Перескочить к меню

Рандеву с Варягом (часть 1) (fb2)

- Рандеву с Варягом (часть 1) (а.с. Рандеву с Варягом (1904 год)-1) (и.с. Военная фантастика-48) 1282K, 335с. (скачать fb2) - Александр Борисович Михайловский - Александр Петрович Харников

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Александр Михайловский Александр Харников РАНДЕВУ С «ВАРЯГОМ»

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)

Часть 1 ОДИН ДЕНЬ В ЧЕМУЛЬПО

28 ДЕКАБРЯ 2012 ГОДА.

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ, ГДЕ-ТО В ТРЕУГОЛЬНИКЕ РОДОС, КИПР, АЛЕКСАНДРИЯ.

БОРТ УЧЕБНОГО СУДНА «СМОЛЬНЫЙ».

Александр Владимирович Тамбовцев.


Солнце багровым шаром садилось в воды Средиземного моря. Ласковый морской ветерок овевал лица. По сравнению с зимним Питером пятнадцать градусов тепла — это совершенное лето, просто тропики. Я оставил в каюте куртку, шапку и шарф.

А все началось недавно, какие-то две недели назад. Меня неожиданно вызвал шеф питерского отделения агентства и сделал предложение, от которого я не смог отказаться. А именно — отправиться в очередную командировку, в очередную горячую точку, на борту одного из кораблей объединенной эскадры Северного, Балтийского и Черноморского флотов.

Корабли следовали в Сирию, где давно уже шла гражданская война. Эскадра должна была «показать флаг» соседям Сирии, мечтавшим под шумок урвать от раздираемой смутой страны лакомые кусочки ее территории. А у нас в Сирии были свои интересы, плюс база в Тартусе, единственное (не считая Севастополя) заграничное место базирования российских кораблей. Командировка должна была быть интересной и, скажем прямо, опасной.

Отправиться в этот «круиз» я должен был на учебном корабле Балтфлота «Смольный». Порт отправления — Усть-Луга. Вместе со мной в группе информационного обеспечения оказалась съемочная группа телеканала «Звезда». Среди телевизионщиков оказался и мой старый знакомый — оператор Андрей Романов.

Были на «Смольном» и другие мои коллеги, правда, по старой работе. Ведь до того как стать журналистом, я занимался совсем другой работой. Хотя иногда приходилось для прикрытия изображать журналиста. Служил я в одной тихой конторе, трехбуквенная аббревиатура которой была известна всему миру. К началу «катастройки» я дослужился до капитана, впереди уже маячили майорские погоны, но… Грянул роковой девяносто первый год, и Великой Страны не стало. А тому, что возникло на ее месте, уже были не нужны такие, как я.

Кто-то из моих бывших коллег подался в начальники коммерческих «служб безопасности», кто-то — в бандиты, кто-то в бизнес… А я пошел в журналистику. Но, несмотря на вполне успешную карьеру, меня не покидала тоска по молодым годам и работе в «конторе»…

На «Смольном» я встретил не только своего одноклассника, подполковника медицинской службы Игоря Петровича Сергачева, но и бывшего коллегу по «конторе», Колю Ильина.

Рядом со «Смольным» грузились войсками и боевой техникой учебный корабль «Перекоп», плавучий госпиталь «Енисей» и транспорт «Колхида». На траверзе Усть-Нарвы к нам присоединились сторожевой корабль Балтфлота «Ярослав Мудрый» и танкер «Дубна».

Коля Ильин нашел меня почти сразу же после отхода «Смольного». Да и какой он теперь Коля? — Подполковник Службы внешней разведки России Ильин Николай Викторович. Он сообщил мне, что на корабле находится группа его коллег во главе с полковником Ниной Викторовной Антоновой. С ней мне тоже приходилось встречаться. Дело было в Цхинвале в августе 2008 года.

А потом мы встретили подошедшие из Балтийска два больших десантных корабля 775-го проекта: «Калининград» и «Александр Шабалин», и морской буксир, кажется СБ-921, который на фоне «больших парней» выглядел несколько забавно. А из Калининграда вертолетом на борт «Смольного» перебросили группу «спецов» из «племени ГРУ», «тотемом» которых была летучая мышь, парящая над земным шаром. Возглавлял ее полковник Бережной. Вячеслав Николаевич тоже был мне знаком, только по новогоднему штурму Грозного в 1994 году, где он был еще майором.

Бережной рассказал мне, что из Североморска вышла эскадра во главе с тяжелым авианесущим крейсером «Адмирал Кузнецов» с отрядом кораблей, а из Севастополя — отряд кораблей Черноморского флота во главе с флагманом, ракетным крейсером «Москва». Общее командование объединенной эскадрой взял на себя контр-адмирал Ларионов. Сила собиралась нешуточная. Похоже, что предстоял не просто обычный дальний поход, а нечто большее.

В разговоре с Бережным я услышал от него вполне прозрачное предложение — вспомнить то, чем я занимался в годы моей молодости, и тряхнуть стариной. Я не дал с ходу ответ, хотя и намекнул полковнику, что мой ответ будет скорее да, чем нет. А для себя я давно уже решил, что если мне будет предложено снова надеть погоны, то я отказываться не стану.

Так мы дошли до Гибралтара, потом до Мальты, потом… А потом мы встретились с черноморцами. До берегов Сирии оставалось, что называется, рукой подать. И тут произошло ЭТО…

Солнце зашло, и вокруг нашей эскадры стал сгущаться странный желтоватый туман. Лучи прожекторов вязли в нем, как в густом киселе. Незадолго до полуночи соединение начало сбавлять ход. По какой-то причине ослепли радары и оглохли сонары. Соединение будто зависло в пустоте между черной водой и черным небом. В ушах у моряков и пассажиров, повторяя удары сердца, начал стучать метроном, будто отсчитывая последние минуты жизни. В ушах у всех зазвучал ГОЛОС…


НИГДЕ И НИКОГДА, ВНЕ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА.


ГОЛОС звучал, перекатываясь в головах людей громовыми волнами.

— Службе Обеспечения Эксперимента приступить к созданию темпоральной матрицы!

— Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента, сканирующая линза создана, процесс обнаружения и локализации объектов запущен, — после длящейся вечность паузы, заполненной стуком метронома, ГОЛОС продолжил: — Обнаружено и локализовано шестнадцать надводных и два подводных объекта, объекты в воздухе отсутствуют. Приступаю к процессу сканирования. Десять… двадцать… пятьдесят… восемьдесят… сто… Сканирование завершено, матрица сформирована.

— Службе Обеспечения Эксперимента приступить к трассировке темпоральных узлов-реципиентов.

— Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента: трассировка темпоральных узлов инициирована. Первый доступный узел-реципиент — 4 января 1942 года от Рождества Христова, координаты сорок четыре дробь тридцать один в Гринвичской системе координат. Второй доступный узел-реципиент — 11 октября 1917 года, координаты пятьдесят девять дробь двадцать. Третий доступный узел-реципиент — 9 февраля 1904 года, координаты тридцать семь дробь сто двадцать пять. Четвертый доступный узел-реципиент — 5 июня 1877 года, координаты тридцать девять дробь двадцать пять. Остальные энергетически доступные темпоральные узлы-реципиенты заблокированы логическими запретами первого и второго уровней.

— Выявленные темпоральные узлы-реципиенты санкционированы, Службе Обеспечения Эксперимента приступить к процессу копирования матрицы.

— Служба Обеспечения Эксперимента к процессу копирования матрицы приступила. Первая копия — готово, копирование успешно! Вторая копия — готово, копирование успешно! — Потом ГОЛОС хихикнул и в манере хорошо вышколенной стюардессы продолжил: — Дамы и господа, а также товарищи, наш рейс прибыл в 1904 год, за бортом 9 февраля означенного года по григорианскому календарю, позиция на сто сорок километров западнее порта Чемульпо. Местное время — ровно полдень. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и просят сохранять спокойствие и мужество. О своих семьях не беспокойтесь, о них позаботятся ваши оригиналы. — ГОЛОС посуровел: — Делайте, что должно, и да свершится, что суждено! Аминь!


УЗЕЛ ВТОРОЙ.

ДЕНЬ Д, 9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА.

ЖЕЛТОЕ МОРЕ, 140 КИЛОМЕТРОВ ЗАПАДНЕЕ ПОРТА ЧЕМУЛЬПО.


Полдень. Над волнами моря медленно расползается линзообразное облако грязно-желтого тумана. Вот его начало сносить в сторону под резким и порывистым восточным ветром. Тут не было посторонних глаз, которые могли бы увидеть, как на только что пустой водной глади из тумана появились невесть откуда взявшиеся корабли под андреевскими флагами. Много кораблей, эскадра или даже флот.


12:01. ГКП ТАКР «АДМИРАЛ КУЗНЕЦОВ».


— Твою мать! — Контр-адмиралу Ларионову было прекрасно известно и это место и это время. Прямо сейчас в шестидесяти пяти милях отсюда крейсер «Варяг» вел свой неравный бой, пытаясь вырваться из мышеловки, пробиваясь через многократно превосходящие силы противника. Глубоко вздохнув, контр-адмирал поднес микрофон к губам:

— В связи с переносом соединения в 1904 год образовалось состояние войны с Японской империей. Объявляю военное положение. Боевая тревога. «Москве» поднять в воздух вертолет ДРЛО. Выяснить обстановку, привязаться к ориентирам и доложить. — Ларионов стер со лба внезапно выступивший на нем пот. — Соединению курс ост, скорость пятнадцать узлов. Антон Иванович, — повернулся он к командиру авианесущего крейсера, — МиГи в ангар, и поднимайте вертушки спецгруппы, сейчас основная работа будет для них. Да, и вот еще что. Доставьте сюда со «Смольного» группу Бережного, группу Антоновой, да и, пожалуй, всех журналистов. Дела закручиваются непростые и крайне интересные, пусть будут под рукой.

— А может, все-таки стоит поднять дежурную пару в воздух… — попытался возразить капитан 1-го ранга Андреев.

— Нет, не может, — прервал его контр-адмирал, — в этом году авиации противника нет и не предвидится…

— Эфир чист, — как будто подслушав разговор, доложил командир БЧ-4 авианесущего крейсера. — Слышны только грозовые разряды, сиречь помехи…

— Вот видите, — кивнул контр-адмирал, — выполняйте и не сомневайтесь. Авиакрылу на такой дистанции делать нечего, а вот вертушки весьма пригодятся… Пока распорядитесь подготовить к вылету один Су-33 в комплектации разведчика. Отправим его в воздух чуть позже, когда разберемся с местными делами.


12:05. ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТА ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».


Первым же японским снарядом, попавшим в крейсер, было разрушено правое крыло переднего мостика, из-за чего возник пожар в штурманской рубке и были перебиты фок-ванты. На боевом посту погиб младший штурман — мичман граф Алексей Нирод, определявший расстояние до японских кораблей, и полностью уничтожена дальномерная станция № 1.

В дальнейшем японские снаряды стали попадать в русский крейсер все чаще и чаще. Те снаряды, что давали недолеты, из-за чрезвычайно чутких взрывателей разрывались при ударе о воду и осыпали все вокруг тучами мелких осколков. Небронированные надстройки и шлюпки превратились в решето, попав под этот железный дождь. Восьмидюймовым снарядом было подбито шестидюймовое орудие № 3, вся орудийная прислуга погибла или ранена. Тяжело ранен командир плутонга мичман Губонин, который продолжает командовать плутонгом и отказывается идти на перевязку. От разорвавшегося на палубе снаряда вспыхнули сложенные на шканцах 47-миллиметровые патроны с бездымным порохом. Горит палуба и вельбот № 1. Последующими попаданиями подбиты: шестидюймовые орудия № 8 и № 9 и 75-миллиметровое орудие № 21, 47-миллиметровые орудия № 27 и 28. Другие попадания почти снесли боевой грот-марс и уничтожили дальномерную станцию № 2. На жилой палубе возник пожар, который с трудом удается сдерживать. Горят матросские рундуки.

На траверзе острова Идольми попаданием восьмидюймового снаряда, выпущенного с «Асамы», на «Варяге» перебита бронированная трехдюймовая труба, по которой был проложен электропривод руля. Почти одновременно с этим шестидюймовый снаряд разорвался у фок-мачты. Через открытый проход в броневую рубку залетели осколки. Касательное ранение в голову, отягощенное контузией, получил командир крейсера капитан 1-го ранга Руднев. Наповал убиты стоявшие по обе стороны от него штаб-горнист и барабанщик. Тяжело ранен в спину стоявший на штурвале рулевой старшина Снигирев и легко ранен в руку ординарец командира, квартирмейстер Чибисов. Управление крейсером перенесено в румпельное отделение. Но, несмотря ни на что, русский крейсер продолжает двигаться вперед.

Противник уже на траверзе, еще немного… Сильно сковывает действия русской мини-эскадры канонерская лодка «Кореец», полный ход которой не превышал одиннадцати узлов. Но русские своих не бросают, и самый быстроходный, и самый тихоходный, корабли Тихоокеанской эскадры вынуждены были прорываться вместе. Отдельное спасибо за это начальнику штаба наместника Дальнего Востока, контр-адмиралу Витгефту. Вот уж напланировал так напланировал!


12:12. ГКП ТАКР «АДМИРАЛ КУЗНЕЦОВ».


— Видим бой! — доложили с подпрыгнувшего на трехкилометровую высоту вертолета ДРЛО Ка-31. — Все, как по учебнику, товарищ контр-адмирал. «Варяг» весь в огне, ведет бой. У японцев один крейсер тоже хорошо горит, остальные почти не тронуты. Шестеро против одного, товарищ контр-адмирал.

— Отставить слюни, — рявкнул Ларионов. — «Вулкан» на «Асаму» навести сможете?

— Так точно, товарищ контр-адмирал! — обрадованно воскликнул командир экипажа. И сказал, уже, видимо, оператору: — Петрович, дай-ка нашей «Москве» целеуказание на эту… (нецензурно) падшую женщину.

Ларионов кивнул сам себе и произнес в микрофон:

— Крейсеру «Москва» одиночный пуск ПКР П-1000 «Вулкан». Цель — броненосный крейсер «Асама».

— Товарищ контр-адмирал, — попытался возразить командир «Москвы» капитан 1-го ранга Остапенко, — а может, подойдем поближе…

— Нет, — резко ответил Ларионов, — там каждую секунду убивают русских людей, и этот Бен-Ладен японского розлива — главный убийца. Только ты можешь его срезать сразу и навсегда. Действуй!

— Есть уничтожить «Асаму», товарищ контр-адмирал! — ответил Остапенко.

Контр-адмирал Ларионов на секунду прикрыл глаза, размышляя, а потом скомандовал:

— «Сметливый», выпустить по одному «Урану» по крейсерам «Нанива» и «Ниитака». «Ярослав Мудрый» — по одному пуску для «Такачихо» и «Акаси». «Ушакову» — курс на Чемульпо, обороты полные, оказать поддержку «Варягу», действовать по обстановке. «Североморску», «Калининграду», «Шабалину», «Новочеркасску» и «Саратову» — следовать туда же. Скорость семнадцать с половиной узлов. БДК высаживают десант. Задача десанта — уничтожить японских интервентов и после этого выдвинуться в сторону Сеула. БПК прикрывает десантную операцию. Стационеры там всякие стоят. Если что, случайная торпеда в борт ликвидирует проблему. Вместе с ними выдвигаются «Алтай» с задачей оказать команде «Варяга» помощь в борьбе за живучесть и плавучий госпиталь «Енисей»…

Тем временем на «Москве» откинулась крышка одного из пусковых контейнеров, и оттуда с грохотом вылетела сама «Госпожа Смерть», то есть ракета П-1000 «Вулкан». За считанные секунды мчащаяся над водой пятитонная махина разогналась до скорости в два «Маха». Импульсы системы целеуказания, поступающие с вертолета ДРЛО, надежно вели ее к цели.

Проводив взглядом внезапно оборвавшийся дымный след стартового ускорителя, адмирал Ларионов продолжил:

— Задача для «Сметливого» и «Ярослава Мудрого» — поиск и уничтожение японских транспортов с десантом, которые ожидают исхода боя юго-западнее Чемульпо. Скорость максимальная, действовать решительно и беспощадно. Японцы сами себе придумали эту войну. Там должна быть авизо «Чихайя», и ее тоже забывать не надо. Вспомогательные суда в сопровождении «Москвы», «Кузнецова» и подлодок следуют туда же пятнадцатиузловым курсом…

«Вулкан» несся к цели над самой водой, каждые три секунды глотая по миле. Примерно на полпути головка самонаведения устойчиво захватила цель, и душа ракеты, вложенная в нее разработчиками и заводскими инженерами, возрадовалась. Ей предложили в качестве цели не надувной макет, в просторечии именуемый «гондон», а самый настоящий боевой корабль врага, с самой настоящей шевелящейся внутри протоплазмой. Значит, все не зря. Не зря ее делали на заводе, хранили в темном и тесном контейнере. Не зря она вылетела в этот свой первый и последний полет. А раз все не зря, значит, и она постарается сделать все как надо.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 12:15.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТА ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».


Страшный удар в корму, и крейсер повалился на правый борт в неконтролируемой циркуляции. Все, что было не закреплено, с грохотом покатилось по палубе. «Варяг» несло навстречу японцам. Машинный телеграф был переброшен на «полный назад», но махину в пять с половиной тысяч тонн так просто не остановить.

Контр-адмирал Уриу скомандовал поворот вправо, решив, что русский крейсер, продавая подороже свою жизнь, идет на таран. Но, от того, что японцы отвернули, «Варягу» легче не стало. Расстояние сократилось почти вдвое. Попадания участились. Команда отчаянно боролась за жизнь своего корабля. Артиллеристы левого, неподбойного борта, где были исправны все орудия, готовились открыть огонь по врагу. Одно плохо — уходя от предполагаемого тарана, японские крейсера показали «Варягу» корму. Ближе всего, кабельтовых в двадцати от него, находились два крейсера. «Нанива», двадцатилетний ветеран японского флота, на котором держал флаг контр-адмирал Уриу, и новейший, только две недели назад вступивший в строй «Ниитака». Положение их было таково, что по «Варягу» могли стрелять только кормовые орудия.

Десятью кабельтовыми дальше, и немного левее, находилась пара броненосных крейсеров. Тяжелый — «Асама», ставший родоначальником крейсеров подобного класса, которые в просторечии получили прозвище «асамоидов», или броненосцев 3-го ранга. В кильватер «Асаме» шел первенец японского броненосного флота, старый крейсер «Чиода», уже получивший несколько снарядов с «Варяга».

Наиболее опасна для «Варяга» была двухорудийная восьмидюймовая кормовая башня «Асамы», чьи фугасные снаряды и нанесли крейсеру наибольшие повреждения. Пара легких бронепалубных крейсеров «Акаси» и «Такачихо» находились в отдалении, кабельтовых в пятидесяти пяти. То есть фактически в бою не участвовали. Молодой и неопытный командир «Акаси», капитан 2-го ранга Миядзи Садатоки, вместо правой циркуляции заложил левую. Из-за чего курс «Акаси» и «Такачихо» должен был дважды пересечься с курсом «Асамы» и «Чиоды».

Неожиданно из-под правой скулы «Асамы», с противоположной от «Варяга» стороны, беззвучно, как в немом кино, в небо выметнулся столб буро-желтого дыма. Секунду спустя стеной встало ревущее, ярко-желтое пламя, и полыхнул второй взрыв, многократно сильнее первого. Угольно-черный шимозный дым шапкой накрыл корабль почти до самой кормовой башни. Секунд пятнадцать спустя докатился грохот взрыва. На «Варяге», затаив дыхание, наблюдали, как, обнажив перо руля и бешено вращающиеся винты, в небо задралась корма японского «карманного броненосца». Потом то, что осталось от его носовой части, ударилось о песчаное дно. «Асама» резко повалился на правый борт и в таком положении лег на грунт. Поскольку глубина бухты в этом месте была меньше ширины корпуса, то левый борт на два-три метра остался над поверхностью воды. Это спасло жизнь многим членам команды крейсера.

Никто не понял — что стало причиной гибели «Асамы». Для всех сторонних наблюдателей все выглядело как самодетонация шимозных снарядов из боекомплекта носовой башни. Зная коварное свойство этой взрывчатки, можно было ожидать от нее все что угодно.

А на самом же деле случилось вот что: противокорабельная ракета П-1000 «Вулкан» ударила свою жертву в правую скулу, между форпиком и носовой башней. Кумулятивная струя, созданная взрывом полутонны «морской смеси», как бумагу пробила бронепояс, внутренние перегородки, пороховой и снарядный погреба и, ослабнув, дотянулась до котельного отделения. Температура в отсеках, оказавшихся на пути огненной волны, поднялась до тысячи двухсот градусов Цельсия. На «Асаме» была принята английская картузная система заряжания. Она, конечно, избавляет вас от стреляных гильз, но если у вас вспыхнет порох… Словом, не обижайтесь.

Это и было тем ярко-желтым пламенем, которое вырвалось из всех щелей в носовой части крейсера в первые секунды после попадания. Немного спустя инициативу поддержали шимозные снаряды в снарядном погребе. У крейсера по линии носовой башни оторвало носовую часть, и в гигантскую пробоину внутрь корпуса врывался ревущий поток воды, выгибающий переборки, словно они были сделаны не из стали, а из картона, и сносящий клинкетные двери. Дело усугублялось пятнадцатиузловым ходом, усилившим давление воды, на и так ослабленные взрывом конструкции крейсера. Все, душа ракеты могла быть спокойной, она сделала все наилучшим образом.

После нескольких секунд гробового молчания команда «Варяга» взревела от ярости и восторга. Вопли моряков не были похожи на традиционное «ура». Слишком велико было ожесточение боя, и люди, словно в их тела вселились души первобытных предков, диким ревом приветствовали страшную гибель врага. Раненый и контуженый капитан 1-го ранга Руднев приподнялся, опираясь на плечо своего ординарца Чибисова. Он не верил своим глазам — несколько мгновений сражения, и вот, по реке времени мимо неожиданно «проплывает труп твоего врага».

Но для «Варяга» ничего еще не было кончено. Командирами японских крейсеров теперь владела только одна мысль — отомстить! Еще недавно стремившиеся отойти на безопасное расстояние японские бронепалубники начали разворачиваться в сторону «Варяга». Но на самый быстрый разворот бронепалубному крейсеру надо не менее восьми минут. И этого времени у них не оказалось. «Ураны» отстали от «Вулкана» всего на три с половиной минуты. И застали японцев врасплох.

Все глаза были устремлены на «Варяг», и до первого взрыва японцы на крейсерах даже не подозревали, что их сейчас начнут убивать. Зато подлетающие «Ураны» хорошо разглядели на японских миноносцах. Эти сигарообразные снаряды с крыльями были чем-то похожи на летящие по воздуху мины Уайтхеда. Рыская в полете, словно гончие, несущиеся за добычей, они навели мистический ужас на японцев. Ну не может созданный руками человека снаряд сам искать цель — тут явно было дело рук могучих магов.

Тем временем быстрые как молнии летучие демоны приближались к японским крейсерам. Командир 14-го отряда миноносцев, капитан-лейтенант Сакураи в бессильной ярости сжал кулаки. Он велел стрелять по этим творениям гайдзинов из 47-миллиметровых пушек, но пока матросы бежали к орудиям, крылатые молнии просвистели мимо, не обратив внимания на такую мелочь, как 152-тонные миноносцы.

Противокорабельная крылатая ракета «Уран» имеет дальность полета до 260 километров, турбореактивный двигатель, работающий на керосине, скорость полета 300 метров в секунду и боевую часть весом 145 килограммов… Рассчитана она на поражение надводных кораблей водоизмещением до 5000 тонн. Самые крупные из их целей «Нанива» и «Такачихо» имели в полтора раза меньшее водоизмещение — 3660 тонн.

На «Варяге» открыли по приближающимся японцам беглый огонь и поэтому не заметили подлетающих снарядов. Зато не разглядеть четырех сильных взрывов, почти одновременно громыхнувших на японских кораблях, было невозможно. Старший артиллерийский офицер «Варяга», лейтенант Зарубаев, сдвинул на затылок покрытую копотью некогда щегольскую фуражку и вытер рукавом кителя взмокший, покрытый разводами сажи лоб.

— Господа, — почти простонал он, — я решительно ничего не понимаю — опять, как с «Асамой», с неподбойного борта?!

Крейсер «Акаси» после попадания ракеты и последовавшего за этим взрыва котлов разломился пополам почти мгновенно. Сейчас над водой торчали лишь его мачты и верхушки дымовых труб. «Наниву» «Уран» ударил под переднюю рубку. Контр-адмирал Уриу и его штаб погибли мгновенно. А в пробоину, через которую, наверное, мог бы проехать паровоз, уже вливалась водопадом вода. На месте, где менее минуты назад был крейсер «Такачихо», сейчас плавали какие-то обломки и виднелись головы тонущих японских моряков. «Ниитака» села на грунт, и над поверхностью воды торчали две ее мачты и три трубы. Только «Чиода» продолжала приближаться к «Варягу» четырнадцатиузловым ходом.

«Кореец» лихо завершил циркуляцию и оказался у борта «Варяга». Для «Чиоды» попытка в одиночку атаковать русские корабли превратилась в утонченный вид самоубийства. На пятнадцати кабельтовых русский огонь стал точным, а на десяти — просто убийственным. А ведь для того чтобы выпустить в «Варяг» мины Уайтхеда, надо было подойти на расстояние пяти кабельтовых и повернуться бортом. Два выпущенных почти в упор восьмидюймовых снаряда с «Корейца» разворотили борт японского крейсера в районе бака. На «Чиоде» была сбита дымовая труба, а ее обломки упали в машинное отделение. Жирный черный угольный дым тяжелой пеленой стал расползаться по палубе, отравляя экипаж крейсера. Ход упал до трех-пяти узлов. Не дойдя до «Варяга» семи кабельтовых, «Чиода» стала быстро садиться носом и крениться на левый борт. Через несколько минут крейсер перевернулся.

Японские миноносцы стаей волков кружили рядом с потерявшим управление русским крейсером. Атаковать среди бела дня хоть и поврежденный, но не потерявший возможность вести огонь «Варяг» было самоубийственной затеей. Командиру 9-го отряда капитану 2-го ранга Ядзиме и командиру 14-го отряда миноносцев капитан-лейтенанту Сакураи почти одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Не сговариваясь, они отдали команды, и миноносцы их отрядов стали перестраиваться, чтобы, разойдясь по широкой дуге, атаковать русский крейсер одновременно со всех сторон. Хоть одна выпущенная торпеда да попадет в цель. Но времени, чтобы осуществить этот маневр, у них уже не было.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 12:25.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТА ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».


Шпирон — носовой таран «Варяга» мягко ткнулся в отмель у острова Идольми. Капитан 1-го ранга Руднев скомандовал: «Стоп-машина», и крейсер замер. Командир собрал вокруг себя старших офицеров.

— Вениамин Васильевич, — обратился он к своему старшему офицеру, — будьте любезны, за вами — контроль и устранение повреждений. Подводите пластырь, бейте клинья, тушите пожары. И попрошу сделать все спешно, ведь неизвестно, сколько времени продлится затишье.

— Будет исполнено, Всеволод Федорович, — кивнул капитан 2-го ранга Степанов. — С победой всех нас и с чудесным избавлением! А о срочном исправлении повреждений могли бы не напоминать. Или вы меня плохо знаете?

— Знаю, знаю, Вениамин Васильевич, — кивнул Руднев, — но для порядка обязан напомнить, — он посмотрел на старшего артиллерийского офицера лейтенанта Зарубаева. — А вы, Сергей Валерианович, прикажите зарядить шестидюймовки сегментными снарядами. Японские миноносники нас в покое не оставят, им сейчас месть важнее жизни. Смотрите — как кружат. И хочется и колется. Знают, что атака на нас днем — патентованный способ самоубийства, тем более что наш борт с разбитыми орудиями мы прикрыли островом…

— Я, Всеволод Федорович, другое заметил… — затронул Зарубаев волнующую всех тему, — все взрывы-с на японских кораблях чудесным образом произошли с неподбойного для нас борта. И даже «Асама» явно не сам взорвался, как многие говорят. Погреба у него в конце рванули, я его тогда в оба глаза наблюдал. Первый взрыв на нем — это не шимоза, и даже не кордит, да на наш пироксилин тоже не похоже. Это что-то другое… И рвануло на дальней от нас правой скуле…

— Это не могут быть гальванические или самодвижущиеся мины, — вступил в разговор старший минный офицер лейтенант Берлинг, — взрывы не подводные-с, фонтан воды не наблюдался.

— Это я и сам видел, Роберт Иванович, — кивнул лейтенант Зарубаев. — Загадка! Только вон, миноносники японские с той стороны что-то углядели, похоже на то, как они вели себя перед тем, как взорвались «Акаси» и «Такачихо». Там какая-то суета и стрельба, похоже, что палят в воздух…

— Господа, — прервал споры командир «Варяга», — разойдитесь по постам и приступите к исполнению своих обязанностей. Истина сама прояснится, так или иначе. А вы, Николай Григорьевич, — повернулся он к старшему механику Лейкову, — проверьте механическую часть. Сразу после заделки пробоин и исправления повреждений пойдем в Циндао…

Лейков кивнул:

— Хорошо, Всеволод Федорович, но должен вас предупредить, что котел номер три сдвинулся с фундамента и дал течь. Теперь наш парадный ход — четырнадцать узлов, не более. Исправление сего повреждения возможно только в Артуре или Владивостоке.

Услышавший этот разговор лейтенант Беренс, старший штурманский офицер «Варяга», воскликнул:

— Но почему, Всеволод Федорович?! Неужто мы не сможем дойти до Артура?

— Дойти до Артура, Евгений Андреевич, мы сможем, — ответил Руднев, — только вот сдается мне, что там мы встретим весь японский флот во главе с адмиралом Того. Не просто же так забрел сюда адмирал Уриу? Если в Циндао мы не сможем починиться в установленные международным правом сроки, то интернируемся до конца войны, которую Россия, с Божьей помощью, конечно же выиграет. Оставаться в Чемульпо мы никак не можем. Если сюда на огонек заглянет хотя бы еще один японец, то мы не отобьемся и от такой старой галоши, как «Мацусима». Не уверен, что невидимый покровитель поможет нам еще раз…

В этот момент речь командира была прервана криком сигнальщика, подобно обезьяне висящего на обломках боевого грот-марса:

— Ваше высокоблагородие, господин капитан первого ранга, Всеволод Федорович, Там, там… — матрос махал рукой в сторону открытого моря. — Летят!

Морщась от головной боли, Руднев поднял к глазам поданный ординарцем Чибисовым бинокль. Маленькие черные точки, прорезавшиеся НАД горизонтом, превратились в девять странных объектов явно рукотворного происхождения. Пока даже морской бинокль не позволял увидеть их во всех подробностях.

Лейтенант Беренс, который тоже рассматривал аппараты в бинокль, заметил:

— Всеволод Федорович, вы сочинениями господина Жюля Верна не увлекаетесь?

— Нет. А что такое, Евгений Андреевич? — спросил Руднев, опустив бинокль.

— Если бы вы их прочитали, то знали бы, на что ЭТО похоже, — ответил Беренс. — Есть у господина Верна романы «Робур-Завоеватель» и «Властелин Мира». Так герои этих романов летали на похожих аппаратах. Да и о снарядах, топящих военный корабль одним попаданием, он тоже рассказал. В романе «Флаг Родины» об этом написано.

— Фантазер вы, Евгений Андреевич, — снисходительно заметил механик Лейков. — А еще у господина Жюля Верна были подводная лодка «Наутилус» и «Плавучий остров». С инженерной точки зрения мы сейчас только-только начали подступаться к этим задачам. О подлодках Александровского и Джевецкого пока было больше разговоров, чем дела, «подводный миноносец № 113» в прошлом году спустили на воду на Балтийском заводе. Но пока не ясно, что из него выйдет, а чтоб вот так свободно летать по воздуху…

— Николай Григорьевич, вы возражаете против очевидного, — отпарировал Беренс, — вот же оно, летит. И крыльями не машет, между прочим…

Тем временем неведомые аппараты подлетели поближе. Восемь из них затеяли игру в «пятнашки» с японскими миноносцами, а девятый, чуть меньший по размерам, направился к «Варягу». Команда, бросив свои дела, открыв рты наблюдала за приближением летучего корабля. Господа офицеры не выделялись из общей массы.

Наконец лейтенант Беренс, преодолев оторопь, заметил командиру:

— Вот, Всеволод Федорович, и ваши таинственные незнакомцы пожаловали, собственными персонами.

Приблизившийся аппарат удивлял своими очертаниями. Два больших вращающихся винта над корпусом слились в полупрозрачные круги, остекленная пилотская рубка отбрасывала яркие блики, на большом воздушном руле была нарисована красная пятиконечная звезда и тут же рядом, на корпусе — андреевский флаг.

«Sic!!! — Наши? — Откуда?!» — пронеслись в головах невнятные мысли.

Отбрасывая вниз воздух своими винтами, странный аппарат завис над кормой «Варяга» примерно на пятисаженной высоте, отчего на палубе поднялся настоящий ураган. Придерживая руками фуражки, господа офицеры наблюдали, как в сторону сдвинулась металлическая дверь с квадратным иллюминатором и на палубу «Варяга» упал тонкий линь. По нему вниз соскользнул человек в странной, но, несомненно, военной форме. Пятнистая желто-зеленая куртка с погонами на плечах и множеством карманов на груди, сдвинутый на ухо такой же пятнистый берет, тельняшка в распахнутом вороте. Ловко обогнув обломки упавшего на палубу грот-марса и миновав оторопевших матросов, незнакомец приблизился к группе старших офицеров.

У незнакомца оказались погоны русского образца, лейтенанта, если по-морскому, или поручика, если по-сухопутному. Безошибочно определив старшего в группе офицеров, пришелец, откозыряв, представился:

— Здравия желаю, господин капитан первого ранга, старший лейтенант Главного разведывательного управления Бесоев Николай Арсеньевич.

— Очень приятно, господин лейтенант, — Руднев пожал ему руку, — капитан первого ранга Руднев Всеволод Федорович, командир крейсера «Варяг». Скажите, Николай Арсеньевич, вы можете прояснить нам все произошедшее?

— Что именно — нападение японцев или то, что за ним последовало? — вопросом на вопрос ответил Бесоев.

— И то и другое, Николай Арсеньевич, — кивнул Руднев.

Господа офицеры приготовились услышать наконец разгадку происходящего. Навострили уши и стоявшие поблизости матросы.

— Ну, с японцами все просто. Они для себя решили, что Корея отлично подходит на роль их колонии. Ну а поскольку русские, которые мешают ее занять, не люди, а «западные варвары», то можно, взяв денег у других «западных варваров» — англичан, построить флот и попробовать напасть на Россию при помощи хитрости и обмана. Причем, если так повернется фортуна, этим господам Кореи будет мало. Им подавай Сахалин, Камчатку, Владивосток, да и от Маньчжурии они тоже бы не отказались. Но с сегодняшнего полудня, ровно с двенадцати по сеульскому времени в дело вступила наша эскадра, и теперь, господа офицеры, я не дам за Японскую империю даже подметки от старого сапога. Вот так! Поподробней мы можем поговорить там, где нас не услышат посторонние, в конфиденциальной обстановке… Хотя кают-компания, я полагаю, уничтожена японским снарядом?

— Моя каюта вроде уцелела, — с сомнением произнес Руднев, — но только места там… А, ладно! С нами пойдут: лейтенант Зарубаев, лейтенант Беренс, лейтенант Берлинг… Пожалуй, хватит?!

Старший лейтенант Бесоев кивнул:

— Всеволод Федорович, пригласите еще корабельного батюшку. В моем рассказе есть моменты, которые ему тоже будут интересны. И поручите господину Храбростину подготовить ваших раненых к передаче на плавучий госпиталь, который подойдет к Чемульпо не позднее чем через два часа.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 12:55.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТА ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».

Старший лейтенант ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев.


Так, кажется, все собрались… Не хватает только старшего офицера «Варяга» Степанова, который в нашей истории требовал сделать еще одну попытку прорыва. Ну да ладно, пусть занимается своими делами. Ведь это его корабль, избит по самое «не хочу». Все смотрят на меня, но я жду.

Входит батюшка, кстати, тоже Руднев, но не брат, а, кажется, какой-то дальний родственник. Вот и все в сборе. Смотрят на меня настороженно.

— Господа, то, о чем мне придется говорить с вами, будет для вас несколько… м-м-м… скажем так, неожиданно. И для лучшего взаимопонимания давайте я расскажу вам одну историю. В отличие от сочинений господ Жюля Верна и Герберта Уэллса, она истинная правда. Что поделать — действительность очень часто превосходит самые буйные фантазии. И извините меня, если где-то я буду слишком краток. Это лишь потому, что в полном виде эту историю надо рассказывать тысячу и одну ночь, а я не Шахерезада. Итак, господа офицеры? — обвел я взглядом собравшихся.

— Рассказывайте, Николай Арсеньевич, — кивнул Руднев своей забинтованной головой. — То, что происходило в последнее время, господин поручик, для нас было весьма необычным и поучительным. Так что излагайте вашу историю. Не могу же я написать в рапорте его высокопревосходительству наместнику Дальнего Востока и государю императору: «Все японцы вдруг взорвались».

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушайте. В далеком будущем, а точнее в 2012 году, у России в который уже раз возникли проблемы с ее вечным источником головной боли на юге — Турцией. Возникла потребность, не доводя дела до войны, объяснить неразумным потомкам Османа и их покровителям на далеких туманных островах, — офицеры улыбнулись, поняв, кого я имею в виду, — пагубность их политики. Для этого из Севастополя, Кронштадта и Мурмана вышли эскадры. Местом их встречи были воды, прилегающие к острову Кипр…

— Господин сказочник, — ехидно заметил молодой офицер, которого мне представили как лейтенанта Зарубаева, — и Турция так просто пропустила корабли Черноморского флота через Проливы… Не верю я этому, турки, конечно, дураки, но не полные идиоты.

Я пожал плечами:

— Господа офицеры, после одной проигранной Турцией войны «Договор о Проливах» был составлен так, что в мирное время Турция была просто ОБЯЗАНА пропускать через Проливы военные корабли всех черноморских держав. Запрет на прохождение приравнивался к объявлению войны… Так что пропустили, никуда не делись.

— О-очень полезный договор, — заметил лейтенант Беренс, строго взглянув на Зарубаева. — Нам бы тоже такой же не помешал.

— Господа, господа, — прервал дискуссию каперанг Руднев, — мы отвлеклись. К тому же пока ничего из сказанного нашим гостем не объясняет сегодняшних событий.

— Как раз все объясняет, Всеволод Федорович, — минуточку терпения… Когда эскадры сошлись в означенном квадрате и приготовились выполнять поставленную задачу, то случилось вот что… — Я как можно точнее описал им и туман и голос. — И вот мы здесь, господа офицеры, с вами. Как я и сказал, с сегодняшнего полудня вступили в эту войну. И мы оказались одновременно там, у себя дома, и на трех других войнах, поражения в которых сделали историю России столь несчастной. Батюшка может как-то прояснить для меня этот вопрос, что это может быть с его точки зрения?

— Да, господа, история… — протянул лейтенант Беренс, первым пришедший в себя после моего рассказа, — никакому сочинителю в голову не придет. А скажите, чем это вы так по японцам отработали. Вот наш начарт, лейтенант Зарубаев, так ничего и не понял.

— Одну минуту, господин лейтенант, — я достал из-за пазухи запаянный в прозрачную пластиковую пленку пакет и протянул его Рудневу. — Господин капитан первого ранга, командующий нашим соединением контр-адмирал Ларионов просил передать вам это лично в руки сразу после вступительного слова. Да, чуть не забыл, орфография за прошедшие сто с лишним лет несколько упростилась. Так что не удивляйтесь странностям написания некоторых слов.

Поморщившись от неловкого движения, Руднев взял из секретера нож для разрезания бумаг и, осмотрев печати, аккуратно вскрыл пакет. Вот она, культура «России, которую мы потеряли» — наш бы просто разорвал.

Пока он читал, я отозвал лейтенантов в сторонку и полушепотом продолжил:

— Итак, господа офицеры, насколько мне известно, «Асаму» мы утопили всего одной противокорабельной ракетой «Вулкан», отечественного, между прочим, производства. Этот снаряд способен убить наповал корабль много большего водоизмещения и куда лучше бронированный, чем «Асама». Это — главный калибр флагмана Черноморского флота гвардейского крейсера «Москва». Жестковато получилось, согласен. Но другого способа немедленно прекратить бесчинства этого мини-броненосца наш адмирал не видел. Следующему по классу ракетному комплексу «Москит», который как раз про «Асаму», не хватало дальности. «Варягу» и так тяжело пришлось в этом бою с многократно превосходящим врагом, и оттягивать дальше уничтожение главной ударной силы японской эскадры было нельзя. Ну, и чтобы японские бронепалубники не путались под ногами, их убрали с доски куда более простыми и менее мощными ракетами «Уран». Единственный их минус — они слабоваты против кораблей, имеющих бронепояс. Но суть не в этом, господа…

— А в чем же, господин лейтенант из будущего? — язвительно произнес лейтенант Зарубаев.

— А в том, что дальше начнется большая политика, а это вопрос для чинов, выше лейтенантских, — ответил я ему под дружный хохот присутствующих. — Наверное, никто уже не сомневается, что Япония — это собака, эдакий злобный мопс. И вот теперь, когда мопсу дали хорошего пинка, на сцену должен выйти хозяин, который и науськал его на Россию. Посмотрим, что скажет британский коммандер Бейли, когда наши высадят в Чемульпо десант и загонят там под лавку всех макак? А ведь так и будет…

Тем временем Руднев дочитал письмо адмирала Ларионова и мрачно посмотрел на собравшихся:

— Господа, все, как я и предполагал, адмирал Того действительно подошел к Порт-Артуру. В Циндао мы тоже не пойдем. Контр-адмирал Ларионов обещал нам полное содействие в ремонтных работах. Через несколько часов сюда подойдет вся его эскадра, в том числе и корабли, на которых есть все, чтобы провести ремонт нашего крейсера. На внутренний рейд Чемульпо мы тоже пока возвращаться не будем. Сначала должен быть уничтожен японский десант и удалены из порта иностранные стационеры. Дальнейшее — при личной встрече. Все, господа, теперь попрошу оставить меня, мне надо немного подумать.

Когда мы выходили из командирской каюты, ко мне подошел батюшка с «Варяга»:

— Э-э… господин поручик, могу ли я пригласить вас на пару слов… Корабельная церковь, правда, разбита японским снарядом, но мы можем подняться на кормовой мостик, который, как я вижу, практически не поврежден.

— Отчего же нет, отче, — пожал я плечами, — хотя я и так рассказал вам все, как на духу…

— Нет, нет, — замахал руками священник, — я не сомневаюсь в вашей честности. Просто Всевышний вот так запросто разговаривал только с пророками. А вы говорили, что все у вас слышали одно и то же…

— Да, батюшка, все, и пророков среди нас нет… Хотя, — я на секунду задумался, — может, пришло время, когда одного человека мало для исполнения замысла Всевышнего? Нужен коллектив, команда, группа людей, которая сможет изменить мир, как когда-то изменил его Христос. Подумайте об этом.

Когда мы вышли на палубу, мои ребята уже закончили с японскими миноносцами.

Флаги «Солнце с лучами» были спущены, а те члены команд, что выжили при захвате, лежали со связанными за спиной руками мордами в палубу. Лепота, да и только.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 13:05.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев.


Когда разгромленная каюта опустела, я присел на чудом уцелевший стул и задумался. За эти сутки произошло столько всего, сколько не происходило за всю мою жизнь.

Конечно, мне запомнился сам бой. Скажу честно, я ожидал для себя и команды «Варяга» честной смерти в неравной схватке. Другой исход сражения с японцами был просто невозможен. Силы были неравными, и то положение, в котором оказались «Варяг» и «Кореец», изначально обрекало нас на поражение.

Я с ненавистью вспомнил тот роковой для всех нас приказ, согласно которому «Варяг» оказался в подчинении посланника Павлова. Инструкция из Петербурга, приложенная к этому приказу, прямо предписывала: «…поддерживать хорошие отношения с иностранцами, не мешать высадке японских войск, если бы она происходила до объявления войны, И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ УХОДИТЬ ИЗ ЧЕМУЛЬПО БЕЗ ПРИКАЗАНИЯ». Вот так! Надо было, несмотря ни на что, стоять в порту и ждать — что нам прикажет посланник из Сеула!

Я подумал, что в будущем найдутся всезнайки, которые обвинят меня во всех смертных грехах. Бог с ними — что взять с людей, которые видели море только с берега, а связь с флотом поддерживали только в трактирах, поедая макароны по-флотски.

Интересно, что скажет мне теперь этот самый Александр Иванович Павлов? Ведь ему хорошо было известно все, что происходит в Сеуле и вокруг него. Я знал, что Павлов, помимо всего прочего, руководил русской разведывательной сетью в Корее. Я разговаривал с ним за день до сражения, когда он поездом отбыл в Сеул и сообщил о фактически начавшейся там высадке японских войск. Я просил отпустить «Варяг» в Порт-Артур, но Павлов лишь разрешил отправить туда канлодку «Кореец».

Не менее мерзко вели себя и командиры иностранных стационеров, стоявших в Чемульпо. На словах они выразили протест действиям японцев, а на деле фактически дали добро адмиралу Уриу на расстрел русских кораблей в нейтральном порту. Ну, Бог им судья…

Я еще раз перечитал послание неизвестного мне адмирала Ларионова. Как человек современный, я не верил в то, что нельзя было объяснить научно. В то же время, как человек верующий, я допускал то, что может произойти ЧУДО и Всевышний по своему разумению может кого-то покарать или помиловать. Всё в Его руце. Как военный, я знал, что мне надлежит выполнять свой долг перед Россией. Всё!

Я ощутил себя человеком, приговоренным к смерти и в последний момент оставшимся в живых. Палач подвел меня к виселице, поставил меня на скамейку, набросил на шею петлю, затянул ее, и… тут было зачитано Высочайшее помилование. Занавес.

Что же мы имеем на сегодняшний день? «Варяг» нуждается в длительном ремонте, причем в заводских условиях. «Кореец» в бою практически не пострадал, но корабль старый и для действия на морских коммуникациях непригоден. Японцы уже высадили в Чемульпо десант, на мой взгляд, не менее трех тысяч человек. Они фактически оккупировали город. В данный момент японцы в бессильной злости машут нам с берега своими саблями. Надо будет передать адмиралу Ларионову, что с японским десантом надо кончать как можно быстрее, пока они не натворили дел. Кроме того, в их распоряжении имеется какая-никакая, но артиллерия — германские полевые 75-миллиметровые пушки.

Что же касается Порт-Артура… В письме адмирала Ларионова говорится, что японцы ночью напали на нашу эскадру, которая беспечно стояла на внешнем рейде. Этот идиот Старк, несмотря на все предупреждения, так и не удосужился установить боновые заграждения, или хотя бы приказать кораблям поставить противоминные сети. И как результат — повреждены новейшие броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», а также бронепалубный крейсер «Паллада». Хорошо, что еще никого не утопили.

Я не выдержал и выругался словами, которые часто употреблял наш боцман на «Гангуте», где я был старшим офицером. А как иначе реагировать на поступки нашего флотского руководства, которое раз за разом совершает одни и те же роковые ошибки?

Из письма адмирала Ларионова я понял, что корабли из будущего намного сильнее любого броненосца из состава японского флота. Да и на деле я убедился в этом. Потопление одним ударом сильнейшего в своем классе броненосного крейсера «Асама» — лучшее тому подтверждение. Адмирал Ларионов пишет, что после очистки Чемульпо от японского десанта он намеревается выступить к Порт-Артуру, со своими главными силами, чтобы там разгромить и уничтожить объединенный флот, находящийся под командованием адмирала Того. В таком случае я не завидую Хейтхатиро-сану, его ждет крайне неприятная встреча, возможно, что потомки покончат с ним, как с «Асамой», даже не показываясь на горизонте. Так что ему лучше самому заранее совершить обряд сэпукку.

Но сразу после разгрома японской эскадры во весь рост встанет вопрос политический. Появление наших потомков, живущих, как я понял, при совсем другом социальном строе, ставит перед Россией и государем ряд вопросов. Адмирал Ларионов пишет, что не собирается присоединяться к Российской империи после победы, а собирается забрать Корею под свой протекторат и использовать ее как базу для создания своего государства. Каковы в дальнейшем будут взаимоотношения этого государственного образования с властями Российской империи?

Я человек военный, поэтому в политических вопросах разбираюсь плохо. Да и не положено военным лезть в политику. Надо, чтобы о таких деликатных вещах с адмиралом Ларионовым побеседовал некто, чье имя и влияние в высших сферах имеют немалый вес. Следовательно, надо срочно связаться с наместником государя на Дальнем Востоке Евгением Ивановичем Алексеевым. Я хорошо знаю его по совместному кругосветному плаванию на крейсере «Африка», когда я был еще мичманом, и по службе с ним на крейсере «Адмирал Корнилов». Я думаю, что такой опытным моряк и царедворец найдет общий язык с адмиралом из будущего, а также достойный выход из всей этой ситуации. Ибо самым худшим исходом могла бы стать вражда между нами и нашими потомками, от которой выиграют только японцы и лондонские и нью-йоркские дельцы.

