стало, иначе — гибель всем. Палкой на вытянутой руке ковыряю снег и вдруг… дырка! Маленькая дырка. Тянусь к ней, дышу, но облегченья нет. Еще и еще работаю лопатой. Дырка становится больше. Чувствуется свежая струя. Спасены!

Уже последними усилиями, орудуя лопатой, плечами, головой, упираясь ногами, протискиваюсь в дыру. Голова над снегом. Ослепительно сияет солнце. Кругом ясно и тепло. Отдышался. Теперь уже более спокойно и уверенно раскапываю выход для ребят. Раскопал и кричу:

— Скорее наверх, уже давно ясный день!

Как полудохлые мокрые мыши, вылезают ребята на солнце. Картина невеселая! У Мишки, Виталия и Ленца пальцы ног и рук черные, а слабость такая, что они едва стоят на ногах. О Леониде и говорить нечего; хорошо хоть дышит. Решили везти его сегодня же вниз. У меня большое сомнение — довезем ли сегодня? Но не хотелось отнимать надежду у измученных ребят.

Упаковали Леонида еще в одну палатку. Он немного шевелится. Сажали я даже ставили его на ноги, конечно, поддерживая со всех сторон. А главное, протерли ему глаза и убедились — они целы. Видит человек!

Впряглись в многочисленные постромки все. Однако снег размяк и первые же 20 шагов убедили, что тащить Леонида будет неимоверно трудно. Через каждые 20–30 шагов мучительного пути остановка. А через 100 метров убедились окончательно, что никуда мы сегодня Леонида не дотащим. Ночевать всем на снегу на случайном месте — значит рисковать всеми. О том, чтобы затащить Леонида обратно в пещеру нечего и помышлять. И вот пришлось, укутав беднягу палатками, оставить одного, а самим возвращаться в пещеру.

Весь вечер варим чай, супы и прочее и все это пожираем без остатка. Главное вода. Я несколько раз спускаюсь к Леониду, подкармливаю его, последний раз уже в абсолютной темноте. Леонид жадно ест и бормочет всякую чепуху.

Спим, наконец, в почти сухих мешках с открытым входом. Спим как мертвые.

8 сентября. Я лично выспался чудесно. Встали и собрались довольно рано. Погода серенькая, но большого ветра нет.

Леонид, к нашему счастью, чувствует себя лучше. Удалось уговорить его подняться. Он все жалуется, что его связали и поэтому у него отнялись ноги. Развязав, удалось его поднять, и при помощи Ленца и Виталия (в качестве подпорок) он шагнул вниз.

Я с Мишуком остались собирать палатки и с удивлением и восторгом смотрели, как постепенно «пьяная» тройка удаляется от нас. На Мишука пришлось нагрузить два, хоть и легких рюкзака. Весь остальной груз понавешал на себя.

Догнали тройку. Решили, что я пойду искать и торить дорогу. Все были уверены, что переход на месте сбросов. Но этот мнимый переход закончился крутым обрывом. Леонида подвели уже вплотную.

Я несколько раз, проваливаясь в трещины, лазил туда и обратно. С трудом нашел обход. Спустился вниз, но поскольку остальные не шли, опять полез наверх. Наконец опустились все и попали на верный путь: вот трещины, «воротца» и спуск. Леонида «стравили» на веревке. Помогли Мише.

Дальше опять поиски, завершившиеся тем, что окончательно установили старый путь. Траверс крутого склона, к счастью, присыпанного снегом, — наиболее трудная часть. Я, страверсировав по горизонтали, укрепился и жду. Долго не может пройти Мишук. Его ноги сводит судорогой. Повели Леонида. После двух третей пути склон стал крут. Леонид упал. Пришлось последнюю часть пути через бергшрунд, постепенно стравливая, скатить бедного Леонида донизу.

Еще один траверс по горизонтали. Мишка проходит его целую вечность. С ногами у него совсем плохо.

Последний спуск, и мы на почти ровном леднике. Ленц ушел вперед. Тройка (теперь я в роли пристяжной) — посредине, сзади тащится бедный Мишук.

Вдруг справа шум. Белое облако, бурно нарастая, бежит по склону пика, с грохотом вылетает на наш ледник и перекрывает его. Вот еще напасть! Облако медленно улеглось. Тревожно вглядываемся. Ленца не видно. Дошли до сбросов. Следы пересекают их. Ну, значит перешел!

Снег стал крепче, остановки сократились. Идем по следам Ленца. Часто следы делают зигзаги. В этих местах Ленц, очевидно, искал более удобный путь.

Чудесным полярным призраком с массой ледопадов, сбросов, гигантскими стенами хребтов, спадает напротив нас широкий ледник. Облака легкими слоями покрывают стены, создавая картину необычайного величия. Я высказываю предположение, что это ледник Звездочка. (Позже выяснилось, что это были верховья Инылчека.)

Маленькая фигурка Ленца уже совсем внизу. Через час примерно и мы втроем (с Леонидом в середине) заворачиваем на последние сбросы. Ввалившись в последний раз в трещину, подходим, набравшись духу, без остановки к еще непоставленной палатке.

Журчит ручей. Мы пьем все сразу. Виталий хочет пить со вкусом. Он достает варенье, накладывает в кружку (это была его мечта: вода с брусничным вареньем), но, увы, варенье настолько высохло, что не растворяется. (Мечта не сбылась). Последним, минут через двадцать, приходит Мишук.

Опять в знакомой просторной палатке. Как хорошо, что мы спустились!

Началось подкармливание. Продуктов очень много. Консервы всех сортов, какао, сухие фрукты и т. д. Заработал примус. Едим, едим и едим.

А ночью разыгралась буря.

Как хорошо, что именно сегодня мы смогли спуститься! Это повторяли мы в дальнейшем много раз.

9 сентября. Снежный день. Лазарет среди снежной пустыни…

Ноги и руки у ребят имеют жуткий вид. Пять ног и шесть рук (у Ленца, Виталия и Миши) — черны. Щиколотки невероятно распухли, ладони рук как подушки. Особенно они страшны у Мишука. Виталий бодрится:

— Это ничего, лишь бы живым остаться. А срежут кое–что — не пропадем.

— Что будет, то будет, — вздохнул Миша.

Леонид совсем как беспомощный ребенок. Распух, лежит, кряхтит, станет. А когда попробовал встать, свалился на всех сразу. При падении, видимо, что–то нарушилось в его мозговых центрах — конечности перестали ему повиноваться.

Я здоров и вполне работоспособен.

А работать приходится на полный ход: и поваром, и хирургом, и завхозом, и сиделкой. Одевать, раздевать, убирать за всеми, перевязывать раны, поить, подкармливать — все это мои непрерывные обязанности.

<