Солнце далеко [Добрица Чосич] (fb2) читать постранично, страница - 4

но ему тепло и неохота вставать.

Уче припомнились долгие зимние ночи в деревне, когда школьный сторож забывал закрыть во дворе калитку и она всю ночь, скрипя, ударялась о столбы. Уча читает, курит и ходит из угла в угол. В комнате тепло. Он сыт, но по привычке берет с полки яблоко, выбирая поменьше. Перед сном он проверяет тетради, исправляет и, не раздумывая долго, ставит отметки красным карандашом — ведь он прекрасно знает каждого своего ученика. Да, это была жизнь — маленькая, однообразная, скучная и все же хорошая; было тепло и не было голодно. И по мере того как он вспоминал, прошлое представлялось ему только жизнью в теплой комнате; он сыт, и на полках у него яблоки — «колачары»; и тут он еще мучительней ощутил голод, еще тяжелей — усталость и еще полней — свое бессилие.

— Бедно мы жили, мучались, но когда у нас и эту жизнь отняли, мы все потеряли. Нет, лучше уж так, как было, чем то, что теперь, — продолжал Гвозден. — Уча, ну что же ты думаешь, как мы выберемся из этой западни? — спросил он после небольшой паузы.

— Как выберемся?! Драться надо, — с раздражением ответил Уча и поднялся, потому что голова колонны поравнялась с ними.

— Я не говорил сегодня с Павле, не знаю, что он думает, — пояснил Гвозден.

Уча ничего не ответил и, злясь на все эти «что будем делать» и «как будем делать», поспешил вперед, стараясь ступать легко и уверенно.

Вскоре он вышел на опушку леса. Здесь начиналась голая гряда. Вблизи, как три гриба, торчали три пастушеские хижины.

Подгоняемый ветром, Уча подошел к толстому, ветвистому дубу, стоявшему возле хижины, и сел, прислонившись к узловатому стволу.

— Пойдем дальше? — спросил Гвозден, подходя с колонной.

— Нет. Передай — Павле вперед.

Растянутая партизанская колонна — конца ее не было видно в темноте и метели — начала сбиваться в кучу. Слышались приглушенные голоса и звяканье оружия. Подходя, каждый тотчас садился на землю, спиной к ветру, который упрямо старался засыпать их снегом и, нагоняя облака, непрестанно, зловеще выл в буковом лесу.

— Этот день и внуки мои запомнят! — сказал взводный Никола гулким, как из бочки, голосом, по которому его все легко узнавали.

— Не заботься о потомстве! — ответил Джурдже, его лучший друг.

Учу раздражали эти разговоры, он хотел было резко их оборвать, но сдержался. Вскоре подошел Павле, комиссар отряда. Он быстро шел мелкими шагами, сильно сгибая ноги в коленях, но держась чрезвычайно прямо. Натянув на уши пилотку, он шел, наклонив голову и прижавшись подбородком к шнуркам нового гуня^[6]. Стройный, среднего роста, Павле держался самоуверенно и деловито. Ни на кого не взглянув, он еще на ходу громко крикнул:

— Почему стоим? Идем дальше, Уча!

— Дальше не пойдем! На сегодня хватит бежать!

— Как?

— Так. Переночуем здесь.

— Нет, мы должны дойти до старых винокурен. Там — связь.

— Туда пошлем связного, а сами останемся здесь.

— Не играй в войну. Немцы идут за нами по пятам…

— Пусть идут! — прервал его Уча, встал и позвал командиров.

Павле растерянно и взволнованно посмотрел на него и обернулся к партизанам, но, заметив, что они прислушиваются к разговору, молча направился к самой маленькой хижине, дрожа от негодования.

Уча приказал послать связного, сообщил командирам места явки и пароль и последовал за комиссаром.

2

В хижине было темно. Павле попытался зажечь свечу, но ветер задул ее. Ворча, он еще несколько раз безуспешно зажигал спичку. Ветер разгуливал по избушке, врываясь через рассохшиеся и расшатанные двери, стучал оконными ставнями, дул под камышовую крышу, свистел и шелестел соломой. Дров в хижине не оказалось. Не сговариваясь, они вышли в лес и, набрав хворосту, с трудом разожгли огонь в очаге. Вспыхнуло пламя, хижина осветилась и наполнилась дымом.

Сбросив кожаную сумку, Павле разулся и подсел к огню. Уча и Гвозден последовали его примеру. Никто из них не промолвил ни слова.

Комиссар любил, чтобы ему подчинялись, хотя тщательно скрывал это или, по крайней мере, старался скрыть. Положение комиссара и политическая деятельность еще больше развили в нем эту страсть. Правда, стремление управлять окружающими, подчинить их своей воле являлось в нем следствием огромной, почти непоколебимой веры в себя. Неплохо зная людей, а главное умея разбираться в сложности человеческой натуры, Павле быстро понял, что подчиняться никто не любит. Поэтому он упорно добивался любви и доверия бойцов. И когда он добился этого, ему легко было оказывать на них влияние и осуществлять свою волю. Выпад Учи — так про себя называл он столкновение с командиром в присутствии бойцов — ударил по его самолюбию, задел его комиссарскую гордость. Дрожа от негодования, он, припоминая слова, сказанные Учей, взвешивал их, упрекал себя в том, что не сумел ответить, и неотвязно думал только об одном: как воспримут все это партизаны и что они скажут? Сначала он твердо решил серьезно --">

Пожертвовать