Чудовищно болит раненая голова, я вымотан до предела. Но все же мне удалось найти в себе силы сесть за исцарапанный мелкими осколками стол и написать подробное донесение обо всем произошедшем сегодня в Чемульпо. На конверте я вывел:

«Наместнику Его Императорского Величества на Дальнем Востоке генерал-адъютанту Алексееву Евгению Ивановичу. Лично в руки».

Потом я вышел из каюты на палубу, где мои офицеры, обступив лейтенанта из будущего, жадно вглядывались в горизонт. Посмотрел и я. Украшенный белопенным буруном под форштевнем, на нас стремительно шел военный корабль под андреевским флагом. Мой опытный глаз сразу определил скорость — более тридцати узлов. А размерами этот красавец-крейсер даже превосходил наш «Варяг». Мне ли не знать, как дорого дается каждый лишний узел в гонке за скорость. Я поднял бинокль к глазам, над кораблем не было видно ни дымка, может, только чуть дрожал раскаленный воздух за фок-мачтой.

При моем появлении разговоры затихли. Я протянул посланцу адмирала Ларионова написанное мною послание наместнику и спросил его:

— Николай Арсеньевич, вы можете доставить этот пакет по назначению?


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 13:35.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР 1-ГО РАНГА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «ВАРЯГ».

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев.


Поручик Бесоев не сказал мне ни да, ни нет. Немного подумав, он достал из нагрудного кармана кителя маленькую черную коробочку. Что-то на ней покрутил, одобрительно хмыкнул и приложил к уху. Я смотрел на его манипуляции, как на выступление циркового фокусника, абсолютно не понимая их смысла. Неожиданно поручик заговорил:

— Алло, «Кузнецов»?.. Это старший лейтенант Бесоев, мне адмирала, пожалуйста. Да, ждет… Спасибо. ТОВАРИЩ контр-адмирал, докладывает старший лейтенант Бесоев. Капитан первого ранга Руднев желает через нас передать рапорт наместнику Алексееву… Да, товарищ контр-адмирал, так и передам… Спасибо, у нас все в порядке, к нам подходит «Ушаков»… Да, я уверен, что этого будет достаточно… Добро, ждем. — Убрав коробочку в карман, поручик повернулся в мою сторону. — Господин капитан первого ранга, контр-адмирал Ларионов надеется, что ваш рапорт его высокопревосходительству наместнику вы подадите лично. Он рассчитывает, что это случится примерно завтра в полдень. Контр-адмирал просил вам передать, что как только мы покончим с японским десантом в Чемульпо, то немедленно выдвинем ударную корабельную группу для деблокады Порт-Артура. Ведь ваше присутствие при наличии хорошего старшего офицера на борту «Варяга» во время ремонтных работ совсем не обязательно?

«Эка он меня поддел!» — Мой старший офицер действительно хоть куда, так и рвется в бой. Хотя и правда, сначала лучше тет-а-тет переговорить с контр-адмиралом Ларионовым, составить, так сказать, собственное впечатление о потомках. Оно потом пригодится мне для доклада Евгению Ивановичу. Тот обожает подробности, считая, что дьявол кроется в мелочах. Особенно в таких важных, как сегодняшние дела при Чемульпо.

Да и этот поручик Бесоев о чем-то умалчивает, говорит несколько уклончиво. Надо выяснить, что же такое случилось в нашей истории, что этот факт приходится скрывать от предков. Да и это неуставное обращение «товарищ» младшего офицера к контр-адмиралу…

Много чего интересного я еще увижу. Взять хотя бы то, что любой нижний чин с их эскадры по законам Российской империи имеет право на производство в прапорщики по адмиралтейству, поскольку все они поголовно имеют среднее образование. Как это себе представить — целая эскадра, командами состоящими из офицеров?!.. Какое расточительство по нашим меркам! Хотя… Я задумался — если посчитать численность команд на флоте, включая нижних чинов, всего-то примерно 35 тысяч душ. А сколько во всей империи дворян, где-то за полмиллиона мужчин призывного возраста. То есть мы вполне бы могли иметь флот, составленный только из дворян, причем из потомственных.

Решено подождать, значит, подождем, посмотрим, что будет дальше. А пока полюбуемся на этого «Ушакова». И насколько он похож на нашего «Адмирала Ушакова» — видел я в Кронштадте броненосец береговой обороны, носящий такое имя. Вот он уже приблизился к нам и, сбросив ход, входит в фарватер, огибая разбросанные тут и там японские миноносцы, которые болтаются, как кое-что в проруби. Поручик Бесоев снова вытащил из кармана свою коробочку, послушал то, что она ему сказала, и повернулся ко мне:

— Всеволод Федорович, есть одна просьба.

— Да, — отвечаю, — Николай Арсеньевич, я слушаю вас? — А мои-то лейтенанты с мичманами, что рядом стояли, так уши-то и навострили.

— Командир «Ушакова», каперанг Иванов, просит убрать с фарватера плавучий мусор в виде неуправляемых японских миноносцев. Отогнать их к острову, на якорь поставить, что ли… Скоро подойдет эскадра, и тогда тут будет по-настоящему весело. Он понимает, что все ваши шлюпки и катера превратились в решето. Если вы сможете выделить пару сводных призовых команд, он даст для этого два катера. Ну, и сами трофеи тоже достанутся Русскому Императорскому флоту, нам они без надобности.

Сначала я не понял.

— А почему бы вам самим этим не заняться, господа потомки? Или есть какие-то сложности?

Поручик кивнул:

— Вот именно, сложности… За сто с лишним лет столь архаичные машины, такие, как на этих миноносцах, совершенно вышли из употребления. Так что теперь никто из наших и не сообразит, как с ними управиться. Разве что брать эти миноносцы на буксир катером. У вас все это получится гораздо быстрее и надежнее.

Думал я недолго. Ну а что, в самом деле, ведь добро пропадает, вполне исправные миноносцы нам достанутся даром, и русскому флоту еще послужат. Лейтенантов на такое дело посылать не по чину, а вот мичмана в самый раз. Вот они стоят, два бездельника, оба легко раненные. Шиллинг и Балк. Две команды и два командира. Подзываю их к себе:

— Слышали, господа офицеры? Считайте, что это первое ваше самостоятельное задание.

Козырнув, мичмана исчезли, словно их и не было. Им сейчас придется побегать — найти старшего офицера Степанова и старшего механика Лейкова. Ведь без них они не смогут набрать свои команды.

Отпустив мичманов, я продолжил вглядываться в подходящего к нам «Адмирала Ушакова». С первого взгляда корабль особо не впечатлял. Всего одна короткая и очень широкая труба — у «Варяга» таких труб четыре, а у «Аскольда» — аж пять. Хотя то, как он к нам бежал, показывает совсем неплохие скоростные качества. Шпирона как такового нет, форштевень атлантического типа. Когда я обратил на это внимание поручика Бесоева, тот ответил, что, дескать, в историю военно-морского искусства попали лишь два полных адмирала-идиота. Один — австрийский, который пошел на таран в битве при Лиссе, и другой — итальянский, который позволил австрийцам себя таранить. И больше ни разу. В остальных случаях шпиронами топили лишь свои корабли во время неудачного маневрирования. Сейчас не то что на таран, на дистанцию выстрела из минного аппарата броненосец или крейсер не подпустит корабль своего класса. В том смысле, что все наши минные аппараты это бесполезные в бою и к тому же крайне опасные игрушки. Для крейсера они могут еще пригодиться, к примеру, для того, чтобы быстро утопить невооруженные неприятельские пароходы. Но тут, если по уму, и одной скорострельной четырехдюймовой пушки хватит за глаза и за уши.

А вот «Ушаков», в смысле вооружения, больше похож на маленький броненосец. Бортовых орудий у него, правда, нет, но есть две двухорудийные башни. Сразу за носовой башней восемь толстых наклонных труб. Не знаю, что это, наверное, что-то подобное тому, чем убили «Асаму», хотя по ней стрелял вроде не «Адмирал Ушаков», а «Москва». Минные аппараты тоже есть, правда не нашего детского калибра, а эдак примерно двадцатидюймовые, длиною саженей в пять. Надо будет потом спросить, там обычные мины или что-то особенное, если уж даже в наше время корабли на минный выстрел сойтись не могут. И не повернуть их никак, ширины корабля не хватит, а ведь там еще и надстройка…

Нет, с этим так просто не разберешься. Только вот, как у него с огневой мощью, четыре ствола не маловато будет? И тут жизнь, через какого-то дернутого на всю голову самурая, сама дала мне ответ. На берег, прямо напротив нас, на рысях вылетела японская конная батарея. На что они рассчитывали — до нас их снаряд если и достанет, то сильно не прицельно, на пределе дальности. Хотя и нам им ответить нечем, несмотря на то что наши пушки дальнобойней будут. Но в боекомплекте у нас стараниями умников из-под Шпица одни бронебойные снаряды, которые по фугасному действию недалеко ушли от болванок. Это если взрыватель сработает.

Я поднял к глазам бинокль. Маленькая пилюля, которую втихаря сунул мне поручик Бесоев, помогла, и теперь голова совсем не болела. Восемь полевых пушек, зарядные ящики уже отцеплены, японский офицер поднял саблю…

Очередь — пушки с берега выстрелили одна за другой. Оказывается, я ошибся, определяя дальнобойность этих пушек. Их снаряды не долетели до нас четыре-пять кабельтовых и бесполезно лопнули при ударе о воду, выбросив густые черные облака шимозного дыма. Я уже собирался дать команду ответить японцам из неповрежденных орудий правого борта, но тут произошло то, что удивило меня до глубины души. Причем не только меня. Наш начарт лейтенант Зарубаев при виде сего действа так и остался стоять с открытым ртом.

Обе башни «Адмирала Ушакова» повернулись в сторону берега, стволы их орудий взметнулись вверх… и выпустили очередь, подобно картечнице Нортфельда. Мы с лейтенантом даже не успевали сосчитать выстрелы. Несколько мгновений, и на берегу воцарился настоящий ад. Японская батарея окуталась вспышками разрывов, совершенно не похожих даже на разрывы наших шестидюймовых снарядов.

Когда же дым развеялся, японской батареи на позиции уже не было — лишь изуродованные обломки и несколько разбросанных тел указывали на то, что она находилась там минутой-двумя назад. В отдалении билась в агонии смертельно раненная лошадь. И всё…

Отличное и поучительное зрелище для наших британских «друзей», которые наверняка наблюдают за всем происходящим в бинокли. Наверняка коммодор Бейли отпишет своему начальству о том, что ему довелось увидеть, и гордые британцы будут вести себя почтительнее с кораблями под андреевским флагом. И я понимаю своего коллегу, капитана 1-го ранга Иванова — если сразу не научишь себя уважать, так потом на тебя каждая собака будет лапу задирать.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 16:25.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО.

БДК «КАЛИНИНГРАД».

Капитан морской пехоты Сергей Рагуленко.


Солнце уже клонилось к закату, когда отряд наших кораблей подошел к Чемульпо. Чуть накренившийся «Варяг» стоял на якоре у острова Идольми. Рядом с ним — «Адмирал Ушаков», держащий берег под прицелом своих орудий. Нам уже известно, что японцам на пальцах довольно доходчиво разъяснили пагубность чрезмерных понтов. Ну, и мы, если что, добавим.

На подходе к Идольми отряд разделяется. «Североморск» занимает позицию рядом с «Ушаковым», наведя свои орудия на берег. «Алтай» и «Енисей», как заботливые няньки, отворачивают влево, к «Варягу» — спасать и лечить. Четыре БДК строем кильватера, что называется «под гром литавр и бой барабанов», входят на внутренний рейд.

Милях в трех за Идольми — черноморцы, «Новочеркасск» и «Саратов», отваливают от строя и делают поворот вправо, все вдруг, на восемь румбов. Идут к берегу строем пеленга, сбрасывая скорость. Задача у черноморского батальона — занять высоту 233, юго-восточнее Чемульпо, потом, оставив там заслон и самоходную артбатарею, зачистить от японских захватчиков город и порт. Мы идем дальше, на полном ходу обогнув стоящих на якоре стационеров, проходим траверз порта. У причалов видны японские пароходы, что вчера вечером и ночью сбросили в Чемульпо десант. Но нам не сюда. Показываем «Тэлботу» средний палец и уходим за мыс, на котором стоит Чемульпо. Пусть англичане гадают, чем мы там занимаемся. Все, приближаемся к точке высадки, мне пора к ребятам, вниз, в трюм.

Внизу, несмотря на вентиляцию, чадный соляровый угар от работающих на холостом ходу дизелей. Еще немного и будет настоящая душегубка. На моей машине уже укреплен большой андреевский флаг, чтобы все видели — кто идет, и свои и чужие.

Наконец распахиваются десантные ворота, впуская в трюм свет дня, и я ныряю в командирский люк своей машины. Механик газует, и вот мы уже плывем, раздвигая волны. До берега километра три, не меньше. Наша первая цель: перерезать железную и, как бы это сказать помягче, шоссейную дорогу на Сеул, проходящую у подножия высоты 186. Согласно вводной, в самом начале операции группа спецназа ГРУ высадилась в окрестностях указанной высоты и повредила линию связи, идущую из Чемульпо в Сеул. Ибо, нефиг. Пусть япошки думают, что именно они победили. Ну, а мы должны будем закрепить их успех и занять саму высоту, установив там артиллерийскую батарею. А потом одной ротой двигаться на Сеул, в котором, по нашим данным, находится до полутора тысяч японских штыков. Но где наша не пропадала!

Справа от нас, примерно в километре, по берегу скачет японская конная батарея. 75-миллиметровый фугасный снаряд или шрапнель на удар — довольно неприятный подарок. Стрелять же по ним с положения вплавь — чистая показуха — только напрасный расход боеприпасов. Но о них хорошо позаботились на «Саратове». Два десятка «градовских» снарядов, и вот уже на вспаханном взрывами берегу никого нет. Всё, дальше не до них, берег приближается.

На сушу мы вышли километрах в пяти от нужного места, но ехать быстрее, чем плыть. Так что по обнаженному отливом песчаному пляжу мы домчали до железной дороги с ветерком за пять минут… Правее разгорался бой. Высадившиеся первыми черноморцы уже сцепились с японцами, оккупировавшими Чемульпо. Были слышны даже выстрелы наших самоходок, потом артиллерийская пальба стихла, хотя ружейно-пулеметная перестрелка продолжалась довольно долго. Рота капитана Франка пошла на Чемульпо с тыла, ну а мы по так называемому грунтовому шоссе рванули на Сеул.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 18:15.

СЕУЛ, РУССКАЯ ИМПЕРАТОРСКАЯ МИССИЯ.

Российский посланник в Корее, действительный статский советник Александр Иванович Павлов.


Отрывок из донесения министру иностранных дел Российской империи Владимиру Николаевичу Ламсдорфу.

В течение ночи с 26 на 27 января было высажено с японских транспортов около трех тысяч войск различных родов оружия, и около половины этого числа к утру 27 января успело прибыть в Сеул и разместиться в различных частях города, по преимуществу поблизости казарм корейских войск. Последние, а равно и все вообще корейские власти, как, впрочем, и можно было этого ожидать, не выказали ни малейшего сопротивления.

В связи с этим я немедленно распорядился о размещении находящихся в Сеуле российских подданных, частью в главном здании Императорской миссии, частью в доме нашей духовной миссии. В то же время я сделал распоряжение о том, чтобы вся находившаяся при миссии морская охранная команда, половина коей до тех пор помещалась в нанятом мной частном доме, сосредоточилась в самой миссии.

Между тем в Чемульпо подготовлялась трагическая развязка инцидента предшествующего дня с лодкой «Кореец».

В полдень с минутами мы в Сеуле услышали первый выстрел неравного боя. Потом мы узнали, что этот выстрел был сделан с японского крейсера «Асама» по крейсеру «Варяг». На что оба наши судна немедленно стали отвечать. Разгоревшаяся канонада была отчетливо слышна в самом Сеуле. Где-то минут двадцать первого до Сеула докатился грохот особо сильного взрыва, минуты три спустя несколько взрывов послабее, потом еще одна отчаянная канонада — и наступила тишина. Я посмотрел на часы — половина первого. У меня не было никаких сомнений, мне было совершенно очевидно, что ни «Варяга», ни «Корейца» больше нет. Сначала какая-то совершенно глупая удача помогла японцам взорвать патронные погреба «Варяга», потом в неравном бою погиб и «Кореец». Я оборотился в красный угол к иконам и начал молиться за упокой душ русских воинов, павших за правое дело, за веру, царя и Отечество.

День прошел в мучительной и бессмысленной суете. Из Чемульпо не поступало никаких известий, телеграф с телефоном были, видимо, повреждены высадившимися японцами. Я не имел никаких известий от находящегося близ места событий вице-консула Поляновского. Не пришел оттуда и вечерний поезд.

Возбуждение среди населения японского квартала в Сеуле под влиянием случившегося в Чемульпо было не менее сильно. Очевидно, все происходящее представлялось в их глазах блестящей победой их оружия. Со стороны улиц японского поселка до миссии доносился гул голосов обезумевшей от радости толпы.

В тот же вечер, еще засветло, японский посланник в Сеуле господин Гаяши потребовал у императора Кореи Коджона немедленной аудиенции и был им принят вместе с прибывшими недавно генерал-майором Идитти и несколькими другими японскими военными начальниками. На аудиенции этой японский посланник объявил императору, что японские войска прибыли в Корею, дабы охранить эту страну от захвата Россией. Что на время военных действий она (Япония) установит собственное военное управление в оккупированных ею местностях и что императору надлежит во всех своих распоряжениях точно следовать указаниям японского правительства. А при первом случае неповиновения дворец императора Кореи будет занят японскими войсками и императору будет отрезан путь для каких-либо сношений с членами корейского правительства.

Сей возмутительный ультиматум означал фактическую оккупацию Кореи Японской империей, с возможной дальнейшей аннексией, о чем в Токио давно мечтали. Но дальше произошло нечто такое, что до сих пор служит предметом обсуждения всего дипломатического сообщества.

Сразу же после заката солнца, примерно в четверть седьмого, город был разбужен металлическим лязгом и грохотом, доносившимся со стороны железнодорожного моста через реку Нан-ганг. Я собрался было послать своего секретаря, узнать, что там происходит, но почти сразу же пришлось отказаться от этой мысли, в связи с тем, что в той стороне вспыхнула ожесточенная перестрелка, с использованием митральез и пушек. Мы отчетливо слышали несколько орудийных выстрелов, причем часть из них произведено из пушек крупного калибра. Довольно быстро стрельба удалилась в сторону японского поселка, а по улице, ведущей к нашей миссии, послышался приближающийся странный металлический лязг. Прямо у наших ворот лязг стих. В мой кабинет заглянул прапорщик по адмиралтейству Минин, один из офицеров команды, охранявшей миссию. Он был изумлен и возбужден:

— Ваше превосходительство, там… там… там такое! Идите скорее, в общем, наши войска в городе!


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 20:05.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО ЗА ОСТРОВОМ ИДОЛЬМИ.

ТАКР «АДМИРАЛ КУЗНЕЦОВ».

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


Местное время — восемь часов вечера. Вот и подошел к концу первый день войны. Стихла перестрелка в Чемульпо. Лишь в полумраке догорал один из пароходов, на котором доставили в порт японский десант. Воины микадо полностью уничтожены, в плен не сдался никто. На внутреннем рейде настороженно замерли корабли-стационеры. Кое-кому происходящее активно не нравится, но мы их игнорируем. Разумеется, пока. Ради собственной безопасности им предложено не совершать резких движений, пока мы не закончим с боевыми действиями.

Теперь о неприятном. Ни «Кузнецов», ни «Москва», ни даже «Колхида» на внутренний рейд пройти не могут. Этот Чемульпо не порт, а грязная лужа. Пока мы бросили якорь между островами Йонгхунг-до и Идольми, не закрывая, впрочем, фарватера. Но «Кузнецову» с его полной осадкой в десять метров тут так же удобно, как бегемоту в ванне. По счастью, за переход он выработал значительное количество топлива, а дозаправиться не успел. Осадка уменьшилась, риска нет, а все равно неприятно.

Единственное удобство, что под боком у столицы Кореи. Чтобы сделать из этого нормальный порт, нужна адова работа земснаряда. Но не сейчас, не сейчас… Сейчас у меня сеанс реал-политик с капитаном 1-го ранга Рудневым, и действительным статским советником Павловым. По еще петровской «Табели о рангах» мы с ним в одном IV классе. Его, кстати, доставили сюда из Сеула вертолетом. С капитаном Рагуленко даже его превосходительство спорить не решился. Хотя, если прикинуть — насколько ему пришлась бы по душе езда на БМП по местным дорогам, то надо признать, что мы оказали ему большую услугу.

Вхожу в адмиральский салон. Вместе со мной журналист Александр Тамбовцев, старый волк-международник, в прошлые времена сотрудник ПГУ КГБ СССР. Надежный, последний из могикан. Своей властью я вернул его из запаса, восстановив в воинском звании капитана.

А эти? — Сидят голубчики. Я нарочно оставил их наедине — пусть Всеволод Федорович посвятит посланника во все, что произошло в Чемульпо и его окрестностях в течение последних восьми часов. Ну, и конечно же орлы полковника Антоновой прослушивают адмиральский салон с того самого момента, как сюда вошли эти двое. Реал-политик так реал-политик.

Павлов смущен и испуган. Оказывается, услышав, как взорвалась «Асама», он решил, что это погиб «Варяг», и молился за упокой живых еще людей. Страшный грех, хотя и невольный. Я думаю, Господь милостив и простит раба Божьего Александра. Но пора заняться делами.

— Добрый вечер, господа. Всеволод Федорович, вы как, уже ввели Александра Ивановича в курс дела? — Руднев кивает. — Вот и отлично! Значит, мы можем обсудить ситуацию во всем ее многообразии. Что мы имеем в активе на сегодняшний день, помимо поврежденного «Варяга» и погибших в бою моряков? Между прочим, Александр Иванович, вина в случившемся в немалой степени лежит и на вас… Понимаю, что вы в данном случае были лишь промежуточной инстанцией в авантюре, в которую вас завлекли господа Безобразовы со товарищи. Но ведь надо было предвидеть, чем все может закончиться!

Павлов попытался было мне что-то объяснить, но я жестом остановил его.

— Александр Иванович, я понимаю, что вы делали все из самых лучших побуждений. Только был в наше время один политический деятель, не самый плохой, кстати, но страдающий чудовищным косноязычием. Так вот, одна из его фраз стала крылатой. Звучала она так: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда…» Теперь о главном. Корею мы берем под свою защиту. Капитан Хон отправлен в Сеул с моим поручением к императору Кореи Коджону. К утру мы уже будем знать результаты. Только выбора у корейского правителя нет — или он с нами против японцев, или он с японцами — против нас. Тем более что мы Корею не оккупируем, головы его подданным рубить не будем. Империи Российской мы предлагаем военный союз и взаимопомощь на вечные времена. Но об этом разговор будет позже. Сейчас надо решить один из главных вопросов, точнее, три в одном… Первый из них — Японская империя. Нас вполне устроит ее полный разгром. А дальнейшую ее судьбу будет решать сам государь. Весь мир должен вспомнить слова нашего великого предка Александра Невского: «Кто с мечом к нам войдет, от него и погибнет!»

Посланник Павлов сидел как громом пораженный. Наверное, ему было даже страшно представить — какова будет реакция мировых держав на такие действия. За полвека после крымской катастрофы многие в России как-то забыли, что она — мировая держава и вправе вести самостоятельную политику, не оглядываясь на некую субстанцию, именуемую «мировым общественным мнением».

Николай Палыч, прадедушка нынешнего императора, ни минуты бы не сомневался в таком случае… Поэтому его и угостили войной с европейской коалицией.

Войдем в контакт с его правнуком, надо будет напомнить ему про шрам от «селедки» японского городового. Чешется, небось, по утрам-то. Но вспомнишь про Великую Британию и страшно, вот Александр Иванович и сумневается… Кстати, господин Павлов у нас случайно не англофил? А то уж больно много незаслуженных добрых слов было сказано об англичанах в том рапорте, который он писал в нашей истории…

— Итак, господин действительный статский советник, вы готовы оказать нам помощь в установлении контактов с государем императором Всероссийским Николаем Александровичем? На местном уровне наладить взаимопонимание с наместником Алексеевым согласился помочь Всеволод Федорович. Как сами понимаете, факт нашего появления здесь — это вопрос государственной важности. Вы можете из Сеула напрямую связаться с государем?

Павлов прокашлялся, прочищая горло:

— Господа, телеграфная компания в Корее принадлежит Японии, и я даже не знаю, доходили ли до адресатов телеграммы, посылаемые мною в Петербург в последние дни…

Я вопросительно посмотрел на капитана Тамбовцева. Перед этой встречей он специально освежил в памяти, все, что касалось начала этой войны.

Подняв глаза вверх и сделав задумчивый вид, он сказал:

— Последние ваши телеграммы, полученные в Петербурге, были датированы двадцатым числом января сего года. И то пришли они с опозданием на трое суток. А после этого ни одной получено не было.

— Господи, — воскликнул обескураженный Павлов, — так что теперь делать-то?! Кроме того, я не имею возможности напрямую связаться с государем.

— Мда-с, ситуация… — повернулся ко мне Тамбовцев. — Пожалуй, придется воспользоваться запасным вариантом… А для этого надо убрать из-под Порт-Артура адмирала Того.

— Желательно под воду, — проворчал я. — Господин Павлов, сейчас вас доставят обратно в вашу миссию. Одна к вам просьба, старайтесь делать вид, что все идет по плану, и что ранее так и было задумано — завлечь японцев в ловушку и уничтожить. А уж мы сделаем все, чтобы это оказалось правдой.

— Всеволод Федорович, — я посмотрел на Руднева, — а вас, как кадрового морского офицера, я попрошу принять участие в заседании нашего штаба через час с четвертью.

Руднев наклонил голову:

— С радостью, Виктор Сергеевич. Но у меня к вам встречная просьба, — не могли бы вы дать команду, чтобы меня отвезли на ваше госпитальное судно. Я хочу проведать людей, которые шли в бой под моей командой. В конце концов, это моя обязанность как командира.

— Разумеется, — я посмотрел на капитана Тамбовцева. — Александр Васильевич, проводите Всеволода Федоровича на «Енисей» и проследите, чтобы он тоже показался нашим врачам. Контузия — она вещь подлая.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 20:45.

ВНУТРЕННИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО.

КАЮТ-КОМПАНИЯ АНГЛИЙСКОГО КРЕЙСЕРА 2-ГО РАНГА «ТЭЛБОТ».

Присутствуют: командир крейсера «Тэлбот», коммодор Льюис Бейли, командир французского крейсера «Паскаль», капитан 2-го ранга Виктор Сенес, командир итальянского крейсера «Эльба», капитан 1-го ранга Риччи Бореа, командир канонерской лодки флота САСШ «Виксбург», капитан 2-го ранга Уильям Александр Маршалл.


Прошло чуть больше суток с того момента, как здесь же, в этой же кают-компании, почти в том же составе, командиры стационеров в корейском порту Чемульпо обсуждали ультиматум, предъявленный японским адмиралом Уриу командиру русского крейсера «Варяг» капитану 1-го ранга Рудневу.

Утром все присутствующие проводили русские корабли в последний путь на верную гибель. Кто из них сомневался, что «Варяг» и «Кореец» будут потоплены в неравном бою?

Но случилось удивительное — русские корабли уцелели, а вот японская эскадра, вышедшая на бой с русскими, оказалась на дне бухты. А десант, высаженный в порту Чемульпо, полностью уничтожили русские войска, высадившиеся с невесть откуда появившейся эскадры. Будто вернулись времена Суворова и Ушакова, и русские армия и флот обрели вторую молодость и здоровую наглость. Причем в молниеносном бою участвовали совершенно новые образцы военной техники, о которых никто из присутствующих здесь командиров никогда и слыхом не слыхивал.

Сейчас представители трех европейских держав и САСШ сидели в кают-компании, пили черный чай со сливками и думали, думали, думали…

Коммодор Бейли, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, размышлял о странностях всего происходящего. Русские, которые в дипломатии всегда действовали с оглядкой на Европу, сегодня повели себя на удивление решительно и даже дерзко. Они не побоялись высадиться в нейтральном порту (о том, что первыми это сделали японцы, Бейли постарался забыть) и превратили в воробьиный корм этих самоуверенных и надутых самураев. Кто бы мог об этом подумать всего несколько дней назад!

И, кроме того, коммодора поразило, с какой скоростью был выброшен на необорудованное побережье десант с артиллерией и боевыми машинами. Как там у них говорят: «Одна нога здесь, другая там…»

А если бы это было побережье милой Англии, а десантных кораблей было бы не четыре, а сорок?.. Откуда-то ведь взялась эта эскадра, которая не проходила Суэцким каналом и не огибала, мыс Доброй Надежды. В противном случае это стало бы известно британскому командованию на Дальнем Востоке.

Русские корабли бросили якорь в отдалении, но все равно коммодор знал, что кораблей с такими силуэтами нет ни в одном флоте мира. Особенно поражал плоский как стол монстр непонятого назначения. Кто мог построить русским эту эскадру, так своевременно подошедшую к Чемульпо?.. Германия и Франция отпадают — это только в романах сочинителя Жюля Верна можно втайне сделать огромный корабль. На самом же деле, когда промышленный шпионаж уже стал в Европе делом привычным, это просто невозможно. На восточном побережье Америки ситуация та же. Но вот ее тихоокеанским портам: Лос-Анджелесу, Сан-Франциско, Сиэтлу, Портленду внимания уделяется совершенно недостаточно. Только оттуда могла прийти эта неожиданная эскадра. Только у американцев хватит денег и технического авантюризма строить корабли совершенно новых классов. На словах они с нами, а на деле…

Вот капитан Маршалл удивительно спокоен и даже доволен. Совершенно случайно коммодор Бейли узнал, что американец фотографировал все, что происходило в бухте. Неспроста это, неспроста… Наверное, он уже написал отчет в свое военно-морское министерство, и теперь все, что показало себя успешным, САСШ будет массово клепать на своих верфях уже для своего флота. А промышленной мощи у нее куда больше, чем у старой доброй Англии, которая в первую очередь сильна торговлей. Опасны, опасны стали русские, да и за американцами надо присматривать внимательно. Мир становится неуютным для «Империи, Над Которой Никогда Не Заходит Солнце»…

Бейли решил, что ему необходимо лично отправиться в Лондон, чтобы лорды Адмиралтейства из первых уст узнали о событиях в Чемульпо.

А капитан 2-го ранга Виктор Сенес думал о том, что с такими союзниками, как русские, Франция может чувствовать себя в полной безопасности. Привязанная займами Россия просто не может не быть союзницей. Ведь кто еще поможет его милой Франции побить бошей и отобрать у них Эльзас и Лотарингию? Да и вконец обнаглевших британцев тоже придется вместе с Россией ставить на место. А то уже не осталось места на карте мира, куда бы не пролезли эти пройдохи-бритты. Лишь бы надутые от спеси индюки от политики в Парламенте и Сенате не наделали глупостей.

«Надо не забыть нанести визит вежливости месье Рудневу, — подумал Сенес, — и поздравить его со славной победой. И заодно разведать — что за удивительные корабли и что за чудо-техника появилась у русских».

А капитан 2-го ранга Уильям Маршалл, командир канонерки «Виксбург», меньше всего думал о политике. Его больше интересовал бизнес. Волею случая он решил отснять на фото все перипетии боя «Варяга». На фотопластинках запечатлены были: «Варяг», уходящий навстречу японской эскадре, горящий «Варяг», канонерская лодка «Кореец», взрывы японских крейсеров, тонущие корабли эскадры адмирала Уриу, русские корабли, высаживающие десант в Чемульпо. Боевые машины, истребляющие самураев с такой же легкостью, с какой его предки убивали краснокожих. Вот именно — вот на что было похоже то, что он увидел и отснял — цивилизованные люди против дикарей. С этими русскими лучше дружить и торговать, а опасные игры с огнем лучше оставить британским кузенам.

Уильям Маршалл, как истинный янки, прикидывал — сколько тысяч долларов он сможет заработать, если продаст свои сенсационные фото самым крупным американским, да и не только американским, газетам. Цифры получались впечатляющие, и Маршалл довольно ухмылялся и плотоядно потирал руки.

А итальянец, командир крейсера 2-го ранга «Эльба», капитан 1-го ранга Риччи Бореа, просто смотрел на своих коллег и улыбался. Пылкому уроженцу Италии пришелся по душе рыцарский поступок синьора Руднева. И Риччи Бореа был доволен, что эти «руссо» как следует всыпали наглым желтолицым обезьянам. Страна его не лезла в политику на Дальнем Востоке. А в Европе русские, противостоящие Австро-Венгрии, весьма импонировали командиру «Эльбы», потому что проклятые австрияки были заклятыми врагами всех итальянцев.

Первым нарушил молчание коммодор Бейли:

— Господа, что же нам делать? Сидеть и спокойно наблюдать за тем, как русские завоевывают Корею?

— А что вы можете предложить? — отпарировал Виктор Сенес. — Или вы считаете, что мы должны написать еще один протест, только на этот раз вручить его месье Рудневу? А может, вы считаете, что мы должны открыть огонь по русским кораблям и разделить судьбу бедняги Уриу?

От едких слов, сказанных французом, коммодор Бейли покраснел, словно помидор.

— Мистер Сенес, я считаю, что мы не должны остаться в стороне от происходящего вопиющего нарушения всех норм международного права. Ведь Корея — нейтральное государство!

— Как жаль, что об этом не вспомнили японцы, высаживая здесь десант, — с сарказмом ответил бритту Виктор Сенес. — Да, а разве вы не получили извещение от ныне покойного японского адмирала, что Япония оккупирует Корею? Странно, неужели он только вас забыл об этом известить? Вот и письмо русского адмирала, полученное мной незадолго до этого собрания. В нем он сообщает, что Россия не оккупирует Корею, а всего лишь защищает ее от японской агрессии…

— Синьоры, синьоры, не ссорьтесь, — попытался успокоить своих коллег Риччи Бореа. — Мы сегодня должны выработать общую позицию на все происходящее здесь. Какие у кого будут предложения?

— Я воздержусь, — оторвавшись от мыслей о выгодном бизнесе, сказал Уильям Маршалл, — я не получил на этот счет соответствующих инструкций от Госдепартамента, поэтому вы, господа, можете принимать какие угодно решения, но без меня. Впрочем, я готов выслушать все предложения, чтобы сообщить их послу САСШ в Сеуле.

Льюис Бейли укоризненно посмотрел на янки, а Сенес лишь досадливо махнул рукой, дескать, что возьмешь с этих белых дикарей из Нового Света. А итальянец понес какую-то чушь о том, что надо обратиться к обеим сторонам конфликта, с предложением соблюдать нейтралитет Кореи.

В общем, все участники совещания так ничего и не смогли согласовать. Все, кроме Маршалла, на словах готовы были обратиться с протестом к русским по поводу ведения ими боевых действий в нейтральном порту. Но при этом предлагалось считать такими же нарушителями международного права и японцев, первыми высадившихся в Чемульпо и объявивших об оккупации Кореи. Подобный документ, будучи написанным, больше смахивал бы на послание человека, больного шизофренией. Понимая это, никто из присутствующих и не настаивал на принятии такого решения. Все понимали, что уже завтра на руках у русского адмирала будет бумага с подписью и печатью корейского императора Коджона, которая разрешит ему делать в Корее все что угодно. Только бизнес и ничего личного.

А противостоять силой вторжению русских в Корею никто не рвался. Чем могла бы закончиться такая попытка, красноречиво говорили обломки японских крейсеров, видневшиеся из-под воды у входа в залив, и трупы японских солдат, для которых несколько десятков нанятых корейцев рыли сейчас большую общую могилу.

Мало-помалу все пришли к выводу, что самой правильной и выигрышной была бы позиция, занятая американским командиром. Действительно, стоит ли лезть в драку, если нет полной уверенности в том, что эта драка не закончится плачевно для ее участников. Поэтому командиры иностранных стационеров, пошумев и поспорив еще часок, свернули бесполезную дискуссию и отдали должное винному погребцу гостеприимного хозяина. При этом каждый из них для себя решил, что завтра с утренним приливом он поднимет якорь… и отправится своей дорогой. После того как Корею сначала заняли японцы, ну а потом и русские, пропал всякий смысл в кораблях-стационерах. Кроме того, каждый командир хотел лично доложить своему начальству обо всем увиденном и услышанном.


9 ФЕВРАЛЯ (27 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 22:00.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ЧЕМУЛЬПО ЗА ОСТРОВОМ ИДОЛЬМИ.

ТАКР «АДМИРАЛ КУЗНЕЦОВ», АДМИРАЛЬСКИЙ САЛОН.

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


За большим длинным столом собрались командиры кораблей и офицеры моего штаба, герои сегодняшнего дня. Рядом со мной расположился мой штаб: начальник штаба, капитан 1-го ранга Сергей Петрович Иванцов, полковник СПН ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной, полковник СВР Нина Викторовна Антонова. На груди у обоих полковников орденские колодки с несколькими рядами разноцветных ленточек. Тут же скромно пристроился Александр Васильевич Тамбовцев, журналист-международник, в прошлом капитан ПГУ КГБ СССР. Лучшего специалиста по международным делам у нас здесь нет. Ведь никто из нас не готовился заниматься политикой начала XX века.

Чуть дальше сидят командиры боевых кораблей. И не только они. Рядом с командиром ТАКР «Адмирал Кузнецов», капитаном 1-го ранга Андреевым, командир авиагруппы полковник Хмелев. Он лично первым поднял в небо 1904 года свой Су-33 с разведывательным оборудованием на внешней подвеске. Теперь мы знаем об эскадре адмирала Того все. С высоты семнадцати километров Желтое море — это просто лужа, видимая чуть ли не насквозь. Чуть дальше сидит командир ракетного крейсера «Москва», капитан 1-го ранга Остапенко, прихлопнувший грозную «Асаму», как назойливую муху. За ним командир эсминца «Адмирал Ушаков», капитан 1-го ранга Иванов, который сегодня дал стационерам «мастер-класс игры на балалайке», то есть на артиллерийском комплексе АК-130. Все так впечатлились, что я даже не получил вполне ожидаемого протеста на наше вторжение в Корею. Промолчал даже англичанин, что явно не к добру. Мистер Бейли, коммодор флота Его Величества, прислал извещение, что завтра с утренним приливом собирается покинуть порт, который потерял свой нейтральный статус и стал ареной боевых действий. Чуть позже к нему присоединились и остальные стационеры. Короче, статисты удаляются со сцены, аккуратно раздирая одежды и посыпая голову пеплом.

Отсутствует командир атомной подводной лодки «Северодвинск», капитан 1-го ранга Верещагин. Его лодка в подводном положении дежурит на траверзе Чемульпо, вместе с дизельной субмариной «Алроса». Сюда они могут войти только в надводном положении, а преждевременное их рассекречивание не входит в мои планы. Это «сюрприз» для британского Адмиралтейства, на тот случай, если Британия все же полезет на рожон. Люди нарвутся, а нам приятно.

По другую сторону стола сидят другие герои сегодняшнего дня. В буквальном смысле — герои. Это капитан 1-го ранга Руднев, которому на «Енисее» сняли повязку и зашили рану. Рядом с ним командир «Корейца» капитан 2-го ранга Беляев. Не беда, что кораблик маленький и устаревший, но зато он содержится в идеальном состоянии, как в содержании технической части, так и в отношении подготовки личного состава. Чувствуют себя господа Руднев и Беляев несколько неуютно и настороженно. Но ничего, это пройдет. Никто из них не похож на живодера Вирена, которому наши командиры точно руки не подадут.

Дальше сидят командиры большого противолодочного корабля «Североморск», капитан 1-го ранга Перов и командиры сторожевиков, «Ярослав Мудрый» и «Сметливый», капитаны 2-го ранга Юлин и Гостев. Сегодня они неплохо отметились, уничтожив группу японских транспортов, ожидавших конца боя западнее канала Летучей рыбы. Кроме транспортов в подводное положение было переведено и сопровождавшее их авизо «Чихайя». Хорошо поработали, уничтожено больше пяти тысяч солдат, несколько сотен лошадей, три десятка полевых орудий. Особо эффективным было нетрадиционное применение по пароходам с войсками реактивных бомбометов РБУ-6000.

И в самом конце стола — командиры четырех больших десантных кораблей «Калининград», «Александр Шабалин», «Новочеркасск», «Саратов», капитаны 2-го ранга Сильвестров, Шкренев, Искангалиев, Юсин. По уважительной причине отсутствуют командиры рот морской пехоты. Они на берегу, завершают ликвидацию высадившейся японской группировки.

Я встаю, и разговоры немедленно стихают.

— Итак, господа и товарищи, нам надо решить несколько вопросов. И первый из них — это адмирал Того, который отрезал нас от Порт-Артура, а мы в свою очередь отрезали его от базы в Сасебо и от всей Японии. С этим надо кончать, тем более что под Порт-Артуром собран почти весь японский флот.

Голову поднял капитан 2-го ранга Юлин, командир СКР «Ярослав Мудрый» и один из самых активных участников Цусимского форума:

— Товарищ контр-адмирал, насколько я помню, японский крейсер «Мацусима» на траверзе Шанхая в настоящий момент караулит нашу канонерку «Маньчжур»… Разрешите «Ярославу Мудрому» взять на себя самостоятельное задание, по деблокаде Шанхая…

Я посмотрел на него «отеческим» взглядом:

— Мы, Виктор Петрович, пока еще с Того ничего не решили… Так что до «Мацусимы» очередь потом тоже дойдет… Но, при возможности, я учту ваше пожелание.

Товарищи, совершенно очевидно, что мы не имеем артиллерийских орудий, которые могли бы справиться с японскими эскадренными броненосцами первого ранга. Ну, или если точнее, справиться при разумном расходе артиллерийских боеприпасов. То же самое касается и тяжелых броненосных крейсеров типа «Асама». Японские же бронепалубные крейсера, наоборот, должны быть крайне подвержены действию наших фугасных 130-миллиметровых снарядов. Обстановка у Порт-Артура в настоящий момент такая. Адмирал Того решил добить наши поврежденные корабли. Ну, а эскадра соответственно мешает ему это сделать. В настоящий момент у Того небольшое превосходство в эскадренных броненосцах — шесть против пяти, и абсолютное в броненосных крейсерах — пять против одного. Да и этот один, французской постройки, вооружен в два раза слабее, чем аналогичные ему по классу японские корабли. В бронепалубных крейсерах у японцев тоже почти полуторное преимущество — это если считать «Диану» за крейсер.

Тут все сдержанно заулыбались, слабое бронирование, вооружение и тихоходность лишали знаменитую «Аврору» и ее сестриц «Диану» и «Палладу» всякого смысла к существованию. Боевая ценность этих кораблей в сражении была равна нулю. Они были пригодны ну разве что ловить жирных купцов где-нибудь на глухих задворках или гонять рыбаков. Но это будет потом. А сейчас…

— Итак, состав соединения, которое мы выставим против объединенного флота Того. Флагман — гвардейский ракетный крейсер «Москва», второй корабль линии — эсминец «Адмирал Ушаков», третий корабль линии БПК «Североморск»… и всё! СКР «Сметливый» и БДК «Новочеркасск» должны будут очистить от японцев острова Элиота и по возможности восстановить действие телеграфа. Для чего «Новочеркасск» должен немедленно подойти к берегу и принять на борт роту морской пехоты. «Ярослав Мудрый», согласно желанию его командира, направляется к Шанхаю для вызволения из плена канонерки «Маньчжур». Виктор Петрович, с англичанами будьте холодно-вежливым, японцев топите без разговоров. Всё. Прочие остаются здесь… И вот еще что. «Северодвинску» мною отдан приказ выйти к Японии, найти и перерезать все телеграфные кабели, связывающие ее с материком, а также отдельные острова между собой. Хорошая работа базирующимся там подводным диверсантам. Пусть японцы потом чинят. При случае если один из кабелей заминировать — может выйти что-то интересное. Ведь кабелеукладчик в Японии только один. Информационная блокада, товарищи, это тоже очень важная вещь. Теперь о тех, кто остается в Чемульпо… То есть: «Адмирал Кузнецов», «Саратов», «Калининград», «Александр Шабалин», «Смольный», «Перекоп» и другие вспомогательные корабли. Григорий Павлович, — я посмотрел на командира «Корейца», капитана 2-го ранга Беляева, — вам я приказывать не могу, могу только просить. Всеволод Федорович, я надеюсь, что вы пойдете вместе с нами к Артуру, для того чтобы лично доложить наместнику обо всем, что произошло здесь в Чемульпо. «Варяг» пока не боеспособен, а вас, Григорий Павлович, я попрошу, включить «Кореец» в нашу систему обороны порта. Когда придем обратно, надеюсь, у вас уже будут инструкции по этому вопросу от вашего начальства.

Беляев кивнул:

— Так точно, господин адмирал, все будет исполнено. В линейном бою, как выяснилось, от нашего «Корейца» весьма мало проку, но вот среди мелей и островов мы еще способны причинить кое-кому немало неприятностей.

Я пожал ему руку:

— Благодарю вас и не сомневаюсь, что ваш «Кореец» выполнит свой долг.

— На этом все! Возражения есть? — Наступила тишина, я подождал секунд десять, потом подвел итог: — Нет! Тогда за работу… Ударная группа снимается с якоря в 23:30, группа, атакующая Элиоты, — в 00:30, «Ярослав Мудрый» выходит к Шанхаю по готовности.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 15:05.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

ЭБР «МИКАСА».

Вице-адмирал Хейтхатиро Того.


Второй день продолжались безуспешные попытки Объединенного флота под командованием вице-адмирала Того добить поврежденные русские корабли и перевести свою, пока еще относительную, победу в ранг абсолютной. С самого начала все пошло не так, как планировалось. Сначала японской разведке не удалось точно определить места дислокации русского флота. Мнения разделились — одни полагали, что флот русских стоит на рейде Порт-Артура, другие — в Талиенванском заливе. Соответственно пришлось разделить миноносцы на два отряда. Потом командиры этих кораблей, кусотарэ (по-японски: головы, набитые дерьмом), не смогли утопить ни одного русского корабля. Были всего лишь повреждены два русских броненосца и крейсер.

Правда, боги хоть немного подсластили горькую пилюлю — в русской эскадре из строя вышли самые современные броненосцы, «Цесаревич» и «Ретвизан», как раз те, что могли на равных посостязаться с кораблями его Первого боевого отряда. Но они были не потоплены, а всего лишь повреждены, и успели приткнуться к берегу, оказавшись под прикрытием артиллерийских батарей. Теперь, если русским удастся втащить их в гавань и отремонтировать, то японский флот снова потеряет преимущество в эскадренных броненосцах, и возможно, что уже навсегда. Ведь у России кроме Тихоокеанской эскадры есть еще два полноценных флота, Черноморский и Балтийский. И хоть английские союзники клянутся, что не допустят переброски русских кораблей на Тихий океан… Но надо помнить, что, во-первых, не стоит доверять клятвам западных варваров, и во-вторых, что у Японии нет запасных флотов, откуда могло бы прийти подкрепление. Фактически сейчас под Порт-Артуром собрано все, что есть у его страны, включая старую развалину императрицы Цыси, допотопный барбетный броненосец «Чин-Иен».

Все корабли здесь, кроме отряда адмирала Уриу, который вот уже сутки не дает о себе знать. Телеграфисты на островах Элиота говорят, что со вчерашнего дня из Кореи не поступило ни одной телеграммы. Наверное, поврежден кабель. Но при любом варианте развития событий отряд должен был дать о себе знать. В крайнем случае контр-адмирал должен был прислать миноносец с донесением о том, что «Варяг» потоплен или захвачен… Правда, они могли утопить русский крейсер прямо на фарватере. В этом случае Сотокити-сан лучше совершить обряд сэппуку, ибо, вдобавок ко всем неприятностям, по его вине будет сорван график высадки войск 1-й армии генерала Куроки.

А в полдень случилось вообще нечто невероятное. В разрывах облаков на большой высоте был виден некий летающий объект, который прошел над Порт-Артуром, как определил штурман «Микасы», на высоте не менее девяти миль и со скоростью примерно восемьсот узлов. Неизвестный объект оставил после себя длинную белую черту, плавно изогнувшуюся как раз над центром Порт-Артура и будто сотканную из белой ваты. Японские офицеры спорили, как истолковать это знамение — к добру, то есть к скорой победе, или…

Вице-адмирал же не верил ни в какие знамения. Как человек рационально мыслящий, он увидел во всем этом творение рук человеческих. Но вот кому мог принадлежать этот аппарат, превосходящий изделия братьев Райт так же, как отточенная фамильная катана превосходит каменный топор? Девятьсот узлов, это же скорость артиллерийского снаряда! Несомненно, то же самое видели и русские моряки. На мгновение Хейтхатиро-сан стало интересно, что об этом подумали русские адмиралы: Алексеев — на берегу, и Старк — на эскадре?


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 15:05.

ПОРТ-АРТУР.

НП ФЛОТА НА ЗОЛОТОЙ ГОРЕ.

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев.


Адмирала Алексеева начало войны тоже не радовало. С наблюдательного пункта флота открывался великолепный вид на внешний рейд и на маневрирующие в море русские и японские корабли. Когда японцы приближались к берегу на достаточное расстояние, то раздавался исполинский грохот. Это расположенная ниже его НП батарея Электрического утеса выбрасывала в их сторону пять десятидюймовых снарядов. Кроме грохота, каждый раз над батареей поднималось плотное облако белого дыма. Адъютант адмирала, лейтенант фон Бок, еще вчера записал в своем блокноте: «Генералу Белому, капитану Гобято. Срочно перевести Электрический утес на бездымный порох». Мда-с, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Адмирала тревожило отсутствие известий от «Варяга» с «Корейцем». Блокированный в Шанхае «Маньчжур» смог послать сообщение по телеграфу. А вот от Руднева с Беляевым пока ни слуху ни духу. Конечно, хотелось бы верить в лучшее, но судя по событиям прошлой ночи, они вполне могли стать жертвой японского коварства. Скорее всего, они погибли при внезапной ночной атаке японских миноносцев или даже крейсера «Чиода», стоящего на том же рейде. Ну и что, что нейтральный порт, от злобных японских макак, напавших на русский флот без объявления войны, можно было ожидать всего чего угодно.

Война началась крайне неудачно, кроме отсутствия «Варяга» с «Корейцем» в Порт-Артур не пришли несколько пароходов с военными грузами, а это значит, что, скорее всего, они захвачены в Желтом море японскими крейсерами. Повреждены два новейших броненосца и хоть и новый, но уже успевший устареть по своим тактико-техническим характеристикам крейсер «Паллада». Да и оставшиеся в строю корабли маневрировали крайне неловко, а стреляли в основном мимо. Сказались урезанные умниками под Шпицем средства на проведение учебных стрельб и на дальние походы. Хотя в этом случае виновны не они, а министерство финансов, которое в приступе скопидомства экономит на всем, что можно. Вчерашние маневры и стрельба показали прекрасно все недостатки. Позор!

В этот момент Всевышний вроде бы услышал пожелания адмирала Алексеева. Электрический утес в очередной раз выбросил в сторону японских броненосцев пять плотных дымных султанов. Алексеев поднял бинокль к глазам и успел увидеть вокруг второго по счету корабля в колонне четыре высоких всплеска и сильный взрыв на самом броненосце, аккурат между трубами. Секунду спустя поврежденный японский корабль окутался густыми клубами белого как молоко пара. Накрытие, да еще и с прямым попаданием, явно пробиты паропроводы. Молодцы, утесовцы, порадовали!

Полуденное «явление» в небе над Артуром адмирал Алексеев тоже видел, но не придал ему большого значения. Ум его в этот момент был занят совсем другим. Он лишь перекрестился и три раза прочитал «Отче наш». К сожалению, многие наши адмиралы и генералы, в отличие от японских, не страдали приступами крайнего рационализма. А зря. Русские же матросы и солдаты в минуты передышки яростно спорили между собой, какой из архангелов почтил своим присутствием битву? Накал споров чувствительно сбивало присутствие японцев и необходимость вести по ним огонь. Шли вторые сутки войны.

Из-за чрезмерной занятости и сосредоточенности друг на друге никто не заметил появления на поле сражения новых игроков, которые отнюдь не собирались оставаться в этом деле статистами и намеревались исполнить а капелла такую музыку, что ею заслушался весь мир.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 15:05.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

РК «МОСКВА».

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев.


Я стою на главном командном посту гвардейского ракетного крейсера «Москва». Передо мной полубак с надстройкой, на которой установлены какие-то странные аппараты. По бортам попарно находятся пусковые контейнеры того самого оружия, что одним ударом уничтожило «Асаму» и которое, по словам капитана 1-го ранга Остапенко, легко отправило бы на дно самый мощный броненосец. Но наши потомки сказали, что такое смертоносное оружие надо приберечь, и поэтому «большая дубинка» подождет другого случая. Сразу за надстройкой видна полусферическая носовая башня крейсера, первая и единственная.

Вот и настал тот момент, ради которого мы шли к Артуру. Впереди, почти по курсу, примерно в двухстах кабельтовых, показались дымы японской эскадры. Весь горизонт был затянут мутной копотью. Шестнадцать кораблей, построенных в две колонны, ползли почти по самому горизонту к Порт-Артуру.

— Полюбуйтесь на вторую часть марлезонского балета, — с улыбкой сказал капитан 1-го ранга Остапенко, опуская бинокль, — суши покушали, сакэ выпили, и вперед — банзай!..

— Ну, что там у вас? — он повернулся к командиру БЧ-2, по-нашему, старарту, Валентину Сергеевичу Петрову, офицеру, носящему странное для меня звание, капитан 3-го ранга. А тот в это время быстро-быстро перебирал на особом приборе, именуемом «ноутбук», фотографии силуэтов японских кораблей, время от времени поглядывая на эскадру Того в бинокль.

С Валентином Сергеевичем мы проговорили почти всю ночь. Интереснейший человек, во-первых, знаток своего дела, а во-вторых, фанат истории военно-морского флота и, в частности, этой злосчастной войны. В своем времени Валентин Сергеевич входил в клуб, именуемый «Цусима».

Я спросил: «А почему такое название?»

Он ответил, что в Цусимском проливе, в их истории, в мае 1905 года произошла страшная битва, в которой русский флот потерпел полное поражение. Кстати, история «Варяга» волнует людей не меньше. Эти раны продолжали болеть и через сто лет.

Валентин Сергеевич предложил мне прочесть беллетристическое сочинение некоего господина Чернова «Варяг-Победитель»… После нескольких страниц я пришел в ужас… Но по здравом рассуждении, я понял, что, наверное, только так и можно жить в этом кошмарном XX веке, на подлость и беспринципность отвечая тем же.

Вот и контр-адмирал Ларионов ни на секунду не заколебался, применив в отношении японцев всю чудовищную мощь, так же как и они к «Варягу» с «Корейцем». Недаром же в Святом Писании сказано: «…какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».

Контр-адмирал Уриу познал эту истину на своей шкуре. За время нашего длинного разговора за стаканом крепчайшего черного чая я узнал о японском флоте и его командирах столько подробностей, что господин Того предстал передо мной во всей красе. Жаль, что все это скоро станет неактуально, поскольку наши потомки собираются японский флот утопить, целиком и полностью… Для меня это звучит шокирующе, я и верю и не верю в эту затею. Но, наверное, господину Того пришло время платить по счетам.

Капитан 3-го ранга Петров поднял голову, лицо его было серьезно:

— Товарищ капитан первого ранга, в ближней к берегу колонне эскадренные броненосцы — все шесть штук. Головной — точно «Микаса», особенностей остальных не разобрать. Но это нам без разницы. За ним три бронепалубных крейсера из шестого отряда: «Идзуми», «Сума», «Акицусима», четвертый — «Чиода», нами уже потоплен. В той колонне, что идет мористее, в голове броненосные крейсера, головным должен быть флагман второго отряда — «Идзумо», замыкает единственный в семействе трехтрубник немецкой постройки «Якумо», за ними следуют бронепалубные крейсера третьего отряда: «Читосе», «Такасаго», «Касаги» и «Иосино». Построение Объединенного флота почти как при Цусиме…

Контр-адмирал Ларионов посмотрел на капитана 1-го ранга Остапенко:

— Ну что же, действуем, как и договаривались, начинаем есть этого крокодила с хвоста. Боевая тревога! Скорость двадцать пять, атака с кормовых углов.

«Москва» легла в левую циркуляцию, устремляясь вслед ушедшему к Порт-Артуру японскому флоту. У японцев экономичная скорость десять-двенадцать узлов, у нас вдвое выше. Дистанция до концевых японских кораблей быстро сокращается. Приказ открыть огонь поступил, когда до замыкающего корабля левой колонны оставалось девяносто пять кабельтовых. Стволы орудий взметнулись вверх, и я увидел, как пятидюймовки из будущего молотят, подобно митральезе. По десять фугасных снарядов на ствол, пятнадцать секунд стрельбы и тишина.

Следующий за нами «Ушаков» открыл огонь по замыкающему правой колонны. Он вел огонь пока только из носовой башни. У его кормовой башни для ведения огня на таком курсе не хватало угла разворота. Тикает секундомер в руке у старарта. На тридцатой секунде с момента начала стрельбы снаряды начинают долетать до цели.

Сначала я решил, что прицел взят неверно или есть ошибка в расчетах, потому что всплески большей частью поднялись с небольшим недолетом. Но было и прямое попадание… Напоминает как минимум наши десять дюймов, а то и все двенадцать. Потом под водой, у борта и под днищем, вздымая фонтаны воды, начали рваться снаряды, упавшие с недолетом. Японский крейсер, не снижая хода, начал крениться на левый борт, один из последних снарядов рванул под пером руля, искалеченный крейсер понесло налево, все больше усиливая губительный крен. Вот он лег на борт, окутываясь облаками пара, и затонул.

Жертве «Ушакова» досталось не меньше. Он осел кормой по самую палубу, а в районе кормового орудия что-то ярко горело, извергая языки пламени, подобно фейерверку. Кажется, снаряд с «Ушакова» воспламенил полузаряды первых выстрелов, сложенные непосредственно у орудия. Пока он там тонет, мы берем на прицел следующую пару японских кораблей.

Как странно, что японский флот, потеряв два корабля, еще никак на это не реагирует. Ну, нам так даже проще. Сжимаю кулаки и переживаю, как будто это мои артиллеристы ведут огонь по врагу. Минута, и еще два крейсера, садясь кормой, покидают строй. У одного из них в небо бьет ярко-радужная струя пламени — горит кормовой пороховой погреб, и японский корабль уже не жилец на этом свете. Английская система картузного безгильзового заряжания при малейших неприятностях сулит большой пожар и гибель. А тут, кажется, снаряд угодил в элеватор. Рев сгорающего пороха невозможно не услышать, и японские флагманы наконец обратили внимание на то, что творится у них в хвосте. Пока они ничего не предприняли — мы разносим в клочья третью пару. Оба тонут, окутанные дымом и пламенем.

Мы еще за пределами досягаемости их орудий. Замыкающий броненосец дает по нам залп из своей кормовой башни — недолет, кабельтовых десять. Два исполинских водяных столба поднимаются над водой, японские снаряды рвутся сразу, не успевая уйти на глубину. «Москва» доворачивает примерно на румб с четвертью влево… Так, «Ушаков» приведен в позицию стрельбы обеими башнями по концевому броненосцу. Что он задумал — ведь легким двухпудовым фугасным снарядом ему не пробить ни бронепояс, ни броню башни. Снаряды ушли к цели. Накрытый «Москвой» бронепалубный крейсер горит, как костер, а мы уходим в крутой левой циркуляции от японских броненосных крейсеров, которые бросились на нас разворотом «все вдруг».

Я чувствую ярость японского адмирала — всего за каких-то семь минут он лишился семи… Господи, нет — восьми кораблей! Замыкающий броненосец, по которому вел огонь «Ушаков», получил снаряды под самую корму. А там винты и перо руля… Не больше четырех снарядов разорвались на бронепоясе, а остальные взметнули в небо белопенные фонтаны воды. Во вчерашнем бою у «Варяга» тоже свернуло набок и заклинило перо руля. Но «Варяг» неуправляемая циркуляция вынесла на безобидный островок Идольми, а японский броненосец несет прямо под Электрический утес. А там этот маньяк артиллерийской стрельбы Борейко, которому только дай пострелять из его десятидюймовок! Уж он-то своего шанса не упустит. Сказать честно, по огневой мощи его батарею можно приравнять к броненосцу, а то и к двум… Выглядываю на галерею правого борта — точно по злосчастному японцу бьет не только Электрический утес, но, кажется, что все батареи правее Прохода. Если японцы немедленно не исправят рулевое управление, то их броненосец добьют.

Отсюда, с мостика, хорошо видны японские броненосные крейсера, которые гонятся за нами строем пеленга, постепенно набирая ход. Хорошо здесь, просторно, не то что та проклятая Чемульпинская лужа, где «Варяг» был вынужден идти по фарватеру, как паровоз по рельсам — ни шагу вправо, ни шагу влево. А тут глубины великолепные, если что не так, то тонуть будет комфортно. А японские броненосные крейсера, все дальше и дальше уходили от пяти броненосцев первого боевого отряда.

Контр-адмирал Ларионов, который вместе со мной вышел на крыло мостика, некоторое время смотрел в бинокль на японские броненосцы, которые вот-вот должны были подойти к точке поворота, если, конечно, вице-адмирал Того не желал таранить полуостров Ляотешань. Потом он повернулся и крикнул в открытый люк командного пункта:

— Василий Васильич, будь любезен, врежь «Микасе» «Фортом» аккурат между трубами. Но только по высокой траектории.

— А что не «Осой»? — отозвался капитан 1-го ранга Остапенко.

— Далековато для «Осы», да и толку с нее меньше! Не жадничай — увидишь кое-что интересное… — Командир «Москвы» кивнул, и контр-адмирал потянул меня за рукав внутрь рубки. Сказать честно, тогда я не понял почти ничего из их разговора… Как можно ударить броненосец фортом — ведь это сухопутное укрепление? И при чем тут осы? И почему мы должны уйти с такого удобного для наблюдений мостика?

Но хозяева тут Ларионов с Остапенко, и они лучше меня знают, что тут можно делать, а что нет. Едва только мы успели скрыться внутри и вахтенный закрыл за нами люк, как коротко взвыла сирена. Потом раздался ужасный грохот, корабль затрясся, и все снаружи заволокло плотными клубами белого дыма. Да, такой «Форт» лучше пересидеть внутри. Когда дым снесло назад, вахтенный снова выпустил нас с контр-адмиралом наружу. Высоко в небе, склоняясь к японской эскадре, набирал высоту ракетный снаряд. Да какой там снаряд — снарядище, длиною, наверное, сажени в три-четыре и калибром, как у мины Шварцкопфа. Забравшись высоко-высоко, выше облаков, он развернулся и камнем начал падать в сторону японских броненосцев.


ТОГДА ЖЕ И ТАМ ЖЕ.

ЭБР «МИКАСА».

Вице-адмирал Хейтхатиро Того.


Когда сигнальщик доложил, что наш флот с кормовых углов атакуют три русских корабля, то я поначалу ему не поверил. Возможно, что это мое неверие стоило жизни тысячам сынов Ямато. Увидев, что происходит, я пришел в ужас.

Эти русские открыли огонь с запредельных дистанций, в девяносто-сто кабельтовых. Они убивали мои бронепалубные крейсера, как волки режут овец — один за другим. Какие же у них орудия, если они могут стрелять на такую огромную дистанцию со скорострельностью револьверных пушек. Что у них за снаряды, если после десятка попаданий идет на дно корабль в три тысячи тонн водоизмещением.

Удивляла их меткость — всплески от падающих снарядов имели малое рассеивание и ложились очень кучно. Теперь мне понятно, что стало с отрядом контр-адмирала Уриу. Если эта троица не побоялась напасть на весь наш флот, то что ей шесть кораблей, к тому же не самых сильных.

Озадачивало нас еще одно — вчера мы успели убедиться в том, что русские взрыватели тугие и для их срабатывания обязательно нужны попадания в броню. При ударе об воду они не взрывались. Наши фугасные трубки, наоборот, очень чувствительные и срабатывают, едва коснувшись препятствия, будь это поверхность воды или нежный шелк. Снаряды этих русских кораблей взводились при ударе о воду, но взрывались не сразу, а через некоторое время, когда снаряд успевал уйти на несколько ярдов под воду. Мои корабли один за другим выходили из строя, садясь на корму, с поврежденными винтами и рулем.

На «Касаги» вспыхнул пожар в кормовом пороховом погребе, наверное, русский снаряд попал прямо в элеватор. Я велел передать на «Идзумо» приказ развернуться «всем вдруг» и атаковать наглецов. Надеюсь, господин Камимура выполнит свой долг.

Но пока сигнальщики возились с флажками, пока их поднимали — русские успели превратить в пылающий костер мой последний бронепалубник — «Читосе», и сами собрались совершить левый поворот. Они были прекрасны в своем убийственном великолепии — их остроносые корпуса разрезали море, как катана режет шелковый платок, подброшенный в воздух, а не сминали его неодолимой тяжестью металла. Вряд ли корабль, способный развить такую скорость, обладает сколь-нибудь значительным бронированием.

Но, прежде чем уклониться от весьма неуклюжей атаки отряда Камимуры, эти странные русские нанесли нам еще один разящий удар. Развернувшийся к нам в ракурсе «три четверти» второй русский крейсер вдруг затрепетал вспышками выстрелов обоих своих скорострелок в орудийных башнях. У меня даже начало складываться хокку: «Прекрасная бабочка с крыльями из огня — несет смерть».

Под его накрытие попал замыкающий нашу колонну броненосец «Хацусе». Меньше чем через минуту над мачтой броненосца затрепетал вымпел «не могу управляться», а сам корабль покинул кильватер. По широкой дуге его понесло прямо к русскому берегу, под огонь береговых батарей, которые немедленно открыли по нему стрельбу, и вокруг несчастного корабля начали вставать фонтаны воды. А русские корабли, причинившие нам такой урон, легко отрывались от погони наших броненосных крейсеров. По крайней мере расстояние между преследователями и преследуемыми не увеличивалось.

Внезапно я увидел, как над головным русским кораблем вспух клуб белого дыма. Я уже было обрадовался, как и все прочие из команды «Микасы», громко закричавшие: «Банзай!» Наивные, мы думали, что на русском корабле что-то взорвалось. Как бы не так! Из клуба дыма, как демон из ада, вверх вырвался стремительный копьеподобный металлический снаряд, возносящийся вверх на струе ярчайшего огня. Где-то высоко над облаками он развернулся и ринулся вниз. Огненный демон, порождение ада, в полной тишине, подобно атакующему соколу, падал на мой флагманский корабль.

Я отдал рулевому приказ на маневр, чтобы избежать его атаки, но это порождение западных демонов было быстрее. Как молния он врезался в нашу несчастную «Микасу» между трубами. Сильнейший взрыв сбил меня с ног и швырнул в угол мостика. Я еще легко отделался. У сигнальщика, что стоял рядом со мной, куском металла снесло полчерепа. Еще несколько офицеров моего штаба были искалечены. Поднявшись на ноги и обернувшись назад, я увидел картину ужасного разрушения. Труб не было. Вместо них на палубе возвышались куски искореженного металла, срезанные примерно на высоте человеческого роста. Повсюду стелился жирный черный дым. Часть котельных вентиляторов была изуродована и бездействовала, те же, что продолжали работать, тянули в кочегарки не свежий воздух, а удушливый угольный дым. Скорость «Микасы» ощутимо падала, ее ранение было серьезным, почти смертельным. Особенно опасно было то, что рядом был враг, готовый в любой момент отомстить за нанесенную обиду.

Последние четверть часа мы совершенно не обращали внимания на Порт-Артурскую эскадру. Наши глаза были обращены на крейсера, что атаковали нас со стороны моря. Сказать по правде, они заслужили такое внимание. Принадлежи эти корабли флоту Страны восходящего солнца, про них было бы написана не одна хвалебная танка. Так и должен действовать каждый воин — дерзко, с отвагой, соразмеряемой точным расчетом, сознавая свои сильные и слабые места.

Но мы были в этом море не одни. Забытая нами Порт-Артурская эскадра набрала ход и пошла наперерез. «Кроссинг-Т» — пять русских броненосцев, один броненосный и один бронепалубный крейсер, против четырех с половиной японских броненосцев — бой насмерть.

«Асахи», «Фудзи», «Ясима», «Сикисима» никуда не уйдут, пока здесь есть подбитая «Микаса» и их адмирал в опасности. Долг самурая тяжел, как гора, а смерть — легка, как перышко. Расстояние до русских кораблей стремительно уменьшается. Эти безумцы решили подойти на пистолетный выстрел?

Приказываю поднять приказ остальным броненосцам — оставить «Микасу» и уходить в открытое море. Я тоже знаю, что такое долг. Сегодня не наш день, и надо спасти хоть что-то. Проклятые русские крейсера — они так легко превратили победу в поражение, а охотника — в дичь. Мне докладывают: фалы оборваны, почти все сигнальщики погибли. Нет, нашли одного, и он флажками семафорит мой приказ на «Сикисиму».

Всё, приказ принят, и четыре броненосца беспорядочно направляются на юго-восток в сторону открытого моря, по пути перестраиваясь в строй пеленга. А вокруг «Микасы» уже стали падать эти проклятые русские снаряды.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 15:35.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

РК «МОСКВА».

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев.


В рубке «Москвы» крики восторга и аплодисменты. Все поздравляют лейтенанта, так снайперски пославшего ракетный снаряд в «Микасу». Взрыв был немалой силы, и, кажется, японский броненосец лишился всех своих труб. Картина действительно интересная: окутанная жирным черным дымом, теряющая скорость «Микаса» висит, как гиря, на хвосте японской эскадры.

Но тут поблизости от нас разыгрывается новая драма. Уходящий от преследования «Адмирал Ушаков» открыл по ближайшему вражескому крейсеру, трехтрубному «Якумо», беглый огонь в парфянском стиле из кормовой башни. Дистанция между кораблями составляла кабельтовых семьдесят. Это примерно на милю больше, чем дальнобойность орудий «Якумо», и примерно половина от максимальной дальности для «Ушакова».

Белопенные столбы разрывов начали стеной подниматься у форштевня японского броненосного крейсера. Не все снаряды уходили в воду, некоторые ударялись о корпус крейсера, а один разорвался на броне боевой рубки. Неужели таким способом можно остановить громадину водоизмещением десять тысяч тонн? Не верю. Но что это, на двадцати узлах скорости нос крейсера все глубже и глубже зарывается в воду. Это не сильно заметно, наверное, оттого, что вокруг все время рвутся снаряды и японский крейсер продолжает идти прямо на нас…

Опасно кренясь в левом развороте и шатаясь, будто пьяный, сбрасывая скорость, «Якумо» выходит из атаки. На его мачте болтаются какие-то сигналы. Огонь по нему прекращается, точнее, переносится на следующую цель. Когда он разворачивается к нам кормой, то видно на треть торчащее из воды перо руля. Еще немного и… Что за чудеса?!

— Никаких чудес! — отвечает мне контр-адмирал Ларионов. — Все просто — если знать технологию вашего кораблестроения. Корпус корабля собирается на заклепках. В середине корпуса, на прямолинейных участках, заклепки стальные, зачастую они прочнее тех листов обшивки, которые скрепляют, обшивка рвется, а клепаный шов остается целым. Ставит такие заклепки гидравлическая клепальная машина, у которой достаточная сила удара и скорость работы. Но в узкие и фигурные оконечности вокруг форштевня и ахтерштевня с клепальной машиной не подлезть. Там раскаленные докрасна заклепки ставит мастеровой с кувалдой. А поскольку тугую стальную заклепку вручную просто невозможно развальцевать за то время, пока остывает металл, то там применяются более мягкие заклепки из чугуна с примесью шлака. В обычном режиме их прочность почти приемлема, но они крайне не любят резких ударов. Тогда внешняя головка — «крак» и обламывается. Заклепку выбивает внутрь, и получается дырка диаметром около полутора дюймов. Хорошо если одна, но при близких подводных взрывах таких дыр возникает сотни… В носовой части ситуацию усугубляет набегающий поток воды. Вы видели, что случилось с крейсером немецкой постройки — он поврежден, причем очень тяжело. Сейчас «Адмирал Ушаков» перенес огонь на одного из «англичан», и мы проверим на практике версию о большей прочности корпуса «немцев».

На «Адмирале Ушакове» его словно услышали, а может, и в самом деле это была команда — я все еще путаюсь, когда эти люди шутят, а когда говорят всерьез. Пока мы разговаривали, снаряды начали рваться в воде вокруг следующего японского крейсера, на мой взгляд, систершип убиенной в Чемульпо «Асамы». Я до сих пор удивляюсь, когда корабли эскадры адмирала Ларионова открывают огонь без пристрелки — сразу на поражение. А если учесть, что японцы нас даже теоретически не могут достать, то все происходящее выглядит каким-то избиением младенцев. Жуть!

Сначала мы просто не могли ничего увидеть из-за сплошной стены водяных столбов. Японский корабль они закрыли полностью. Потом в воздухе мелькнуло ярко-красное днище, бешено вращающиеся винты, перо руля… И всё… На поверхности остались лишь обломки когда-то грозного корабля.

«Адмирал Ушаков» немедленно задробил стрельбу, но еще примерно две-три минуты в воду падали уже выпущенные снаряды, убивая последних выживших японских моряков.

— Песец котенку, — вздохнул контр-адмирал Ларионов, — утоп бедняга. Дело явно не обошлось отдельными заклепками. Наверное, еще и пару листов обшивки вынесло напрочь.

Уцелевшие три броненосных крейсера берут право на борт, пытаясь присоединиться к отходящей от Порт-Артура четверке броненосцев. Это уже разгром. Уничтожено семь бронепалубных и один броненосный крейсер. Тяжело повреждены, да так, что не смогут уклониться от навязанного им боя, два броненосца и один броненосный крейсер.

Тем временем от Прохода японцев атакует адмирал Старк. Русские броненосцы расстреливают искалеченную «Микасу» со своей любимой дистанции — пятнадцать кабельтовых. Сегодня они выбирают дистанцию боя, на которую натренированы их комендоры и на которой эффективны их бронебойные снаряды.

Команда, и наш отряд берет право на борт, ложась на курс, параллельный курсу японских броненосных крейсеров. Для них еще ничего не кончилось, а ракурс у нас теперь такой, что по ним могут работать и «Москва», и обе башни «Адмирала Ушакова».


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 15:45.

ПОРТ-АРТУР.

НП ФЛОТА НА ЗОЛОТОЙ ГОРЕ.

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев.


Его высокопревосходительство наместник ЕИВ на Дальнем Востоке и полный адмирал Алексеев Евгений Иванович находился в смятенном состоянии духа. Русский флот с началом войны оказался на положении слабейшего. И все из-за вероломного и внезапного нападения японцев и штабных выкрутасов контр-адмирала Витгефта, загнавшего корабли эскадры черт знает куда.

Взять, к примеру, «Варяг», зачем-то отправленный в Чемульпо. Для помощи российским дипломатам там вполне хватило бы и одного «Корейца». Вот и сейчас, уже вторые сутки японцы ищут способы, как бы с наименьшими потерями им добить поврежденные русские корабли, а командующий Первой Тихоокеанской эскадрой, вице-адмирал Оскар Викторович Старк метался, пытаясь прикрыть от огня своих подранков.

Собственно, адмирал Алексеев пропустил момент, когда три невесть откуда появившихся крейсера под андреевскими флагами начали рвать огнем хвост японской колонны. При полном отсутствии дымов немудрено было и не заметить догоняющие японцев серо-голубые стремительные силуэты. И лишь огненный фонтан, взметнувшийся в небо на месте гибели одной из японских «собачек», привлек к себе внимание его высокопревосходительства.

Ну а дальше адмирал Алексеев, всегда внешне сдержанный и лишь иногда позволявший себе вспышки начальственного гнева, уже не скрывал своих чувств. Внезапная, дерзкая и результативная атака быстроходных русских кораблей на растерявшегося противника привела Алексеева в превосходное настроение. Ну а как же, если они несут андреевские флаги, значит — русские. Только надо будет выяснить, почему его не предупредили о приходе этого отряда? Отряд контр-адмирала Вирениуса, «Ослябю» с «Авророй» ждем-с, а этих нет. Наверняка корабли новые и из-за угрозы войны пришли в Порт-Артур прямо из Америки, или где их там построили, без предварительного захода в Кронштадт. Вот под Шпицем про них и забыли! Бардак-с! Генерал-адмирала давно уже ничего не интересует, кроме элитных актерок под французским шампанским.

Напоследок «кавалеристы», так адмирал Алексеев мысленно стал называть подошедший отряд за скорость, приличествующую миноносцам, и лихость атаки, обстреляли концевой японский броненосец, который почти тут же вывалился из строя и, неуправляемый, заложил циркуляцию в сторону крепостных верков, пересекая ту невидимую черту, за которой береговые батареи крепости могли сказать свое веское слово. И они его сказали.

Пока адмирал Алексеев со слезами на глазах возносил благодарственную молитву Господу, батарейцы устроили показательный расстрел японского подранка с элементами состязания. Типа того, кто первый попал, того и ордена.

Их, конечно, по праву должны были заработать батарейцы с Электрического утеса. Во-первых, за наибольшую меткость, а во-вторых, только их десятидюймовые снаряды смогли пробить японскую броню.

Но и это было еще не всё. Когда с головного «кавалериста» сначала высоко в небо стартовал ракетный снаряд, а потом он камнем упал прямо на «Микасу», все на НП, от адмирала Алексеева и до матроса 1-й статьи сигнальщика Чучуткина, раскрыли от удивления рты.

Увидев, что после повреждения своего флагмана японская броненосная эскадра смешалась, теряя строй, а броненосные крейсера, забыв обо всем, погнались за «кавалеристами», Алексеев хлопнул растерявшегося сигнальщика по плечу, чуть было не сбив его с ног:

— Сигнал, раззява! Эскадре атаковать врага!

Сверху хорошо было видно, как «Петропавловск», «Полтава», «Пересвет», «Победа» и «Севастополь» начали набирать ход, пытаясь охватить голову японского отряда и поставить его в два огня. Четыре японских броненосца, бросив своего флагмана и пользуясь преимуществом в скорости, начали быстро отходить на юго-восток. Преимущество быстро смещалось на сторону русских. Тем более что пока адмирал любовался на то, как идет в атаку эскадра Старка, «кавалеристы» каким-то образом умудрились один броненосный крейсер повредить, причем сильно, а другой вообще утопить.

Приближалась развязка. Алексеев понял, что сегодня ни один японский корабль от Порт-Артура не уйдет. Отдав распоряжение своему флаг-капитану капитану 1-го ранга Эбергарду следовать за ним, наместник сел в ожидающую его коляску. У берега под горой, на случай, если его высокопревосходительству понадобится срочно прибыть на эскадру, его ждал адмиральский катер с разведенными парами. Не вице-адмирал Старк, а он — его высокопревосходительство наместник Алексеев — должен первым встретить героев, уничтоживших эскадру адмирала Того.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 16:15.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

РК «МОСКВА».

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев.


«Москва» и «Адмирал Ушаков» легли на курс, параллельный курсу трех японских броненосных крейсеров, и уравняли скорости. Как мне сказали, восемнадцать с половиной узлов вместо двадцати, машины тяжелых японских кораблей уже начали задыхаться от перенапряжения, малорослые и физически слабые японские кочегары оказались просто не в состоянии поддерживать длительное время напряженный темп работы. А корабли наших потомков, оказывается, вообще не имеют кочегаров — жидкое топливо, господа, жидкое топливо. И бункеровка в море, с танкера, сплошное удовольствие, по сравнению с тем адом, каким является погрузка угля.

Но дело не только в этом. После определенного времени работы на максимальных оборотах в машинах резко возрастает вероятность серьезных поломок: лопаются трубки в котлах, плавятся подшипники или еще нечто подобное… Очевидно, японские крейсера уже выбрали свой лимит экстренного хода, когда погнались за нами, выжимая из машин максимальную скорость. Ну а мы идем наперерез четырем удирающим от нас полным ходом японским броненосцам. Судя по курсу, они не собираются возвращаться на якорную стоянку у островов Элиота, а мчатся куда-то в открытое море. Куда? Пока не ясно. Пробую вспомнить карту этой части Желтого моря.

Если они продолжат идти тем же курсом, то примерно через шестьсот миль они будут в Сасебо на острове Кюсю, или в Кобе — на острове Цусиме. Повернув на юго-запад, через сто двадцать миль японские корабли окажутся в Вэйхавее. Но для них это катастрофа, там им грозит интернирование или неравный бой со всей русской эскадрой. Туда они пойдут, только если будут уверены, что Британия тоже вступит в войну с Россией, — но это маловероятно. Британцы намерены пакостить нам чужими руками, а не лезть в смертельную схватку с разъяренным русским медведем.

К примеру, оказавшись в Чемульпо перед лицом превосходящих сил, коммодор Бейли не стал заявлять протесты, а скромно промолчал. Что, конечно, не означает, что он же при первой возможности не сделает нам какую-нибудь гадость. Я говорю нам, не разделяя Российскую империю и наших потомков, которые хотя и намерены держаться несколько обособленно из-за значительно поменявшегося образа жизни, но тем не менее являются русскими людьми и абсолютно не воспринимаются мною как иностранцы. Контр-адмирал Ларионов сегодня днем, прямо перед боем сказал мне:

— Поймите, Всеволод Федорович, Россия — наша мать, а мы ее дети. Взрослые дети, со своей жизнью и своей судьбой. Но кто нашу мать обидит — тот потом и трех дней не проживет.

Да-с, позиция, достойная всяческого уважения. Кстати, сейчас она подтверждается самым наглядным способом. Остатки японского флота обречены на полное истребление, хотя они об этом пока и не догадываются.

Внезапно «Североморск» выходит из колонны, где он был замыкающим, и начинает обходить нас, вырываясь вперед чуть ли не тридцатиузловым ходом. Чуть накренившийся, с огромным буруном под форштевнем и белой кипящей полосой кильватерного следа, он был просто прекрасен. В наши дни такое способны проделывать только в двадцать раз меньшие его по водоизмещению миноносцы. Обогнав нас, он открыл огонь из своих орудий по японским броненосцам. Снаряды рвутся в воздухе под носом у головного корабля, что по неписаным морским законам означает предложение сдаться. Японские броненосцы идут дальше, игнорируя обстрел. Башня «Москвы» уже повернута в сторону броненосных крейсеров, находящихся от нас на правом траверзе в шестидесяти пяти кабельтовых. Отсрочка, данная им по каким-то соображениям, истекла.

Первая короткая очередь, по пять выстрелов на ствол. Грохот выстрелов, разрывающий уши, и пороховой дым, сносимый прямо на нас с контр-адмиралом Ларионовым. Для военного моряка нет слаще запаха. И опять огонь без пристрелки. Снаряды падают под форштевни японским кораблям. Фонтаны воды от разрывов взлетают выше мачт. Чем же начинены эти снаряды, что рвутся с такой силой? «Адмирал Ушаков» обстреливает сразу две цели. Война, начатая японцами по указанию из Лондона, являет им свой беспощадный лик.

Совершив поворот «все вдруг», японские крейсера ложатся на курс к берегу. А оттуда накатываются на них русские броненосцы. Они уже прошли в пятнадцати кабельтовых под носом у еле ползущей «Микасы», превратив броненосец в развалину. И теперь они преследуют отступающий отряд. Но вице-адмиралу Камимуре, наверное, больше уже нечего терять, и порт-артурские броненосцы кажутся ему меньшим злом, чем вынырнувшие из морской пучины демоны. Что, собственно, не спасает его от «нежных шлепков по заднице» со стороны комендоров кораблей из будущего.

— Анти-Цусима, — проворчал контр-адмирал Ларионов и отвернулся, чтобы скрыть слезы. Потом он мне пояснил, что в Цусимском сражении некоторые наши корабли были уже устаревшими и не имели нужной скорости, чтобы оторваться от преследующих их японцев. А для ведения артиллерийского боя им недоставало дальности орудий. Так, расстрелянный японцами с безопасного для них расстояния, погиб старый крейсер «Дмитрий Донской». Теперь же Господь в точно такое же положение поставил японские корабли. Средний в японском строю крейсер после очередной серии попаданий внезапно завилял, выписывая синусоиды, словно пьяный лакей, идущий из трактира. Совсем как «Варяг», когда ему перебили рулевой привод. Наверное, его командир теперь вынужден управляться машинами.

— Всеволод Федорович, — процедил сквозь зубы адмирал Ларионов. — Нам надо, чтобы эти твари сдались. Что вы можете посоветовать? Ну, пусть не нам, пусть наместнику Дальнего Востока…

Я даже и не знал, что сказать. Судя по всему, при внешней сохранности надводной части, состояние корпуса ниже ватерлинии у этих крейсеров было плачевным. В бинокль я видел, что они уже изрядно погрузились в воду и тем самым подошли к опасному пределу, за которым лежит полная утрата плавучести и мгновенная гибель. «Варяг» получал в основном надводные повреждения, потому и смог так долго продержаться против сильнейшего противника. Но если бы японцы имели на своих снарядах взрыватели не мгновенного действия, а сходные с теми, что используют артиллеристы из будущего, то мы погибли бы минут через пять, как мне ни прискорбно в этом сознаваться… Ибо подводная часть нашего крейсера была еще слабее, чем у японских броненосцев-недомерков.

Но японцы в таких случаях стоят непоколебимо, как скалы. Их можно взорвать, а уговорить подвинуться — нет. Этому меня научило длительное общение с командиром «Чиоды» капитаном 1-го ранга Мураками во время нашей долгой стоянки рядом с ним в Чемульпо.

Пока я размышлял над этим, решение пришло само. Примерно в двадцати кабельтовых впереди нас «Североморск» вышел в позицию для минной атаки. Командиры японских кораблей не вняли предложению сдаться, и теперь им предстояла расплата за упрямство. Сначала я не понял — на что указывает мне Виктор Сергеевич и почему «Североморск» принял чуть влево, разворачиваясь к японским броненосцам правым бортом. Я поднял бинокль и успел увидеть, как за борт нырнули тяжелые металлические рыбины. Всплеск, пенная дорожка следа по воде… Очень быстро движутся русские мины, просто невозможно, чтобы что-то материальное двигалось под водой с такой огромной скоростью.

Выпустив мины, «Североморск» закладывает крутую левую циркуляцию и уходит с линии огня японских комендоров. Головная башня переднего японского броненосца стреляет, но снаряды рвутся в кильватерной струе, далеко за кормой «Североморска». Он будто смеется над ними.

И тут до цели доходит первая мина. Под концевым броненосцем, примерно в районе боевой рубки, вдруг стеной встает вода. Секунду позже второй взрыв, теперь уже шимозный, с выбросом огромного облака густого черного дыма. Корабль разламывается пополам. Мгновение, и на том месте, где он только что он был, нет уже ничего, кроме плавающих на поверхности обломков.

Не успело пройти еще несколько секунд, как гибель настигла следующий в строю японский корабль. На этот раз мина ударила точно в его середину, после чего взорвались котлы броненосца. Взрыв сопровождался выбросом в воздух огромной тучи пара и раскаленного шлака, перемешанного с золой. Его гибель тоже была мгновенной.

На следующем в ордере корабле, кажется, успели что-то сообразить, или мина оказалась нацеленной не совсем точно. Она попала в носовую часть броненосца, прямо за шпироном. Если бы корабль лежал в дрейфе или двигался с малой скоростью, то, наверное, он бы сумел остаться на плаву. У японского броненосца подводным взрывом оторвало носовую часть. Набегающий поток воды выбил перекошенные взрывом переборки, корабль нырнул, в воздухе сверкнули бешено вращающиеся винты. И всё… Он пошел ко дну, как броненосный крейсер, потопленный «Адмиралом Ушаковым» четверть часа назад.

Остался только один броненосец, пытающийся подставить приближающейся с огромной скоростью мине корму. Это обычный в наше время способ избежать попадания мины, сбив ее с курса струей воды из-под винтов. За последним броненосцем когда-то грозной эскадры адмирала Того тянулся жирный шлейф угольного дыма. Я уже подумал было, что ему посчастливилось и он избежит гибели, как вдруг «послание» от наших потомков дошло и до него. Их мина, не обращая внимания на поток воды, отбрасываемой винтами обреченного корабля, взорвалась в корме. Несколько саженей корпуса с винтами и рулем оторвало напрочь. В мгновение ока броненосец превратился в некое подобие неуправляемой и несамоходной баржи. С ним все было ясно. Теперь команде японского корабля остается только ждать, когда у победителей дойдут и до него руки. Все внимание переключилось на подбитые броненосные крейсера, оказавшиеся между молотом и наковальней. Но неожиданно контр-адмирал Ларионов приказал выйти из боя.

— Почему? — спросил его я.

А он с полной серьезностью ответил мне:

— Мы уже достаточно сделали в этом сражении. Должно же и вашим товарищам из порт-артурской эскадры достаться хоть немного славы? — Утопят они этих подранков, если у Камимуры не хватит ума спустить флаг, и тоже почувствуют себя победителями. Мы добились главного — основные силы японского флота уже уничтожены.

Я еще раз поднял к глазам бинокль. Навстречу японским крейсерам строем пеленга, чтобы не мешать ведению фронтального огня, двигались броненосцы «Победа», «Полтава» и «Пересвет». Позади них шел «Петропавловск», закончивший избиение израненной «Микасы». Я подкрутил регулировку резкости. Точно, на фок-мачте «Петропавловска» развевался вымпел, обозначающий присутствие на борту наместника Дальнего Востока Алексеева. Что ж, Евгений Иванович, мой старый знакомец и первый командир. Ведь под его командованием я начинал свою службу мичманом на крейсере «Африка». Я думаю, что мне он поверит. Пора готовиться к нелегкому разговору…

А японские крейсера? Камимура спускает флаг — против неодолимых обстоятельств, вроде тайфуна или цунами, японцы не борются. Скорее всего, принявший такое решение вице-адмирал возьмет всю вину на себя и покончит жизнь самоубийством. Для нас это страшный грех, а у них так принято. Просто ему надо будет соблюсти некоторые формальности и получить согласие своего императора.

Всё, пора спускаться в каюту, забрать мой рапорт и специальное послание, которое для меня подготовил господин Тамбовцев со товарищи…

Часть 2 ПОРТ-АРТУРСКИЙ РАССВЕТ

10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 16:35.

ПОРТ-АРТУР.

ЭБР «ПЕТРОПАВЛОВСК».

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев.


Эскадренный броненосец «Петропавловск» медленно приближался к неизвестному крейсеру под андреевским флагом. С мостика его высокопревосходительство, наместник ЕИВ на Дальнем Востоке, полный адмирал Русского Императорского флота, внимательно вглядывался в приближающийся корабль. Таких кораблей просто не могло быть. Но вот он тут, на мачте андреевский флаг, а чуть ниже вымпел, означающий присутствие на борту командующего эскадрой. Вот башня главного калибра, вот рубка, а больше ни одной знакомой детали. Вместо мачт какие-то решетчатые конструкции, предназначенные для чего угодно, только не для парусов. А что, черт возьми, это за толстые трубы, попарно установленные вдоль бортов. Острый глаз Алексеева замечает, что одна из них явно совсем недавно окрашена.

Второй крейсер, идущий в кильватере за первым, выглядит более привычно. Чем-то он напоминает находящийся во Владивостоке «Богатырь». Наверное, только двумя башнями ГК в носу и корме. А в остальном такая же нелепица.

Но наместник, как опытный дворцовый интриган, придержал свое недоумение до нужного момента.

А пока нельзя было не признать, что эти корабли красивы. Красивы и смертоносно эффективны. Менее чем за полтора часа они порвали японский флот в клочья, причем оставаясь за пределами действия вражеских орудий. Такой образ действий не в стиле самого адмирала Алексеева. Он предпочитает поединок боевых линий, составленных из тяжеловесных броненосцев. Но он умеет уважать флотоводческий талант других и, конечно, удачу. Кроме того, только что было наглядно показано, что броня — это еще не панацея. Меньшие силы, обладающие значительным перевесом в скорости и дальнобойности орудий, уничтожили и повредили многократно превосходящего противника. Единственно, что в таком случае нужно, так это простор для маневра. А Порт-Артур — не Чемульпо, простора тут хоть отбавляй…

Его флаг-капитан Эбергард показывает на крыло мостика приближающегося крейсера, Евгений Иванович поднимает к глазам бинокль и, кстати, о Чемульпо, видит стоящего там Всеволода Федоровича Руднева, командира «Варяга», который в этом самом Чемульпо и должен сейчас находиться. Руднев здесь, а «Варяга» нет — непорядок. Но зато это и есть тот самый человек, которому можно будет задавать вопросы и получать ответы. Если он на этом корабле, то он должен быть хоть немного в курсе тех странных дел, что творятся сейчас за пределами Маньчжурии и Квантуна. Потрясенный известиями с Дальнего Востока Петербург вторые сутки упорно отмалчивается.

Корабли сблизились правыми бортами и легли в дрейф чуть больше, чем в кабельтове друг от друга. Адмирал Алексеев наконец-то смог прочитать название крейсера: «Москва». Ясности это не прибавило. «Москва» — это название, скорее, для транспорта, а не для боевого корабля. Но это был лишь один из многих вопросов, который ожидал ответа.

А на «Москве» тем временем спускают на воду катер и опускают трап. По трапу сходит капитан 1-го ранга Руднев и еще один офицер в форме, своим зеленым цветом похожей на пограничную. А это значит, понял наместник, что сейчас он получит ответы на все мучающие его вопросы.

С правого борта «Петропавловска» тоже спускают трап. От нетерпения наместнику хочется сбежать вниз, но при его чине так поступить — это просто несолидно. Надо, набравшись важности, ждать на мостике, пока новости сами не поднимутся к нему. Но, кажется, недолго осталось ждать. Катер уже отошел от трапа и направился к «Петропавловску».

«Бензиновый, — машинально отметил про себя наместник. — В Порт-Артуре такие только на броненосцах, американской постройки — „Ретвизане“ и французской — „Цесаревиче“».


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 16:55.

ПОРТ-АРТУР.

ЭБР «ПЕТРОПАВЛОВСК».

Капитан Александр Тамбовцев.


Поднимаемся по трапу на борт «Петропавловска». Всеволод Федорович идет впереди в некоторой задумчивости. Просто уже в катере я ему сообщил то, о чем надо было сказать с самого начала:

— Всеволод Федорович, там, в нашем времени, «Москва» — флагман Черноморского флота. Но во Владивостоке, во флоте Тихоокеанском, ее систершип, который носит гордое имя «Варяг», тоже, кстати, флагман флота.

Вот и задумался человек над вопросом, что было бы, если бы в наших краях оказалось бы сразу два «Варяга», старый и молодой… Ну, и о роли его поступка в истории тоже…

Хотя, по моему мнению, топить «Варяг» после боя надо было все же поперек фарватера, и пусть японцы возились бы с ним полгода, а то и поболее.

Но Всеволод Федорович все-таки мягкий человек, пожалел иностранные стационеры, которые фактически сдали его японцам. И зря. Потому что там или макака подохнет, или медведь проснется.

Но тут мы сняли остроту проблемы своим вмешательством. Как передали с «Кузнецова», стационеры уже расползлись из Чемульпо во все стороны. Только итальянец задерживается. У них, у итальянцев, поблизости нет своих баз, и прежде чем уходить в Европу, фактически на другой конец света, синьор Риччи Бореа желает связаться со своим командованием и испросить инструкций.

Ну и на здоровье — платы за постой мы пока не берем, телеграф заработает не раньше, чем мы вычистим с островов Элиота японскую базу и не вернем туда русских телеграфистов.

На верхней площадке трапа нас встречает вахтенный. Откозыряв, он ведет нас наверх, на командирский мостик, где в нетерпении, как тигр по клетке, прогуливается первое после царя лицо на Дальнем Востоке, наместник ЕИВ адмирал Алексеев. Главнокомандующий, и прочая, прочая, прочая…

Поднимаемся по крутому трапу на высоту трехэтажного дома, это если считать от палубы, а от ватерлинии так это вообще потянет на все пять этажей. Тот, кто когда-нибудь стоял на крыше пятиэтажки, тот меня поймет.

Там, наверху несколько офицеров, и среди них я сразу узнаю наместника. Его ни с кем не перепутаешь. Большой покатый лоб, борода лопатой и напряженный взгляд маленьких глаз. Чуть позади него вице-адмирал Старк, лицо в нашей истории несамостоятельное и второстепенное. Служака, всего лишь исполняющий вышестоящую волю. Разговаривать с ним ни к чему, да и не о чем. Все равно от него ничего не зависит, на каком бы посту он ни был. Это не Макаров и не тот же Алексеев, которые на своем будут стоять до конца.

Козыряем стоящему прямо у трапа командиру «Петропавловска» капитану 1-го ранга Николаю Матвеевичу Яковлеву, и как буксир, влекущий за собой баржу, Всеволод Федорович тянет меня вперед, к эпицентру всего сущего. В левой руке у меня вполне увесистый дипломат, набитый всем тем, что необходимо при первом контакте.

Не доходя до наместника трех шагов, капитан 1-го ранга Руднев козыряет:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Докладываю вам, что в результате вероломных действий японского флота крейсер «Варяг» был вынужден вступить на внешнем рейде Чемульпо в неравный бой с шестью крейсерами противника. Одним из атаковавших нас крейсеров был броненосный крейсер «Асама». — Офицеры на мостике зароптали, а наместник нахмурился. — В этом бою «Варяг» получил тяжелые повреждения, и если бы не подоспевшая помощь, — Руднев кивнул в сторону «Москвы», — то нам, наверное, пришлось бы всем погибнуть. Все прочее, ваше высокопревосходительство, является сугубо секретным и может быть сообщено вам только с глазу на глаз. Да! — Всеволод Федорович повернулся ко мне. — Должен представить вам капитана Тамбовцева Александра Васильевича, офицера по особым поручениям при командующем выручившей нас эскадры. При нем находятся конфиденциальные документы чрезвычайной важности.

Наместник прищурился, будто оценивая меня, потом, видно, его удовлетворил мой внешний вид, и он кивнул. Да, двадцать лет в запасе, но мастерство не пропьешь — надел мундир, и он снова как влитой. В моей работе это одно из наиглавнейших дел, ибо встречают, как говорится в пословице, «по одежке».

А наместник Алексеев, выдержав паузу почти точь-в-точь по Станиславскому, задумчиво произнес:

— Ну что ж, господа. Тогда прошу вас в адмиральскую каюту, там и поговорим. Андрей Августович, — обратился он к своему флаг-капитану Эбергарду, — будьте любезны проследовать за нами!


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 17:05.

ПОРТ-АРТУР.

ЭБР «ПЕТРОПАВЛОВСК».

Капитан Александр Тамбовцев.


В адмиральской каюте открыта броневая створка иллюминатора и отдернута штора. Красноватый свет предзакатного солнца падает на пол. Первым делом Всеволод Федорович протягивает наместнику Алексееву пакет со своим рапортом:

— Ваше высокопревосходительство, здесь детальное изложение того, что происходило в Чемульпо с двадцатого числа января сего месяца до вчерашнего дня…

Наместник Алексеев цепляет на нос очки, разрывает пакет и отходит к иллюминатору — читать. По мере чтения его высокопревосходительство несколько раз хмыкает, передает прочитанные листы капитану 1-го ранга Эбергарду, снова читает, снова хмыкает…

Потом смотрит на нас с Рудневым поверх очков и произносит:

— Ну-с, господа, с японцами все понятно, эти их азиатские хитрости я давно предвидел. Но руки были связаны-с. Но как вы объясните вот это… Крейсер «Асама» неожиданно взорвался и мгновенно затонул. Как, впрочем, непонятна и неожиданная гибель четырех других японских крейсеров. Один «Чиода» был потоплен по-человечески, сосредоточенным огнем «Варяга» с «Корейцем» при попытке то ли минной атаки, то ли тарана. Или сей вопрос для меня сможет прояснить господин Тамбовцев?

И улыбочка такая, знаете ли, ехидная — в бороду, ведь почуял что-то старый волк. Что же придется отвечать.

— Ваше высокопревосходительство, по японской эскадре было применено оружие, не имеющее аналогов в вашем времени… Ну разве что ракеты Засядько, как отдаленный прототип…

— В нашем времени? — не понял Алексеев. Переглянувшись с капитаном 1-го ранга Эбергардом, он спросил: — И при чем тут ракеты Засядько?

Вперед выступил Руднев:

— Ваше высокопревосходительство, вы можете верить капитану Тамбовцеву, можете и не верить. Но я сам был на их кораблях, флагманском авианесущем крейсере «Адмирал Кузнецов», ракетном крейсере «Москва», плавучем госпитале «Енисей», где сейчас врачи из будущего лечат раненных в том бою офицеров и матросов с «Варяга». Я абсолютно убежден в том факте, что данная эскадра прибыла к нам из двадцать первого века. Многие из вещей, которые я видел, просто невозможно изготовить при нынешнем уровне техники. Тому есть множество примеров… Кстати, вы же сами наблюдали сегодняшний бой, неужто вас не поразили скорострельность, дальнобойность и меткость их орудий. А также то, насколько не соответствуют друг другу калибр орудия и фугасное действие снаряда. Я уже молчу о том, что корабли, которые мы определяем как крейсера первого ранга, мчатся со скоростью миноносцев. Конечно, тогда, когда им это нужно.

Наместник Алексеев насторожился.

— Хорошо, Всеволод Федорович, я вам верю. А вот господину Тамбовцеву я хочу задать очень важный вопрос. С какой целью ваше правительство послало эскадру в наши времена? С целью оказания посильной помощи или с какой-либо другой?

— Господин адмирал, эскадру сюда направило не правительство, а… — Я ткнул пальцем вверх. — Правительство поставило нам совершенно другие задачи, в нашем времени и в совершенно другой части света, на Ближнем Востоке. Но человек предполагает, а Господь располагает… — И я без утайки рассказал наместнику с Эбергардом историю нашего появления здесь.

Несколько минут Алексеев молчал, осмысливая информацию, потом кивнул.

— Хорошо, пусть и с трудом, но я верю вам, господин Тамбовцев. — Потом он повернулся к Эбергарду и стукнул кулаком по столу, да так, что подпрыгнули перья и карандаши в письменном приборе. — Это же надо, до чего мы дожили! С какими-то макаками справиться не можем, и сам Господь нам подкрепление посылать вынужден. А от этих умников под Шпицем хрен чего дождешься!

— Ваше высокопревосходительство, — решил поправить я наместника, — дело даже не в японцах. Сами они лишь орудие в чужих руках. Их армия и флот созданы на британские и американские деньги. Вернуть полученные от англосаксов кредиты они могут, только выиграв войну. Получив контрибуцию с России и захватив Корею и, чуть позднее, Маньчжурию, они смогут рассчитаться с долгами. Фактически сегодня Российская империя воюет с союзом Англии и Японии при враждебном нейтралитете САСШ.

— Для нас это тоже не тайна, — проворчал наместник, поворачиваясь ко мне. — Да они особо и не скрывали своих намерений. С-суки британские, — тут наместник, как самый заправский боцман, завернул такое, что, услышь его дамы, уши бы у них свернулись в трубочку и, медленно шурша, опали бы на пол. Переведя дух, наместник заявил: — Господин капитан, я немедленно должен встретиться с командующим вашей эскадры. Если вино налито, то оно должно быть выпито. И сделать все надо как можно быстрее, пока не спохватились наши олухи в Петербурге. Ну-с!

— Ваше высокопревосходительство, катер у трапа. Почетный караул построен. Контр-адмирал Ларионов ждет, — ответил я. — Но есть одно маленькое «но». За сто лет в России много чего поменялось. Произошли не самые благополучные для страны события. Два раза государственная линия прерывалась хаосом Смутного времени. Так что контр-адмирал Ларионов готов говорить с вами не как возможный подчиненный, а как союзник. Искренний и надежный союзник. Когда вы узнаете нашу историю, то сами поймете, почему все случилось так, а не иначе. Поймите, мы не вам не доверяем, а тем, как вы изволили выразиться, «олухам» из Петербурга. Эти любую самую блистательную победу способны отправить псу под хвост. Так что мы пока берем под защиту Корею и будем участвовать во всем происходящем как представители страны, первой подвергшейся японской агрессии.

Наместник провел рукой по лицу, стирая усталость последних двух дней.

— Согласен, господин Тамбовцев, может, так оно и к лучшему. Война кончится, вот тогда еще раз и поговорим. Господа, с Богом! — Адмирал Алексеев ловко надел на голову фуражку и направился к выходу из каюты. — Не будем терять времени, у нас еще столько дел. Эти макаки еще пожалеют, что напали на Россию.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 17:35.

ПОРТ-АРТУР.

РК «МОСКВА».

Капитан Александр Тамбовцев.


Караул морских пехотинцев, построенных ради торжественной встречи. Команды: «Караул — равняйсь!», «Смирно!», «Для встречи слева на караул!».

Церемониал закончен, и вахтенный офицер повел нас коридорами в адмиральский салон. Сказать, что наместник был удивлен и поражен кораблем, это не сказать ничего. Он, конечно, пытался сделать невозмутимый вид, но это у него плохо получалось. Да, забыл сказать, что когда мы поднимались на борт «Москвы», то уже начало темнеть и на корабле зажгли внешнее освещение. Яркий бело-голубой свет галогенных ламп поначалу слепил наместнику глаза, привыкшие совсем к другому освещению. Так же ярко были освещены и внутренние коридоры, и адмиральский салон. Вот он ключевой момент.

Два человека шагнули навстречу друг другу. Один в мундире с золотыми эполетами и окладистой седеющей бородой. Другой, гладко выбритый, моложавый, в мундире куда более скромном, но с таким же, как и у Алексеева, властным и решительным выражением лица. Что поделать, иные в адмиралах не нужны. Много ли России счастья принесли «послушные» адмиралы Старк и Витгефт? То-то же!


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 17:35.

ПОРТ-АРТУР.

РК «МОСКВА».

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


Вот он наместник Алексеев. Личность, как говорит товарищ Тамбовцев, сложная и многогранная. Тут и шикарные дворцы, тут и неусыпная забота о российских интересах, конечно, как он их сам понимает. Ярый англофоб и японофоб, сторонник продвижения России в Китай и Корею и присоединения Маньчжурии к империи. Короче, именно тот, кто нам нужен. А то, что он в прошлый раз проиграл все сражения, так и Куропаткин в реале ничего не добился. Когда у противника тройное численное превосходство при техническом равенстве, а базы снабжения за десять тысяч километров от ТВД, так тут и гений-полководец проиграет. Самое главное, что теперь сторонники «мирного разрешения вопроса» где сядут, там и слезут. Поскольку Алексеев не тот человек, чтобы страдать приступами пацифизма, а у императора частенько чешется шрам от японской шашки на голове. Второго Портсмута не будет, не тот человек Николай Александрович, чтобы не отыграться за старую обиду. На этом и будем строить свою работу.

Капитан 1-го ранга Руднев официально представляет нас друг другу. Пожимаем руки. Потом беру со стола фужер с шампанским, подаю адмиралу Алексееву, беру себе второй, чокаюсь.

— За победу русского оружия!

— За победу! — Наместник пьет шампанское, потом ставит бокал на стол. — Неплохое-с, — замечает он, причмокнув, — но вкус немного непривычный. — Потом, промокнув губы взятой с подноса салфеткой, продолжил: — Ну-с, Виктор Сергеевич, давайте поговорим.

— Давайте поговорим, Евгений Иванович, — я указал на стулья, стоящие у стола. — Прошу, присаживайтесь. С чего начнем?

И тут наместник меня удивил.

— Давайте для удобства разговора обойдемся без чинов. Я — наместник государя, да и вы человек немаленький. Сам командовал эскадрой, знаю, какая эта власть и какая ответственность… К тому же под вашим началом, наверное, самые боеспособные силы в наших краях. Хотелось бы знать, Виктор Сергеевич, каковы ваши дальнейшие планы?

— Ну, Евгений Иванович, прямо так сразу сложно ответить, — ответил я, — сначала надо вычистить японцев из Фузана, куда они высадились еще до начала войны. Десант на Цусиму нам пока не по силам, но порт и склады артиллерией разгромить стоит. Потом необходимо взять Японию в плотную блокаду со всех сторон. Это возможно сделать только совместными усилиями. В конце этой войны Японская империя должна прекратить свое существование, что обеспечит спокойствие в регионе лет на пятьдесят. Ну, и в дальнейшем потихоньку подъедать Китай.

— Понятно… — наместник Алексеев на некоторое время задумался. — Нет, Виктор Сергеевич, конечно, все это вполне возможно. И из Фузана японцев выбить можно, и морские пути блокировать. Но будет ли это достаточно для достижения поставленной вами цели? Для ведения сухопутной войны у нас просто не хватит людей. У меня в распоряжении всего шестьдесят тысяч штыков и сабель, а у японцев больше двухсот.

— Александр Васильевич, — обратился я к Тамбовцеву, — сколько по вашим данным у микадо войск?

После небольшой паузы капитан Тамбовцев ответил:

— Сейчас 375 тысяч штыков, после завершения мобилизации более 440 тысяч. Правда, в эти цифры уже надо вносить некоторые поправки. Два пехотных полка с артиллерией полностью уничтожены в Чемульпо, еще один полк — в Сеуле. Неизвестное количество японских солдат, опять же с артиллерией и кавалерией, потоплены на подступах к внешнему рейду Чемульпо вместе с транспортами. В настоящий момент можно считать, что в ходе безуспешной попытки высадиться в Чемульпо японская армия уже уменьшилась на одну дивизию. Все потери абсолютно безвозвратные.

— Спасибо, Александр Васильевич, — я посмотрел на наместника. — В принципе, мы знаем о Японии всё. Знаем, что около ста тысяч солдат первой армии генерала Куроки сейчас сосредоточены на острове Цусима. Если пренебречь кое-какими формальностями, то эту группировку можно уничтожить за одну ночь.

— Какие формальности вы имеете в виду? — насторожился наместник.

— Гаагские конвенции о недопущении сбрасывания взрывчатых веществ с воздушных шаров и других летательных аппаратов, — ответил я. — По странному совпадению в нашем распоряжении имеется достаточное количество самых современных для нашего времени летательных аппаратов, способных единовременно обрушить на головы врагов более пяти тысяч пудов бомб, начиненных мощнейшим взрывчатым веществом. Из-за этой дурацкой конвенции мы не можем пустить в дело такое богатство.

— Заманчиво… — Наместник огладил бороду. — Я попробую расписать государю все это в таких красках, чтобы он разрешил вам наплевать на все эти конвенции. К макакам у него свой, особый счет. Но, Виктор Сергеевич, о подробностях дальнейших боевых действий мы можем поговорить позже. Я также думаю, что вопрос с Кореей может быть решен вполне благоприятно для вас. Разумеется, при соблюдении преимущественных прав русских купцов и промышленников. Вопрос о том, сколько нужно войск для окончательной победы над Японией, мы тоже отложим. Решаться он все равно будет не здесь, а в Петербурге. При том соотношении сил, которое сложилось после сегодняшнего боя, мы сможем всего лишь надежно запереть японцев на островах и очистить от них Корею. Хотя и это тоже немало. Сейчас меня беспокоят два вопроса. Первый — не вмешается ли в эту войну Британия? И второй — о каких таких Смутных временах в будущем России говорил капитан Тамбовцев? Ну-с! — Наместник посмотрел на Эбергарда. — А вы, Андрей Августович, слушайте, слушайте да на ус мотайте.

— К серьезной войне с Россией Британия не готова, — ответил я, — не те времена. Это будет означать крах всей ее политики, направленной на стравливание России и Германии. Но это не значит, что ничего не будет. Возможны отдельные провокации, способные вызвать крупный конфликт. Или у кого-то из местного британского командования не выдержат нервы. Но большая война означает разгром Британии. Как только Британия объявляет войну России, во-первых, мы тут топим весь британский флот, вплоть до самого Сингапура. Во-вторых, в Туркестане начинает готовиться экспедиция в Индию и, в-третьих, государь принимает предложение своего кузена Вилли о военном союзе. Целью же британской политики является то, чтобы русские убивали немцев, немцы — русских. Потом русские — русских, а немцы — немцев. Самый большой страх англосаксов — союз России и Германии. Ведь им фактически нечего делить, и при этом они обладают двумя самыми боеспособными армиями в мире. У нас никогда не было более преданных союзников, чем немцы, конечно, когда политика сводила нас в союзе. Из всех европейцев только немцы способны приезжать в Россию и становиться в ней своими. Германия пойдет на запад и в Африку, ну а Россия — на Дальний Восток и в Индию. Потеря Японии для Лондона — всего лишь потеря, с шансом продолжить игру. А война с Россией будет означать полный разгром, после которого не подняться.

Наместник посмотрел на Эбергарда, тот одобрительно кивнул.

— Я думаю, господин контр-адмирал прав. Германия и Россия самим Богом предназначены для дружбы против Британии. Это надо говорить обоим императорам по три раза в день. А нам тут надо смотреть, чтобы англичане не сделали какую-нибудь гадость, как недавно японцы, только и всего.

— Спасибо, Андрей Августович. — Наместник снова перевел взгляд на меня. — Ну-с, что там у вас со Смутными временами?

— Евгений Иванович, посмотрите туда — я указал на висящую на стене плазменную панель, — и вы, господа, обратите внимание. В двадцатом веке важнейшим из искусств стало кино, сиречь синематограф. Оно и запечатлело нашу историю, то с беспристрастностью полицейского филера, то с буйной фантазией газетного репортера. Смотрите, вот он двадцатый век, великий и ужасный. — С этими словами я запустил фильм.

Журналисты «Звезды» почти сутки делали нарезку из художественных и документальных фильмов, закадровый текст был озвучен нежным голосом Ирочки Андреевой, для наглядности добавили немного анимации. Все это было сделано, конечно, на скорую руку, но и клиент-то никогда не видел ничего подобного. А по содержанию презентация была убойной — чего только стоили кадры из «Штурма Зимнего» Эйзенштейна, и сразу за ним — сцена расстрела семьи Романовых из соответствующего фильма, исполненная со всем натурализмом. Уж чего-чего, а жуть эта презентация нагоняла страшную.

После просмотра наместник был ошарашен. Наместник был морально убит. Наместник был уничтожен. Я уже стал подумывать — не пора ли позвать врача, который, честно говоря, со всеми своими причиндалами ожидал поблизости команды приступить к приведению в чувство предков, если в этом будет нужда. Но, слава богу, все обошлось.

Когда презентация закончилась, наместник закрыл глаза и начал вслух молиться. Не в лучшем состоянии был и Руднев. До сих пор мы не посвящали его в подробности будущей истории России. Только Эбергард перенес шок более-менее спокойно, наверное, из-за особенностей своего немецкого характера.

Когда мы провожали наместника с Эбергардом, я чуть придержал последнего.

— Господин капитан первого ранга, нам надо спешить к Фузану, но я оставлю здесь один из своих кораблей для обеспечения связи. На каждом из них есть мощные радиостанции, с помощью которых можно связаться со мной, где бы я ни находился. И вот еще что. Подготовьте отряд для занятия островов Элиота, я послал туда два своих корабля с десантом, но задерживаться там они не будут, ликвидируют японцев и сразу вернутся к основным нашим силам.

— Хорошо, господин контр-адмирал, — с легким немецким акцентом сказал Эбергард, — мы воспользуемся вашим советом.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 21:05.

ПОРТ-АРТУР.

ДВОРЕЦ НАМЕСТНИКА.

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев.


За плотно задернутыми шторами поздний вечер, считай ночь. Настольная керосиновая лампа с абажуром отбрасывает яркий круг света на стол, заваленный бумагами. В углу остывал высокий стакан с чаем в массивном серебряном подстаканнике. В углах кабинета притаилась тьма, большие напольные часы равнодушно машут маятником, отмеривая уходящие в прошлое мгновения. Тишина и покой.

Только этот покой обманчив, и наместник уже об этом знает. Каждое мгновение, отмеренное часами, приближает Россию к катастрофе. Сегодняшняя победа может отсрочить эту катастрофу, а может и ускорить. Ибо теперь с удвоенной силой накинутся на Россию всякие революционеры и их британские покровители. Что не вышло у японцев, вполне может выйти у местных нигилистов. Главная тайна тайн — происхождение этой самой эскадры Ларионова. Корея и Маньчжурия, конечно, край света, но даже отсюда новости доходят до Европы и Америки. Еще днем, еще не зная всех подробностей, он распорядился отправить по телеграфу реляцию о победе над японским флотом. Сейчас телеграмма уже должна лежать на столе у императора.

Наместник перебирает лежащие на столе бумаги, отпечатанные весьма странным способом. Тут месяц сидеть надо, чтобы разобраться, но главное понятно… Теперь надо писать более подробную реляцию для телеграфирования и рапорт — для отправки спецкурьером. Хотя какой, к черту, спецкурьер! Нужно посылать доверенного человека, достаточно высокого ранга и происхождения, с хорошей охраной. Чтобы сразу с поезда попасть на прием к государю. И ни-ни, ни звука больше никому! Кого бы послать, да так, чтобы это не отразилось на местных делах?

А местные дела — тоже швах, один Стессель чего стоит! Говорят, что он — креатура генерала Куропаткина… Ну-с, месье Анатоль, хитрейший вы наш, поедете вы у меня куда подальше, командовать, к примеру, гарнизоном Анадырского острога или Магаданского. И только попробуйте не послушаться, узнаете, что такое наместник Алексеев в гневе.

Так кого же послать? Если не расширять круг посвященных в тайну, то выходит, что ехать следует капитану 1-го ранга Эбергарду. Без флаг-капитана наместник как-нибудь обойдется, а вот в этом крайне щепетильном деле Андрей Августович незаменим. Тем более что на кону стоит и будущее его второй родины — Германии. Будущее, которое тоже крайне трагично.

Наместник задумался. Нет, одного Эбергарда недостаточно, нужен еще кто-то со стороны контр-адмирала Ларионова. Государь, так сказать, должен воочию увидеть живых людей из будущего, пощупать руками их чудеса и одновременно понять — огромная страна на краю пропасти.

Наместник взял перо и написал несколько строк на листе бумаги. Потом сложил послание и запечатал сургучной печатью. Позвонил в колокольчик. На звук появился адъютант, лейтенант фон Бок.

— Какой корабль эскадра Ларионова оставила на внешнем рейде Порт-Артура? — спросил наместник, исподлобья взглянув на лейтенанта.

Тот вытянулся в струнку и прищелкнул каблуками.

— Минный крейсер первого ранга «Североморск», ваше высокопревосходительство!

Наместник вручил ему послание.

— Лейтенант, возьмите это послание и немедленно отправьтесь на этот корабль. Передайте пакет капитану первого ранга… — наместник заглянул в лежащий рядом с ним листок бумаги, — …Перову Алексею Викторовичу. Так же передайте ему мою настоятельную просьбу, чтобы содержимое этой записки было немедленно доведено до контр-адмирала Ларионова. Да, отправьте вестовых к командирам крейсеров: «Аскольд», «Боярин», «Баян», «Новик», с распоряжением быть у меня к полуночи. Всё, лейтенант, идите.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 11:15.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

Е.И.В. Николай II, царь Великия, Малыя, Белыя и прочее, прочее, прочее…


Их Императорское Величество находились в меланхолии. Ведь что произошло — эти японские макаки все-таки посмели вероломно напасть на Российскую империю! Все, что накипело на душе, он выплеснул вчера в Высочайшем манифесте, а теперь оставалось только ждать. Ждать неведомо чего. Будущее было темным и мрачным. В душе было пусто и тоскливо. Его убеждали в том, что «Япония не посмеет». Посмела.

Он ли не старался не доводить дело до войны! Не он ли предлагал компромиссные варианты соглашения с Японией! И все без толку! А очистить Корею и Маньчжурию означало бы для японцев, как сказано в Библии: «…отнять хлеб у детей и бросить псам».

И вот получил — внезапное и вероломное нападение! В Порт-Артуре повреждены два новейших броненосца и бронепалубный крейсер «Паллада». Нет известий из Чемульпо от крейсера «Варяг» и канонерки «Кореец». В Шанхае блокирована канонерка «Маньчжур». В Желтом море пропал морской караван с военными грузами для Порт-Артура. Наверняка он захвачен японцами.

От мрачных размышлений государя Всероссийского отвлекли внезапно задребезжавшие в радостном перезвоне колокола Санкт-Петербурга. Нахмурившись, самодержец протянул руку к колокольчику, чтобы вызвать дежурного флигель-адъютанта и строго спросить, по какому-такому поводу ликование?

Николай II опоздал с колокольчиком буквально на секунду. Неожиданно в его кабинет ввалился флигель-адъютант, граф Александр Федорович Гейден с пачкой телеграмм в руках. Воротник флигель-адъютантского мундира расстегнулся, щеки горели. Этот немолодой уже человек, которому через три месяца должно было стукнуть сорок пять лет, явно всю дорогу бежал.

— Победа, ваше величество, — выдохнул задыхающийся Гейден, протягивая царю телеграммы. — Великая победа нашего флота под Порт-Артуром! Японский отряд полностью уничтожен!

— Какая победа? — не понял Николай. — Вы о чем, Александр Федорович?

— Японский флот разгромлен под Порт-Артуром. У японцев уничтожены семь бронепалубных и один броненосный крейсер, а также три броненосца. Три японских броненосца и четыре броненосных крейсера спустили флаги по причине тяжелых повреждений и угрозы полного уничтожения. Последний раз такое было лишь при Синопе. О сем радостном событии уже телеграфировали его высокопревосходительство наместник Алексеев, комендант Квантунского района генерал-лейтенант Стессель, командующий 1-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Старк, командующий артиллерией Крепости генерал-майор Белый. Есть и другие, менее значимые лица. Выгляните за окно — народ на Дворцовой площади ликует!

— Александр Федорович, — неожиданно мягко сказал Николай II, — отдышитесь, приведите себя в порядок, выпейте сельтерской. А я тем временем прочту принесенные вами телеграммы и составлю о сем событии собственное мнение. Договорились?

Пока граф приводил свой мундир в порядок и жадно пил пересохшим ртом воду, Николай взялся просматривать телеграммы. Первая была от наместника. Она была короткой. Победили, разгромили, уничтожили. Правда, была упомянута диверсия отряда из трех неизвестных русских крейсеров, поставивших японский флот в два огня, но упомянуто об этом было вскользь, так налетели, постреляли, отвлекли, а победили мы под мудрым руководством наместника.

Телеграмму генерала Стесселя царь, смяв, бросил в корзину для бумаг, лишь пробежавшись взглядом по первым строчкам, ибо она почти дословно повторяла сообщение наместника. И точно, судя по дате и времени, отправлена она была последней. Этому даже лень было излагать все своими словами.

Телеграмма вице-адмирала Старка была интересна тем, что в ней сообщалось о захвате в плен в бессознательном состоянии вице-адмирала Того, командующего объединенным флотом Японии, и о добровольной сдаче вице-адмирала Камимуры. Старк спрашивал, как ему поступить, ибо Камимура желает связаться со своим императором, на предмет получения разрешения на совершение обряда сэпукку. Схватив со стола красный карандаш, император два раза подчеркнул просьбу и собственноручно начертал в углу телеграммы «ОБОЙДЕТСЯ. Николай».

Последняя телеграмма, от генерала Белого, была самой длинной, но зато и самой интересной. Генерал, который весь день провел на батарее Золотой Горы, с бухгалтерской обстоятельностью артиллериста излагал, кто где стоял, кто куда стрелял, сколько раз попадал. При сложении в единую картину всей полученной информации получалась какая-то нелепица…

Из этой телеграммы выходило, что главным действующим лицом в этом спектакле-трагедии была не Первая Тихоокеанская эскадра, под руководством наместника и Старка, а как раз те три быстроходных крейсера под андреевским флагом, которые в самый решительный момент выскочили, словно чертик из табакерки, забросали японцев снарядами с огромных, просто невозможных дистанций, а напоследок еще и потопили минами три японских броненосца с дистанции в десять верст. А вот это вообще ни в какие ворота не лезет…

Царь подозвал к себе флигель-адъютанта.

— Александр Федорович, вы же моряк, что вы думаете об этом?

Прочитав, граф Гейден только молча покачал головой.

— Вы тоже ничего не понимаете? А быть может, это и есть самая важная часть этого сообщения. Кажется, я догадываюсь, кто у нас балуется всякими техническими новинками и мог провернуть эдакую штуку. Пригласите-ка ко мне на чай к пяти часам великого князя Александра Михайловича и, пожалуй, моего любезного братца Михаила. А теперь можете идти, мне надо поразмыслить над всем этим.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 23:55.

ПОРТ-АРТУР.

ДВОРЕЦ НАМЕСТНИКА.

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев.


В кабинете собрались вызванные наместником командиры крейсеров: «Баяна» капитан 1-го ранга Роберт Петрович Вирен, «Аскольда» — капитан 1-го ранга Константин Алексеевич Грамматчиков, «Новика» — капитан 2-го ранга Николай Оттович фон Эссен, «Боярина» — капитан 2-го ранга Владимир Федорович Сарычев. Крейсера, быстроходная элита флота. Командира «Дианы» не пригласили на этот совет только потому, что тихоходной «сонной богине» было совершенно нечего делать в предполагаемом предприятии.

Когда все собрались и вестовой, который принес шандалы со свечами, удалился, наместник произнес:

— Господа, сегодня, в день нашей великой победы, я должен вам заявить, что война еще не кончилась. Отнюдь. Она только начинается. Теперь пришла очередь неразумных японцев испытать силу нашего гнева. Вместе с эскадрой контр-адмирала Ларионова, ударный боевой отряд которой пришел нам на помощь в деле у Порт-Артура, мы должны будем сделать следующее. Во-первых, наглухо заблокировать Японские острова, чтобы и мышь там не проскочила. И второе, выкинуть японцев из Кореи, куда они так нагло влезли. Самое главное, чтобы весь мир видел — любой, кто попробует напасть на Россию, будет уничтожен. Японии предстоит стать мальчиком для битья, пример которого послужит наукой для тех, кто захочет поднять меч против России.

Итак, к делу. Роберт Петрович, ваш «Баян» вместе с миноносцами «Страшный» и «Стерегущий» должен будет сопроводить пароход КВЖД «Харбин» до островов Элиота. Там вы должны будете принять под охрану якорную стоянку, угольную станцию и телеграф, который обеспечивает нашу связь с Кореей. В случае появления в виду островов британских, французских или каких-либо еще военных кораблей немедленно сообщать об этом по телеграфу. Мне — в Порт-Артур, и в Корею — контр-адмиралу Ларионову. В случае нападения на вас или прямых угроз нападения отвечайте на это вооруженной силой. В конце концов, Бог на нашей стороне. Я надеюсь на вас, потому что в противном случае наша связь с Кореей прервется, а острова Элиота снова станут вражеской военно-морской базой. Вам все ясно, Роберт Петрович?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — кивнул Вирен.

— Тогда ступайте, и успехов вам, — сказал наместник, — время дорого, так что не мешкайте.

Когда за капитаном 1-го ранга Виреном закрылась дверь, наместник продолжил:

— А вам, господа, дорога лежит подальше — к Цусимскому проливу. Первая ваша задача — не допустить того, чтобы хоть что-либо было привезено или увезено с этого острова. Японцев там, как мышей в амбаре. В наличии и довольно солидный вспомогательный и транспортный флот. Мало того, японцы используют для своих нужд даже джонки… Вот полюбуйтесь… — Наместник достал из папки сложенный в несколько раз лист тонкой бумаги и развернул его на столе, офицеры склонились над ним и остолбенели. Перед ними лежало фотографическое изображение портов Кобе и Такесики, сделанное с огромной высоты и с необычайной четкостью. Если взять лупу, то можно разобрать мельчайшие детали. Корабли, портовые сооружения и палатки, палатки, палатки на всем берегу. Скопление людей, в которых можно было узнать солдат регулярной японской армии, пушки, выстроенные рядами, лошади у коновязей… — Господа, мой адъютант попробовал пересчитать палатки. Вышло, что тут скопилось от шестидесяти до ста тысяч штыков, с артиллерией, кавалерией и обозами. Сейчас во Владивостоке саперы срочно взрывают лед. Вскоре мы двинем в пролив и крейсера Владивостокского отряда. С Цусимы не должна будет проскочить и мышь.

— Константин Алексеевич, — обратился наместник к Грамматчикову. — Назначаю вас начальником отряда. В деле вам взаимодействовать с кораблями эскадры Ларионова. Присмотритесь к ним поближе. Сильна ли дисциплина и хорошо ли выучены команды. Будут предлагать помощь — не надо чваниться, попросят помочь вас — не отказывайтесь. Добрые отношения с союзником — залог успеха.

— Ваше… — начал было Эссен, но под протестующим жестом наместника, осекся и сменил тон: — Евгений Иванович, а почему союзники? А как же андреевский флаг?

— Тут, Николай Оттович, история запутанная и местами странная. Пока можете их считать русскими, чьи предки выехали в Америку или Австралию. Вот внуки их решили вернуться и помочь России. Но там они привыкли совсем к другому обществу и теперь воевать вместе с нами японца согласны, а вот российское подданство принимать — нет. Я попробую уговорить государя отдать им в лен Корею. Но будьте уверены в одном: если вам будет туго и вы будете погибать, как погибал «Варяг» в бою с превосходящим врагом, то вам тут же и немедленно придут на помощь, как пришли на помощь «Варягу». Не успеют помочь — страшно отомстят. Но постарайтесь, несмотря на это, ни в какие передряги не влезать. Всё, господа. Ступайте, грузите уголь, воду, снаряды — и вперед. После утреннего прилива вас уже не должно быть в Порт-Артуре.


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 17:25.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

Великая княгиня Ольга Александровна.


Чаепитие в царском семействе проходило чисто по-английски, молча и чинно. И лишь доносящиеся с Невы перезвон церковных колоколов Петропавловки да крики ликующей толпы на Дворцовой площади вносили в это застольное мероприятие некий оттенок праздника.

Присутствовало практически все августейшее семейство. Не было лишь вдовствующей императрицы. Ей, конечно, тоже послали приглашение, но, не желая лишний раз видеться с невесткой, она сказалась больной и осталась у себя в Аничковом дворце.

Зато, кроме императора и императрицы с детьми, присутствовала сестра государя Ксения с мужем, великим князем Александром Михайловичем, по прозвищу Сандро, младший брат Михаил, по прозвищу Мишкин, и самая младшая из сестер — Ольга. Пили чай, не спеша говорили о каких-то светских пустяках. Но над мужчинами, собравшимися в этой гостиной, дамокловым мечом нависло молчаливое напряжение.

Наконец, допив чай, Николай встал. Следом поднялись Александр Михайлович и Михаил. Они поняли, что наступил тот момент, ради которого, собственно, им и было велено «непременно быть» на этом светском и ничего не значащем мероприятии. Осмотрев присутствующих, Николай сказал:

— Дорогие дамы, вы посидите, поболтайте о своем, а мы, мужчины, пойдем и выкурим по папироске.

Через несколько минут после ухода мужчин со своего места поднялась великая княгиня Ольга. Извинившись перед императрицей, она вышла из гостиной и, ведомая любопытством, тихонечко прокралась по коридору в сторону курительной комнаты.

Из-за двери доносились приглушенные мужские голоса. Сандро в чем-то оправдывался перед Николаем.

— Нет, Ники, ты что? Ты же должен знать, сколько это может стоить! Ведь это какие огромные деньги — построить целую эскадру… Да при том — какую эскадру! Если сложить мое личное состояние и бюджет Управления портов, то едва хватит на один крейсер первого ранга. А тут их как минимум три. И есть сведения, что основные силы эскадры остались в Чемульпо. Кроме того, ты посмотри, что они пишут в телеграмме: какая дальнобойность орудий, какая точность стрельбы! Нет, Ники, мы, например, даже и не знаем, с какой стороны подойти к этому вопросу. А самоходная мина, с дальностью хода шестьдесят кабельтовых? Причем при подсчете выходит, что ее скорость чуть ли не двести узлов. Нет, нет и нет… Это кто угодно, только не я. Хотя, конечно, признаюсь, помощь пришла весьма кстати. Когда я ехал сюда, то видел, как воодушевлен народ на улицах, такое впечатление, что, кажется, снова наступило Рождество.

— Да, — в голосе Николая прозвучало разочарование. — А ты что скажешь, Мишкин? — В ответ прозвучало только неопределенное хмыкание, которое должно было означать примерно следующее: «Я же кавалерист, а не моряк, ничего умного по этому вопросу сказать не могу». Наступило тягостное молчание.

— Вы понимаете, что это значит? — медленно проговорил Николай. — Под андреевским флагом появляется неизвестно кто и неизвестно откуда, вступает в войну на нашей стороне, громит япошек, как малых детей… Возникают вопросы: отчего, почему и зачем… Если они под нашим флагом, то почему мы про них ничего не знаем? Что они захотят за свою помощь и не будет ли лекарство страшнее болезни? Сандро, Мишкин… Наместнику Алексееву я доверять не могу. Он уже попытался приписать себе чужие заслуги. Неизвестно, что он еще себе припишет. Сандро, ты прекрасно знаешь все тамошние дела, и наши, и по Корее, и по Японии. Поедешь в Порт-Артур моим специальным посланником, а ты, Мишкин, будешь сопровождать его. Пора и тебе поучиться, как надо управлять государством, ведь ты у нас пока престолонаследник. Это тебе не с актрисками веселиться и кобылам хвосты крутить!

В этот момент в носу у Ольги зачесалось, и она громко чихнула…


10 ФЕВРАЛЯ (28 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 17:45.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

Великий князь Александр Михайлович.


За стенкой неожиданно раздалось громкое «Ап-чхи!». Мишкин сообразил первым и молниеносно выскочил за дверь. Некоторое время спустя он втолкнул в курительную комнату раскрасневшуюся от стыда и неловкости Ольгу.

— Государь, — подражая рязанскому говору, сказал он, — я японскую шпиенку споймал. Повели, казнить ее или миловать?

Николай вздохнул, и глаза у него стали тоскливые-тоскливые. Ну как тут вести государственные дела, когда в собственной семье разброд и шатание. Матушка не ладит с супругой, две самые близкие женщины просто на дух друг друга не переносят. Четыре дочери, а наследника как не было, так и нет. Младший брат, двадцати пяти лет уже от роду, озорует как дите малое. Любимая сестренка подслушивает под дверью государственные разговоры…

— Отпусти ее, Мишкин, — устало произнес император, — кончились наши игры.

Потом Николай посмотрел на Ольгу.

— Ну-с, дорогая сестрица, и что ты успела услышать?

Некоторое время Ольга исподлобья смотрела на брата, потом выдавила из себя:

— Очень много, Ники. Я все слышала с того самого места, когда Сандро стал оправдываться, что, мол, не он послал те корабли, которые помогли нашему флоту одержать победу под Порт-Артуром.

— Оля, — мягко поправил ее император, — на самом деле все выглядело так, что не они помогли нашему флоту одержать победу, а сами сделали все, что необходимо для победы. Разжевали, в рот положили. А наместник вместе с вице-адмиралом Старком соизволили лишь сделать «ам». Ведь так, Сандро?

— Да, Ники, именно так оно и выходит! — кивнул я. — Ольга, пойми, это дело государственной важности, а ты подслушиваешь под дверью, как взбалмошная гимназистка! Это для нас неприятно.

— Я понимаю, что дело государственной важности, — упрямо мотнула головой Ольга, — но я устала от того, что все и всё от меня скрывают. Я ведь и в самом деле не гимназистка и не глупая фрейлина, у которой на уме лишь балы и кавалеры…

— Иван-царевич, возьми меня с собой, я тебе еще пригожусь… — наизусть процитировал Михаил избранное место из русской сказки. — А что, Ники, может, и в самом деле пригодится. Ведь сестрица наша умом в матушку пошла. Глядишь, и увидит то, что мы с Сандро пропустим.

— Это ты по своим актеркам понял? — устало спросил Ники, и Михаил вспыхнул. — Ладно-ладно, не обижайся, — примиряюще махнул рукой император, — это я так, пошутил. Что-то в Ольге и в самом деле есть от нашей пра-, пра-, пра-, пра-, устанешь считать, бабки, Екатерины Алексеевны.

— Ага, ее бы на престол — она бы всем показала, — подхватил Мишкин, но почти тут же осекся под тяжелым взглядом брата.

— Не шути так, Мишкин, не буди лихо, — медленно произнес Ники. — На престоле Ольга может оказаться, только если переживет меня, тебя, дядюшку Владимира с его потомством, Сандро с Ксенией и всех наших детей…

— Прости, Ники, — Мишкин опустил голову, — я сказал не подумав…

— Ерунда, — государь махнул рукой, — просто думай о том, что говоришь… — он посмотрел на Ольгу. — Ну, а с тобой-то что делать? — Немного помолчав, Николай продолжил: — Ладно, будешь от моего имени инспектировать госпиталя и прочие медицинские учреждения. Только прошу тебя, будь осторожнее, там все же война, а еще там и это — неведомое… — Ники жестом показал брату, чтобы он проверил — не прячется ли кто за дверью в коридоре…

Выглянув из комнаты, Мишкин отрицательно замотал головой.

Император продолжил:

— Итак, друзья, вы выезжаете завтра на рассвете, я уже отдал все необходимые распоряжения и велел приготовить вам поезд.


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 00:35.

ЖЕЛТОЕ МОРЕ.

РК «МОСКВА».

Капитан Александр Тамбовцев.


Если вас в середине ночи вызывает к себе начальство, то это может означать только одно — наступает нечто вроде конца света. По крайней мере, это верно в отношении такого командира, как контр-адмирал Ларионов. Зря беспокоить не будет, но если ты нужен — поднимет из гроба.

Адмирал сразу взял быка за рога:

— Александр Васильевич, пришла радиограмма с «Североморска», наместник Алексеев просит включить наших людей в состав команды, посылаемой им в Санкт-Петербург. Точнее, он посылает в столицу капитана первого ранга Эбергарда, для того, чтобы он отвез его рапорт, который он не может доверить телеграфу по соображениям секретности. Алексеев предлагает сформировать нечто вроде тайного посольства от нас к правительству Российской империи. Я доходчиво объяснил? Главой этого посольства я собираюсь сделать вас. Какие у вас соображения на сей счет?

Я задумался, а потом сказал:

— Виктор Сергеевич, не стоит делать меня главой посольства. Капитан — слишком незначительный чин для подобной миссии. Да и не люблю я этого. Пошлите лучше во главе нашей делегации полковника Антонову, разумеется, в дамском платье. А то при виде женщины в мундире местные мачо будут штабелями падать в обморок. А я уж побуду при ней. К тому же местные обычно почему-то считают всех женщин полными дурами и ничего от них не скрывают. Но мы-то с вами знаем, что это совсем не так и будем от этого иметь определенный выигрыш. Кроме меня и Антоновой нужно будет отправить оборудование и специалистов для связи… Правда, далековато от Питера до Артура — десять тысяч километров как-никак. Ну, и «безопасников» тоже надо послать. Время сейчас самое гнилое. Уже вовсю резвятся ребята Азефа, боевой организацией эсеров убит министр внутренних дел Сипягин. Сдается мне, что теперь отмашку на начало первой русской революции дадут значительно быстрее. И это несмотря на ожидающийся патриотический подъем. В том числе и по причине этого подъема вся «революция» может на сто процентов вылиться в откровенный террор. Хотя не надо забывать и о бедственном положении российского крестьянства. Но, в первую очередь, я хотел бы знать, какие цели будут поставлены перед нашей миссией?

Контр-адмирал задумчиво прошелся передо мной взад-вперед по каюте:

— Александр Васильевич, мы вас посылаем не в турпоездку. И Николай Второй, по-домашнему Ники, не самый приятный для общения человек. От вас нам нужно, чтобы Россия не сорвалась в пропасть новой смуты и в то же время не последовала совету Победоносцева — еще сильнее «заморозить» нынешнее положение вещей. Я даже не знаю, на какие силы вы сможете опереться. Присмотритесь, на месте вам будет виднее. Японию мы с наместником Алексеевым сможем похоронить и без помощи Петербурга. Но только вы сможете попытаться как-то разрулить хитросплетения всероссийских проблем. И в этом наместник всецело на нашей стороне. Мне кажется, он напуган. Если для нас семнадцатый год — это закономерная смена эпох, то для него сие явление сродни концу света. Нам надо, чтобы то же самое ощутил и император. Чтобы бездна глянула ему в лицо. И учтите, кризиса престолонаследия уже не избежать, несчастный Алексей уже зачат…

— Я помню об этом, — ответил я. — Ситуация, когда единственный сын-наследник может умереть в любой момент от пустяковой царапины, заставит окружение Николая интриговать со страшной силой. И мы знаем — чем все это закончится. Разве что, действительно, ранняя смерть, когда…

— Не смейте, — перебил меня контр-адмирал, — малейшая тень подозрения, которая упадет на нас, и начнется такое…

Я пожал плечами:

— Можно, конечно, скрыть болезнь. Надо будет выяснить у наших медиков, какие у них имеются средства для стабилизации самочувствия гемофиликов. Но самый идеальный вариант — если Николай назначит другого наследника престола.

— Это маловероятно. Поэтому, помните — главная ваша задача — сделать так, чтобы Николай взял на себя несвойственную для него роль — подобно Петру Первому поставить Россию на дыбы. Да, в его царствование страна развивается темпами, невиданными в наше время. Но и этого недостаточно. Так называемый «цивилизованный мир» ушел в экономическом развитии далеко вперед. И не мне вам говорить, что будет, когда там почувствуют для себя угрозу. Как бы России не пришлось воевать один на один со всей Европой и с Америкой в придачу.

— Германия давно ищет союза с Россией, — добавил я. — Правда, в этом случае Николаю придется разорвать альянс с Францией, ибо на двух стульях трудно усидеть… Неудачный Бьоркский договор — тому наглядное подтверждение. И для этого надо послать куда подальше таких людей, как Витте, которые прокручивают французские кредиты и с этого имеют неплохой гешефт.

— Хорошо, — контр-адмирал посмотрел на часы, — вы идите и изложите свои мысли и предложения в докладной записке. А я еще должен побеседовать с полковником Антоновой и подумать, кого еще необходимо включить в состав вашей миссии.


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 07:05.

ШАНХАЙ.

КАНОНЕРСКАЯ ЛОДКА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «МАНЬЧЖУР».

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун.


Еще не рассвело. В командирской каюте горит одинокая свеча. Вчера вечером рассыльный из консульства неожиданно принес довольно странную шифротелеграмму от наместника:

«Командиру канонерской лодки „Маньчжур“ капитану 2-го ранга Н. А. Кроуну 28 января 1904 года. Исходящий № 179.

Сообщаю, что вам на выручку послан минный крейсер 2-го ранга „Ярослав Мудрый“, командир — капитан 2-го ранга Юлин.

Утром 29 января быть готовыми к прорыву блокады. На борту иметь полный запас угля и котельной воды, экипажу находиться в полной готовности к бою.

При первых же выстрелах немедленно поднимать пары, сниматься с якоря и двигаться в сторону открытого моря. После рандеву с „Ярославом Мудрым“ двигаться в его сопровождении в сторону Корейского пролива на соединение с отрядом крейсеров капитана 1-го ранга Грамматчикова.

Подписано: наместник Е.И.В. генерал-адъютант Е. И. Алексеев».

Всю ночь капитан 2-го ранга Кроун ломал голову над этой телеграммой. Но приказ есть приказ, поэтому с берега был принят дополнительный уголь и вода, а вся команда собрана на борту. Несомненно, что все это было замечено японскими шпионами, которыми просто кишит Шанхай, и командиры японских кораблей, блокирующих устье реки Янцзы, уже знают, что русская канонерка готовится к прорыву блокады. Полчаса назад трюмная команда начала поднимать пары в котлах. Опять же, незаметно для наблюдателей это сделать не получилось. Из трубы полетели ярко видные в полутьме искры. Всё, пора отдавать швартовы и выходить на фарватер.

Командир канлодки поднялся на мостик. Вокруг была серая полумгла, в которой едва угадывались размытые силуэты облепивших берег джонок. Внезапно на одной из них замигал ратьер. Японские шпионы увидели выход «Маньчжура» в море и теперь предупреждали об этом своих соотечественников. Течение медленно сносило канонерку к устью реки. Все напряженно вглядывались в предрассветный полумрак. Внезапно, будто в ответ на сигналы ратьера, далеко в море ярко, одна за другой, в такт ударам сердца замигали вспышки. Две серии примерно по дюжине.


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 07:25.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ШАНХАЯ.

СКР «ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ».

Капитан 2-го ранга Виктор Петрович Юлин.


Дистанция до целей сто кабельтовых, это восемнадцать с половиной километров. Собственно, у нас на радаре две отметки. Согласно донесению разведчика-беспилотника, здесь находятся бронепалубный крейсер типа «Мацусима» и еще одна «собачка», далеко не из самых новых кораблей. Это бронепалубный крейсер «Сума», первый японский крейсер, построенный на японской верфи, из японских материалов и по японскому проекту. «Дедушке японского флота» должно скоро исполниться десять лет.

Желательно уничтожить этот дуэт без расхода невосполнимого ракетно-торпедного вооружения. Ведь если, к примеру, использовать «Ураны», то достаточно всего двух ракет, и японский антиквариат будет гарантированно утоплен. Но тратить их на такие цели нельзя. Эти боеприпасы пригодятся нам для других случаев, когда их применение будет оправдано острой необходимостью. Вот если бы эти японцы сейчас полезли в порт разбираться с «Маньчжуром», то я бы ни секунды не колебался, отдавая приказ на старт «Уранов». И наш адмирал, Виктор Сергеевич, я уверен, одобрил бы мои действия.

Ну что ж, как говорится, на нет и суда нет. Будем работать артиллерией. Ствол нашей единственной 100-миллиметровой артустановки АК-100 задрался вверх. Такой пакости, как снаряды, падающие почти отвесно вниз, от нас не ждут. В БИУС введена программа на пятнадцать выстрелов осколочно-фугасными снарядами по цели № 1, потом перенос огня и столько же снарядов по цели № 2. Кто из них кто, сейчас не опознать. Да и не нужно это. На далеком от нас берегу, почти на самом горизонте, мигает огонек. Явно ратьеровский фонарь. А раз у нас своей агентуры там нет, то, значит, это сигнализирует японская. И скорее всего о том, что «Маньчжур» покинул свое место стоянки. Ну что же, тогда и нам пора. С Богом, Сергей Андреевич!

Капитан-лейтенант Сергей Андреевич Савченко — наш артиллерист, командир БЧ-2. Мастер своего дела и просто золотой человек. Причем своим любимым оружием считает именно ствольную артиллерию. Ракеты — хоть «Ураны», хоть «Кинжалы» и «Кортики», сами найдут себе цель. А вот с пушкой нужно и головой как следует подумать. СУО — это СУО, БИУС — это БИУС, а вот без знаний и опыта ведения артогня военному моряку совсем никак.

Вот и сейчас артиллерийская установка замолотила в ритме один выстрел в секунду. И стреляла она почти пудовыми осколочно-фугасными снарядами. В ушах отзвучали пятнадцать звонких ударов, несколько секунд на переприцеливание, и пошла вторая серия. Снарядам нужно примерно сорок пять секунд, чтобы по крутым траекториям достичь своих целей. Ждем-с.


ТОГДА ЖЕ.

КАНОНЕРСКАЯ ЛОДКА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «МАНЬЧЖУР».

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун.


Сначала мы не поняли, что это за вспышки — уж очень быстрой для артиллерийских орудий был темп стрельбы. Так может бить только револьверная пушка — картечница-переросток. Но ведь не на такой же дистанции?

На фоне сереющего неба мы уже видели темные силуэты японских кораблей, лежавших в дрейфе у самой границы китайских территориальных вод. Но вот истекли положенные «богом баллистики» секунды. И вот рядом с бортом «Мацусимы» в небо взлетел первый водяной фонтан взрыва, подсвеченный изнутри красноватой вспышкой. Вы спросите — а с чего мы взяли, что это была именно «Мацусима»? — Просто в бинокль хорошо была видна ее одинокая труба и такая же одинокая мачта. А также особая примета — длинный, как шея жирафа, ствол кормовой пушки главного калибра. Второй крейсер был двухтрубный, и хотя по размерам не превышал «Мацусиму», был вооружен гораздо скромнее.

Первый снаряд разорвался рядом с бортом с внешней стороны. Это означало, что траектория его полета была навесной, как у бомбы, выпущенной из мортиры. Простите меня, господа, но я отказываюсь понимать — что за чудо-пушка вела огонь по вражеским крейсерам? Ведь наш штурман утверждает, что до источника вспышек чуть ли не сто пятьдесят кабельтовых. Если даже и вообразить себе мортиру, стреляющую на такие дистанции, то из-за короткого ствола снаряд полетит не в цель, а, как писал один сочинитель, «на деревню дедушке».

Тут на японцев один за другим начали кучно валиться снаряды, причем с той же частотой, что и вспышки в море. Накрытие было идеальным, это я вам говорю как опытный артиллерист. Четыре снаряда разорвались на палубе. Разрывы были огромной силы, словно по японскому крейсеру вел огонь броненосец. Вспыхнул быстро разгорающийся пожар. Секунд через пять такой же бомбардировке подвергся и двухтрубный крейсер. Но тому пришлось хуже, очевидно, двум снарядам удалось пробить его палубную броню и взорваться внутри корпуса. Но все это было уже не так важно, потому что самый первый снаряд, очевидно, пробил крышу боевой рубки и разорвался внутри. Из смотровых щелей и дверей выметнуло языки пламени. И все это происходило на фоне стены водяных столбов, окруживших крейсер со всех сторон. Потом снаряд проник в кочегарку, и черный угольный дым смешался с молочно-белым паром. И как удар милосердия — внутренний взрыв, где-то в районе кормового орудия. Мы ясно видели — на японце загорелись пороховые картузы в бомбовом погребе. Яркое бело-розовое пламя, смешанное с дымом, ударило в небо столбом.

Вам приходилось видеть, как полыхают пороховые картузы? Спаси вас Бог от подобного зрелища. Сказать по чести, японской «собачке» хватило бы и самого первого попадания. Секунд через пятнадцать она разломилась пополам и затонула.

Оторвавшись от созерцания страшного зрелища гибели двухтрубного японского крейсера, я дал команду в машинное отделение:

— Полный вперед! — И наш «Маньчжур», развив свой максимальный ход — 14 узлов, заспешил к горящей «Мацусиме», готовясь внести свою лепту в сражение, разыгравшееся у входа в гавань Шанхая. Но, увы, нам так и не довелось в нем поучаствовать. Мы не успели подойти к противнику на расстояние, с которого наши старые восьмидюймовые пушки могли бы добить до цели. На бедную «Мацусиму» обрушилась третья очередь снарядов, выпущенных из пушек неумолимого убийцы. Это было, наверное, излишне. Уже после второй серии попаданий он горел, как факел. Град снарядов, и обреченный японский крейсер взорвался. В воздух полетели обломки. Когда отгремели взрывы и дым рассеялся, мы увидели на воде лишь плавающий мусор и деревянные куски того, что несколько минут назад было военным кораблем. На месте гибели «Мацусимы» мы подобрали трех японских матросов, судорожно цеплявшихся за спасательные круги и обломки шлюпки, обожженных и контуженых. На месте гибели двухтрубного крейсера живых обнаружено не было.

Закончив спасательные работы, мы направились навстречу уже отчетливо видимому в лучах восходящего солнца странному кораблю под андреевским флагом, который легко резал волны Желтого моря. Очевидно, это и был таинственный и грозный «Ярослав Мудрый».


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 10:15.

НА ТРАВЕРЗЕ ЧЕМУЛЬПО.

РК «МОСКВА».

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


Пролетели первые двое суток, проведенные как бы на автомате. За это время сделано то, что напрашивалось само собой. Уничтожены группировки Уриу в Чемульпо и Того под Порт-Артуром. Полностью разгромлен японский десант на западном побережье Кореи. Император Кореи согласился принять нашу защиту и покровительство, при условии, что мы его бедного не обидим. Не обидим, пусть не переживает.

Капитан Хон со своей ротой составят его личную охрану, ему же со вчерашнего дня подчинена вся корейская армия, если можно так назвать толпу одетых в подобие военной формы местных мужиков. Дойдут до них руки, надо будет жесточайшим образом ее переформировывать.

Но все это полумеры. Вот и сейчас мы с моим начальником штаба капитаном 1-го ранга Сергеем Петровичем Иванцовым сидим и обсуждаем текущую обстановку. А она такая, какая есть, другой нам никто не даст.

— Виктор Сергеевич, — говорит мне мой начштаба, без посторонних мы на «вы» и по имени-отчеству, как и принято нынче в Русском Императорском флоте, при пониженном уровне официоза, — нашей эскадре нужна база, а Чемульпо для нас, как ванна для бегемота — ни туда ни сюда. Нам нужен Пусан, именно Пусан, и никакой иной порт. В качестве тыловой якорной стоянки подойдет Вонсан, но он севернее и далек от места надвигающихся решающих событий.

— Согласен, Сергей Петрович, — киваю я. — А теперь давайте по порядку. Пусан, ведь он не сам по себе, это буквально «через дорогу» от небезызвестной Цусимы… А там сейчас японских солдат, как тараканов под кухонным шкафом в квартире гопника.

Иванцов улавливает мою мысль.

— Прервать японское судоходство в Корейском проливе? И «Адмирал Ушаков»…

Да, да, пришедший рано утром от Порт-Артура «Адмирал Ушаков» быстро дозаправился от «Ивана Бубнова» мазутом, пополнил с «Колхиды» боекомплект и экстренно побежал к Цусимскому проливу. Капитану 1-го ранга Иванову поставлена задача — любой ценой сорвать переброску в Корею 1-й армии Куроки. А также всех прочих японских армий. Японцам настолько нужна эта Страна утренней свежести, что ради нее они готовы разбиться в лепешку. Ничего, мы покажем им, как сильно они ошибаются. Вели бы себя мирно и тихо — были бы живы.

«Адмирал Ушаков», следующий к Пусану на скорости 25 узлов, будет в районе Корейского пролива к 16:00, как раз перед закатом. Бог весть сколько солдат японцы успеют перебросить к тому времени, но и это хлеб. Наше счастье, что японское командование лишь недавно догадалось, что Чемульпо для них закрыто, и только с сегодняшнего утра начали десантную операцию в Пусан. Бойня будет страшная, у командира «Адмирала Ушакова» примерно в тех местах в Цусимском сражении погиб пра-прапрадед. Его устаревший крейсер не имел достаточной скорости, чтобы оторваться от противника, и дальнобойности орудий, чтобы вступить с ним в бой. Они все погибли, но не сдались.

Я побарабанил пальцами по столу, а начштаба продолжал:

— Танкеры, «Колхида», «Енисей», «Смольный», «Перекоп»… Все это пока чистый балласт. Правда «Смольный» с «Перекопом» способны отбить нападение миноносцев, но не больше.

— А как же буксиры? — не понял я. — Вы о них забыли?

— Нет, Виктор Сергеевич, не забыли, — мой начальник штаба открыл свою знаменитую папочку, — вы же говорили, что наместник Алексеев просил помощи в ремонтных работах на торпедированных японцами кораблях эскадры?

— Говорил, — подтвердил я.

— Ну, значит, если вы не против, то мы направим в Порт-Артур СБ-901, МБ-304 и буксир-спасатель «Алтай». Заодно они сопроводят «Варяг», который уже закончил первичный ремонт и готов к переходу до Порт-Артура. Туда же пойдет осиротевший «Саратов».

— В каком смысле осиротевший? — спросил я, усмехаясь, заранее зная, что мне ответит сейчас Иванцов. — Выражайтесь точнее, Сергей Петрович.

Мой начштаба чуть покраснел и потупился.

— Приписанная к нему рота морской пехоты вместе с бронетехникой теперь на постоянной основе находится в Сеуле. По этой причине мы решили использовать его для переброски в Порт-Артур группы полковника Антоновой и ее имущества.

— Ну-ка, ну-ка, Сергей Петрович, — прищурился я, — а велико ли имущество, что для его переброски им понадобится целый БДК?

— Три БТР-80, взятых «взаймы» у комендантской роты, штабной кунг, штабная радиостанция на базе «Урала» — не помню марку — один «Урал» для перевозки БК и имущества, а также один бензовоз. Сопровождает миссию взвод спецназа ГРУ, лейтенант Малкин и их куратор от группы полковника Бережного, старший лейтенант Бесоев.

— Они там что, на маленькую войну собрались? — раздраженно заметил я. — А пару вертолетов и один спецбоеприпас они не потребовали?

— Нет, не потребовали, — спокойно ответил Иванцов, — прежде чем грузить технику, мы несколько раз обменялись радиограммами с наместником. Он в принципе рад, что мы так серьезно готовимся. Во-первых, в Маньчжурии шалят хунхузы, а во-вторых, он сразу хочет показать Николаю Второму товар лицом. Так сказать, чтоб впечатлить.

Я немного успокоился и пожал плечами.

— Ну, и кого еще, кроме полковника Антоновой, капитана Тамбовцева и старшего лейтенанта Бесоева они включили в группу контакта?

Иванцов опять заглянул в свою папку.

— В первую очередь, как ни странно, майора Османова и двух связистов, лейтенантов Манкина и Овсянкина…

— Итого взвод прикрытия и шесть человек миссии? — уточнил я.

— Да, именно так. Наместник от себя пошлет двух офицеров и, для паритета, взвод моряков. Вроде возьмут из состава абордажных партий «Ретвизана» или «Цесаревича», там их по две роты на каждом числится.

— Хорошо, с этим всё, — киваю я. — Что у нас дальше?

Капитан 1-го ранга Иванцов молча пододвинул мне свой планшет. На нем отмечено положение всех кораблей эскадры. И не только положение, а еще и курс, скорость, точка назначения и ожидаемое время прибытия. Для понимающего человека вся картина происходящего ясна и понятна. Вот группа точек, вспомогательные корабли в Чемульпо, вот «Москва» на траверзе за шхерами, как раз там, где мы оказались в этом мире. Не стоит лишний раз лезть в узости.

Вон, из Порт-Артура вышел отряд Грамматчикова, об их местоположении мы знаем, потому что вместе с ними следуют «Североморск» и «Новочеркасск». На позиции у Порт-Артура, так сказать, в качестве «офицера связи», вместо «Североморска» остался «Сметливый». Вот «Маньчжур» с «Ярославом Мудрым» идут к Корейскому проливу. И «Варяг» в сопровождении буксиров следует в Порт-Артур. Пока все идет по плану.

Я хотел было убрать «Сметливый» из-под Порт-Артура, как только подойдут буксиры, но потом передумал. Наместник может и оскорбиться, боевой корабль есть боевой корабль. Тем более что японские миноносцы на островах Элиота, и броненосец «Чин-Иен» — старое корыто императрицы Цыси, как называют его сами японцы, не устояли под его ударами. Правда, «Чин-Иен» уделал не он. Это залп «Градов-М», морской версии одноименного сухопутного комплекса, с «Новочеркасска», но все равно. Говорят, особо впечатлился командир «Баяна», увидев торчащие из воды изуродованные куски железа, которые совсем недавно были, пусть и устаревшим, но броненосцем. А Вирен, как известно, любимчик Алексеева, так что все будет доложено наместнику в точности.

Дождавшись, пока я внимательно ознакомлюсь с ситуацией, Сергей Петрович продолжил:

— Виктор Сергеевич, помните, я вчера вечером показывал вам донесение капитана первого ранга Верещагина по поводу возможного нарушения телеграфной связи Японии с Шанхаем? — Я кивнул. — Линия была перекушена аккурат посередке между Нагасаки и Шанхаем. Сегодня утром наш самолет-разведчик засек, как из Нагасаки для исправления обрыва в море выполз единственный японский кабелеукладчик. Вот полюбуйтесь… — И выводит на планшет фото, вид сверху. Кабелеукладчик, две канонерки типа «Осака» в сопровождении и, я не поверил своим глазам, единственный в Японии современный, ну в смысле на начало XX века, пассажирский лайнер «Ниппон-Мару». С началом войны его мобилизовали, вооружили и приписали к отряду вспомогательных крейсеров.

Тычу в него пальцем:

— Сергей Петрович, интересно, а что ЭТО там делает, такое красивое?

Иванцов вздыхает.

— Я тоже долго думал, Виктор Сергеевич. Мысль у меня на этот счет только одна… Своих спецов по кабельному делу у японцев или еще нет, или слишком мало. Думаю, что в этом фешенебельном плавучем отеле с комфортом разместились иностранные специалисты, которые на кабелеукладчике только работают, а на этой «Ниппон-Мару» отдыхают…

— Скорее всего, так оно и есть, — кивнул я. — Передайте командиру «Северодвинска» и этому вождю подводных диверсантов Федорцову, что канонерки они могут взрывать, но вот кабелеукладчик, «Ниппон-Мару» и ценные специалисты нужны нам целыми и невредимыми. И посоветуйтесь с товарищем Бережным, он большой спец в таких хитрых делах. Как я понимаю, на этом новости закончились?

— Да, Виктор Сергеевич, закончились, — подтвердил мой начальник штаба.

Я вздохнул.

— Тогда позаботьтесь, чтобы к подходу отряда Грамматчикова у нас тоже все было готово, и попросите зайти ко мне полковника Бережного. Будем с ним думать о десанте на Пусан. Возможно, из-за необходимости иметь под рукой вертолетную группу придется взять с собой и «Кузнецова», так что пусть его тоже заправят. Все, Сергей Петрович, вы свободны.


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 07:45.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

НИКОЛАЕВСКИЙ ВОКЗАЛ.

Великий князь Александр Михайлович.


К отходу поезда я явился первым. Пока мой адъютант Карл Иванович Лендстрем суетился, указывая вокзальным грузчикам, куда нести наши баулы и чемоданы, я вышел на перрон покурить. Было еще темно. В неярком свете газовых фонарей, плавно кружась, с неба опускались снежинки. А ведь всего два дня назад я был во Франции… Ницца, ласковое море, прекрасные женщины, фланирующие по набережным. Узнав о войне, я тотчас же бросился в Россию. Колеса вагонов дымились от напряжения. На то самое чаепитие к Ники я попал буквально с вокзала, хорошо, что моя душечка Ксения привезла с Миллионной все необходимое. Переодеваться пришлось уже в гостевых комнатах.

И вот теперь снова дорога, на этот раз на другой край мира. Бывал я и в Японии и в Корее, и начало этой войны не было для меня откровением. Рано или поздно Россия должна была вступить в схватку с набирающей силу Японской империей. Мы их сильно унизили тогда, когда не дали воспользоваться плодами их победы над Китаем. И вот теперь они пришли к нам за реваншем.

О черт! Спичка, вместо того чтобы загореться, сломалась, следующая потухла, гадостно завоняв серой. И лишь с третьей попытки мне удалось прикурить папиросу. С Ксенией и детьми я простился еще дома, не стал тащить их в суету вселенского бедлама и Вавилона, каковым является вокзал на железной дороге, связывающей две столицы Российской империи. На перроне вдоль литерного поезда уже стоит цепь застывших подобно истуканам солдат. Лейб-гвардии кирасиры и гусары 12-го Ахтырского полка в своих коричнево-желтых доломанах, присыпанных сверху белым снежком. Ники настоял, чтобы мы взяли конвой. В Маньчжурии шалят хунхузы, толпами валящие с территории Китая. Войск для охраны дорог в связи с началом войны остро не хватает. Протяжно гугугнул паровоз, лязгнули сцепки вагонов. Вот и все — пора отправляться.

На перрон вышел немного растрепанный Мишкин. Фуражка на голове сидела набекрень, на шее, как кровавый укус вампира, красовался полустертый отпечаток дамской губной помады. Хорош герой, наверное, не скучно провел эту ночь перед «поездкой на войну». Следом за ним, взмыленный, как боевой конь, денщик, тащил два огромных чемодана. В каждом из которых, кстати, вполне могла скрываться та самая дама, что и оставила Мишкину отметку на шее. А кто его, донжуана, знает, он и на такое способен.

Следом за Мишкиным и его денщиком по перрону шествовали три сестры милосердия в своих строгих платьях, тулупчиках и белых косынках с алым крестом на головах. Лишь присмотревшись внимательнее, я узнал в первой из них Ольгу. Две другие, значит, компаньонка и горничная. Взгляды немногочисленных зевак просто скользят по ней, не задевая. Ну кто обратит внимание на сестру милосердия. Уже на второй день войны, как мне рассказывали, на улицах Санкт-Петербурга их появилось великое множество. Некоторые собирали пожертвования на вспомоществование раненым и больным, другие просто спешили куда-то по своим делам, стайками и поодиночке.

И только после того, как поручик Ахтырского гусарского полка, стоящий у входа на перрон, отдал честь простой сестре милосердия, вполне определенные мысли могли появиться лишь у очень внимательного наблюдателя. Но, будем надеяться, что таковых здесь нет. Проходя мимо меня, Ольга приветливо кивнула, ее же товарки прошли мимо, потупив взоры. Кстати, обе довольно миленькие. А у Ольги, оказывается, губа не дура. Мишкин, между прочим, прошел мимо меня, стараясь дышать в другую сторону. Ну, и так понятно — несет от него таким амбре, что спать он будет до вечера. Бездельник.

А в моем кармане копии последних шифротелеграмм наместника Алексеева и посланника Павлова из Сеула, которые Ники прислал мне ночью с нарочным. То, что в них изложено, на первый взгляд звучит как бред сумасшедшего, но зато прекрасно объясняет все остальные сообщения. Там, в Чемульпо, под Порт-Артуром происходит что-то чудовищно невероятное, возможно, первый случай прямого божественного вмешательства за последние две тысячи лет после Пришествия Спасителя.

Поэтому наш литерный поезд ждет еще одного пассажира. Отец Иоанн Кронштадтский… Ники лично упросил его поехать посмотреть на этих людей, определить — отмечены ли они печатью антихриста или, наоборот, божественным благословением. Возможно, эта поездка станет для него последней, а возможно, и придаст новые силы. Откуда нам знать Промысел Божий.

А вот и он идет, поддерживаемый под руку с одной стороны отроком-послушником, а с другой стороны Карлом Ивановичем. У послушника в свободной руке маленький чемоданчик, и всё. Склоняю голову перед уважаемым всей императорской семьей и всем русским народом священником и получаю в ответ пастырское благословение. Карл Иванович помогает отцу Иоанну подняться в вагон и подходит ко мне.

— Без трех минут, ваше императорское высочество, — говорит он, посмотрев на часы. — Время.

Я смотрю на свои часы, киваю.

— Да, время, Карл Иванович, пора. — И мы без особой поспешности, но быстро поднимаемся в вагон. Позади нас звучит команда поручика ахтырцев «По вагонам!» — он сейчас командует и за себя и за пребывающего в нирване лейб-кирасирского поручика Романова, которого как раз сейчас денщик наверняка укладывает спать, как дитя малое. Слышен топот ног, звяканье палашей, всё.

Охрана занимает один вагон впереди поезда, там лейб-кирасиры, и один вагон в хвосте — там ахтырские гусары. Стою у застекленной двери, держась за ручку. Стих шум голосов, лязгнули буфера, еще один гудок, тронулись! Перрон начал плавно уплывать назад, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Вот колеса застучали на стрелках, и всё, сонный Санкт-Петербург, столица Великой Империи, проваливается в ночную снежную тьму. Это только на часах утро, а в природе самая настоящая ночь. Это вам не Москва, господа, и не Киев. Тут всего один шаг до Полярного круга. Но зато летом — круглосуточный день, хоть вообще не спи.

А сейчас редкие огни скрываются в метельной круговерти, и кажется, что одна бесконечная снежная пустыня кругом, и наш поезд мчится из ниоткуда в никуда. Смахиваю с шинели начинающий таять снег и из прохладного тамбура прохожу в жарко натопленный вагон. В моем купе на столе стоит стакан с крепко заваренным горячим чаем. Есть чем согреться с мороза перед важным разговором.

Прихлебывая чай, снова вчитываюсь в телеграмму посланника Павлова. Адресована она его непосредственному начальнику, министру иностранных дел графу Ламсдорфу Владимиру Николаевичу. Но тот ее вряд ли получил. В связи с особой важностью дела Ники приказал всю корреспонденцию, и казенную и частную, поступающую из Порт-Артура и окрестностей, доставлять лично ему. А уж он сам будет тем цензором, который решает, кто и что должен знать. А ведь такое донесение милейшему Владимиру Николаевичу в руки передавать нельзя. Его от таких новостей и кондратий может хватить. Нет, хватит пить чай, надо пойти и побеседовать на эту тему с отцом Иоанном, уж больно все это странно.

Попросив Карла Ивановича оставаться и ждать меня, я собрал все телеграммы из Порт-Артура и Сеула и быстрым шагом направился к отцу Иоанну. Пастырь, когда я вошел в его купе, посмотрел на меня неожиданно живым и юным взором. Увидав в руках моих папку с бумагами, он тотчас отослал вон послушника со словами: «Молод ты еще, вьюнош, и любопытен, а дело сие государево, и не твоего ума. Иди, побудь у себя, почитай Псалтирь. Если что надо, я крикну». Потом вздел на нос очки в простой железной оправе и посмотрел на меня поверх них.

— Сын мой, государь уже говорил со мной об этом деле. Был зван к нему, и беседовали мы сильно за полночь. Телеграммы эти он тоже мне показывал. Тайна сия меня и самого любопытством зажгла, хоть и нехорошо это. Если что новое пришло — давай. А так пока не могу тебе сказать ни да, ни нет. Не бесовское оно пока и не божественное. А тайна сия великая есть. На людей тех глянуть надо, понять, что у них на уме, какие желания их влекут и что их страшит.

Я достал из папки последнюю телеграмму.

— Отче, вот послание от камергера Павлова из Сеула, получено оно уже после вашей беседы с государем. Тут много интересных подробностей…

— Ну-ка, ну-ка, сын мой. — Отец Иоанн взял у меня телеграмму и стал читать. Пусть вас не вводит в заблуждение слово «телеграмма». Это было длинное многословное послание, после расшифровки перепечатанное на пишущей машинке на нескольких листах серой бумаги.

Посланник довольно многословно описывал все, что происходило в Сеуле в дни, предшествовавшие началу войны, сетуя на то, что ни одна из его тогдашних телеграмм не ушла в Санкт-Петербург. Потом так же детально был описан день 27 января с самого утра и до наступления темноты. Эти два первых листа отец Иоанн лишь пробежал глазами, при этом изредка хмыкая. Хотя все, что там было написано, показывало всю беспомощность нашего МИДа и неспособность его чиновников на местах защитить интересы Российской империи.

Но отца Иоанна интересовало не это, тут уж скорее Ники надо было взять на заметку, что с такими помощниками, как Ламсдорф, далеко не уедешь. Что-то надо менять в заведении на Певческом мосту, и побыстрее. Тем временем отец Иоанн отложил в сторону второй лист послания Павлова и взялся за третий, где тот описывал свою встречу с гостями из будущего. Взгляд его стал цепким и внимательным. Оставшиеся пять листов отец Иоанн читал медленно, внимательно вчитываясь в каждое слово, время от времени оглаживая бороду. Закончив чтение и отложив последний лист, он вернул мне послание Павлова, снял очки и посмотрел на меня пронзительным взглядом своих голубых глаз. Душу мою будто просветило насквозь.

— Сын мой, когда я читал сие послание, было мне видение, что ждет нас нечто ужасное, возможно, даже царство Антихриста. Картины Апокалипсиса развертывались перед моими глазами. Но не этих людей должны мы бояться, они как раз и посланы, чтобы отвратить нас от того ужаса. А если мы их отвергнем, то будем прокляты, аки иудеи, отвергшие Христа. Иди, сын мой, иди, мне помолиться надо, хорошо помолиться.

— Отче, — взмолился я, — так Иисус Христос — Сын Божий был, а это…

— …воины, — закончил за меня мысль отец Иоанн. — Не нужны более пророки, все, что надо, было сказано Христом. Но мир опять погряз во лжи, коварстве и безверии, им правит ссудный процент, грех из грехов. — Постепенно отец Иоанн впадал в свою обычную молитвенную экзальтацию. — И сказал Христос, «кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч». Грядет страшный век, век меча и пожаров. А затем либо царство Божие, либо царство Антихриста — третьего не дано. Потому и присланы нам воины, а не пророки, ибо трудов много, и конца им не видно ни края. То, что мы видим, лишь начало большой битвы, приготовь свое тело и укрепи дух, раб божий Александр, тебе предстоит узнать много ужасных вещей… — Он благословил меня и махнул рукой. — Иди, иди, иди… — Уже выходя из купе, я слышал, как он зовет послушника: — Власий, подь сюды, вьюнош…

Вот тебе и здрасьте, посоветовался, называется. Да, отец Иоанн умеет нагнать жути. Но что же все-таки ему привиделось, что он чуть ли не Евангелие с Апокалипсисом взялся цитировать? Самое главное в его словах: «если отвергнем, то будем прокляты».

Вообще-то дураков нет таких союзников во время войны отвергать. С другой стороны… Отстранимся от потустороннего, оставим это отцу Иоанну. Прав он — хорошо, не прав — будем думать, что делать. Сосредоточимся на политике. Британии и САСШ нужно наше поражение в этой войне. Франции выгодно, чтобы война затянулась и Россия набрала побольше французских кредитов. Профранцузская и проанглийская партии при нашем дворе могут объединиться и сильно нам нагадить. Один Витте со всей своей камарильей чего стоит. Я тоже, конечно, не святой, но не в ущерб же государственным интересам обогащаться? Германия… Германия, с одной стороны, жаждет союза с нами против Англии, а с другой — через союз с злокозненной Австрией может оказаться нам враждебной…

И еще, что касается Франции, их заявление, что франко-русский союз распространяется лишь на Европу и не имеет действия на Тихом океане, показывает всю глубину французского лицемерия. Неужели Ники не видит, как нас предают? С французами надо рвать, хотя мой брат Николя и поклонник их французского парламентаризма, будет на меня за это сердиться. Ну и пусть, мне не привыкать. И мой второй брат Михаил Михайлович, после своего брачного мезальянса нашедший убежище в Британии… А, ерунда!

Как хочется одним махом сразу оказаться в Порт-Артуре и немедленно во всем разобраться. Аж зубы ноют. Но впереди еще как минимум десять, а то и все двенадцать суток пути. Будем проезжать Москву, надо будет послать Карла Ивановича купить на вокзале газет. Надо почитать, что успели пронюхать газетчики. Заодно пусть отправит Ники шифрованную телеграмму о видении отца Иоанна. Пусть не у одного меня о России душа болит.

А пока пойду, сяду с Карлом Ивановичем и разложу все по полочкам безо всякой мистики. Откровения — откровениями, а война — войной. Надо попробовать понять — к чему все это ведет и чего мы в конце можем достигнуть. Не дает покоя мысль, высказанная в послании наместника, что если мы, воспользовавшись удачным случаем, не сможем полностью лишить Японию самостоятельности, то оставаясь к нам по природе враждебной, она постоянно будет создавать напряжение у наших границ, отвлекая силы с других направлений. Ибо без помощи Японии ни одна другая держава не сможет соперничать с Россией в той части света по причине удаленности своих территорий.

Я уже догадываюсь, кто внушил ему эту мысль, ибо раньше он так далеко не заходил в своих антияпонских настроениях. Но, надо признать, что он прав. Если у нас хватит сил и решительности, то японский вопрос должен быть решен окончательно. Я усмехнулся. Не согласятся на бухарский вариант, устроим им кокандский.


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 16:45.

КОРЕЙСКИЙ ПРОЛИВ.

ЭМ «АДМИРАЛ УШАКОВ».

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов.


Слева по борту на горизонте полоска суши. Туда, в кучевые облака, опускается раскаленное докрасна солнце. А прямо по курсу перед нами самое настоящее столпотворение. Чувствую себя лисой, наносящей официальный визит в провинциальный курятник. Весь пролив заполнен спешащими к корейскому берегу пароходами, джонками и прочей мелюзгой. Японцы лихорадочно спешат переправить в Корею как можно больше войск. По правому борту густые дымы! Похоже, что вице-адмирал Катаока держит в проливе весь свой «Смешной флот». Наплевать! Пусть пока поживут!

Мы идем, прижимаясь к корейскому берегу. Самое главное для нас — помешать японцам высадить десант. По тем данным, что нам передали с самолета-разведчика, войска и грузы японцы перевозят двумя маршрутами. Первый — на Мазанпо, там запланировано создание военно-морской базы. Второй — на Пусан, там должна высаживаться целая армия.

Первой нашей жертвой должны стать три парохода, компактной группой направляющиеся к Мазанпо. Командую:

— Предупредительный!

В полукабельтове перед носом головного парохода встает всплеск.

Вот теперь нас точно заметили и засуетились. Но предупреждению японцы не вняли — вместо того чтобы лечь в дрейф и спустить флаги, их ржавые галоши прибавили ходу, стремясь укрыться за мысом. А вот это они зря. Лучше бы они послушались нашего предупреждения. Носовая башня выстрелила дважды. Вокруг головного парохода поднялись три высоких столба воды. Четвертый снаряд попал в корпус ближе к носу. Полыхнула яркая багровая вспышка, и пароход накрыло облаком антрацитово-черного дыма. Потом докатился звук взрыва. Грохнуло так, что мы все присели. Злосчастный пароход в считанные секунды исчез с поверхности моря. В бинокль было видно, как с неба в воду падают, кружась в воздухе, мелкие обломки. Два других парохода были сильно повреждены. Один из них горел. Их команды панически спускают на воду шлюпки.

Если у них в трюмах был аналогичный груз, тогда мне понятна их спешка и желание быстрее покинуть судно. Гуманно подождав, пока шлюпки удалятся подальше, мы расстреливаем и эти два корабля. Один из них тихо тонет, а другой вдруг вспыхивает подобно бенгальскому огню, сверкая ярким кордитным пламенем.

А для нас все случившееся — наука. Если нет возможности достоверно выяснить характер груза, мы будем топить пароходы с большой дистанции. Страшно подумать, что бы стало с «Адмиралом Ушаковым», если бы этот пароход рванул к нам поближе.

Следующая группа пароходов, меньшего водоизмещения, чем предыдущие, следующая курсом на Мазанпо. Увидев нас, они разворачиваются и, отчаянно дымя трубами, удирают в сторону Цусимы. Но нам это и надо. Разогнав тех, кто шел в Мазанпо, спешим перерезать муравьиную тропинку на Пусан. Почему муравьиную тропинку? Да потому, что там вовсю шныряют джонки, перевозящие пехоту. Их парусами полон горизонт. Вот ими-то мы и займемся, как только приблизимся на дальность прицельной стрельбы. А оставшаяся позади и справа по борту 3-я боевая эскадра старательно задымила своими трубами. Господин Катаока пытается нас перехватить. Отважная бойцовая черепаха ловит быстроногого степного хищника.

Что там у него? Так, дедушка японского флота, батарейный броненосец «Фусо» британской постройки времен русско-турецкой войны. Два крайне неудачных бронепалубных крейсера «Икицусима» и «Хасидате», средний калибр которых расположен в батареях, а главный калибр — единственное 320-миллиметровое орудие в барбетной установке. За всю свою службу, а прослужили они немало, по двадцать лет каждый, все три крейсера этого типа из своих бандур так ни разу не попали в цель. Своего рода рекорд бесполезности и военно-морской курьез. Но после того, что мы учинили в Чемульпо и под Порт-Артуром, формально это сейчас самые сильные корабли японского флота. «Икицусима», кроме всего прочего, флагманский корабль вице-адмирала Катаоки.

Открываем огонь по джонкам с максимальной дистанции, когда солнце уже коснулось горизонта. Закат багровый — значит, завтра будет ветрено. Близкие взрывы разносят в щепки хрупкие суденышки. Выжившие японцы летят в ледяную воду. Захотели Кореи — платите за нее полную цену. Между прочим, вас сюда никто не звал. Последние суденышки добиваем уже у входа в порт. Пароходы, как более быстроходные, успели или вернуться на Цусиму, или зайти в порт и приткнуться к причалам.

Топить японские корабли у причалов нам запрещено. После захвата порта туда войдут наши корабли, которые с ходу начнут выгрузку тяжелого вооружения. Ну, или почти сразу, если трофейные японские корабли надо будет всего лишь отогнать на якорную стоянку. Но вот поднимать со дна искореженные корпуса японских пароходов — то еще удовольствие.

Нам нужен Пусан как торговый порт, база для ближней блокады Японии и для крейсерских операций на дальних рубежах. Кроме того, представляю, какой разлив желчи случится у господ из британского Адмиралтейства и лондонского Сити после того, как там узнают, что мы взяли не только Сеул, но и Пусан. Как упадет курс японских ценных бумаг и как подпрыгнут ставки страховок Ллойда. Бог даст, мы еще здесь попиратствуем, попьем кровушки у британских джентльменов.

Темнеет… Что-то господин Катаока не торопится с нами сближаться. Ведь видел, наверное, на какую дистанцию летят наши снаряды, как они взрываются, и наверняка не хочет рисковать. Впереди ночь, а ночь, как известно, время миноносцев. У господина Катаоки под рукой три отряда номерных миноносцев в составе Третьей эскадры, и еще четыре — в гаванях Цусимы. Как известно, это кораблики того же типа, что были в сражении при Чемульпо. Дальность хода японской торпеды — пять кабельтовых. Для того чтобы выстрел был более-менее прицельным, надо подойти к кораблю противника на три кабельтова и стрелять под прямым углом к цели. В противном случае взрыватель может и не сработать. Так же ночью некоторые отчаянные капитаны могут попытаться просочиться мимо нас в Корею, чтобы доставить своим войскам пополнение и боеприпасы. Но и этот номер у них не пройдет…


ТОГДА ЖЕ.

МОРСКОЕ ДНО, ГДЕ-ТО МЕЖДУ ОСТРОВАМИ ЦУСИМА И КЮСЮ.

Боевые пловцы сил СПН ГРУ.


Работа под водой абсолютно безмолвна, как в космосе. Нет пузырей воздуха, которые могли бы выдать боевых пловцов на поверхности — дыхательные аппараты замкнутого типа. Хотя в космосе людей между собой связывает радио, под водой вы можете общаться лишь на языке жестов. Глубина около восьмидесяти метров. Это почти предел, даже для современного легководолазного снаряжения с воздушно-кислородным снаряжением. Тут всегда царят тьма и холод, тепло и радость жизни выше, у самой поверхности.

Но именно здесь проложен единственный телеграфный кабель, который пока еще связывает Цусиму и японский десант в Корее с родными островами. Именно здесь его и надо рвать. Чуткая разведывательно-поисковая аппаратура «Северодвинска» легко обнаружила кабель. Да и что его искать, он не заэкранирован и не защищен от прослушивания. А уж в низкочастотном электромагнитном диапазоне он вопит, как дисковая пила. «Северодвинск» завис в десятке метров от дна. Вскоре вышедшие через торпедные аппараты наружу боевые пловцы нашли свою цель.

Вот эта черная кишка, толщиной в человеческую руку, обтянутая каучуковой изоляцией, чуть извивающаяся на каменистом дне, и есть их цель. Привычно — бойцы десятки раз проделывали это на учениях — на кабель закрепили небольшую коробочку с зарядом. Раздавлена ампула с азотной кислотой, пошел обратный отсчет тем тридцати минутам, которые нужны, чтобы кислота разъела оболочку из пленки и добралась до капсюля. Потом счет пойдет на миллисекунды — воспламенитель — детонатор — основной заряд… Бойцы цепляются к буксировщику и удаляются в сторону субмарины, которая ожидает развязки чуть в стороне, на безопасном расстоянии. Несильный взрыв, кумулятивная струя перебивает кабель и разбрасывает в стороны камни. Проверка проделанной работы, и большой и указательный пальцы, сложенные кольцом, подняты вверх: «Порядок, первая часть задания выполнена. Цусима лишена телеграфной связи с Японией. Можно приступать ко второй части задания — рвать тот кусок кабеля, который связывает Цусиму с Кореей».


11 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 23:05.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

250 МИЛЬ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЕЕ ШАНХАЯ.

ГРУЗОПАССАЖИРСКИЙ ПАРОХОД ДОБРОФЛОТА «ЕКАТЕРИНОСЛАВ».

Капитан Николай Михайлович Кузьменко.


Ох-хо-хо, сходили, называется, за хлебушком. Из Одессы декабря, десятого числа вышли — мир был еще. Суэц прошли — мир. Коломбо, Сингапур, в Гонконге двадцать пятого углем бункеровались — тоже мир. А двадцать седьмого утром, уже напротив Формозы, подходит к нам этот японец, «Дайчу Мару» который и заявляет, что поскольку теперь Россия с Японией находятся в состоянии войны, то мы его пленники. Вот и идем под конвоем в Нагасаки. А ведь у нас на борту не только рельсы, паровозы и прочие железки, но и пассажиры. В том числе и бабы с детишками. Это семьи мастеровых и инженеров, работающих по контрактам в Дальнем и Порт-Артуре. Эх, доля наша нелегкая, и понесло нас в такую даль. Ходили бы как всегда по линии Одесса — Марсель и горя бы не знали.

А ночь хоть глаз выколи, облака низкие, звезд не видно. Хорошо, что ветер не сильный и волна не очень качает, но все равно глаз да глаз нужен. Эта самая «Дайчу Мару» прямо перед нами огнями маячит, стою рядом с рулевым, не дай-то бог зевнуть и поцеловать японца в корму — делов-то будет…

С другой стороны рулевой — японский матрос, макака косорылая с винтовкой — «арисака» называется. Так этот самый матрос родом из Нагасаки. Там наши корабли часто стояли, так что по-русски он мало-мало лепечет. Потому его офицер на мостик и поставил, смотреть — чтобы мы впотьмах не потерялись. А добыча мы знатная, пять тысяч тонн водоизмещения, в трюмах не тряпье какое, а рельсы с паровозами. Груз, конечно, не военный, но япошки такие бедные, что им все сгодится. Вон, гляди, жрут один рис, и даже, кажется, без соли. Только и остается стоять и тупо смотреть на навигационные огни японца. Два часа назад где-то высоко в небе над нами раздался странный звук. Будто на огромной высоте, куда-то по своим делам летел большой майский жук. А вчера вечером, ближе к закату, в разрывах облаков в небе была видна странная белая полоса — будто кто-то провел по лазурному небосводу кистью с белилами.

Вспышка взрыва в ночном мраке полыхнула прямо в глаза. Я даже зажмурился. Почти сразу же в уши ударил страшный грохот, заставивший меня присесть. Мне показалось, что я оглох и ослеп.


ТОГДА ЖЕ И ТАМ ЖЕ.

СКР «ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ».

Капитан 2-го ранга Виктор Петрович Юлин.


Мы четко видели этот японский вспомогательный крейсер. Следом за ним на север шел приз, русский двухтрубный пароход, примерно на пять-шесть тысяч тонн водоизмещением. Два часа назад эту пару засек воздушный разведчик и подтвердил, что речь действительно идет о японском вспомогательном крейсере и захваченном им торговом судне Доброфлота. С «Москвы» нам поступил по-ларионовски краткий приказ: «добровольца» — освободить, японский крейсер — потопить. Жертв среди штатских избегать, с японской призовой партией не церемониться. В случае активного сопротивления — всех в расход. Всё, точка.

Ну, если есть на то добро, тогда все просто и ясно. Начинаем командовать. Отдал командиру БЧ-1 приказ рассчитать курс на перехват и курс для «Маньчжура» в точку ожидания, чтобы мы, имея в кильватере купца, смогли с ним соединиться без потери времени. А сам вызвал к себе на ГКП командира прикомандированного к нам взвода морской пехоты, старшего лейтенанта Красильникова.

Начал я вполне официально.

— Товарищ старший лейтенант, командование поставило перед вами задачу — освободить русский транспортный пароход, захваченный японским вспомогательным крейсером. — Тут я перешел на тон, который принят сейчас в Русском Императорском флоте. — Олег Сергеевич, пустить на дно японский крейсер — это моя забота. А вот освобождать русский пароход придется вам. Учтите, что по некоторым признакам в штабе соединения сделали вывод, что русский пароход может оказаться даже грузопассажирским, так что ваша ответственность возрастает многократно. Справитесь?

Здоровенный детина в полевом камуфляже посмотрел на меня и иронично ухмыльнулся.

— Товарищ капитан второго ранга, дорогой Виктор Петрович, при использовании вертолета — справимся безусловно. Если действовать только катерами, то будет посложнее. Вы же помните, что нас последнее время только на это и натаскивали — заложников освобождать. Всего-то и разницы, что пираты теперь не чернокожие, а узкоглазые. Да еще в штанах бегают, носят какую-никакую форму. Снимочек объекта, если можно, и, скажите, пожалуйста, сколько у нас на все про все времени?

Я кивнул.

— Вертолет в полном вашем распоряжении. Лейтенанту Митькову уже даны соответствующие распоряжения. Снимочка вам предоставить не могу, — расстояние великовато для факс-связи с «Москвой». А времени у вас примерно два часа, но с мичманским зазором, посему вы должны быть готовы к старту через полтора часа. Тогда и снова встретимся здесь для окончательной разработки плана операции.

И вот теперь, спустя два часа, боевой механизм запущен. Вертолет с отделением морских пехотинцев и командиром взвода на борту поднялся в воздух и находится в зоне ожидания. Десантный катер с еще двумя отделениями в полной тьме пристроился в кильватер пароходу. Ночь — наш друг и союзник. Именно она укрывает нас от нескромных взглядов своим черным покрывалом. Противник же, напротив, ярко освещен и демонстрирует полную беспечность.

Значит, пора. Мы подкрались к японцу уже на двадцать кабельтовых. Для нас — это пистолетный выстрел.

Всё, даю команду:

— Огонь!

Ночной мрак расступается, вспоротый яркими вспышками артиллерийских выстрелов. Огненными кометами летят по небу реактивные бомбы, выпущенные из РБУ-6000. Пятнадцать снарядов из АК-100 и пять реактивных бомб. Может быть, это слишком жирно, но рядом гражданский пароход, и нельзя дать японцу возможность огрызнуться. Добавки не потребовалось, объятый пламенем японский вспомогательный крейсер накренился и стал быстро погружаться в воду. Ночная засада удалась идеально. Теперь очередь морской пехоты показать — на что они способны.


ТОГДА ЖЕ И ТАМ ЖЕ.

ГРУЗОПАССАЖИРСКИЙ ПАРОХОД ДОБРОФЛОТА «ЕКАТЕРИНОСЛАВ».

Капитан Николай Михайлович Кузьменко.


Через минуту, когда в глазах прекратили плясать фиолетовые звездочки, я увидел, что несчастная «Дайчу Мару», пылая, как свеча, и освещая все вокруг, с большим креном на левый борт погружается в воду. Чтобы избежать столкновения с ней, наш рулевой, Иван Федоров, резко вывернул штурвал влево. От заложенной резкой циркуляции мы все чуть не попадали на пол.

Мы-то с Иваном на ногах устояли, привычные уже — я ухватился за машинный телеграф, а он — за штурвал. А вот японскому матросику не повезло, он кубарем полетел в угол ходовой рубки, да, кажется, так там и остался. Только Иван выправил курс, обходя тонущий японский корабль, как секунду спустя нас накрыло воем, свистом и грохотом. За остеклением рубки бушевал настоящий ураган, подобный маленькому тропическому тайфуну. Все вокруг залил неземной бело-голубой свет. Откуда-то сверху упал конец, и по нему на нашу палубу один за другим начали соскальзывать люди в странных круглых шлемах, одетые в зеленые пятнистые куртки, и с короткими карабинами в руках. Оглушительно грохнул выстрел. Это японец, полусидя в углу, из своей «арисаки» попытался застрелить Ивана, ранив его в плечо. Японец передернул затвор и теперь наводил свою винтовку на меня.

«Ну, все», — только и успел подумать я, как в рубку ворвался один из тех, кто упал на пароход с неба. «Пятнистый» напоминал своим размалеванным черными полосами лицом свирепого дикаря. Он выстрелил почти не целясь из большого автоматического пистолета в японца. Пуля попала тому прямо в голову. Незнакомец двигался стремительно, как дикая кошка.

Даже не взглянув на труп, «пятнистый» подскочил к машинному телеграфу и, оттолкнув меня в сторону, перекинул рукоятку в положение «полный назад». От резкого толчка мы все опять чуть не попадали с ног. Снаружи на палубе застучали выстрелы: резкие, как щелчки кнута, «арисак» и сдвоенные приглушенные хлопки механических карабинов. «Пятнистый» повернулся ко мне, на его хлястиках-погонах блеснули три маленькие звездочки. Улыбнувшись во все свои тридцать шесть зубов, он представился:

— Старший лейтенант Красильников, морская пехота Балтфлота. Не боись, дед, все будет в шоколаде! И не таких, блин, обламывали! — Выждав какое-то время, он резким движением поставил рукоятку машинного телеграфа в положение «Стоп».

Наш «Екатеринослав» послушно лег в дрейф. Еще немного, и выстрелы прекратились. Наступила тишина. Старший лейтенант, или, как мне привычней, поручик, наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом кивнул.

— Все, дед, писец котятам, околели от счастья. — Потом взгляд его упал на зажимающего окровавленный рукав Ивана.

— Бондарчук, бисов сын, там наших никого не зацепило? Если нет, тогда бросай все и дуй в рубку, тут макака нашего матроса подстрелила.

К счастью, оказалось, что пуля прошла насквозь, не зацепив ни кости, ни крупных сосудов. Пока санитар бинтовал Ивану руку, я вышел на палубу. Выдраенные вечером моими матросами доски палубы были залиты кровью. Повсюду валялись трупы японцев. Вот лежит их офицер, успевший обнажить свой фамильный меч. Лежит навзничь, широко раскинув ноги. А во лбу и чуть пониже левого глаза у него дыры, и затылка, считай, что нет. Тут же в самых разнообразных позах лежат его подчиненные. Ан нет, вон и двое живых уткнулись мордами в палубу, сложив на затылке скованные наручниками руки. Тут же двое «пятнистых» обсуждают — отправить этих убогих за борт вместе с остальными или все-таки взять в плен.

Обойдя судно, я убедился, что все произошло так стремительно, что кроме Ивана из пассажиров и команды никто не пострадал. А немного позже показался и наш спаситель, крейсер 2-го ранга «Ярослав Мудрый». Его хищный, стремительный силуэт резал воду по левому борту от нас. И теперь «Екатеринослав», подчиняясь распоряжению капитана 2-го ранга Юлина, следует в направлении Корейского пролива. Нам было сказано, что опасно отпускать нас без эскорта в самостоятельное плавание к Дальнему. В Желтом море еще могут находиться недобитые японские корабли. Невооруженному пароходу и малого миноносца за глаза хватит.

Шли мы за японским крейсером, теперь идем за русским. Два часа спустя к нам присоединилась канонерская лодка «Маньчжур». Вот тогда-то мы и почувствовали себя в полной безопасности. Крейсер спереди, канонерка сзади и морская пехота на палубе. Охраняют нас, словно яхту самого государя-императора.


12 ФЕВРАЛЯ (30 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 08:05.

ЖЕЛТОЕ МОРЕ. 75 МИЛЬ ЗАПАДНЕЕ ЧЕМУЛЬПО.

КРЕЙСЕР РИФ 2-ГО РАНГА «НОВИК».

Капитан 2-го ранга Николай Оттович фон Эссен.


На траверзе Чемульпо нас уже ждали. Это были знакомый нам по делу у Порт-Артура крейсер «Москва», несколько крупных транспортов и вооруженных пароходов, а также огромнейший корабль непонятного назначения, больше похожий на плавучий ипподром, плоский, как стол, и с задранным вверх носом. Корабли казались вымершими, потому что на их палубах было мало народу, а из труб не шел дым. Но мы уже видели в деле, насколько стремительными и грозными они могут быть, несмотря на свой внешне мирный вид.

Рядом со мной на мостике стояли другие офицеры «Новика». Кроме мичмана Штера Андрея Петровича, находящегося на вахте, и инженер-механиков, стоящих у машин, почти все офицеры «Новика» были здесь. Ну как же не взглянуть на Таинственную эскадру, как ее окрестили у нас в Порт-Артуре! Сколько споров было после того памятного боя, сколько копий сломали господа офицеры за ресторанными столиками и в кают-компаниях под водочку с грибочками о том, откуда взялась сия эскадра.

Как сказал классик: «Сколько людей, столько и мнений» — слухи об этом ходят самые невероятные. Одни, подражая французскому писателю Жюлю Верну, заявляют, что сия эскадра была втайне от умников под Шпицем построена в Североамериканских Соединенных Штатах и потому получилась такой совершенной и удачной. Про бездымный ход наш младший инженер-механик Жданов достоверно разузнал, правда неизвестно откуда, что ходят эти корабли на жидком топливе, а оно, в отличие от нашего уголька, сгорает полностью и без остатка, не давая копоти. Интересно, как они бункеруются, неужто нефть бочками черпают? Это очень любопытно, ведь у нас каждая бункеровка углем превращается в филиал светопреставления.

В кармане реглана у меня запищало. Нет, я не приобрел привычки носить с собой ручных мышей, просто еще вчера в Порт-Артуре, утром, перед выходом в поход, командирам всех трех крейсеров флаг-офицер наместника капитан 1-го ранга Эбергард раздал маленькие эбонитовые коробочки, заявив, что это новейшие и секретные радиотелефоны. Я конечно же сразу догадался, откуда все это взялось, но держал свои догадки при себе. Хотя управление отрядом, гм, поднялось на новый уровень. Так вот и сейчас на связи был капитан 1-го ранга Грамматчиков, командир «Аскольда» и командующий нашего маленького отряда крейсеров. Достаю этот радиотелефон и говорю: «Алло!»

Это действительно был Константин Алексеевич.

— Николай Оттович, — сказал он, — ложимся в дрейф до полудня, пусть инженеры-механики как следует проверят свои машины, дальше, до самой Цусимы, мы побежим на ИХ экономической скорости — восемнадцать узлов.

Услышав это, мои офицеры загалдели. Видано ли это — пройти триста миль с такой скоростью… Но, оказывается, Константин Алексеевич не отключал свой радиотелефон и все слышал.

— Господа офицера, никаких возражений, — сообщил он нам, — сейчас пролив блокирует один «Адмирал Ушаков». Вы все видели его в деле и понимаете, что в маневренном бою, на просторе — это страшный противник. Но даже он не может объять необъятное и полностью перекрыть японцам все пути в Корею. Сейчас мы нужны именно там. Должен сказать, что через пару часов туда подойдет крейсер 2-го ранга «Ярослав Мудрый» и вызволенная им из Шанхая канонерка «Маньчжур». Возможно, тогда станет полегче. Но все равно, чем скорее мы туда придем, тем лучше. Так что попрошу не охать, а исполнять приказ.

Тем временем «Североморск» и «Новочеркасск» вышли из нашего ордера и взяли курс на группу транспортов снабжения, что ожидала их ближе к берегу. Крейсер «Москва» и еще два больших десантных транспорта, систершипы «Новочеркасска», лежали в дрейфе в составе походной колонны мористее нас. Ясно виден был разрыв в ордере, оставленный для того, чтобы «Североморск» мог занять свое место в строю.

Как только два наших недавних спутника подошли к транспортам снабжения, мои офицеры немедленно схватились за бинокли. Всем было понятно, что первым делом будет бункеровка топливом. Еще никто не видел, как это делает корабль с нефтяным отоплением, тем более в море, а не у причала. На Черном море есть ЭБР «Ростислав» с нефтяным отоплением котлов, но он абсолютно беспомощен вдали от своей базы, поскольку повсюду есть угольные станции, но нет нефтяных. А загадка оказалась простой — для снабжения кораблей жидким топливом нужны танкеры…

Все бинокли господ офицеров, а также глаза свободных от вахты матросов были направлены на «Североморск» и «Новочеркасск», которые готовились пришвартоваться к массивному пузатому транспорту, по всей видимости танкеру. В бинокль было хорошо видно, как после швартовки с танкера на боевые корабли были поданы толстые гофрированные шланги, на чем все и закончилось. Я представил себе, как в опустевшие топливные танки хлынул поток тяжелой маслянистой жидкости… Видно, не у одного меня разыгралась фантазия. Снизу, как крик души, донесся полустон-полувздох матроса 1-й статьи Бычкова, отъявленного хулигана на берегу и отчаянного храбреца в деле.

— Везет же людям, Вась! — Вероятно, он обратился к своему напарнику в расчете и подельнику во всех похождениях матросу 2-й статьи Ваське Синицыну. — Шланг сунул, нацедил сколько надо, горловину протер и ходи гоголем весь в белом. А у нас… Уголь грузить, хуже этого ничего нет…

— Эй, страдальцы, — перегнулся через ограждения мостика наш старший офицер Иванов, — а ну по местам, и чтоб я вас не слышал…

— Зачем вы так, Федор Николаевич, — прокашлявшись, сказал наш корабельный доктор Лисицын, — глас народа — глас божий. Разве вы не замечали, что погрузка угля есть ахиллесова пята всех современных паровых кораблей. Во-первых — долго, во-вторых — полнейшая грязь и антисанитария, в-третьих, повышенный износ обмундирования, да и самих нижних чинов… Не было случая, чтоб погрузка угля обходилась без травм, хоть палец себе кто-то да отдавит. А то еще и за борт с мешком кто сверзится. Лечи их потом…

— Погрузки-разгрузки, уважаемый Николай Васильевич, это все ерунда, — вмешался в разговор старший артиллерийский офицер, лейтенант Зеленой, — вы видели, как они у Артура незаметно подкрались сзади к японцам. Котлы на нефти почти не дымят. Каким бы хорошим ни был уголь, дым от него будет всегда, и разглядеть эти дымы можно с вдвое, втрое большей дистанции, чем сам корабль. Нет дымов, и корабля как бы тоже нет, шапка-невидимка, господа. Нет, был бы наш «Новик» на нефтяном ходу…

— Тогда, Александр Ильич, всех кочегаров можно было бы списать на берег, — неожиданно вставил свое веское слово лейтенант Иванов, — ибо нефть не требуется кидать лопатами в топку. Но все это пока из области фантазии, ибо для переделки котлов на нефтяное отопление требуются возможности хорошей верфи и год работы. Чего только стоит замена угольных ям нефтяными танками. По сравнению с этим установка насосов и форсунок — сущая мелочь. И не забывайте, что угольная яма защищает котлы и машины от вражеских снарядов, нефтяной же танк, наоборот, несет угрозу кораблю в случае попадания в него снарядов из-за повышенной горючести нефти. И хватит разговоров, господа, лучше использовать имеющееся у нас время с пользой и каждому из вас проверить свое заведование. Не исключено, что в конце похода нас будет ждать бой. Японцы побиты, но не уничтожены, так что лучше всего каждому из вас, а не только механическим, проверить свое заведование и устранить все изъяны.


12 ФЕВРАЛЯ (30 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 9:15.

КОРЕЙСКИЙ ПРОЛИВ.

ЭМ «АДМИРАЛ УШАКОВ».

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов.


Ночь прошла как нельзя лучше. Примерно в полночь к нам начали подкрадываться японские миноносцы. Эти несчастные думали, что их не видно и не слышно. Подпустив ближайших примерно на десять кабельтовых, то есть на расстояние, вдвое превышающее дальность хода их торпед, мы расстреляли ближних из АК-630, а дальних без особого труда накрыли артиллерией главного калибра.

Истребить удалось не менее дюжины юрких корабликов, которые в ночное время могли бы представлять реальную угрозу для современных им русских кораблей. До самого утра вице-адмирал Катаока больше ничего не предпринимал, но зато пустил веером через пролив джонки с солдатами. Или ему совершенно не жалко свою пехоту, или он надеется, что снаряды у нас кончатся раньше, чем у него эти жалкие утлые суденышки. Конечно, еще есть АК-630 и РБУ-1000, но чтобы использовать их, необходимо подойти к противнику на пистолетные дистанции, что увеличивает расход топлива и износ машин. Кроме того, использовать против джонок РГБ-10 — это перебор. Их всего у нас сорок восемь штук.

Нет, мы пошли другим путем. Зигзагом мы приблизились к выходу из порта Кобе-Такесики и устроили там настоящую бойню, используя два быстроходных катера морских пехотинцев с установленными в них пулеметами «Корд». Еще один пулемет установили на левом крыле мостика, и только особо крупные скопления мелкой посуды навлекали на себя артиллерийский снаряд или минимальную очередь в двести патронов из АК-630-го. Против японских джонок и «Корд» — морская «вундервафля».

Потом, спеша на помощь своей избиваемой пехоте, из горла бухты Кобе-Такесики показался дедушка японского флота, батарейный броненосец «Фусо». Зря старичок так торопился, на него немедленно обрушился град фугасных снарядов. Всего через пять минут обстрела не самой высокой интенсивности ветеран японского флота пошел на дно, пылая от носа до кормы. Это случилось около четырех часов ночи. Больше никто нас до самого рассвета не беспокоил.

Когда совсем рассвело, мы увидели качающиеся вокруг на волнах мелкие деревянные обломки и мусор.

На западе показались дымки. Нет, это не обещанный нам отряд крейсеров порт-артурской эскадры Грамматчикова. Это должна быть канонерка «Маньчжур» и вызволивший ее из шанхайского плена СКР «Ярослав Мудрый». То есть «Ярослав», конечно, сам не дымит, зато «Маньчжур» и еще один освобожденный из плена, пароход Доброфлота «Екатеринослав», делают это за него. Таким ходом они будут идти до нас еще часа три. Одно плохо, вчера вечером и ночью мы расстреляли почти половину боекомплекта. Если дело пойдет так и дальше, то надо что-то придумывать…

«Маньчжур» в таких условиях это как раз то, что доктор прописал. Капитана 2-го ранга Кроуна можно будет попросить подежурить у входа в гавань Пусана. Береговых батарей по данным авиаразведки там нет, только 75-миллиметровые германские полевые пушки. А у них против хоть устаревших, но крупнокалиберных орудий канонерки нет никаких шансов. Мы же с капитаном 2-го ранга Юлиным перекроем Корейский пролив и будем дожидаться подхода основных сил.


ТОГДА ЖЕ.

КАНОНЕРСКАЯ ЛОДКА РОССИЙСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФЛОТА «МАНЬЧЖУР».

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун.


Стоя на мостике «Маньчжура», капитан 2-го ранга Кроун размышлял о превратностях судьбы и о быстротечности событий, сменяющих друг друга, как в калейдоскопе. Где-то далеко позади осталась неспешная довоенная жизнь, когда для того, чтобы один раз выйти в море, неделю обменивались телеграммами. Теперь же всех будто подхватило и понесло буйное течение, только успевай поворачиваться.

Вот и сейчас, вместо Порт-Артура, они идут в Корейский пролив, чтобы нанести смертельный удар начавшейся десантной операции японцев. Но что, какие силы, заставили так действовать обычно сверхосторожного наместника в стиле великих адмиралов прошлого: Ушакова, Спиридова и Нахимова? Не ждать врага, а находить его самому и громить, где бы он ни был. И откуда, черт возьми, взялись такие прекрасные корабли, как «Ярослав Мудрый», с легкостью решающие самые, казалось бы, невозможные задачи. Как, например, этой ночью, с «Екатеринославом», что пыхтит двумя своими трубами прямо перед «Маньчжуром». Пойти и найти темной ночью не иголку в стоге сена, а корабль в море. А потом с легкостью отбить его у неприятеля. Вон они, ночные герои, прогуливаются с карабинами в руках по палубе парохода в своих пятнистых куртках.

Искусство абордажа за ненадобностью утеряно в последние годы, но эти сумели подняться на палубу парохода и уничтожить японскую призовую команду, не причинив вреда ни пассажирам, ни команде. Шальной пулей был ранен только один матрос. Об этом флажным семафором команде «Маньчжура» поведал капитан «Екатеринослава» Кузьменко. Что же стало с японским вспомогательным крейсером, капитан 2-го ранга Кроун прекрасно себе представил. Одна очередь из их скорострельной пушки, и бывший коммерческий пароход превратился в груду искромсанного железа. Сутки назад точно так же «Ярослав Мудрый» прямо на их глазах расправился с двумя японскими крейсерами. И как в тот раз — спасать на месте гибели японского крейсера было некого.

А тут еще новое известие, поступившее с «Ярослава Мудрого», Николай Александрович машинально провел рукой по карману шинели, в котором лежала маленькая черная коробочка. Еще вчера из Артура в направлении Корейского пролива вышли крейсера «Аскольд», «Новик» и «Боярин». Во Владивостоке, в заливе Золотой Рог рвут лед, чтобы выпустить на чистую воду «Рюрика», «Россию», «Громобоя», «Богатыря». Кроме того, есть неофициальная информация о том, что сам наместник готовится выйти в море во главе броненосной эскадры, сопровождающей транспорты с войсками.

Кажется, императору Японии скоро придется пожалеть, что он разрешил своим адмиралам ввязаться в эту безумную авантюру — войну с Россией. В конце концов, война двенадцатого года обернулась маршем через всю Европу и взятием Парижа. Почему бы через сто лет русскому воинству не продиктовать условия мира на руинах поверженного Токио.

Скоро Корейский пролив, а там, как говорится, будем делать свое дело. Капитан 2-го ранга Кроун усмехнулся, вспомнив, как притихли вечером 28 января первоначально заносчивые японцы в Шанхае, вскоре после того, как телеграф начал разносить по миру известие о страшном разгроме японского флота под Порт-Артуром. Да и китайские власти тоже сразу сделались вежливыми и предупредительными. Но тогда ему было уже наплевать на их вежливость, у него в кармане лежал приказ, который он обязан был выполнять.

Николай Александрович старался не вспоминать то, с каким недоверием встретил он тот приказ. А потом, как он не хотел идти к Корейскому проливу, а не в Артур… Правда, этот приказ был передан ему с борта «Ярослава Мудрого» оформленной по всем правилам шифротелеграммой. Сейчас же ему казалось, что пошли его наместник не к Фузану, а прямо к черту в зубы — в Токийский залив, — пошел бы и сделал все, что приказано.

Запахнув плотнее шинель, командир «Маньчжура» продолжал стоять на мостике, вглядываясь в горизонт. И видел он там не облака и далекий берег, а ожидающие его в будущем новые чины, ордена и должности. Ибо победоносная наступательная война крайне щедра к тем, кто сумеет в ней выжить. А он сумеет, он кадровый офицер, и меньше чем в чине контр-адмирала в отставку не собирается.


ОБЗОР ЗАРУБЕЖНОЙ ПРЕССЫ.


Германская «Берлинер тагенблат»:

«Победа белой расы — русские уничтожали японские броненосцы один за другим!»

Французская «Эко де Пари»:

«Очередное кровавое преступление русского царизма! Палачи царя убивали японских моряков, вместо того чтобы их спасать».

Британская «Дейли Мейл»:

«Русские в очередной раз показали свое варварство! В нейтральном порту они напали на мирные суда Японии!»

Австрийская «Нойес Фремденблатт»:

«Гулливер напал на лилипута! Сколько стран еще надо захватить России, чтобы удовлетворить свою кровожадность?»

САСШ «Нью-Йорк трибьюн»:

«Война на Тихом океане полыхает все сильнее и сильнее! Интересы бизнеса САСШ могут быть поставлены под угрозу!»

ГАЗЕТЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ.


«Русские ведомости»:

«Блестящая победа русского оружия! Разгром японского флота под Порт-Артуром! Гибель адмирала Того!»

«Новое время»:

«Битва титанов! Японцы сражались, как львы! Героизм русских моряков и бездарность русских адмиралов!»

«Биржевые ведомости»:

«Пиррова победа? Каждый день войны — потеря миллионов рублей! Казна не бездонна! Надо подумать о новых займах!»

12 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, 09:15.

ЗА МОСКВОЙ, ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.


Опять колеса вагона-ресторана простучали на стрелках. Позади осталась Первопрестольная с ее хмельным колокольным перезвоном и по-купечески размашистым празднованием порт-артурской победы. Празднование, к слову сказать, не утихало уже двое суток.

На Николаевском вокзале, пока нам цепляли новый паровоз и осматривали вагоны, Карл Иванович отправил все нужные телеграммы и накупил самых разных газет. Какая же каша должна быть в голове у тех, кто читает эдакую, с позволения сказать, прессу. Тут и перепечатки из парижских, берлинских, венских, лондонских изданий. Причем многие из них явно бульварные, рассчитанные на самую малограмотную публику.

Тут и сочинения доморощенных акул пера, за плату малую готовых доказывать вам что угодно, что черное — это белое, что горячее — это холодное, и что победа — это на самом деле поражение.

От таких извращенных мыслей наших писак у меня совершенно пропал аппетит. Удивительно, но иностранные газеты были к нашему флоту куда добрее, разве что кроме британских. Когда я читал в «Русском Слове» перепечатку статьи из лондонской «Таймс», мне казалось, что до меня долетают брызги слюны истеричного идиота. И, что самое удивительное, так называемая левая пресса по всей Европе придерживается британской точки зрения. Правые же где как. В Вене и Париже — нейтральны, в Берлине всецело стоят на стороне России. Маленькая заметочка — в Берлине некий писака, выдавший против России откровенно мерзкий пасквиль, посажен кайзером Вильгельмом в тюрьму Моабит. Без объяснения причин-с!

Отложив в сторону пухлую кипу газет, я принялся за стоящий передо мной крепкий черный кофе с булочкой. Пригороды кончились, и теперь в сером свете утра мимо окон вагона-ресторана бежали заснеженные ели и сосны. За соседним столиком Мишкин, за сутки кое-как пришедший в более-менее приличное состояние, с аппетитом уплетал свой завтрак. Ему и дела не было до наших и британских писак, настроения кайзера Вильгельма и наших отношений с Францией. Счастливый человек. Когда я отложил газеты, он только бросил взгляд на эту пухлую пачку и спросил с опаской:

— Сандро, ну и что там пишут?

— В основном нагло и мерзко врут, — коротко ответил я, не погрешив, между прочим, против истины. Особенно мерзкой была статья записного гуру наших атеистов и либералов, небезызвестного графа Льва Толстого. Этот старый безумец желал России поражения, а всем, кто сражается ради победы, от адмиралов и генералов до самых последних нижних чинов, ужасной и неотвратимой гибели. Этот выживший из ума графоман писал: «Теперь мы оказались как никогда далеко от торжества истинной свободы и справедливости, которая могла бы наступить в случае поражения кровавого царского режима», — что называется, «конец цитаты». Пока одни ликовали по поводу нашей победы, другие изливали на победителей весь свой яд. Как это мерзко!

Ольга и ее компаньонка — дочь чиновника, умершего в нужде и бедности, — Ирина Родионова, завтракали за отдельным столиком. В противовес общепринятому мнению, что дуэнья при молодой женщине должна быть пожилой сварливой вдовой, наша Ольга взяла себе в напарницы сироту, принятую в Смольный институт исключительно за беспорочную службу ее отца и по ходатайству вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Теперь же Ирина выполняла при Ольге примерно те же обязанности, что и Карл Иванович при мне. Очень скромная, умная и воспитанная девушка, но бесприданница, а значит, брачных перспектив в обозримом будущем не имеет.

Наши светские повесы будут, скорее, охотиться за страшными, как ночной кошмар, дочками генералов и миллионщиков, которые смогут обеспечить им быструю карьеру или приличное состояние, не понимая при этом, что попадают к будущему тестю почти что в рабство, становясь от него во всем зависимыми. При этом умницы и красавицы, но не имеющие большого приданого или влиятельных родственников, подобные Ирине, рискуют на всю жизнь остаться старыми девами. Беда, и причем не только нашего времени. Я начал фантазировать о том, как можно устроить жизнь бедной девушки…

Если те люди, к которым мы едем, действительно из будущего, то они наверняка должны знать, кто из юных холостых мичманов на Тихоокеанской эскадре в будущем станет знаменитым адмиралом, и женить на нем Ирину. Девушка она привлекательная, а уж на небольшое приданое и обзаведение молодым мы с Ольгой скинемся. Потом будет меня всю жизнь благодарить…

С другой стороны, тот офицер, что выжил в той истории, может случайно погибнуть при менее трагических обстоятельствах. Ведь, кроме неумолимой статистики потерь, людям является и слепой случай, в виде шальной пули в голову при уже выигранном бое. Так, в дни моего детства пал на поле брани внук Николая I, мой кузен Сергей Лейхтенбергский, красавец, рубака, храбрец. Пал холостым, не оставив потомства. Видимо, в свои двадцать восемь лет не нашел той дамы, которой мог бы отдать свое сердце. Или нашел, но она уже принадлежала другому…

Может, и в самом деле лучше так, чем погибнуть от вина или от старости. Не знаю. Но Ирину замуж нужно выдавать обязательно, ибо сказал Господь: «Вступайте в брак, плодитесь и размножайтесь…»

Отец Иоанн, который весь вчерашний день и всю ночь провел в своем купе в размышлениях и молитвах, сегодня вышел к завтраку вместе со всеми. Благословив нас, он сел за стол и спросил вместо кофе крепкого горячего чаю с сахаром вприкуску. Вкусы простые, а человек ой какой непростой! Хотя не стоит показывать ему статью графа Толстого, уже который год отец Иоанн молится, чтобы Господь взял от нас этого богохульника и придал его своему высшему суду. Но Господь со своим правосудием не спешит, а граф Толстой торопится нагадить всем честным людям, где может и как может.

Вот и сейчас отец Иоанн допил свой чай, встал из-за стола и направился в сторону нашего стола. По дороге он вдруг остановился у дамского столика и что-то шепнул на ушко Ирине, отчего она вдруг зарделась и потупила взор. Подойдя к нашему столику, он подождал, пока Карл Иванович освободит ему место, и сел напротив меня.

— Ну что, сын мой Александр, что пишут в газетах? Есть ли у вас что новое, что и мне стоило бы знать?

— Газеты в основном лгут, отче Иоанн, — меланхолически ответил я, отставляя в сторону пустую чашку, тотчас же, как по мановению волшебной палочки, подхваченную ловкими руками вышколенного официанта. На его вопрос: «Еще?» — я сделал отрицательный жест, и официант растворился в пространстве, как будто его и не было.

— Особенно злобствует левая и либеральная пресса, причем что у нас, что в Европе. В Британии очередная морская паника, пишут, что Россия коварно испытала на японцах новое мощное оружие и теперь под угрозой весь британский флот. Германские правые газеты на все лады повторяют слова кайзера Вильгельма о торжестве белой расы над узкоглазыми азиатскими недочеловеками. Если учесть, что японцы считают недочеловеками европейцев, то получается весьма интересно.

— Сын мой, — мягко заметил отец Иоанн, — Господь сказал, что нет ни эллина, ни иудея и что все мы дети Его, и всем он дарит свою любовь… Исходя из этого могу предположить, что Он будет крайне недоволен такими идеями и теми, кто их исповедует. Держись от них подальше, раб Божий Александр, ибо было мне видение, что кончат они крайне плохо.

Я кивнул и позволил себе полюбопытствовать:

— Отче Иоанн, а что такого вы сказали Ирине?

— Ты любопытен не в меру, сын мой, — отец Иоанн улыбнулся в бороду, — но так уж и быть, скажу… Я вдруг понял, что эта скромная и честная девушка полюбит хорошего человека, выйдет за него замуж и родит сына, и все это еще до следующего Рождества. А потом будет жить со своим суженым долго и счастливо… — он вздохнул. — Вообще-то на все воля Господня, но в ее случае все будет так, как я тебе сказал…


12 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

КИТАЙСКАЯ ПРОВИНЦИЯ ШАНЬДУН.

НЕМЕЦКОЕ КОЛОНИАЛЬНОЕ ВЛАДЕНИЕ ЦИНДАО.

КАБИНЕТ ГУБЕРНАТОРА ЦИНДАО КАПИТАНА ЦУР ЗЕЕ ОСКАРА ФОН ТРУППЕЛЯ.


Оскар фон Труппель, капитан цур зее и губернатор, сидел за столом, обложившись донесениями своих агентов, сосредоточенно глядя в некую точку прямо перед собой. Он думал. Необходимо было срочно составить донесение своему прямому и непосредственному начальству в Берлин о странных и грозных событиях, произошедших за несколько последних дней.

Дело в том, что, в отличие от других колониальных владений Германии, Циндао подчинялось не Управлению колоний империи, а командованию Кайзермарине. Тем самым подчеркивалась особая роль этого незамерзающего порта, который был главной базой Восточно-азиатской крейсерской эскадры. Поэтому-то губернатором Циндао был офицер военно-морского флота Германии, и то, что происходило в зоне ответственности эскадры, представляло для губернатора Циндао особый интерес.

Внезапное нападение японского флота на корабли Русской Тихоокеанской эскадры не стало для Оскара фон Труппеля неожиданностью. Цепкий и педантичный, типичный пруссак, он знал свое дело и с успехом справлялся со службой в этой весьма отдаленной от фатерланда колонии. Он давно догадывался, что русский стационер в корейском порту Чемульпо, крейсер «Варяг», вероятнее всего, станет одной из первых жертв внезапного нападения японской эскадры. Обо всем, что происходило в Чемульпо, ему докладывал командир германского крейсера «Ганза». Он тоже был одним из стационеров, стоявших в этом корейском порту.

От немецких агентов ему стало известно о готовившейся высадке японского десанта в Чемульпо и о планах адмирала Того захватить или уничтожить русские корабли. Поэтому за несколько дней до начала войны немецкий крейсер благоразумно покинул Чемульпо и полным ходом отправился в Циндао.

Но вот дальнейший ход событий для Оскара фон Труппеля оказался полной неожиданностью. Невесть откуда, в самый разгар событий, на выручку «Варягу» в Чемульпо явилась еще одна эскадра русских кораблей. Вместо того чтобы сдаться или погибнуть в неравном бою, получивший помощь крейсер наголову разбил японскую эскадру адмирала Уриу. Сведения о том, что происходило потом, были скупы и крайне отрывочны до того момента, пока в бухту Циндао не пришла корейская джонка с одним из германских агентов, который под личиной торговца колониальными товарами наблюдал за всем, что происходило в Чемульпо. Если Германия отозвала свой стационер, это не значит, что она не знает, что там происходит.

Донесение агента было похоже на историю из древнего «Сказания о Нибелунгах». Во всяком случае, оно было полно эпизодов, которые иначе как сказочными не назовешь. Уничтожив японскую эскадру контр-адмирала Уриу, русские занялись японскими войсками, захватившими еще до объявления войны и Чемульпо, и Сеул. Причем, как следует из рапорта, все корабли, кроме злосчастной «Чиоды», русские взорвали совершенно непонятным агенту способом… А ведь герр Мейер не мальчик и не кадет, а корветтен-капитан Кайзермарине, заслуженный и храбрый офицер. И если он пишет, что способ, каким сначала был уничтожен «Асама», а за ним и прочие крейсера японской эскадры, ему непонятен, значит, так оно и есть.

Высадка в Чемульпо с кораблей новоприбывшей эскадры русского десанта тоже ввела герра Мейера, а за ним и самого фон Труппеля в состояние, близкое к шоку. Бронированные боевые машины на гусеницах, вооруженные пушкой и пулеметами, которые вдобавок плавают и перевозят пехоту. Четыре корабля одновременно выбросили на берег десант, который уже через десять минут вступил в бой на берегу. Подобно тому, как жатка проходит по пшеничному полю, срезая колосья, три русские роты на этих ужасных машинах истребили на берегу всех азиатов до единого, а потом двинулись на Сеул. В ночном бою вырвали столицу Кореи из лап этих желтолицых варваров — японцев.

И вот результат — корейский император признал, что его страна подверглась нападению Японии, и официально попросил у России защиты от агрессии. Блестящая политическая комбинация — в Уайтхолле теперь пальцы до локтей обгрызут, придумывая, как теперь вылезти из того дерьма, в которое они так неосторожно вляпались. С одной стороны, Япония воюет с двумя странами и Британия должна вступить в войну на ее стороне, с другой — именно Япония напала на обе этих страны — Россию и Корею, и, следовательно, британский флот должен оставаться в своих базах. Оскар фон Труппель усмехнулся — дебаты в британском парламенте могли затянуться не на один месяц.

А на следующий после событий в Чемульпо день грозные вести пришли уже из Порт-Артура. В результате короткого, но весьма ожесточенного сражения основные силы японского флота были полностью уничтожены. По поступившим оттуда сведениям, в разыгравшемся у русской военно-морской базы сражении сам командующий японским флотом вице-адмирал Того то ли погиб, то ли тяжело ранен и попал в плен в бессознательном состоянии. По крайней мере его флагманский броненосец «Микасу» русские взяли на абордаж.

От всего произошедшего у капитана цур зее фон Труппеля голова шла кругом. Надо было отчитываться перед адмиралом Тирпицем и самим кайзером Вильгельмом II. А что им писать? Ведь не поверят. Или, что еще хуже — подумают, что губернатор Циндао повредился умом. Хотя о порт-артурских делах сейчас наверняка гремят все европейские газеты, так что пора писать рапорт, пора.

Да, надо не забыть приобщить к делу рапорт командира крейсера «Герта», несущего службу стационера в Шанхае. Он лично наблюдал за тем, как, вызволяя из ловушки канонерку «Маньчжур», русский крейсер 2-го ранга неизвестной конструкции безнаказанно расстрелял два не самых слабых японских боевых корабля.

Наконец решившись, фон Труппель достал лист бумаги. На нем он с немецкой педантичностью стал выстраивать в логическую цепочку все, что ему было известно о боевых действиях на море. «Пусть это будет черновиком, — решил фон Труппель. — Разобравшись в происходящем, мне уже будет проще составить само донесение».

Итак, что мы знаем о неизвестных русских кораблях? — Они идут в бой под андреевским флагом, носят типичные для русского флота названия — «Москва», «Адмирал Ушаков». Кстати, один «Адмирал Ушаков» у русских уже есть — это броненосец береговой обороны, находящийся в данный момент на Балтике. Капитан цур зее сделал соответствующую запись в черновике и поставил напротив нее плюсик.

Далее… Таинственные корабли явно дружественны кораблям Российского Императорского флота. Хотя, по данным информаторов фон Труппеля, русские военно-морские офицеры ничего ранее об этих кораблях не слышали. Значит, это какая-то особая эскадра, до самого последнего времени не имевшая никакого отношения к русской Тихоокеанской эскадре. И фон Труппель, после очередной записи, поставил на полях черновика новый плюсик.

Насколько изменилась обстановка на море в результате вмешательства в боевые действия на стороне русских этой неизвестной никому силы? Фон Труппель задумался. А ведь японцам уже практически нечего им противопоставить! Фактически они проиграли войну на море. Остатки их сил — это лишь плавучие мишени для русских. Но без господства на море Японии невозможно вести боевые действия на континенте. Да и ей уже нечем защищать корабли, доставляющие на Японские острова все необходимое. Русские же могут морской блокадой поставить Японию на колени.

Правда, здесь возникает британский фактор. Эти лаймиз ни за что не допустят, чтобы появилась сила, способная на равных бороться с морской мощью Соединенного королевства. Значит, вслед за Японией в войну с Россией вступит Англия. А вот это уже интересно!

И фон Труппель поставил рядом с этой записью в черновике жирный восклицательный знак.

Хотя лаймиз могут бросить карты на стол и попытаться начать партию по новой. Они затевали всю эту историю для того, чтобы японцы умирали за интересы Британии, а не наоборот. Хм, как бы понадежнее втянуть их в этот конфликт. Русским не обязательно бить все время слугу-азиата, можно и белого господина разок вытянуть палкой по хребту.

Рядом с этой записью появился еще один восклицательный знак.

Насколько мне известно, между Британией и Францией в настоящее время ведутся переговоры о подписании соглашения, которое урегулирует все имеющиеся противоречия между этими странами. И самое неприятное, что своим острием это соглашение будет направлено против Германской империи. Но Россия союзна Франции. Таким образом, после начала войны между Россией и Англией Франция окажется перед сложным выбором — с кем ей быть? Скорее всего, она выберет Англию. И тогда…

Фон Труппель, ломая карандаш, сделал новую запись и поставил рядом с ней три восклицательных знака.

У нашего кайзера появится реальный шанс оторвать царскую Россию от противоестественного альянса с республиканской Францией и сделать ее союзницей Германской империи. А это значит…

Фон Труппель два раза жирно подчеркнул свои выводы красным карандашом.

…Это значит, что мы навсегда отучим Францию заглядываться на наши Эльзас и Лотарингию, обкорнаем ее колониальные владения и вытряхнем из сундуков парижских Ротшильдов такую контрибуцию, что французам станет не до содержания огромной армии и строительства новых броненосцев. Ну а потом мы разберемся и с не в меру гордой «Владычицей морей»…

Точка. Мысль у фон Труппеля работала четко и ясно.

Пусть с этой эскадрой и не все ясно, но перспективы открываются огромные. Теперь надо каким-то образом установить контакт с командованием этой таинственной эскадры. И главное — превратить этот контакт в дружеские отношения. С такими русскими, умелыми и брутально-безжалостными воинами, надо подружиться любой ценой. Если им понадобится — предоставить возможность базироваться в Циндао, закупать у нас продовольствие, ремонтировать свои корабли. Помимо всего прочего мы кое-что узнаем о новейших технических достижениях этой эскадры. А гений немецких инженеров и золотые руки немецких рабочих сумеют повторить то, что придумали эти русские для своих кораблей.

Фон Труппель встал со стула и подошел к окну. Перед ним расстилалась бухта Циндао. Капитан цур зее расправил свои роскошные усы а-ля кайзер и улыбнулся. Он мечтал о том, как русские поставят на место зарвавшихся желтолицых варваров, возомнивших себя равными белым людям. Фон Труппель откровенно презирал азиатов, считая их недочеловеками. Он был полностью согласен с женой одного из германских дипломатов, которая в Пекине заявила публично: «Кем бы ни были китайцы в прошлом, сегодня они всего лишь грязные варвары, которые нуждаются в европейском господине…» Такого же мнения фон Труппель придерживался и о японцах. Но азиатов было слишком много.

Заигрывание Англии с Японией губернатор Циндао считал делом опасным, чреватым в самом ближайшем будущем нашествием желтой расы на колониальные владения европейцев. Поэтому фон Труппель был рад разгрому Японии. Ведь, победив Россию, эти желтолицые черти станут облизываться и на его Циндао, который, во многом благодаря стараниям фон Труппеля, превратился в кусочек фатерланда. Этого допустить было нельзя. И новая могучая русская эскадра в этом ему поможет…

Капитан цур зее сидел за столом и старательно выписывал на листке бумаги подробное донесение в Берлин. Зашифрованное по всем правилам и отправленное по телеграфу с пометкой «Срочно», оно через несколько часов ляжет на стол сначала адмиралу Тирпицу, ну а потом и самому кайзеру Вильгельму. Капитан цур зее не зря ел свой хлеб на службе у любимого кайзера и фатерланда!


12 ФЕВРАЛЯ (30 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ВЛАДИВОСТОК.

КРЕЙСЕР «РОССИЯ».

Капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн.


Где-то далеко за бортом глухо ухали взрывы. Нет, это не японцы внезапно приступили к Владивостоку, а крепостные саперы проделывали во льду канал, взрывая лед пироксилиновыми шашками.

Вечером 28 января по телеграфу поступил приказ наместника Е.И.В. на Дальнем Востоке адмирала Алексеева — срочно вывести крейсера Владивостокского отряда в море. Вот и звучат взрывы, а матросы баграми выуживают из полыней стеклянистые глыбы. Самое тяжкое было обколоть ото льда борта кораблей, но теперь это уже сделано. Еще немного, и черный, парящий на морозце канал дотянется до открытой воды в заливе Петра Великого.

Известия извне доходили до Владивостока скупо. Короткие сухие телеграммы из штаба 1-й Тихоокеанской эскадры глухо доносили до Владивостока накал событий в Желтом море. Разгром японского флота у Порт-Артура, чудесное спасение «Варяга» с «Корейцем» и вызволение «Маньчжура» из шанхайской западни. Газеты же, которые исправно почитывал новоназначенный командир ВОКа, напротив, изобиловали самыми невероятными подробностями. Пора и владивостокцам покинуть уютные причалы и выйти в море, навстречу переменчивой судьбе. Как-никак первая война за четверть века, если не считать подавления восстания «боксеров». Господа офицеры торопились на эту войну как на праздник, настроение в отряде было приподнятое. Всем мерещились ордена, чины, досрочные производства… А то, и вправду сказать, в те времена, когда Россия воевала, не водились на флоте сорокапятилетние лейтенанты и тридцатилетние мичманы…

В адмиральском салоне флагманского броненосного крейсера «Россия» собрались те, кто, может быть, уже завтра поведет корабли в бой. Командир крейсера «Россия», капитан 1-го ранга Андреев Андрей Порфирьевич, командир крейсера «Рюрик», капитан 1-го ранга Трусов Евгений Александрович, командир крейсера «Громовой», капитан 1-го ранга Дабич Николай Дмитриевич, командир крейсера «Богатырь», капитан 1-го ранга Стемман Александр Федорович. Кроме них на кораблях отряда еще более трех с половиной тысяч матросов и офицеров. Боевой корабль — это не просто нагромождение технически совершенного железа. Это еще и люди, которые, между нами говоря, могут быть крепче стали, а могут оказаться и мягче воска. А посему, как говорил Суворов, каждый воин должен знать свой маневр. А на море тем более.

На боевом корабле команда в бою, да и не только в бою, должна действовать как один человек. Поэтому все то, что будет сказано здесь, конечно за исключением чисто секретных вопросов, командиры кораблей потом повторят своим офицерам. А те будут обязаны провести беседы с матросами.

Эта часть шифрограммы наместника так разительно отличалась от всего, что знал Русский Императорский флот, что Рейценштейну было как-то не по себе. Офицер — он для матросов почти небожитель, снисходящий к ним только в особых случаях. Но, с другой стороны, если кораблю суждено погибнуть, то все в этом случае будут равны перед Престолом Господним — и командир, и последний палубный матрос, и кочегар.

Капитан 1-го ранга это тоже понимал. Как и то, что зачастую выжить удается только предельным напряжением сил. Это война, а русский флот серьезно не воевал уже более полувека. Состарились и сошли в могилу уцелевшие в Крымской войне соратники адмиралов Нахимова и Корнилова. Кроме того, это первая война на море, когда во главу угла поставлено триединство: «Скорость, броня, огонь». Николай Карлович и не подозревал, что вскоре эту формулу возьмет на вооружение совсем иной вид сухопутных войск. Сейчас же он вместе со всем личным составом должен выполнить поставленную наместником боевую задачу.

«Личный состав», «боевая задача» — эти неведомо откуда взявшиеся слова будоражили воображение. Слова эти были не от мира сего, который, как заношенный заячий тулупчик, расползался по всем швам. И носить его уже неудобно, и выкинуть жалко. Эти слова будто пришли оттуда, где тревоги военного времени — дело совсем обыденное.

Капитан 1-го ранга был фанатиком военного флота. Вся его жизнь была связана с морем. Вроде бы банально, но Николай Карлович совершенно не представлял себе, что он будет делать, выйдя в отставку. Доживать свою жизнь бессмысленным и никому не нужным стариком, нет уж — увольте, лучше мгновенная смерть на мостике боевого корабля от вражеского снаряда.

Все, командиры отряда в сборе. Последним, в адмиральский салон вошел капитан 1-го ранга Стемман. Все собравшиеся, конечно, понимали, что не зря уже больше суток на фарватере звучат взрывы. Но заявление о выходе отряда в боевой поход все равно прозвучало как гром среди ясного неба. Капитан 1-го ранга Рейценштейн решительным жестом пресек возникший ропот.

— Господа, господа, отсиживаться в гавани до весны нам никто не даст. Или вам хочется, чтоб вся слава досталась Порт-Артурскому отряду и тем кораблям, что пришли к нам из Америки? И не дай бог, если наместник выведет в море броненосцы — стыда же потом не оберемся — броненосцы крейсируют, а крейсера весны ждут. Как мне доложили, канал уже пробит, припасы и топливо погружены, команды на борту. Это так? — Командиры крейсеров утвердительно кивнули. — Господа, выходим в море через полтора часа, порядок в ордере следующий: первой пойдет «Россия», за ней «Рюрик», потом «Громовой», замыкающим — «Богатырь». Поскольку, наверное, уже все разведки мира проинформированы о нашем намерении покинуть базу, то нам нужно будет приложить некоторые усилия, чтобы скрыть от адмирала Катаоки наш истинный маршрут. Да-да, господа, не делайте удивленные глаза, как сообщил мне наместник, город и порт просто кишат иностранными шпионами. Любой встреченный вами на улице китайский кули, подобострастно отбивающий вам поклоны, может оказаться кадровым офицером японской разведки. Кроме них существуют и европейские коллеги японцев, работающие на американцев, англичан, немцев, французов и бог знает еще на кого. Самые опасные из них — британские шпионы, поскольку они немедленно делятся добытыми ими сведениями с японцами. И, как вы понимаете, затея с подрывом льда не осталась ими незамеченной. Токио ждет-с информации — куда мы направимся. А посему, приказываю, после выхода из базы иметь скорость десять узлов, взять курс на пролив Лаперуза — пусть смотрят с берега на наши дымы. С наступлением темноты отряд должен будет потушить ходовые огни и повернуть в направлении Сангарского пролива, увеличив скорость до пятнадцати узлов. Наша задача — начать крейсерство вдоль восточного побережья Японии, от Сангарского пролива до Окинавы. Особое внимание обратить на Токийский залив.

Теперь попрошу еще немного внимания. Прошу вас осознать тот факт, что на Россию напали. Напали внезапно, вероломно и без объявления войны. От победы иди поражения в этой войне, возможно, зависит очень многое. Возможно, что и само существование нашей страны. Ибо, вы все знаете, что за спиной Японии стоят Великобритания и САСШ, англосаксонские владыки половины земного шара. И даже та помощь, которую неожиданно получил наш флот, — капитан 1-го ранга Рейценштейн поднял глаза к небу, — может оказаться недостаточной перед лицом японо-англо-американского союза. Чем быстрее мы разгромим Японию, заставив ее безоговорочно капитулировать, тем меньше риска, что в войну успеет вмешаться еще кто-то. Каждый должен с максимальной отдачей и до конца выполнить свой долг. Попрошу довести это до всех господ офицеров на ваших кораблях и потребовать от них провести соответствующие беседы с подчиненными им нижними чинами. Ставьте в пример крейсер «Варяг», чья команда пошла в бой, как один человек, в результате чего крейсер смог продержаться до подхода помощи. И да поможет нам Бог, господа офицеры. Военный совет окончен. Попрошу по прибытию на свои корабли немедленно доложить мне о готовности к походу.


12 ФЕВРАЛЯ (29 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

Посол Французской республики в России Морис Бомпар.


Приглашение на аудиенцию к русскому царю стало для меня неожиданностью. Обычно мы общались с императором во время официальных приемов во дворце, а все переговоры, связанные с внешней политикой, я вел с русским министром иностранных дел графом Владимиром Николаевичем Ламсдорфом.

По-видимому, случилось что-то очень важное, что царь, несмотря на занятость, связанную с недавно начавшейся войной с Японией, захотел увидеться со мной.

Встретивший у Посольского подъезда Зимнего дворца скороход проводил меня на второй этаж, где, как я слышал, располагался кабинет царя. Велев мне подождать у входа, он скрылся за дверью. Я с любопытством разглядывал двери царского кабинета. Арочную дверь украшали кованые прорезные петли в стиле а-ля рюс. Я вспомнил, что император увлекался русской стариной и на балах щеголял порой в кафтане боярина и в меховой шапке.

Вышедший из кабинета скороход пригласил меня войти. Рабочий кабинет Николая II находился в угловой комнате. Одно окно выходило в садик, второе — на Адмиралтейство. У одного из окон стоял «Г»-образный письменный стол, над ним скромная лампа с матерчатым абажуром.

Сам царь стоял у окна, спиной к нему. Я был знаком с подобным хитрым приемом. Свет из окна падал на меня, в то время как лицо русского самодержца было в тени, и собеседнику было трудно следить за его мимикой.

Царь предложил мне присесть. Потом, немного помолчав, сказал:

— Господин посол, недавно ко мне поступили заслуживающие доверия сведения о соглашении, которое Франция собирается в самое ближайшее время подписать с Великобританией. Я готов внимательно выслушать все, что вы мне скажете на эту тему. Вы должны понять, что, состоя в союзе с Российской империей, Французская республика хотя бы из приличия обязана была проинформировать нас об этом соглашении!

Я вздрогнул. В воздухе повисло гробовое молчание. Естественно, что я имел самую полную информацию о тех переговорах, которые почти год вел министр иностранных дел Франции Теофиль Делькассе со своим британским коллегой лордом Ленсдауном. Переговоры шли в обстановке полной секретности, и я не мог даже предположить, откуда русский император узнал о самом факте их проведения.

— Ваше величество, — начал я, — вас, по всей видимости, дезинформировали. Действительно, между Францией и Англией ведутся консультации по поводу разрешения некоторых противоречий, возникших во время размежевания наших колониальных владений в Африке. Но ваше величество согласится, что в данном вопросе положения франко-русского союза ни в коей мере не будут нарушены.

Царь внимательно посмотрел на меня. Его лицо было абсолютно спокойно. Потом Николай II не спеша подошел к своему рабочему столу, открыл лежавшую на нем папку и достал лист бумаги.

— Господин посол, — сказал царь, — если бы дело касалось только декларации о Египте и Марокко, то я бы не стал вас беспокоить. Но ведь помимо этих статей в соглашении есть статьи секретные… — И Николай II стал мне зачитывать лежащую перед ним бумагу.

Я вздрогнул. Господин министр заблаговременно проинформировал меня о полном содержании готовящегося соглашения. В том числе и о его секретных статьях. И вот русский монарх преспокойно говорит о них, словно проект готового к подписанию соглашения, которое изменит всю расстановку сил не только в Европе, но и во всем мире, лежит у него на столе.

По моей спине потекли струйки холодного пота. «А может, и в самом деле — так оно и есть? — подумал я. — Боже мой, какой же высокий пост в правительстве Франции или Британии должен занимать информатор русских, чтобы ему удалось познакомиться с проектом будущего соглашения?!»

Царь между тем продолжил:

— Господин посол, ваше министерство иностранных дел сознательно дезинформировало моего посла в Париже князя Льва Павловича Урусова и советника посольства Кирилла Михайловича Нарышкина, заявляя им о том, что «ведущимся между правительствами Франции и Британии консультациям не стоит придавать большого практического значения». Господин посол, разве можно так себя вести со своими союзниками?!

Я почувствовал, что мое лицо пылает от стыда. Действительно, в данной ситуации политика моего руководства была, мягко говоря, не совсем порядочной.

А царь между тем продолжал:

— Господин посол, согласно готовящемуся к подписанию соглашению, которое получит название «Entente cordiale» — «Сердечное соглашение», Россия, союзная Франции, станет союзной и Британии. Стране, которая в то же время союзна Японии, ведущей войну с Россией. Вам не кажется странной такая дипломатическая конфигурация?

Пот потек у меня теперь не только по спине, но и по лицу. Такого унижения я еще никогда не испытывал за все мои пятьдесят лет жизни. Я чувствовал себя как карманный воришка, которого поймали за руку ажаны на Елисейских полях. Этот проклятый восточный властелин знал всё. И кое в чем даже много больше меня! Господи, откуда?!

А Николай II все с тем же невозмутимым выражением лица продолжал тыкать меня лицом в дерьмо:

— Господин посол, — ровным голосом сказал он, держа перед собой листок бумаги, за который наше министерство не пожалело бы и миллиона золотых франков, — нам стало известно, что в Париже на совете министров министр иностранных дел Французской республики Делькассе заявил, что франко-русский союз не распространяется на Дальневосточные районы, за исключением чрезвычайных обстоятельств. И в число данных чрезвычайных обстоятельств не вошло нападение Японии на союзницу Франции Российскую империю. Я хочу спросить у вас — если ваша страна таким образом оказывает помощь своему союзнику, то нужен ли вообще Российской империи подобный союз?

Я попытался что-то пролепетать про ту финансовую помощь, которую Франция всегда оказывала России, но царь был неумолим…

— Господин посол, я хотел сказать и об этом. Тот же господин Делькассе заявил, что Франция не может оказать России никакой материальной помощи без согласия парламента. А там, как вы помните, подобную помощь всегда увязывали с требованием внесения изменений в законодательство Российской империи, что расценивается мною, да и не только мною, как вмешательство в наши внутренние дела.

После короткой паузы, которая была наполнена тягостным молчанием, Николай II продолжил:

— Господин посол, мне так же стало известно, что правительство Французской республики готовится выступить с демаршем по поводу наших намерений перебросить на Дальний Восток часть дивизий, расквартированных в европейской части России. А их там без малого около ста тысяч прекрасно обученных солдат и офицеров. Но, если мы их оставим на местах дислокации, то нам придется призывать на службу резервистов, которые уже изрядно подзабыли то, чему их научили во время срочной службы, и которые незнакомы с новым оружием и новой тактикой ведения боя. А это лишние потери и предпосылки неудач в сражениях с прекрасно обученным и вооруженным противником. Господин посол, что вы скажете на это?

Я прокашлялся и, смахнув со лба пот, пообещал царю немедленно довести услышанное мною до моего правительства. Русский царь добавил:

— Господин посол, не забудьте сообщить правительству Франции, что мы очень серьезно задумались над тем — так ли нам необходим союз с вашей страной. И не стоит ли поискать новых союзников, которые, кстати, не клянутся в вечной дружбе, а без красивых слов оказывают нам вполне реальную помощь.

У меня потемнело в глазах. Я понял довольно прозрачный намек царя. Тем более что до меня доходили слухи о планах кайзера предложить Николаю II проект договора о союзе. А что это означало для Франции, я прекрасно понимал. Перед моими глазами встали воспоминания о позоре Седана и о пруссаках, пирующих в Версале и марширующих под Триумфальной аркой.

Отвернувшись к окну, царь дал мне понять, что аудиенция окончена. Стоя спиной ко мне, он с интересом наблюдал за дворцовым гренадером в высокой меховой шапке, который браво разгуливал вдоль дворцовой ограды с ружьем на плече. Я сделал поклон императору и на ватных ногах вышел из его кабинета.


ТОГДА ЖЕ И ТАМ ЖЕ.

Император Николай II.


Французский посол покинул кабинет, а царь все так же задумчиво продолжал смотреть в окно. Не обманул, ой не обманул его наместник Алексеев в своей телеграмме. Информация, полученная им от чужаков, оказалась точной и своевременной.

Царь вспомнил, как на аудиенции французский посол краснел и бледнел от задаваемых ему вопросов, словно гимназистка, застигнутая классной дамой в объятиях гусара. А ведь присланный ему Алексеевым текст готовящегося к подписанию англо-французского соглашения был именно таким, каким он сейчас лежал в сейфах британского и французского министерств иностранных дел. То, что это именно так, царь прочитал в бегающих испуганных глазках месье Бомпара.

Император подошел к столу и достал из папки еще один лист бумаги. Как сообщил в пояснительной записке наместник, это было письмо, написанное одним из высокопоставленных российских чиновников. Правда, фамилию его Алексеев почему-то не указал. В нем были, в частности, такие строки: «Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств… Что касается немецкого засилья в области нашей экономической жизни… Россия слишком бедна капиталами и промышленной предприимчивостью, чтобы могла обойтись без широкого притока иностранных капиталов. Поэтому известная зависимость от того или другого иностранного капитала неизбежна для нас до тех пор, пока промышленная предприимчивость и материальные средства русского народонаселения не разовьются настолько, что дадут возможность совершенно отказаться от услуг иностранных предпринимателей… но пока мы в них нуждаемся, немецкий капитал выгоднее для нас, чем любой другой. Прежде всего этот капитал из всех наиболее дешевый, как довольствующийся наименьшим процентом предпринимательской прибыли, мало того, значительная доля прибылей, получаемых на вложенные в русскую промышленность германские капиталы, и вовсе от нас не уходит; в отличие от английских и французских капиталистов, германские капиталисты и сами со своими капиталами переезжают в Россию. Англичане и французы сидят себе за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их предприятиями барыши. Напротив того, немцы-предприниматели подолгу проживают в России и быстро русеют. Кто не видел, например, французов и англичан, чуть ли не всю жизнь проживающих в России и ни слова по-русски не говорящих. Напротив того, много ли видно в России немцев, которые хотя бы с акцентом, ломаным языком, но все же не объяснялись бы по-русски?»

Царь отложил бумагу, достал из серебряной портсигарницы, стоявшей на столе, папиросу, прикурил, и задумался. «А ведь верно все написал этот неизвестный, но весьма и весьма умный человек. Не откажешь ему в меткости наблюдений и знании того, о чем он пишет. Да, но как тогда быть с Францией? Рвать с ней военную конвенцию, подписанную в 1894 году? Или погодить? Или после разрыва заключить союз с Германией? Комбинация и в том и в другом случае может получиться прелукавейшая, поскольку Германия союзна Австро-Венгрии, которая враждебна России. Не от хорошей же жизни его покойный отец вынужден был заключить союз с этими потомками якобинцев?

К тому же союз союзу рознь. Ведь умную вещь сказал нынешний министр иностранных дел граф Ламсдорф: „Дружба с Францией подобна мышьяку — в умеренной дозе она даже полезна, а при малейшем преувеличении она становится ядом“.

Эта комбинация с Францией, а теперь — и с Англией — тоже малоприятна. Как Франция соблюдает свои союзнические обязательства, царь уже убедился. Ну а насчет Британии у него вообще не было никаких иллюзий. Ведь у нее „нет постоянных союзников, а есть постоянные интересы“. К тому же Британия сейчас находится в союзе с Японией, воюющей с Россией. И бритты активно помогают японцам в войне. Хороши союзнички! Нет, прав, прав был отец, заявивший, что „у России есть только два союзника — это ее армия и флот“».

Царь вспомнил, что в конце своей последней шифротелеграммы наместник намекал на полученную от чужаков информацию об угрозе какой-то «Великой Войны», по сравнению с которой все войны прошлого — не более чем парад на Марсовом поле. «Великая Война» начнется при подстрекательстве Британии и на радость ей. В этой войне сойдутся в смертельной схватке Россия и Германия. Представить такое царю было жутко, ему просто не хотелось верить в это.

Но, стараясь быть честным хотя бы с самим собой, он сознавал, что такая конфигурация вполне может сложиться из-за интриг создающегося у всех на глазах англо-французского союза, который тут же попытается учинить какую-нибудь пакость, после которой, к всеобщей радости просвещенной Европы, война станет уже неизбежной. Аликс об этом лучше ничего пока не говорить, а то она опять будет нервничать, а ей это сейчас вредно. Да и лишних разговоров так будет меньше. Скажу ей потом, когда все уже более-менее прояснится.

Наместник пишет, что чужаки послали в Петербург представительную делегацию. Это хорошо — встретимся с ними, поговорим, подумаем. Воевать они, конечно, умеют, причем неплохо. Но государственные дела одной лишь войной не ограничиваются. Не зря, ох не зря туда уехали Сандро, Мишкин, Ольга и отец Иоанн. Каждый из них по отдельности может и не разобраться в сущности произошедшего. Но вот все вместе… Вместе они способны заметить любую мелочь и составить верное суждение по всем вопросам. По крайней мере, в том, враждебны ли чужаки империи или нет, они разобраться смогут.

Мысль царя опять вернулись к только что закончившемуся разговору с французским послом.

А ведь Витте, когда узнает о сегодняшнем визите месье Бомпара, устроит мне самую форменную истерику, да еще постарается впутать в это дело Аликс. Эх, хорошо, что еще утром он отправился аж в Северо-Американские Соединенные Штаты. Пусть обсудит с президентом Рузвельтом перспективы нового торгового договора. А из Вашингтона ему скандалить будет затруднительно. Главное, что в самый решающий момент господин Витте будет отстранен от французских дел.

Кстати, момент моментом, а неплохо бы провести ревизию в этих самых делах. На что были потрачены французские займы и не обогатился ли кто на этом сверх всякой меры? Поговаривают, впрочем, что эти деньги вообще до России не доходят — их там же во Франции изымают в счет прошлых займов и процентов, начисленных по этим займам. Спрашивается — а нужны ли вообще тогда подобные займы?

Кому бы поручить разобраться в загадке французских денег? Человек нужен умный, преданный и неболтливый. Ладно, пусть проверкой деятельности господина Витте займется министерство внутренних дел и корпус жандармов в лице единого в двух лицах господина Плеве. Тем более что он и Витте — как кошка с собакой, уж если что и есть, то этот обязательно найдет.

Царь задумался. Может съездить с кузеном Вилли на охоту в Рамиттен? Там можно будет поговорить с ним тет-а-тет, без советников и дворцовых шептунов. В первую очередь надо выяснить — насколько серьезны намерения кайзера относительно заключения союза с Россией? И какие у нас от этого будут выгоды? Сейчас идет война, и нам нужны современные боевые корабли. Почему бы Вилли не предоставить нам кредит, под умеренные проценты, на который мы приобрели бы на германских верфях несколько новых крейсеров? Ведь боевые корабли германской постройки — прекрасного качества, прочные и мореходные.

Николай взял в руки рапорт вице-адмирала Старка — к крейсерам немецкой постройки у него претензий нет. И «Аскольд», построенный в Киле, и «Новик», построенный в Эльбинге, и «Богатырь», построенный в Штеттине, показали себя с наилучшей стороны. Возможно, что Вилли найдет еще несколько подобных кораблей для продажи. Мы их с удовольствием купим.

Но, прежде чем договориться о встрече с Вилли, необходимо дождаться чужаков и получить у них ВСЮ информацию. Быть может, что-то недоговаривает мне адмирал Алексеев, может, ему самому не сообщили то, что предназначено лишь для царских ушей и глаз. Война же идет своим чередом, русский флот начинает действовать наступательно, и бог даст, все завершится благоприятно в самое ближайшее время.

Надо еще как следует обдумать, что же делать с Японией в случае ее полного поражения? Но, как говорят в народе, не стоит делить шкуру неубитого медведя. Надо сначала победить. И опять все упирается в этих чужаков. Они как будто имеют волшебное зеркало, в котором видят все происходящее на свете. И даже словно заглядывают в будущее. Вот по их приезде и надо будет решить многие вопросы, которые сейчас кажутся неразрешимыми.

Ну а французы… Пусть пеняют на себя. Надо, чтобы они запомнили на всю жизнь — нельзя безнаказанно обманывать Россию.

Бросив взгляд на плавно качающийся маятник стоящих в углу кабинета больших напольных часов, Николай II направился в гостиную. Было уже без пяти час. Наступило время завтрака, и царь спешил сесть за стол, где его уже поджидало все августейшее семейство.

Часть 3 ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЭКСПРЕСС

13 ФЕВРАЛЯ (31 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ПОРТ-АРТУР.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ КРЕЙСЕР «АНГАРА».

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Для встречи нашего каравана на внешний рейд вышла вся 1-я Тихоокеанская эскадра. Точнее, броненосцы и оставшийся в базе крейсер «Диана». Ну, если сказать честно, то встречали не столько нас, сколько героический «Варяг», который наконец вернулся в Порт-Артур. Стоящие на внешнем рейде броненосцы украсились флагами расцвечивания. Команды выстроены на палубе и отдают честь проходящему мимо кораблю-герою. Я человек XXI века и сугубо сухопутный, так по мне все это отдает безвкусицей и цыганщиной.

Духовой оркестр, отсвечивающий своими начищенными трубами, под навесом на корме «Петропавловска» играет «Боже, царя храни», «Коль славен…», «Преображенский марш» и «Егерский марш»… «Варяг» проходит мимо русской эскадры, повернувшись к ней правым подбойным бортом. Все видят разбитый вдребезги мостик, подбитые орудия и прочие повреждения, которые нанесли ему японские снаряды. Рядом с ним, как санитары возле раненого, идут наши буксиры. «Саратов» вышел из кильватера и лег в дрейф чуть поодаль. Надо дать морякам «Варяга» насладиться торжественной встречей, сегодня их день.

Когда «Варяг» со всеми почестями втянулся на внутренний рейд, к нам подошел вспомогательный крейсер «Ангара», который наместник фактически превратил в свою личную яхту. Здоровенный трехтрубный корабль водоизмещением 12 тысяч тонн, между прочим, почти как броненосец, Алексеев использовал исключительно для своих нужд. Его можно было понять — «Ангара» славилась роскошной отделкой кают и салонов. Как я понимаю, после приема, оказанного ему на борту «Москвы», наместник решил сделать «алаверды», чтобы не ударить в грязь лицом. В одном из этих роскошных салонов, оформленных в стиле ампир, и происходило совещание, посвященное будущей поездке нашей миссии в Санкт-Петербург.

С нашей стороны на совещание прибыла вся делегация в полном составе: полковник Антонова, ваш покорный слуга, майор Османов, старший лейтенант СПН ГРУ Бесоев и два связиста — лейтенант Манкин и лейтенант Овсянкин. Российскую империю представляли сам наместник Алексеев и его флаг-офицер капитан 1-го ранга Эбергард.

Для начала все мы чинно расселись вдоль длинного, как Транссиб, стола. Наместник Алексеев был потрясен, наместник Алексеев был удивлен, наместник Алексеев был в шоке от того, кого именно контр-адмирал Ларионов назначил своим послом в Санкт-Петербург. Но, после краткого обмена мнениями, и ему и капитану 1-го ранга Эбергарду стало понятно, что свои погоны Нина Викторовна носит не просто так. Не меньший шок вызвал майор Османов, состоящий на русской службе правоверный мусульманин, хаджи и сродственник правящих в Стамбуле султанов.

— Итак, господа, — начал разговор наместник, когда все расселись, — следуя совету адмирала Ларионова, я телеграфировал государю о готовящемся англо-французском сговоре. Признаюсь, успех был полный. Все подтвердилось. Государь сообщил, что французский посол стоял перед ним, как нашкодивший гимназист перед строгим учителем… Его величество отеческим тоном пожурил француза о недопустимости подобных действий и их несовместимости с положениями франко-русского союза. Это раз. О состоявшемся разговоре уже пронюхала европейская газетная братия. Это два. Самочувствие французского правительства можно считать близким к панике. Это три. Англичане в бешенстве, но возразить ничего не могут. Это четыре. Государь выражает вам свою признательность за столь важную и своевременную информацию, которая помогла ему выяснить, кто есть кто в этом европейском болоте. Теперь, уважаемые господа и дамы, о делах текущих… Мы получили ваше сообщение о том, какие вагоны вам нужны и какой груз вы собираетесь переправлять в Санкт-Петербург… — Наместник посмотрел на своего флаг-офицера. — Андрей Августович?

Капитан 1-го ранга Эбергард раскрыл бювар.

— Итак, господа, как вы и просили, на станции Киньчжоу находится состав, состоящий из: двух пассажирских купейных вагонов, салона-вагона, вагона-ресторана, двух обшитых изнутри котельным железом теплушек, двух четырехосных железнодорожных платформ грузоподъемностью тысячу пудов и восьми двухосных платформ с грузоподъемностью пятьсот пудов. Там же запасено достаточное количество крепежных материалов. Господа, позвольте осведомиться, к примеру, что такое есть БТР-80 и с какой целью вы хотите доставить это в Петербург?

Полковник Антонова очаровательно улыбнулась и сообщила Эбергарду, что БТР-80 — это колесная бронированная боевая машина, оснащенная дизельным двигателем и вооруженная крупнокалиберным пулеметом. А причина его отправки в Петербург — дескать, должны же мы показать государю, как выглядит армия будущего. Кроме того, Маньчжурия кишит хунхузами, действующими отчасти по наущению японцев. Пара кровавых уроков их бандам совсем не повредит. И еще, это фактически единственный образец такого рода техники, который возможно доставить в Санкт-Петербург при нынешнем состоянии российских железных дорог. Все остальные боевые машины имеют значительно больший вес и требуют платформ куда большей грузоподъемности, от двух до четырех тысяч пудов…

— Понятно, — вместо Эбергарда ответил наместник, — позвольте узнать, любезная Нина Викторовна, а взглянуть на эти чудо-машины можно?

— Разумеется, ваше высокопревосходительство, — ответила полковник Антонова, — для этого вам надо будет присутствовать при выгрузке техники на берег. Мы уже подобрали участок берега в Талиенванском заливе примерно в пяти верстах от станции. Выгрузка состоится завтра на рассвете.

— Как, вы собираетесь выгружаться вне порта? — удивился Эбергард. — Разве такое возможно?

— Корабли, вроде нашего «Саратова», специально построены для проведения десантных операций на необорудованном побережье, — ответил я. — И вообще, Андрей Августович, хочу напомнить вам две русские пословицы. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и — утро вечера мудренее.

— Действительно, господа, — подвел итог дискуссии наместник, — завтра все сами увидим. Крайне интересно будет наблюдать вашу высадку на берег, в натуральных, так сказать, условиях. В прошлый раз я довольно много выслушал об этих чудесах от господина Руднева… Кстати, к взводу ваших молодцов-головорезов мы с Андреем Августовичем решили добавить взвод матросов с крейсера «Паллада». Они сейчас эту самую станцию Киньчжоу от слишком любопытных китайцев и охраняют. «Палладе» все равно еще минимум два-три месяца на ремонте стоять, за это время команда три раза успеет в Питер съездить и обратно вернуться. Приказ на их откомандирование в распоряжение майора Османова уже отписан… Кто там у них старший, Андрей Августович?

— Прапорщик по адмиралтейству Морозов, ваше высокопревосходительство, — ответил Эбергард. — Неразговорчив, замкнут, но по службе нареканий не имеет. Да и матросики у него настоящие орлы, только вчера побывал у них на станции, все содержится в идеальном порядке. Но говорят, вокруг станции хунхузы начали пошаливать…

— Пусть завтра попробуют пошалить, — майор Османов переглянулся со старшим лейтенантом Бесоевым. — Мы с людьми Николая Арсеньевича научим их хорошим манерам.

— Так точно, товарищ майор. — На лице Бесоева не дрогнул ни один мускул. — Научим, куда они от нас денутся?

Набросав на листе блокнота простейшую схему, я прикинул, что вроде все получается правильно, с таким вагонным парком мы сможем загрузить всю имеющуюся в трюмах «Саратова» технику: два БТР-80, три «Тигра», причем один из них «Тигр» КШМ Р-145БМА, и два ГАЗ-233014 «Тигр», вооруженных АГС и пулеметами «Печенег». А также два «Урала»-наливняка и два «Урала» тентованных, с боеприпасами, снаряжением и запчастями. Ну, и грузовик с упакованной в ящики РСТ большой мощности. Правда, для обеспечения бесперебойной круглосуточной связи придется ставить антенную вышку в полсотни метров высотой. Вроде бы все в порядке.

А наместник Алексеев продолжал:

— Ну как, уважаемая Нина Викторовна, устроит вас такой вариант?

Полковник Антонова кивнула, подумала и добавила:

— Ваше высокопревосходительство, я попрошу добавить еще одного-двух жандармов, потолковее. Пусть они присматривают за матросами, да и не только за матросами. И, для начала пусть поближе познакомятся с теми, кого к нам откомандируют. Вы прекрасно понимаете, что сведения, которыми мы располагаем, бесценны, и они не должны попасть в чужие руки. Коллеги ваших жандармов, именуемые у нас особистами, тоже будут следить за тем, чтобы сверхсекретная информация не стала доступна посторонним.

Алексеев кивнул:

— Есть у меня на примете такой человек, — и, повернувшись в сторону Эбергарда, добавил: — Андрей Августович, там, в управлении КВЖД есть начальник пешей жандармской команды, ротмистр Познанский Михаил Игнатьевич. Очень толковый офицер. Я думаю, ему будет крайне полезно пообщаться с нашими друзьями. В свете возможных в ближайшем будущем роковых событий. Он хорошо знает здешние реалии, а вы поделитесь с ним опытом будущих лет. Польза от сотрудничества, я думаю, будет обоюдная.

— Ну, это, что касаемо чисто технических вопросов, — сказала полковник Антонова. — Главное же — это наша встреча с государем и дальнейшие переговоры. Очень бы хотелось, чтобы вы, Евгений Иванович, довели до сведения императора то, что встреча должна быть сугубо конфиденциальная, без присутствия некоторых особ, которые могут, во-первых, раскрыть тайну нашего появления в этом мире, а во-вторых, попытаться вызвать у государя неприязнь к нам. Вы понимаете, о ком идет речь.

Алексеев, внимательно слушавший монолог Нины Викторовны, при последних ее словах нахмурился и пробурчал под нос весьма известное в нашем мире английское ругательство. Наша начальница сделала вид, что не поняла наместника.

— Господа, я прекрасно понимаю, что вы знакомы с расстановкой сил вокруг государя и знаете о том, кто есть кто, не хуже меня. В ваших книгах все это расписано до мелочей. Поэтому я не стану вам ничего говорить. Скажу только, что я приму все возможные и невозможные меры для того, чтобы ваше свидание с государем состоялось именно в такой обстановке, в которой бы вы хотели. Но вы поймите меня правильно — я не всесилен. И ваше положение в Санкт-Петербурге будет зависеть не только от меня. По большей части я надеюсь на благоразумие государя и его природную сдержанность. В деле с французами у него получилось сделать все наилучшим образом, и я уверен, что утечка информации в газеты произошла не по нашей вине. В меру своих сил он старается держать означенную особу вне политической сферы, и пока у него это получается не так уж плохо.

Алексеев замолчал. Мы переглянулись с Антоновой. И до этого мы понимали возможный риск для нас во время поездки в мой родной город. Но теперь, после слов наместника, нам стало ясно, что путешествие из Порт-Артура в Санкт-Петербург будет опасным и полным для нас неожиданностями. Впрочем, деваться нам было некуда — взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Чтобы подсластить пилюлю, Алексеев, закончив с делами, мгновенно превратился в гостеприимного и хлебосольного хозяина. Матросы-стюарды быстро накрыли стол, и наместник царя на Дальнем Востоке предложил всем присутствующим выпить за успех нашей поездки.

— У меня предчувствие, господа, — сказал он, — что в Санкт-Петербурге у вас все будет хорошо и что вы сможете донести до государя всю важность вашего появления в нашем мире и полезность для России ваших знаний о будущем. Даст бог, что нашу страну минуют все те ужасы и испытания, которые произошли в вашем мире.


13 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ГЕРМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ. ПОТСДАМ.

ДВОРЕЦ САН-СУСИ.

Кайзер Вильгельм II и адмирал Альфред фон Тирпиц.


Император германский и король прусский 46-летний Вильгельм II с нетерпением ждал прибытия в Сан-Суси своего 55-летнего морского министра адмирала фон Тирпица. Ему доложили, что накануне адмирал получил весьма странную шифротелеграмму от губернатора Циндао капитана цур зее Оскара фон Труппеля. Вскоре после получения этой телеграммы адмирал фон Тирпиц позвонил адъютанту кайзера и попросил у монарха срочную аудиенцию. Вильгельм насторожился, и аудиенция была предоставлена немедленно.

Ворох берлинских, венских и прочих европейских газет, лежащих на столе у кайзера, на все голоса прямо-таки завывал о следующих одно за другим поражениях японского флота. Все говорило о том, что сейчас на Дальнем Востоке происходят весьма странные события. Германская империя, набравшая силы за последние тридцать лет, уверенно вошла в тройку крупнейших мировых держав, наряду с Британией и Россией, но все же кайзеру надо быть осторожным, любое величие внезапно может обратиться в прах, как это случилось с Францией при обоих Наполеонах.

Похоже, что там, в далеких восточных морях русские как следует наподдали этим желтым обезьянам, подтвердив свою принадлежность к белой расе. Во всяком случае, об этом писали газеты всего мира. Правда, из их сообщений было трудно хоть что-то понять. Газетчики гонятся за сенсациями, но не обращают внимания на мелкие, но очень важные детали, которые необходимы при принятии решений. И, как предполагал кайзер, в послании фон Труппеля как раз были изложены все подробности того, что случилось в Чемульпо и у Порт-Артура. И эти самые подробности заставили Тирпица вскочить с места и чуть ли не бегом мчаться к нему на аудиенцию.

Адмирал прибыл точно в назначенное ему время. Он поздоровался с кайзером, после чего с разрешения Вильгельма присел за стол, положив на него большую кожаную папку с бумагами.

— Итак, ваше величество, — начал Тирпиц, огладив пышную бороду, — вчера поздно вечером я получил от губернатора Циндао капитана цур зее фон Труппеля сообщение, прочитав которое, я сразу же поспешил к вам на доклад. Как следует из этого сообщения, события, происходящие в данный момент в Желтом море, по всей видимости, вскоре полностью поменяют расклад сил, сложившийся в мире. Да, да, ваше величество, именно так.

— Ну-ка, ну-ка, дорогой адмирал, — заинтригованно сказал кайзер, присаживаясь за стол напротив Тирпица, — будьте любезны, расскажите мне подробнее о том, что же там такое удивительное происходит вокруг нашего Циндао?

Фон Тирпиц раскрыл свою папку с бумагами.

— Ваше величество, фон Труппель пишет, что события в Желтом море пошли совсем не по тому сценарию, на который рассчитывали в Лондоне и Токио. В Чемульпо японская крейсерская эскадра адмирала Уриу, вместо того чтобы без больших усилий и потерь захватить или уничтожить русский крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец», была сама внезапно атакована неизвестными кораблями под андреевскими флагами. Они играючи уничтожили все японские крейсера и миноносцы, даже не сблизившись с ними на дистанцию прямой видимости.

— Что?! Не может быть! — воскликнул кайзер. — Да как это вообще возможно?!

— Видимо, возможно, ваше величество, — склонил голову фон Тирпиц, — капитан цур зее фон Труппель пишет, что наш агент своими глазами наблюдал за боем. Сначала без всяких видимых причин взорвался броненосный крейсер «Асама». Просто взорвался и все! Минуты через три-четыре та же участь постигла и остальные крейсера эскадры, за исключением «Чиоды» которую, впрочем, «Варяг» с «Корейцем» расстреляли самостоятельно. Ну а потом к месту событий начали подходить корабли русской эскадры, оказавшей «Варягу» помощь. По донесениям нашего агента первым был крейсер первого ранга «Адмирал Ушаков»…

— Господин адмирал, — перебил кайзер своего морского министра, — это невероятно! На Балтике у русских уже есть корабль под таким названием! Если мне память не изменяет, это броненосец береговой обороны, который, как мне известно, так и не покинул Кронштадта… Если, конечно, их корабли не научились летать по воздуху, как воздушные шары, или ездить по суше подобно новомодным авто.

— Вот, вот, ваше величество, — вздохнул адмирал фон Тирпиц, — капитан цур зее фон Труппель тоже обратил на этот факт особое внимание. Среди нас, моряков, не принято, чтобы два корабля служили в составе одного флота под одним и тем же именем. Очень странно… Но все дело в том, что этот самый русский крейсер был только первой ласточкой. Следом за ним появилась и остальная эскадра. Полтора десятка вымпелов… В том числе наш агент упоминает об огромном корабле непонятного назначения, похожем на плавучий ипподром или на плац для проведения строевых занятий. Но, ваше величество, на этом все не закончилось. Русские высадили на берег десант. И не просто десант — в бой пошли бронированные гусеничные машины, вооруженные пушками и пулеметами. К тому же они могли плавать…

— Доннер веттер! — не выдержав, опять выругался кайзер. — Адмирал, а вы уверены в душевном здоровье нашего губернатора? Ведь то, что он пишет, больше похоже на бред сумасшедшего, чем на сообщение опытного морского офицера!..

— Ваше величество, — ответил фон Тирпиц кайзеру, — я полностью уверен в трезвости ума фон Труппеля. Его слова подтверждаются сообщениями нашего военного агента в Сеуле. Он слово в слово повторяет то, что пишет в своем донесении губернатор Циндао. Русская рота в ночном бою истребила японский пехотный полк. Он пишет об этом бое, как о резне, без жалости и пощады.

— Тогда я ничего не могу понять, — растерянно сказал кайзер. — Адмирал, а вы что по этому поводу думаете?

— Я сам ничего не понимаю… — ответил фон Тирпиц. — Однако далее фон Труппель сообщает новые подробности, которые не менее фантастичны, чем предыдущие. На следующий день у Порт-Артура были полностью уничтожены главные силы японского флота. Флагманский броненосец адмирала Того «Микаса» был тяжело поврежден в бою и взят на абордаж…

Услышав это, Вильгельм II довольно кивнул головой.

— Я слышал об этом… Какой молодец, Ники! Я уже послал ему поздравительную телеграмму в Петербург. Как здорово, что русские сумели показать этим, возомнившим невесть что дикарям всю силу белого человека!

Адмирал фон Тирпиц поднял глаза на своего государя:

— Это еще не все, ваше величество. В этом бою опять приняли участие крейсера таинственной эскадры, отметившейся под Чемульпо. Именно они, а не броненосцы Тихоокеанской эскадры нанесли японцам наибольший ущерб. Сообщение об этом получено мною не через фон Труппеля, а от патриота Германии, находящегося сейчас на русской военно-морской службе. И он, и наш агент в Сеуле пишут, что это не совсем те русские, которых мы знаем, то есть это совсем не те русские…

Кайзер вскочил и начал нервно прохаживаться по кабинету. Потом, немного успокоившись, жестом дал понять адмиралу, что можно продолжить доклад.

— Ваше величество, фон Труппель приложил к своему донесению еще два документа. Первый — рапорт командира крейсера «Герта», который в качестве стационера находится в Шанхае. В нем рассказывается о том, как небольшой русский крейсер буквально разнес в клочья два крупных японских боевых корабля. Второй документ — это аналитическая записка губернатора Циндао, в которой он делится своими соображениями по поводу таинственных русских кораблях. По мнению фон Труппеля, нам необходимо без промедления установить контакт с командованием этой эскадры. Капитан цур зее хочет предоставить возможность русским свободно заходить в Циндао, закупать там продовольствие и уголь. Это будет на пользу и им и нам.

— Не могу не согласиться с фон Труппелем, — задумчиво сказал кайзер. — Пусть пошлет в Чемульпо один из наших крейсеров с умным и толковым офицером во главе. Это очень важно. Кстати, адмирал, объявите ему нашу благодарность и подумайте, какую еще награду можно будет вручить этому умному и усердному офицеру. Он блестяще справляется со своими обязанностями. А теперь я хочу услышать от вас мнение по поводу всего случившегося…

— Ваше величество, — начал фон Тирпиц, — я считаю, что если нам удастся в самом ближайшем времени заключить союз с Россией, обладающей такими чудовищными средствами ведения боевых действий, то мы станем сильнее, чем флоты Англии и Франции, вместе взятые. А на суше наши доблестные войска и без помощи России смогут разбить этих хвастливых галлов, так быстро забывших свой позор при Меце и Седане. Я говорил и еще буду говорить не раз, что наш основной противник — Британия. А Россия… Развитие принципов покойного канцлера Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно к нынешним условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней политики. Мы должны установить пункты, в которых неизменные интересы России не сталкиваются с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу…

Кайзер, слушая своего морского министра, кивал головой, соглашаясь с его доводами.

— Адмирал, все это именно так. Но вы же знаете, что моя петербургская кузина, которая, к несчастью, является женой Ники, считает, что Россия должна ориентироваться на Англию.

— Ваше величество, я это прекрасно знаю. Не вы ли в 1903 году послали меня к царю в Петербург с деликатным посланием, которое я так и не передал адресату. А все потому, что англофильски настроенная императрица не оставляла меня наедине со своим супругом. Будущее показало, что я поступил правильно. Я не могу судить, является ли эта красивая женщина выдающейся и в духовном отношении; во всяком случае, по моим наблюдениям, она не очень беспокоилась о своей германской родине. Ведь все детство ее прошло в Лондоне, под неусыпным надзором бабки — королевы Виктории. Я сожалею сейчас о том, что не удалось предотвратить русско-японскую войну. В ней есть опасность и для нас: в случае поражения русских наша позиция в Циндао окажется аванпостной… А насчет союзников и противников… Ваше величество, я не знаю, может ли быть в мировой истории большего ослепления, чем взаимное истребление немцев и русских к вящему прославлению англосаксов… Я не вижу никакой угрозы, исходящей от Российской империи. Опасность возникла бы лишь в том случае, если бы нас отрезали от нашей заморской торговли, которой кормилось почти треть немцев…

Кайзер задумался, машинально подкручивая правой рукой свои и без того закрученные усы. Ему вспомнились вдруг слова дипломата, посла Германии в Лондоне, князя Лихновски, который говорил: «Мир с Англией возможен лишь при ограничении промышленного развития Германии, то есть предоставлении поля для деятельности англосаксам и сынам Иеговы». А германский военно-морской агент в Вашингтоне Рецман говорил: «Мы боремся в конечном итоге против англо-американо-франко-бельгийского капитала, который стремится эксплуатировать весь мир».

Так с кем быть Германии? С Англией, которая подмяла под себя половину мира и мечтает сделать то же со второй половиной, или с Россией, которая, как показали последние события, может стать сильным и верным союзником.

Кайзер принял решение.

— Адмирал, нам надо крепко подумать о том, что произошло за последние несколько дней. Я попрошу вас сообщить капитану цур зее фон Труппелю, что я согласен с его предложениями. И если русские корабли будут нуждаться в отдыхе и ремонте, Циндао должен стать тем местом, где все это им будет предоставлено. Ну а мне… мне необходимо срочно встретиться с моим русским кузеном с глазу на глаз и обсудить с ним кое-какие вопросы. Тем более что, как вы уже знаете, русские недавно поймали Францию на том, что в наших газетах назвали «политическим двоеженством». Мое дело убедить русского императора в том, что мы, немцы, «налево» не ходим. Ради такой «невесты», как Россия, я буду готов даже «развестись» с Австрией.


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, РАННЕЕ УТРО.

ТАЛИЕНВАНСКИЙ ЗАЛИВ, 5 ВЕРСТ ОТ СТАНЦИИ КИНЬЧЖОУ.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


В 50 верстах к северу от Порт-Артура гористый Квантунский полуостров узким перешейком соединяется с материком. С обеих сторон — воды Желтого моря. Если стать лицом к северу и смотреть в сторону России, то направо, в сторону Кореи и Японии, лежит бухта Хунуэза, а немного севернее от нее бухта Керр. Налево, на запад, в сторону Китая, — Киньчжоуский залив с его пологими берегами, широко оголяющимися в часы отлива. Сам перешеек — шириной около четырех верст. И это узкое дефиле запирается громадой горного массива Нань-Шань — Южная Гора по-китайски. С нее на много-много верст открывается незабываемый кругозор, и стоит она как часовой, преграждая путь из Южной Маньчжурии в Порт-Артур. Сама природа создала здесь передовую позицию Квантуна.

Именно в этих местах и происходила выгрузка боевой техники. На глазах у изумленного наместника и его свиты, состоявшей из пары адъютантов, капитана 1-го ранга Эбергарда и генерал-майора Кондратенко, БДК «Саратов», сминая тонкий ледок залива, ткнулся носом в глинистый берег. Широко распахнулись десантные ворота, легла на отмель грузовая аппарель. Первым, как разведчик, из недр грузового трюма появился штабной «Тигр». Следом за ним, аккуратно проворачивая огромные колеса, из трюма выехал первый БТР-80. Из-под чуть прогнувшейся аппарели брызнула во все стороны грязная вода.

Пронзительный январский ветер заставлял Алексеева и его спутников поеживаться и поднимать воротники шинелей. Его порывы трепали окладистую адмиральскую бороду и норовили сорвать с головы наместника фуражку. Ничуть не легче было и его спутникам. Но то, что они наблюдали, стоило временных неудобств.

Все здесь присутствующие были людьми военными и хорошо представляли себе значение того, что они сейчас увидели. А именно то, как на пустынный и необорудованный берег залива всего за четверть часа высадилась маленькая армия. Попробуйте заменить БТРы и грузовики на кавалерию с пехотой и артиллерией, и вы увидите всю картину высадки глазами тогдашних генералов и адмиралов. Никакой возни со шлюпками, бултыхания в холодной морской воде, никакой грязи и вязкого песка, в котором застревают пушки, зарядные ящики, фуры с имуществом… Ну а сверх этого вполне приятные бонусы, столь необходимые для ведения наступательной войны против такого островного государства, как Япония… Ну, и Британия тоже…

И уже во вторую очередь местное начальство поразила выгруженная с десантного судна техника. Многие из них уже успели познакомиться с автомобилями — «моторами», как тогда было принято их называть. Но те трескучие уродцы — настоящие гадкие утята, изготовленные в начале века в странах Европы и Америки. За сто лет они смогли превратиться в настоящих прекрасных лебедей.

Даже внешне «Тигры» вызывали уважение своей мощью и той легкостью, с которой они преодолевали мокрый песок пляжа. А БТР-80 вообще вызвал восторг у Алексеева и Кондратенко. Особенно, когда я объяснил им, что такая машина выдерживает обстрел из всех видов стрелкового оружия. Ну, и вооружение по тем временам у этой машины тоже было солидным — крупнокалиберный пулемет и еще один, обычный, винтовочного калибра. К тому же внутри бронетранспортера могло поместиться семь человек с вооружением и полной выкладкой.

И еще очень удивило наших предков то, как быстро, по-деловому происходила высадка — без обычного в таких случаях бардака. Никто не кричал и не матерился, все уверенно и без суеты делали свое дело. О том, насколько это было непривычно для людей начала XX века, мне шепнул по секрету капитан 1-го ранга Эбергард.

Выгрузив технику и людей, БДК «Саратов» отчалил с чувством выполненного долга, оставив на берегу залива готовую к отправке в Санкт-Петербург команду. В ее состав, кроме перечисленных ранее людей, входили журналисты телеканала «Звезда» и хирург, майор Сидякина, из госпиталя МЧС.

Ну, вот вроде и все, можно трогаться. К группе местного начальства, вместе с которой стояли и мы с полковником Антоновой, подъехал один из «Тигров». Из него вышел старший лейтенант Бесоев. Наш «спец» был подтянут и невозмутим. Четко отдав честь наместнику, он открыл дверцу автомобиля:

— Ваши высокопревосходительства, прошу садиться, колонна к походу готова…

Наместник вытащил из кармана позолоченный брегет и отщелкнул крышку:

— Двадцать три минуты, господа, это феноменально!.. Учитесь!


ТОТ ЖЕ ДЕНЬ. ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ ТАЛИЕНВАН.


Талиенван — небольшой поселок, на полуострове между двумя обширными бухтами. Древесная растительность здесь практически отсутствует, поэтому наши «мышки» с жандармами и казаками легко контролировали все подступы к станции. Местность под поселком ровная, но в окружности гористая, довольно красивая. Бухта у поселка мелкая, и пароходы к пристани не подходят, хотя причал и выдвинут далеко в бухту. На полверсты к югу от нас расположены три разрушенные японцами китайские батареи, защищавшие вход в заливы. Это, так сказать, эхо японо-китайской войны десятилетней давности.

Китайцы в Талиенване живут в небольших домах, состоящих из одной-двух комнат, с тонкими глиняными перегородками. Сейчас местное китайское население сидит в своих фанзах, не высовывая носа. Наместник строго-настрого приказал казакам, полицейским и жандармам следить за тем, чтобы никто из жителей Талиенвана не выходил из домов. Тех же, кто ослушается, разрешалось «лечить» от любопытства нагайками.

В Талиенване была одна местная, китайская, линия телеграфа, и, кроме того, с год назад для сообщения с Порт-Артуром гарнизонные связисты провели линии казенных телеграфа и телефона. Чтобы не произошла утечка информации о нашей военной технике, а также о тех лицах, которые отправлялись в путь в спецсоставе, жандармы отправили местных телефонистов и телеграфистов отдыхать, а сами опечатали помещения телефонной станции и телеграфа и выставили у них усиленные посты.

Как нам уже сообщили по рации, на полустанке стояли подготовленные к погрузке платформы и пассажирские вагоны. Здесь же стояли два заправленных водой и загруженных углем паровоза. Погрузка боевой техники прошла быстро. По заранее сколоченным щитам «Тигры» и БТРы заехали на грузовые эстакады, откуда по настилу зарулили на грузовые платформы. Технику надежно закрепили, после чего собрали легкие бамбуковые каркасы, поверх которых натянули сшитые боцманской командой с кораблей порт-артурской эскадры чехлы из старых парусов. Теперь со стороны стало невозможно понять, что скрывается под этими чехлами.

Наливники с дизельным топливом, и «Уралы», загруженные боеприпасами, снаряжением и ящиками с радиостанцией были таким же образом погружены и замаскированы. По команде коменданта спецсостава майора Османова паровозная бригада начала формирование эшелона. Впереди паровоза была поставлена контрольная площадка, на которой лежали запасные рельсы, шпалы и инструменты для ремонта пути. Здесь же за мешками с песком установили АГС. По бортам платформы оборудовали две пулеметные точки. Предосторожность была не лишней — по информации помощника коменданта спецсостава майора Османова, жандармского ротмистра Познанского, местные банды хунхузов заметно активизировались. О том же самом докладывали авиаразведчики с «Кузнецова», совершающие регулярные облеты Южнокитайской железной дороги. Не исключено, что они по наводке японской агентуры, где-то между Квантуном и Мукденом, попытаются напасть на наш поезд.

Далее, за паровозом шел вагон Александровского завода, предназначенный для перевозки пороха и других взрывчатых веществ. Он был оббит снаружи стальными листами, а внутри обшит войлоком. В вагоне установили печку, деревянные нары, превратив его во вполне комфортную и безопасную теплушку для моряков с «Паллады». Потом шел вагон-салон системы Полонсо. Это был пассажирский четырехосный вагон. Толщина листового металла нижней части его кузова была 5 мм, из-за чего эти вагоны больше известны как бронированные. Вагон был синего цвета, поскольку эта окраска соответствовала 1-му классу. В нем был сквозной проход, хорошая изоляция, окна с двойными рамами. Он оборудовался туалетом и умывальником, электрическим освещением и печами. Далее шли еще два вагона «микст» — 2-го и 3-го класса. В них было по двадцать спальных мест. Потом шел вагон-ресторан, далее платформы с боевой техникой и грузовиками. Потом еще одна блиндированная теплушка, второй паровоз и задняя контрольная площадка, вооруженная так же, как и передняя.

Погрузка и формирование состава заняли примерно часа два. Все это время адмирал Алексеев терпеливо ждал, наблюдая за работой железнодорожников, наших специалистов и моряков крейсера «Паллада». При этом он негромко о чем-то переговаривался со своим флаг-офицером.

Наконец настала минута прощания. Наместник подошел к полковнику Антоновой и передал ей толстый, засургученный пакет, который с сопроводительной запиской следовало немедленно передать лично в руки государю. Я усмехнулся. Наши специалисты сумеют вскрыть его за пару минут, да так, что сам пакет и печати при этом не пострадают. Потом переснимут все, что в нем содержится, и так же тщательно уложат на место. Следовало знать, что мы везем в Петербург, и соответственно быть готовыми к любым неожиданностям.

Пожав нам всем руку, Алексеев монументально застыл на перроне. Майор Османов отдал команду: «По вагонам!», потом паровоз дал гудок, и состав отправился в путь…


13 ФЕВРАЛЯ (31 ЯНВАРЯ) 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ОСТРОВ ЦУСИМА. ИДЗУХАРА.

Вице-адмирал японского императорского флота Катаока Ситиро.


Вечерело. Солнце садилось в море. Зеленые сосны, растущие на склонах гор, тянули свои ветви вслед уходящему светилу. В небе громоздились столбы кучевых облаков, погода портилась. В лесах, окружавших Идзухара — столицу княжества Со, издавна владевшего Цусимой, — истошно кричали дикие коты. Они звали на бой соперников, желая показать свою доблесть таким же диким, как и они, кошкам.

Вице-адмирал японского императорского флота Катаока, сменивший под вечер свой мундир на шелковое кимоно, сидел на застекленной веранде дома и задумчиво смотрел на море. Душа 50-летнего самурая была полна печали. Рядом с ним на полу лежала его родовая катана и вакидаси — короткий меч, с помощью которого Тот Кто Не Считал Себя Достойным дальше жить совершает обряд сэпукку. Катаока время от времени поглядывал на них, словно решая, не настала ли пора позвать своего адъютанта, чтобы тот выполнил обязанность кайсяку, и выпить перед уходом из жизни чашку саке в четыре глотка.

Ситиро-сан хорошо помнил те наставления, которые давал ему в детстве отец: «Главное для самурая — день и ночь, от рассвета до заката, исполнять свой воинский долг и обязанности перед господином, перед домом и родом его, а в редкие часы отдохновения упражнять праздный ум размышлениями и рассуждениями о бренности всего земного, постигать неизбежность таинства смерти…»

Адмирал Катаока считал, что, несмотря ни на что, он честно выполнил свой долг. Его эскадра, состоявшая из устаревших кораблей и получившая неофициальное прозвище «Смешная эскадра», сделала все, что смогла. Большинство ее кораблей и моряков честно погибли за своего императора. Эти русские оказались опасным противником, а их корабли — настоящими машинами смерти. Сейчас Ситиро-сан чувствовал себя охотником, вооруженным тонким бамбуковым копьем, которого пара тигров загнала в пещеру у водопада. Корабли-демоны теперь в проливе. Их два, хотя и одного из них хватило, чтобы полностью прервать перевозки на материк. Второй привел с собой русскую мореходную канонерку, и теперь она, как пробка в бутылке с саке, закупорила Фузанский порт. Армейские артиллеристы не могут ничего противопоставить двум ее восьмидюймовкам и выученной команде, кроме самурайской отваги и батареи полевых пушек.

В первую же ночь в бестолковой попытке разблокировать пролив его эскадра потеряла почти все корабли. Ночной огонь западных варваров оказался на удивление точным, а их снаряды обладали страшной разрушительной силой. Изуродованный остов батарейного броненосца «Фусо» не затонул только потому, что успел выброситься на берег. Младший флагман 3-й эскадры, контр-адмирал Хосоя, державший на «Фусо» свой флаг, был тяжело ранен. Врачи говорят, что он может и не выжить. Командир корабля, капитан 2-го ранга Окуномия, разорван в клочья русским снарядом, попавшим прямо в мостик. Это было одним из первых попаданий. Мгновенная багровая вспышка, и вот уже корабль лишен командования. Кто не ранен, тот убит.

Сам вице-адмирал побывал на месте трагедии. Старый броненосец восстановлению не подлежит. Русские снаряды превратили его в груду металлолома. И вот теперь жалкие остатки его эскадры, флагманский крейсер «Икицусима» и несколько номерных миноносцев, словно крысы, забились в пролив Асо, разделяющий остров пополам, и ждут, когда придет и их черед уйти на дно с гордо поднятым на мачтах императорским военно-морским флагом. Но тигры не торопятся лезть в пещеру, они чего-то ждут. К тому же пропала телеграфная связь, сначала с Японскими островами, а потом и с материком.

Катаока вздохнул. А ведь как было все когда-то хорошо. Он вспомнил, как еще юным мичманом, в середине семидесятых годов, отправился в Германию, чтобы учиться там морскому делу. Полтора года он изучал европейские языки: немецкий, французский, английский, а потом, вместе с будущим адмиралом Ямамото Гоннохёе, проходил морскую практику на германских корветах «Винета» и «Лейпциг». Да, немцы были строгими, но опытными учителями. Особенно на «Винете» — ведь этот корабль и его команда совсем недавно вернулись из кругосветного плавания.

Ситиро-сан вспомнил, как немцы с враждебностью отзывались об англичанах, которые считали себя владыками морей и презирали моряков всех других флотов. Именно тогда он и выучил много немецких ругательств, которые матросы Кайзермарине употребляли, когда вспоминали встречи с наглыми «лаймиз».

— Тикусёмо! (Сукины сыны!) — выругался адмирал на родном языке, решив не прибегать к языку европейцев. — И зачем только наши политики связались с этими наглыми бриттами! Ведь именно из-за них мы сейчас оказались в этой кэцу (заднице), загубив наш прекрасный флот?

Адмирал Катаока всегда считал, что политика — это самое грязное дело на свете, и недостойно самураю заниматься ею. В свое время ему предлагали должности резидент-генерала в Корее и генерал-губернатора Тайваня. Но Ситиро-сан отказался от этих заманчивых предложений, заявив, что он не политик, а моряк.

Но жизнь все же заставила его заняться политикой. И теперь, сидя на веранде, он думал о том, чем для его любимой страны может закончиться эта война. Ничего хорошего ему на ум не приходило.

«Нет, не там мы искали союзников, — подумал он, — почему было бы не поискать их в Германии? Ведь немецкие инструкторы сумели превратить наше войско во вполне современную армию, умеющую сражаться не катанами и нагинатами, а ружьями и пулеметами. И теперь японские сухопутные части были ничем не хуже, чем полки любой из европейских стран».

Катаока вспомнил о своей второй командировке в Берлин, где он почти пять лет пробыл в качестве военно-морского атташе. Там он встречался с канцлером Бисмарком, ныне покойным, и с адмиралом Тирпицем. Эти великие люди говорили ему о коварстве и подлости Британии и о том, что и у Германии и у Японии есть великий сосед, с которым лучше дружить, чем воевать. Особенно Катаоке запомнился Бисмарк, старый и мудрый политик, который не раз говорил, что России можно нанести поражение, даже несколько, но победить ее не удастся никому.

В Берлине он пробыл до 1894 года. Лишь после того, как началась победоносная война с Китаем, его отозвали на родину, где в качестве командира корвета «Конго», а потом крейсера «Нанива» он участвовал в захвате Тайваня и Пескадорских островов.

В 1899 году Катаока получил звание контр-адмирала, а еще через четыре года и вице-адмирала. Он сумел из старых, едва держащихся на плаву кораблей сколотить вполне боеспособную эскадру, большая часть которой теперь уже лежит на дне. А он, ее командир, жив и здоров. И не может даже совершить то, что подобает сделать в таких случаях самураю, — добровольно уйти из жизни. Ибо, кто тогда спасет остатки императорского флота от полного уничтожения — адмиралов, способных командовать отрядами кораблей, считай, что и не осталось.

Ситиро-сан знал, что русские уже начали оккупацию Кореи, проделывая почти то же, что собиралась сделать Япония. Русский десант молниеносно взял Чемульпо и Сеул. С севера, от Пхеньяна, туда движется отряд полковника Мищенко почти в две тысячи сабель. Под контролем японской армии остался только Фузан да еще некоторые пункты на побережье, на которые русские пока не обратили внимания. От Кореи до Цусимы — всего тридцать миль. Ничтожное расстояние. И еще он знал, что в самое ближайшее время русские могут преодолеть это расстояние и высадиться на Цусиме. Высадились же они в Чемульпо. И его долг, как самурая и командира, сопротивляться этим русским до последней возможности. Как князь Со, который осенью 1274 года со своими восьмьюдесятью воинами сражался до последнего с многотысячным монголо-корейским отрядом, который направил на Цусиму хан Хубилай.

На развалинах старой крепости, прикрывавшей с моря Идзухару, Ситиро-сан, если его к тому времени пощадит вражеская пуля или штык, и совершит обряд сэпукку, чтобы не попасть в плен к захватчикам. Адмирал не боялся смерти, ибо «жизнь человеческая подобна вечерней росе и утренним заморозкам, ломкой и хрупкой ветви, дуновению свежего ветерка. Все живое преходяще и быстротечно, а жизнь воина — вдвойне». Но он боялся бесчестья.

К счастью, у него не восемьдесят воинов, как у князя Со. На острове в ожидании отправки в Корею скопилось почти сто тысяч японских солдат. Есть многомесячные запасы провизии и боеприпасов. Этой армии нужен только командующий. Он, Катаока Ситиро — адмирал, а не генерал, и не знает сухопутной тактики. Героически умереть он сможет, а вот грамотно командовать обороной острова — нет. Сегодня ночью, когда наступит полная тьма, от причалов базы в Такесики отойдет миноносец «Сиротака» под командованием капитан-лейтенанта Бакабаяси. Его задача — в обусловленном месте принять на борт и доставить на Цусиму командующего 1-й армией генерала Куроки. Слава богам, голуби над проливом пока летают, и о возвращении генерала удалось договориться.

А пока… Адмирал Катаока тяжело вздохнул. Его офицеры пытались на джонках пробраться в Японию, чтобы установить связь со штабом военно-морских сил империи. Но, похоже, что русские плотно блокировали пролив и ни один офицер так и не сумел добраться до Японских островов. Радиостанции на уцелевших кораблях его эскадры и на самом острове слышали работу радиостанций кораблей японского флота, но ничего толком понять не могли — их работу забивали страшные помехи. Неизвестно также — доходили ли до адресатов переданные с Цусимы радиограммы. Оставалось только ждать. Ведь рано или поздно все это должно будет чем-то закончиться…


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

КОРЕЙСКИЙ ПРОЛИВ.

ЭМ «АДМИРАЛ УШАКОВ».

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов.


Наконец-то подошли контр-адмирал Ларионов с каперангом Грамматчиковым, наша кавалерия, наш «засадный полк», наша «вся королевская рать». Три русских крейсера — «Аскольд», «Новик» и «Боярин» — густо задымили горизонт. В их тени скромно скрывались гвардейский ракетный крейсер «Москва», БПК «Североморск» и три больших десантных корабля — «Новочеркасск», «Калининград» и «Александр Шабалин». Смешанный с дождем порывистый северо-западный ветер сносит дымы в сторону нашей колонны, и издали кажется, что она тоже дымит своими трубами. Не стоит слишком уж сильно пугать японцев подходом новых «кораблей-демонов». Им и «Ушакова» с «Ярославом Мудрым» оказалось достаточно.

Вы спросите — откуда мы знаем, что японцы называют нас «корабли-демоны»? Все очень просто — прошлой ночью из порта Такесики крадучись вышел миноносец и скрытно направился в сторону Пусана. Ну, это он думал, что скрытно, а для нас это выглядело в стиле «тихо и незаметно слон ползет по посудной лавке». Но не зря же японское командование погнало миноносец почти на верную смерть. Или на борту курьер с пакетом, или какая-нибудь VIP-персона, к примеру, генерал Куроки. Или, может, этот генерал успел переправиться на другую сторону пролива еще до нашего прибытия, и теперь японское командование требует, чтобы он вернулся назад. Но в любом случае это не просто миноносец, а своего рода штабное посыльное судно.

Почти тут же возникла идея показать японцам, что в эту игру можно играть вдвоем. Как там пелось в песне: «Ночь была так темна…» Я вызвал к себе командира находившегося у нас на борту взвода морской пехоты старшего лейтенанта Ошкина. Ох уж эти наши морпехи-североморцы, просто гарантированное стихийное бедствие в мировом масштабе. Именно старлей и подал мне мысль использовать антипиратские наработки и попробовать внезапно захватить вражеский корабль.

— Внезапно? — хмыкнул я, пройдясь по освещенному лишь дежурной подсветкой приборов ГКП. — Извините, товарищ старший лейтенант, как вы это себе представляете?

— Все очень просто, товарищ капитан первого ранга, — отозвалась из полутьмы угловатая тень, — в режиме светомаскировки выйдем им наперерез, потихоньку спустим катера на воду так, чтобы они сами на нас наткнулись…

Я прикинул курс миноносца. Идет не в сам Пусан, а в бухту чуть южнее. Дело в том, что у входа в порт подобно собаке на цепи дежурит «Маньчжур», а капитан 2-го ранга Кроун уже доказал, что имеющиеся у японцев в порту трехдюймовые полевые аргументы для него не убедительны. Их он в любое время готов покрыть морскими козырями калибром восемь и шесть дюймов. Когда в Пусане поняли, что канониры «Маньчжура» шутить не любят и что восьмидюймовая фугасная бомба, даже начиненная влажным пироксилином, — это штука серьезная, на берегу наступило затишье в стиле одесского еврея, который «уже никто никуда не идет».

Так, значит, и миноносец этот к порту не полез, а попытался обойти позицию «Маньчжура». Намерение, конечно, похвальное, но абсолютно бессмысленное. Ведь все равно мы радарами контролировали пролив из конца в конец. Перехватить этого убогого хоть на полпути, хоть у самого берега — это как два пальца об асфальт. Только вот, если относиться к делу серьезно, то стоит помнить, что если это важный курьер, то его на берегу будут встречать. И встречающие могут оказаться призом куда более ценным, чем миноносец со всей его командой.

Выслушав мои аргументы, старлей немного помолчал, а потом спросил:

— Что же, товарищ капитан первого ранга, прикажете брать эту банду прямо на берегу?

— Вопрос, конечно, интересный… — Я ненадолго задумался. — Что-то мне подсказывает, что желательно брать и миноносец, и группу на берегу, причем одновременно. — Есть соображения?

— Естественно, — отозвался старлей, — а именно, как мы узнаем, где это самое место?

— Виктор Андреевич, — обратился я к командиру БЧ-1, присутствующему вместе с нами на ГКП, — как на твой штурманский взгляд, сможем мы определить пункт их назначения?

— В такой-то темноте? — усмехнулся капитан 2-го ранга Муравьев. — Поскольку радиомаяки, инфракрасные подсветки, спутниковые навигации и прочие хайтеки напрочь исключаются, то ориентиром для их штурмана могут служить только банальные навигационные огни, возможно, для пущей конспирации, зажигаемые периодически.

— Возможно, возможно… — Я бросил взгляд за остекление. Берег был погружен в глухую непроглядную темень. — А они не могут идти по счислению до самого последнего момента? Должен быть какой-то предварительный сигнал. Японцы не дураки, они зажгут свой маяк, а мы им туда пару гостинцев калибром сто тридцать миллиметров всадим… Кстати, будем держать этот вариант за крайний, при необходимости просто уничтожим и тех и других артиллерией и не будем морочить себе голову. А пока, Виктор Андреевич, у вас, в отличие от вашего… хм… японского коллеги, есть радар, сонар и тепловизор. Задача имеет решение?

Ответ штурмана меня вполне устроил:

— Да, Михаил Владимирович, имеет… — сказал он и снова погрузился в расчеты.

Я отвел старлея в сторону, к самому крылу мостика.

— Ну-с, Андрей Сергеевич, какие ваши соображения?

После недолгой паузы старший лейтенант ответил:

— Вам, товарищ капитан первого ранга, живьем из этой компании кто нужен? Только самый главный или офицеры, рядовые с унтерами тоже?

«Вот ведь вопрос», — подумал я про себя и после некоторых раздумий ответил:

— На берегу, товарищ старший лейтенант, меня и наших разведчиков интересуют только офицеры. Нижних чинов ваши люди могут нейтрализовать на месте. На миноносце — чем меньше жертв, тем лучше. Его нам желательно отвести к «Маньчжуру» как трофей. Но, в крайнем случае, вы не стесняйтесь, берите живьем только офицеров, а миноносец мы, если что, и на буксир возьмем.

— Будет исполнено, товарищ капитан первого ранга, — козырнув в полумраке, старлей пошел готовить и инструктировать подчиненных людей, а я остался на своем посту.

«Все как-то буднично, привыкли мы уже к такому экстриму, что ли, — думал я, прислушиваясь, как стоящие на вахте офицеры и мичмана обмениваются негромкими замечаниями. — Все как на учениях, и даже во многом проще, ибо противник не применяет стелс-технологий, не глушит наши диапазоны, не ставит помехи, а его винты, даже на малых оборотах, верещат, как старая стиральная машина».

Я знал, что мое дело поставить моим людям задачу, а когда она поставлена, не стоит мешать им делать свое дело. Ибо, если они ошибутся, то значит, что я их плохо этому учил.

Чтобы застать японцев врасплох, мы старались чуть опережать их на пути к берегу. Хоть скорости были и невелики, нужно было следить за тем, чтобы они случайно не пересекли волну из-под нашего форштевня. Тогда вся внезапность немедленно сгинет с кокетливым криком: «Ой!»

Но все обошлось. Когда по докладам с ГАКа глубины начали быстро уменьшаться, на берегу, совсем рядом, примерно на полминуты в сторону от нашего курса, зажглись четыре огня…

— Навигационный створ, — почему то шепотом, как будто на берегу нас могли услышать, сказал мне Муравьев.

— Вижу, — так же тихо ответил я и поднял к губам рацию. — Действуй, старлей.

На японском миноносце тоже увидели огни, чуть изменили курс и сбросили скорость. К нашему счастью, у покрытого крупными валунами берега не было причала, и с миноносца начали спускать шлюпку. От кормы «Ушакова» почти бесшумно отошли два катера. До прояснения всех вопросов оставались считанные минуты…


ТОГДА ЖЕ И ТАМ ЖЕ.

Командир отделения сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин.


Наш катер отпустил буксирный трос и на минимальных оборотах двигателя тихо отошел от борта эсминца. Ночь хоть глаз выколи, не видать ни зги. Опускаю на глаза ноктоскоп. В активном режиме волны отбрасывают сумасшедшие блики, способные минут за пять довести до головокружения и тошноты. Но все не так плохо — при использовании пассивного термоконтрастного режима на берегу видны четкие человеческие силуэты. Именно там и наши цели. Старлей, когда ставил нам задачу, был предельно конкретен.

— Сержант, — сказал командир, похрустывая разминаемыми костяшками пальцев, — ваша группа должна захватить живьем всех находящихся на берегу офицеров. Нижних чинов в плен не брать. Свидетели нам не нужны.

И вот теперь силуэты с винтовками стали нашими мишенями. Простите, японо-саны, но это война.

Подходим поближе. С берега замигал фонарь. Но это сигнал не для нас. Это для миноносца. Используя почти бесшумные, самые малые обороты, подходим к берегу чуть в стороне от места операции. Плеск волн заглушает шум. Группа быстро выбирается на берег. Докладываю:

— Первый, я третий, занимаем позиции…

В ответ рация прохрипела:

— Третий, вас понял. Ждите сигнала.

Подкрадываемся метров на тридцать пять, дальше пока опасно. Затаились. У самого берега группа человек в десять-двенадцать, причем четверо стоят отдельно — старшие офицеры или, может быть, даже генералы, которым не в масть быть в одной куче со всеми. Именно эта компания, если я правильно понял нашего старлея, нам и нужна живой. Остальных надо валить. Еще дальше на берегу группа спешенных кавалеристов и какая-то то ли повозка, то ли бричка. Ветер доносит звяканье сбруи, негромкие голоса и, простите, «аромат» лошадиного навоза.

Докладываю командиру диспозицию и именно туда, на правый фланг, выдвигаю обоих пулеметчиков с «Печенегами». Так, на берегу зашевелились, с чего бы это? А, на миноносце, подсвечивая фонарем, начали спускать на воду шлюпку. Ну что ж, господа, и мы тоже готовы. Цели распределены, бойцы наготове.

— Начали! — щелчком прозвучало в наушниках.

— Глаза! — крикнул я и вжал лицо в землю. Вовремя. Первыми в ход пошли светозвуковые гранаты «Факел-С». Конечно, звуковой удар на открытой местности дает не тот эффект, как в замкнутом помещении, но зато засветка сетчатки в полной тьме ослепляет минут на двадцать.

Громыхнуло довольно-таки неслабо. Одновременно в море на японском миноносце тоже поднялся шум, но мне сейчас не до них. Водоплавающими самураями занимается лично командир. И я им не завидую.

Поднимаю голову. Все сделано на «пять», группа у берега ослепла и находится в шоке. Но от дороги к нам кто-то ломится, кажется даже верхом. По ним короткими очередями открывают огонь два пулемета и четыре автомата. А это по нынешним временам очень даже внушительно. «Печенег», сделанный под русский трехлинейный патрон образца восьмого года, штука кусачая.

Ага, стухли, гады. Не рассчитывали на пулеметы. Пулемет — это сейчас такая массивная дура на лафете, вроде трехдюймовки. Да «ксюхи» с перепугу тоже за пулеметы можно принять. На родине маманьки нынешнего императора выпускают ручной пулемет «Мадсен». Машинка, конечно, уродская, нам старлей картинку показывал — магазин вверх торчит. Только я такой пулемет живьем уже видел. Когда в Питере был, заходил в тамошний Артиллерийский музей. Он там есть в экспозиции. Ума не приложу, как там из него целиться можно. Но это был первый ручной пулемет в мире, и состоял он на вооружении аж до шестидесятых годов. А в полиции, кажется, Бразилии, так и до сих пор.

Те орлы, у дороги которые, попадали сразу. Кто был убит, а кто просто притаился… Но впечатлены они по полной. А нам пора делать главное дело, пока наши клиенты в себя не пришли. Короткими очередями завалили мечущихся, как испуганные бараны, солдатиков с «арисаками» наперевес. И с матюгами вперед. Слух японцам «факелы» не отбили, наш топот они слышат. Один из узкоглазых благородий хватается за револьвер, другой тянет из ножен «селедку». Времени у нас мало, даю команду рассыпаться и окружить «дичь». Выстрел из револьвера грохочет, словно полуденная пушка на Петропавловке. Пуля летит в белый, то есть в черный, свет как в копеечку. В ответ я всаживаю одиночную пулю из «ксюхи» в предплечье тому, который с саблей.

— Готовченко!

«Селедка» падает на землю, а ее владелец вскрикивает от боли. Японец с револьвером оборачивается в другую сторону и опять стреляет наугад. С басовитым гудением в полуметре от моей головы пролетает пуля. Тит сбоку делает бросок и берет психа с наганом на болевой.

— А хрен его знает кто это, вдруг цельный генерал.

Ребята бросаются вперед и, скрутив, укладывают господ офицеров ничком, связывая им руки пластиковыми стяжками за спиной. На головы им черные шапочки-балаклавы, отверстиями назад. Ну ни к чему им знать лишнее.

Так, надо оценить обстановку. Бой у дороги вошел в вялотекущую фазу. Сюда, на выручку своим командирам никто не рвется, но и оставлять позиции тоже никто не собирается. Докладываю командиру о захвате четырех офицеров, один из которых ранен. Задача выполнена, приказано отходить. Адреналин зашкаливает, сердце молотит прямо у горла.

Интересно, а чего это господа японцы именно здесь решили встречать гостей? Ага, меж двух больших валунов у самой кромки воды вижу небольшой, аккуратный такой причальчик. Примерно для рыбачьей лодки среднего размера. Даю команду катеру подойти к нам, а заслону — перекатами отходить к берегу. Ну, они по дороге еще пару фенек на растяжку поставят, будет япошкам шикарный «привет» из XXI века.

Катер подходит. Командую своим:

— Так, парни, в темпе, в темпе. Давайте шустрее, не копайтесь.

В ответ на голос от дороги бабахают несколько «арисак». Пули тоненько цвикают в темноте.

— Ах вы, суки!

В ответ по тому месту, откуда стреляли японцы, ударило несколько автоматных и пулеметных очередей. Наши «гости» лежат, уткнувшись мордами в грязь. Точнее уже не лежат — ребята волокут «языков» за шиворот к причалу. Там под берегом мертвая зона, их не достанет шальная пуля. Оглядываюсь.

Катер уже почти причалил. И на миноносце, кажется, тоже все в порядке. Бросив уже спущенную шлюпку, он тихо-тихо отходит от берега. Силен наш старлей — убедил японскую команду не делать глупостей. Заслон, перекатами отошел почти до линии берега, а японцы тупо намылились за ними. Зря. Растяжки, они, мля, и в 1904 году растяжки. Бах — и еще одна японская душа (а может, и не одна) прямиком к богине Аматерасу.

Когда ребята паковали пленных в катер, один, самый крупный из них, начал брыкаться и что-то мычать. Хороший удар по почкам прекратил его физзарядку. Оглядываюсь в сторону берега. Такое впечатление, что к нам рвется стадо кабанов. Теперь еще, млять, надо оторваться от толпы поклонников. Это кого же мы скрали, что к нам такой интерес?!

У пулеметчиков в коробах закончилась лента. Менять уже некогда, ждем только их. Кричу:

— Жорж, в катер, в темпе! — А сам один за другим швыряю еще четыре оставшиеся у нас «феньки». Хоть секунд на тридцать они япошек задержат. Нет, ребята, я, конечно, уважаю искусство хентай и всяческое там аниме. Но сейчас вы враги лютые с не выбитыми еще зубами.

Прыгаю в катер, последним. Макс сначала сдает назад, потом закладывает разворот и рвет так, что я чуть не вылетаю за борт. Спасибо — парни удержали. И в этот момент начинается… На «Ушакове» с грохотом вспыхивает яркое бело-розовое пламя, огненные капли срываются с барабанных установок и косо летят по небу. «Ушаков» прикрывает наш отход! Замечательно. Как эта штука называется? Ага — РБУ-1000. Внушительная такая дура, калибром 300 миллиметров. Годится против подводных лодок и торпед, но и пехоте от нее тоже несладко. Сколько там в бомбе взрывчатки — 100 килограммов или 60? Не помню! Но катер на полном ходу уносит нас в море, а на берегу творится настоящий ад.

Все, можно перевести дух, кажется, все живы и на ногах, что значит — если кого и зацепило, то не тяжело. Внутри что-то отпускает, задание выполнено, без артиллерии нас уже не достать. А на берегу после удара шести реактивных крупнокалиберных РГБ-10 не осталось ничего и никого.

Дрожащими руками достаю из кармана бушлата смятую пачку «Мальборо» и закуриваю. Под ногами кто-то копошится. В свете огня зажигалки видно, что кадр, лежащий у меня под ногами, одет не так, как остальные японские офицеры. И кого же это мы сперли, уважаемые товарищи? Из-за кого такой шум?

Сдергиваю с его головы мешок.

Ой, мама! Ну и улов. Настоящий сэр! Выпученными глазами на меня смотрит типично британская морда. Да и сегодня такие рыжие усы так и называются — английские. А полушубочек-то у дяди ничего, не нашей ли, не российской работы? Вот начальство обрадуется! За такое вроде орден положен — хоть у нас в Российской Федерации, хоть здесь — Георгиевский крест от щедрот царя-батюшки. Ладно, доложу — обрадую начальство.


ПОЛЧАСА СПУСТЯ, У ПОБЕРЕЖЬЯ КОРЕИ.

ЭМ «АДМИРАЛ УШАКОВ».

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов.


Да, такого улова я и не ждал. Думал, что в лучшем случае возьмем курьера с приказом, типа «стоять насмерть», и какого-нибудь полковника — командира бригады или дивизии. Документы, лежащие передо мной, свидетельствовали об обратном. Самой жирной рыбиной, угодившей в наши сети, был, как ни странно, даже не генерал Куроки Тамэмото… Самым крупным нашим уловом стал британский «советник» генерал Йен Гамильтон. Два японских штабных офицера и командир миноносца проходили при этом по графе «разное».

Вы спросите, как мы читали японские документы? — А очень просто, английский язык был официальным языком для делопроизводства в японских вооруженных силах с самого начала «революции Мэйдзи» и вплоть до XXI века… Ага, как в России официальным языком начала XVIII века был немецкий язык или в конце XVIII — начале XIX века в деловой переписке изъяснялись исключительно по-французски. Как говорил наш высокоученый преподаватель политэкономии в училище: «Сие неизбежно, если нация заимствует не отдельные технологии, а полностью технологический уклад…»

Ну ладно, ближе к делу. Вместе со мной документы, изъятые у пленных, изучал наш особист. Да, не верьте, когда вам говорят, что разведчики и контрразведчики — две разные профессии. На самом деле одно с легкостью превращается в другое, стоит только, фигурально говоря, вывернуть китель наизнанку. Когда мы с Аркадием Петровичем перебирали улов наших морских пехотинцев, то переглянулись и сразу поняли, что на все двести процентов оправдалось мое авантюрное на первый взгляд решение не топить миноносец в Корейском проливе, а попробовать захватить и его, и тех, кто приедет его встречать…

— Оба-на! Посмотрите, Михаил Владимирович! — только и сказал капитан Раков, выловив из груды бумаг документы англичанина. — Кто к нам пришел! Сам генерал его королевского величества, Йен Гамильтон… Собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Вот это улов!

— Неужели? — иронически переспросил я. — А разве персона генерала Куроки, оказавшегося в наших руках, вас не радует?

— Конечно, радует, — ответил особист, доставая из пачки сигарету, — но, насколько я знаю, он уже не в силах повлиять на то, что происходит в Корее, и именно поэтому его и отозвали. Ну, прибыл бы он на Цусиму, и что дальше? Насколько мне известно, мы не собираемся штурмовать остров, слишком уж много там войск. Да никому это и не надо, ведь без флота Цусима никак не способна помешать нам блокировать Японию и очистить Корею от остатков Первой армии. Помните, что сказал контр-адмирал Ларионов про задачи первого этапа?

— Помню, — кивнул я, — и абсолютно с ним согласен. После хорошей артобработки блокировать Цусиму сможет и пара устаревших канонерок.

— Отлично, замечательный пример чисто военного подхода к решению задачи, — прикурив, Раков затушил спичку. — А теперь давайте перейдем к тому, ради чего войны, собственно говоря, ведутся, то есть к политике. Так вот, товарищ капитан первого ранга, пойманный в зоне боевых действий британский генерал дает нам возможность взять старушку Британию мускулистой рукой за интимное место и задать ей несколько неприятных вопросов. И при этом, как бы они нам ни ответили, все для них будет одинаково плохо. Сказать честно, я даже не знаю — какие вопросы следует задавать генералу Куроки. Вашими стараниями и трудами ваших коллег все японские планы, существовавшие на начало войны, полетели кувырком к Западным Демонам. Причем случилось это два раза за четыре дня. Сначала медным тазом накрылся план десантирования японских войск в порту Чемульпо и бухте Асан на западном побережье Кореи. Ну а затем мы с вами неожиданно явились к Пусану и сорвали им десантную операцию и на юго-востоке. Завтра сюда подойдет объединенная эскадра с десантом, и за пусанскую группировку японцев никто не даст и ломаного пенни. С точки зрения разведки господин Куроки — это пустышка, и в его пленении есть только один плюс — ближайшие несколько месяцев этот генерал проведет в уютной каюте под домашним арестом, а не будет путаться у нас под ногами. Так что, Михаил Владимирович, сегодня я предлагаю побеседовать с командиром миноносца, как там его, капитан-лейтенант Бакабаяси, кажется. Очень уж хочется выяснить, что думает о нас противник и какие у них там настроения на Цусиме.

— А Гамильтон? — спросил я.

— Ну, с мистером Гамильтоном мы тоже познакомимся, — ответил майор Раков, — но он, как мне кажется, больше необходим нашему адмиралу. Политика, слава богу, занятие не нашего с вами масштаба. Сейчас в первую очередь необходимо выйти на связь и доложить о нашем улове. Ставлю два против пяти, что контр-адмирал Ларионов прикажет нам перебросить обоих генералов вертолетом на «Москву».

Я побарабанил пальцами по столу.

— Согласен, на его месте я сделал бы то же самое.

Так оно и вышло.

После короткого, но очень выразительного разговора, сначала с начальником штаба соединения капитаном 1-го ранга Иванцовым, а потом с самим контр-адмиралом Ларионовым нам было приказано немедленно переправить пленных вертолетом на крейсер «Москва». Начальство с нетерпением ждет их для более тесного знакомства. Нам же для разбора на месте действительно оставили только капитан-лейтенанта Бакабаяси и прочих уцелевших членов команды миноносца «Сиротака».

От них-то мы и узнали о своем прозвище «корабль-демон», о корабле, который движется с помощью неизвестных двигателей, без дыма из труб, но со скоростью, далеко превосходящей местные корабли похожего класса. После первых же стычек наш приход к Цусиме был воспринят ими так, как японцы воспринимают тайфун или землетрясение. И команда миноносца «Сиротака» вышла в море, считая, что идет на верную смерть. Чего у них не отнять, так это того, что японцы исключительно мужественные люди с сильным привкусом фатализма.

Сломало же их то, что среди ночи, в абсолютной тишине, с дикими воплями к ним на борт полезли зеленые пятнистые демоны с перемазанными краской лицами. Можно сказать, что они увидели воплощенный ужас своего родного фольклора. Их минутного ступора морским пехотинцам хватило на захват небольшого корабля. Шок двух матросов был таким, что один прыгнул за борт и утонул, а у другого просто остановилось сердце. Захваченный миноносец мы решили отогнать к «Маньчжуру». Пусть он поделится командой. Сия посудина вполне сгодится для ловли джонок.

Да, кстати, пакет с приказом «Стоять насмерть» среди документов на борту «Сиротаки» тоже присутствовал, но было это уже делом десятым. Как и предполагал мой особист, пусанская группировка была японцами уже списана. Любой вменяемый командир в подобной обстановке отдаст своим войскам такой приказ. Иное может быть только при разгуле демократии и толерантности, но Япония в начале XX века таковыми болезнями не страдала, скорее наоборот.

И вот теперь, когда уже настало утро, мы встречаем объединенную эскадру, с четким пониманием того, что война вступила в свою очередную фазу…


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

СПЕЦПОЕЗД ПОРТ-АРТУР — САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Вот мы и тронулись. Не в смысле умом, а в смысле — начали движение к месту назначения. Колеса набирающего скорость состава простучали по выходной стрелке станции. Впереди лежал путь в двенадцать тысяч верст — до самого Петербурга.

Я прошел по вагону и вошел в свое купе. Оно было двухместным. Как я и предполагал, ко мне подселили «коллегу» — жандармского ротмистра Михаила Игнатьевича Познанского. Я уже кое-что успел узнать о нем из своих архивов. Он был настоящим профессионалом, умным и опытным, несмотря на свой возраст — ротмистру было чуть за тридцать.

С одной стороны, это меня радовало — Познанский мог оказать нам большую помощь в охране спецэшелона и в освещении обстановки в Маньчжурии. С другой стороны, общаясь с жандармом, надо было все время держать ухо востро, помня, что люди его профессии умеют многое замечать, анализировать услышанное и увиденное и делать из всего соответствующие выводы. Впрочем, и мы не лыком шиты, ведь по первой моей работе мы с ним вроде как коллеги.

Внешне Михаил Игнатьевич выглядел рубахой-парнем, компанейским и немного простоватым. Этакий круглолицый увалень, с небольшой бородкой и усами. Но я хорошо понимал, что это лишь маска. Познанского выдавали глаза — цепкие и внимательные.

Первым делом он предложил мне выпить за знакомство и за успех нашего путешествия. И достал из своего саквояжа бутылку «Шустовского». Я мысленно ему зааплодировал — вот ведь, морда жандармская — и как он догадался, что из всех видов спиртного я предпочитаю коньяк.

Отведав из походной серебряной стопки янтарного напитка, я налил себе и ему по второй, но пить не стал. Дальше у нас с ним пошел разговор, напоминающий разминку двух дуэлянтов, которые осторожно, едва касаясь клинками, кружатся, пытаясь понять — насколько силен его противник и что от него можно ожидать.

— Судя по вашему говору, Михаил Игнатьевич, вы родом с Волги, — задал я ему вроде бы невинный вопрос.

— Угадали, угадали! — весело воскликнул жандарм. — Именно с Волги, с самого Нижнего. Давайте выпьем за вашу проницательность, уважаемый Александр Васильевич.

Мы пригубили коньяк, после чего Познанский невинно поинтересовался у меня:

— А вы, простите меня за любопытство, откуда будете? Вроде говорок у вас питерский, но не совсем. Какие-то в нем словечки непонятные попадаются, да и произношение иной раз на русское не совсем похоже.

Я улыбнулся. Да, знал свое дело Михаил Игнатьевич, опытен, сразу вижу, хотя и валенком старается прикинуться.

— Вы почти угадали, — сказал я ему, — действительно, родился и вырос я в Санкт-Петербурге, на Кирочной улице, знаете, это недалеко от Таврического сада и Академии Генерального штаба. А потом жизнь бросала меня из одного конца света в другой. Оттуда и словечки новые, на русские не всегда похожие.

Мы еще пригубили коньяка. Посчитав, что вступительная часть прошла благополучно, Познанский приготовился задать мне очередной вопрос. Но я остановил его жестом, сказав:

— Михаил Игнатьевич, давайте с вами сразу договоримся. Я о вас знаю почти все, вы обо мне — почти ничего. Кто мы такие и что мы собой представляем — есть величайшая тайна Российского государства. Вы сами видели — с чьего ведома и по чьему поручению организована эта экспедиция. Если по прибытии в Питер государь решит, что вы и дальше будете работать с нами, тогда мы раскроем перед вами весь расклад. Но никак иначе, ибо даже моя начальница — полковник Антонова — здесь не властна. А пока давайте будем пить этот чудесный коньяк, слушать стук колес и любоваться чудесными видами Квантуна.

Услышав от меня такое, Познанский слегка опешил, но быстро справился со своей растерянностью, переведя все в шутку. Буркнув себе под нос: «Я так и знал», — он набулькал еще по стопке коньяку и, шутливо погрозив мне пальцем, пригубил немного «Шустовского».

— Ох, и интересный вы человек, Александр Васильевич! — сказал он мне. — Все вы знаете, везде побывали… А что вам на самом деле обо мне известно?

«Ах, ты так!» — Я посмотрел на улыбающуюся простецкую рожу жандарма, и мне вдруг захотелось поставить его на место. Озорство, наверное? Седина в бороду, и бес — сами понимаете, куда. Прокашлявшись и закатив глаза к потолку вагона, я начал замогильным голосом:

— Познанский Михаил Игнатьевич… Происхождение вашей семьи из дворян Полтавской губернии. Родились вы в 1871 году в Нижнем Новгороде, окончили там же Аракчеевский кадетский корпус, а потом продолжили обучение в Константиновском артиллерийском училище, откуда вышли с чином подпоручика. Потом была служба в 40-м пехотном Колыванском полку. В 1901 году вы перешли на службу в Корпус жандармов. По всей видимости, вы решили пойти по стопам своего батюшки, который в Нижнем был начальником губернского жандармского управления. В декабре 1902 года вы получили чин ротмистра…

Опустив глаза, я посмотрел на Познанского… Он сидел с окаменевшим напряженным лицом, от простецкого и беспечного вида не осталось и следа… Поняв, что дальше его дожимать не стоит, я налил и ему и себе по стопке коньяка. Схватив ее со стола, Михаил Игнатьевич одним махом выпил, после чего нехорошо посмотрел на меня.

— Милостивый государь, я не знаю, кто вы и откуда прибыли, но могу только сказать, что вы очень опасны, и я пренепременно доложу об этом своему начальству, — сказал он мне звенящим от напряжения голосом.

— Докладывайте, — ответил я ему, — прямо господину фон Плеве, Вячеславу Константиновичу. Он ведь ваш наиглавнейший начальник? Или, может быть, государю императору Николаю Александровичу… К нему мы и едем, кстати, я уже вам об этом говорил. Да полноте вам, голубчик, не надо на меня сердиться, я опасен лишь врагам Российской империи. Для ее же друзей я не представляю абсолютно никакой угрозы. Скорее, наоборот, мои знания и мой опыт я направлю на укрепление ее безопасности. Я готов оказать посильную помощь вашим коллегам, Михаил Игнатьевич. Они будут проинформированы в полном объеме о врагах внутренних и внешних, угрожающих спокойствию империи.

После этих слов ротмистр Познанский немного успокоился, но пить коньяк больше не стал. Он долго и задумчиво смотрел на меня, словно пытаясь понять, что я за человек и что еще знаю о нем и его работе.

Я решил зайти к нему с другой стороны:

— Михаил Игнатьевич, расскажите мне о том, что сейчас происходит в Маньчжурии, какие опасности могут нам угрожать во время следования. Видите, моя проницательность весьма ограничена, и некоторые вещи вы знаете намного лучше меня.

Познанский снова почувствовал себя уверенно и начал, сначала неохотно, а потом все более и более откровенно, рассказывать о том, что творится в полосе отчуждения КВЖД. А творилось там такое, что сразу мне напомнило времена легендарного Нестора Ивановича Махно или генерала Джохара Дудаева периода «парада суверенитетов». Словом, самый настоящий Дикий Запад. Только вместо ковбоев на горячих мустангах, в местности, прилегающей к железной дороге, орудовали хунхузы на низкорослых, но выносливых маньчжурских лошадках. Несмотря на различие в цвете кожи и внешности, бандиты были едины в одном — они одинаково легко убивали всех, кто попадался на их пути. Жизнь человеческая у этих отморозков не стоила и гроша.

Ротмистр Познанский сам лично участвовал в ликвидации нескольких шаек хунхузов. Он успел изучить их повадки, знал места, в которых наиболее часто происходили налеты на проходившие поезда. Словом, в качестве специалиста по борьбе с «романтиками с большой дороги» он был просто на вес золота. Послушав его еще немного, я встал.

— Ну-с, Михаил Игнатьевич, а не пройти ли нам с вами в штабной вагон к господам майору Османову, поручику Бесоеву и прапорщику Морозову. Вы же не откажетесь поделиться с ними вашим богатым опытом в местных делах? Чует мое сердце — хунхузы нам о себе еще напомнят.

— Отчего же не пройти, пройдемте, — охотно согласился жандарм, поднявшись с обитого синим атласом сиденья и надевая фуражку. — Заодно вы представите мне своих коллег. А предчувствия, уважаемый Александр Васильевич, надо уважать. Они в нашем деле дорогого стоят. Британская и японская разведки, наверное, места себе не находит, прикидывая, как бы помешать вашей секретной миссии. А хунхузы — их первые помощники, это нам тоже давно известно…


ТОГДА ЖЕ.

СПЕЦПОЕЗД ПОРТ-АРТУР — САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЮЖНОМАНЬЧЖУРСКАЯ ВЕТКА КВЖД.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Вместе с ротмистром Познанским мы вышли из купе и направились в штабной вагон. Идти пришлось через несколько гремящих и лязгающих, открытых вагонных площадок. Дело в том, что привычные нам межвагонные тамбуры еще не были изобретены, и, переходя из вагона в вагон, мы оказывались открытыми всем ветрам. При этом мы испытали все три удовольствия — пылища, вонища, дымища. Сначала у меня была мысль предупредить майора, чтобы он убрал с видных мест все лишние предметики из XXI века, но потом я подумал, что раз в штабе сейчас находится прапорщик Морозов, посвященный еще меньше Познанского, то все должно быть в порядке. В итоге так оно и оказалось — обстановка в штабном вагоне вполне была аутентичная эпохе.

В штабном вагоне, переделанном из обычного пассажирского путем снятия купейных перегородок, нас уже ждали «три богатыря» — Османов, Бесоев и Морозов. С ними ротмистр был уже шапочно знаком — во время погрузки в спецпоезд на станции Талиенван. Но теперь я их представил их друг другу по полной программе, по имени, отчеству и со всеми титулами и званиями. Как я понял, самое большое впечатление на Познанского произвел майор Османов. И немудрено — уж очень импозантно выглядел Мехмед Ибрагимович. Высокий, стройный, с горячими карими глазами, с черными как смоль бровями и усами. Ну прямо вылитый мачо из бразильского сериала! Будь ротмистр женщиной, он при виде майора растаял бы на месте, словно эскимо на пляже.

В свою очередь, мои коллеги с большим интересом смотрели на Познанского. Еще бы — настоящий живой жандарм! «Душитель и гонитель» в одном флаконе, так сказать, крупным планом! Впрочем, Михаил Игнатьевич меньше всего был похож на «цепного пса самодержавия». Простоватый и улыбчивый мужчина, щедрый на шутки и комплименты. Какой тут, в задницу, «душитель и гонитель»!

Закончив знакомство и обмен комплиментами, мы присели к большому столу, стоявшему в центре вагона, и все вместе начали думу думать — как нам без приключений, стрельбы и прочей пиротехники благополучно добраться до Санкт-Петербурга.

Мехмед Ибрагимович, на правах старшего, поинтересовался у Познанского — за какое примерно время мы доберемся по столицы Российской империи. Ротмистр ответил, что в мирное время между Москвой и Дальним еженедельно ходили четыре пассажирских поезда. Они отправлялись из Москвы по понедельникам, средам, четвергам и субботам. В полдень на третьи сутки поезд прибывал в Челябинск, утром на восьмые сутки — в Иркутск. Затем была четырехчасовая переправа через Байкал на пароме. В полдень на двенадцатые сутки поезд прибывал на станцию Маньчжурия, а еще через пять суток — в Дальний. Таким образом, вся поездка занимала шестнадцать суток.

С учетом того, что нашему спецпоезду везде должны давать «зеленую улицу», можно было рассчитывать, что в Питере мы можем оказаться через двенадцать-четырнадцать суток. Все будет зависеть от наличия зимней переправы через Байкал. Познанский слышал, что адмирал Алексеев связался по телеграфу с находившимся на станции Танхой министром путей сообщения князем Хилковым, и Михаил Иванович заверил наместника, что сделает все возможное и невозможное для того, чтобы как можно быстрее переправить через озеро литерный состав.

По словам ротмистра, перегон Порт-Артур — Дальний — Харбин считался самым опасным с точки зрения нападения хунхузов. Это примерно тысяча с лишним верст. Правда, железнодорожные пути здесь патрулировали разъезды и пешие команды Охранной стражи КВЖД — так в здешних краях называли казачьи части, временно получившие такое название для того, чтобы не дразнить японцев.

Для казаков Охранной стражи была даже создана особая форма: черные тужурки и синие рейтузы с желтыми лампасами, фуражки с желтым кантом и тульей. Чтобы лишний раз показать отличие Охранной стражи от регулярных войск, ее служащие не носили погон. Вместо них были изображения желтого дракона. Кроме того, офицеры носили наплечные позолоченные жгуты.

Драконы украшали сотенные значки, они же были на пуговицах и кокардах папах, из-за чего в уральской сотне даже чуть было не начался бунт. Казаки-староверы поначалу решили, что дракон — «печать Антихриста», и носить его изображение категорически отказались. Когда начальство пригрозило казакам крупными неприятностями, они нашли выход — стали носить папахи кокардами назад. Ведь по их понятиям, «печать Антихриста» ставилась на лоб, а на затылке она вроде как «не считалась».

Служащие Охранной стражи получали жалованье, намного превышающее денежное довольствие рядовых, унтер-офицеров и офицеров Российской армии. К примеру, рядовой получал 20 рублей золотом в месяц, вахмистр — 40 рублей. И это не считая бесплатного обмундирования и казенных харчей. Немудрено, что армейские сильно недолюбливали стражей и дали им кличку: «гвардия Матильды» — по имени Матильды Ивановны, жены их главного начальника, министра финансов Сергея Юльевича Витте.

Но, несмотря на все обидные прозвища, Охранная стража несла свою службу исправно. Ее главной обязанностью была охрана непосредственно железнодорожного полотна и станционных сооружений. Вся линия железной дороги была поделена на отрядные участки, а те — на ротные. Вдоль путей стояли пешие посты — от пяти до двадцати человек. От поста к посту велось непрерывное круглосуточное патрулирование.

У каждого поста были построены наблюдательная вышка и «веха» — высокий столб, обмотанный просмоленной соломой. В случае нападения на пост солому поджигали, тем самый подавая тревожный сигнал соседнему посту.

В первое время хунхузы вели себя нагло, нападая на посты Охранной стражи и даже на железнодорожные станции. Но казачки быстро дали им укорот. Не ограничиваясь обороной, они совершали глубокие рейды, преследуя шайки разбойников. Формально Охранной страже разрешалось контролировать местности на 25 верст в обе стороны от железной дороги и вести наблюдение еще на 75 верст. Но казаки на все эти запреты плевали и охотились за хунхузами на расстоянии до 200 верст от железной дороги. При этом они не обращали внимания на протесты местного китайского начальства, прекрасно зная о том, что это самое начальство зачастую связано с хунхузами, служа им чем-то вроде «крыши». За это разбойники делились с китайскими чиновниками частью своей добычи.

И хотя казачки изрядно проредили банды хунхузов, немало их еще промышляло вдоль полотна КВЖД, выискивая прорехи в охране и нападая при первой же возможности на поезда и товарные склады на станциях.

По сведениям, полученным Познанским от своих информаторов, после начала войны хунхузы резко активизировали свою бандитскую деятельность. У них появились современные японские и английские винтовки, боеприпасы, которых грабителям всегда не хватало, и инструкторы, мало похожие на жителей Поднебесной, зато очень смахивающие на обитателей Японских островов.

Именно эти сведения и вызывали большую тревогу у нашего жандарма. Он не исключал вооруженного нападения на спецпоезд, тем более что после нашего отбытия из Талиенвана японские шпионы могли свободно сообщить по телеграфу о необычном эшелоне и о непонятных образцах боевой техники, которые были на него погружены. О важности же людей, которые ехали на этом поезде, говорил хотя бы тот факт, что проводить их приехал сам наместник.

Приняв к сведению все то, что рассказал нам ротмистр, мы все вместе снова склонились над картой, лежавшей на столе, и стали прикидывать — где, в каком месте наши противники могли бы совершить нападение на литерный состав… Прапорщик в основном помалкивал, не столько потому, что был самым младшим по званию, сколько потому, что не имел реального опыта в таких делах. Майор Османов и поручик Бесоев, напротив, в подобных делах ориентировались, как рыба в воде, и не раз удивили жандармского ротмистра в ходе обсуждения.

— Да-с, господа, — сказал Познанский, вытерев мокрый лоб, — опасные вы люди, опасные. Не завидую я вашим противникам. Так значит, говорите, разъезд? Вот только, интересно, какой.

— Михаил Игнатьевич, — ответил майор Османов, прищурившись, — могут эти злыдни, конечно, и в чистом поле пути подорвать, но это маловероятно. Нет у них специалистов в этом деле, да и заметив место подрыва, машинист сможет остановиться и дать задний ход. А вот на разъезде они могут просто перевести стрелки и направить нас в тупик. То, что вагоны блиндированы, им, скорее всего, неизвестно, но даже броневагоны можно забросать фитильными бомбочками. Ведь так, поручик?

Бесоев молча кивнул, а потом ткнул пальцем в точку на дороге, ровно на полпути между Киньчжоу и Мукденом:

— Я бы, к примеру, устроил засаду где-то здесь. Именно сюда проще всего стянуть отряды со всей дороги, и, кроме того, этот участок мы будем проезжать уже в темноте. Следовательно, шансы на успех у хунхузов будут гораздо выше. Им же еще придется уничтожить охранный пост, а так просто казаки не сдадутся.

— Согласен с вами, поручик, только с одной небольшой поправкой. В том месте, которое вы указали как наиболее подходящее для засады, сейчас находится выдвигаемый к реке Ялу корпус генерал-лейтенанта Штакельберга. Хунхузы все же разбойники, а не самоубийцы. А вот между этим местом и Мукденом — вполне возможно. — Этими словами ротмистр завершил наш военный совет. — Исходя из всех высказанных соображений, в ночное время караулы необходимо удвоить, на паровоз тоже поставить двоих матросов для наблюдения по обе стороны путей. Если они увидят что-либо подозрительное — два коротких гудка. Итак, господа, — за дело.


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

СТАНЦИЯ ТАНХОЙ.

Министр путей сообщения Российской империи князь Михаил Иванович Хилков.


Такой холодной зимы в Забайкалье не было давно. Но это было лишь нам на пользу. Лед на Байкале достигал толщины до полутора аршин. Так что через озеро можно было сделать и гужевую переправу, и даже железнодорожную. Зная наше вечное российское разгильдяйство, еще выезжая из Петербурга в Иркутск, я направил по телеграфу распоряжение местному железнодорожному начальству подвозить к месту намечаемой переправы рельсы, шпалы, костыли и прочие материалы для строительства временной железной дороги.

Первой открыли гужевую переправу. Произошло это 12 января по григорианскому календарю, или 31 декабря по нашему счету. В первую очередь по льду пустили воинские части — уже тогда в воздухе пахло войной и нашим войскам в Маньчжурии нужны были подкрепления. Воинские части двигались по ледовой трассе обычно в пешем строю. Лишь в сильные холода или во время метели для перевозки солдат использовали сани. Шли солдатики налегке — снаряжение и вещи везли лошади на санях. Еще несколько саней сопровождали воинскую колонну. Они предназначались для уставших или заболевших. Лошадей должно было хватить на всё — управление железной дороги наняло больше трех тысяч голов.

Прибытие эшелонов было спланировано таким образом, чтобы войска пересекали озеро в светлое время суток, а к вечеру, выйдя на берег, садились в поезда Забайкальской железной дороги. Эшелоны войск делали в один день переход по льду в 44 версты. На каждые четыре человека наряжались одни сани для перевозки солдатских вещей. Обычно через Байкал в сутки по гужевому пути переправлялось не более четырех эшелонов.

С учетом холодов для организации переправы были приняты особые меры. Вдоль пути, через каждые шесть верст были построены теплые бараки. На половине пути устроили станцию с говорящим за себя названием «Середина», где были буфеты с горячей пищей — отдельно для пассажиров первого и второго классов и особо для третьего. На этой станции пассажиры, как едущие за Байкал, так и обратно, останавливались около часу — для отдыха лошадей.

В ночное время путь освещался фонарями, расположенными на верстовых столбах. На конечных станциях трассы на Байкале и Танхое было электрическое освещение. А на станции «Середина» горели керосиново-калильные фонари. На случай частых в здешних местах буранов около всех бараков были установлены колокола, чтобы своим звоном указывать направление тем, кто заблудится в снежной круговерти. Кроме того, вдоль всего пути на шестах была подвешена телефонная линия, и аппараты находились на всех станциях и во всех бараках, чтобы можно было сообщить по линии о происшествиях, трещинах или подвижках льда. Для наблюдения за состоянием дороги по озеру были организованы особые рабочие артели, которые расчищали путь и в тех местах, где появились трещины, немедленно наводили через них небольшие мостики, ставили фонари и сигналы, а если было нужно — и сторожевые посты.

Я понимал, что, несмотря на все предпринятые нами меры, обязательно будут обмороженные и простудившиеся. На средства дороги было закуплено большое количество тулупов и валенок — их в здешних местах называют катанками. Все это выдавалось пассажирам при начале их поездки по озеру. В конце пути они были обязаны вернуть взятые теплые вещи служителям дороги.

Русские люди всегда готовы помочь тем, кто попадает в трудное положение. В Иркутске был объявлен сбор полушубков, валенок и зимних шапок для нижних чинов российской армии. Для солдатиков иркутяне собрали 677 пар валенок, 716 шапок и 742 полушубка. Все это было отправлено на станцию Байкал.

Много было случаев доброты и милосердия, но немало было и нашего российского бардака. Особенно трудно было наладить работу ледовой железной дороги. Правда, здесь многое зависело от состояния льда на озере.

Наладив работу гужевого пути, я отправился в Маньчжурию, чтобы проверить работу КВЖД. По дороге я еще раз продумал план строительства железнодорожной переправы через Байкал. Я прикинул, что вагоны по льду можно будет перекатывать упряжкой из четырех коней. А если они будут не особенно загруженными, должно хватить и пары лошадей. Вот только что делать с паровозами? Скорее всего, лед их не выдержит. Все-таки 45 тонн — это много. Придется оставлять паровозы на конечных станциях ледовой железной дороги. Жаль, очень жаль…

Еще в Иркутске до меня дошли слухи о нашей блестящей победе над японским флотом на Дальнем Востоке. Правда, из сообщения газет было трудно что-либо понять. Ясно было лишь одно — при Чемульпо и Порт-Артуре наши моряки наголову разбили адмирала Того и частью истребили, частью пленили высадившиеся в Корее японские войска. Скажу прямо, не ожидал я такого от нашего флота! Но если все обстоит именно так, как написано в газетах, то честь и хвала нашим флотоводцам и морякам.

В Харбине местное воинское начальство сообщило мне новые подробности произошедшего морского сражения. По их рассказам выходило, что основную роль в нем сыграли не наши крейсера и броненосцы, базировавшиеся во Владивостоке и Порт-Артуре, а невесть откуда взявшаяся эскадра кораблей под андреевским флагом, которые играючи перетопили почти весь японский флот. Загадка-с! Газеты писали о скоростных крейсерах с дальнобойными пушками, которые налетели внезапно, как всадники Чингисхана, забросали японцев снарядами с большой дистанции, а сами ни разу не подставились под ответный огонь.

К тому же чья-то «гениальная» голова додумалась до того, что эти чудо-корабли были сделаны в САСШ, и мне пришлось отвечать на тысячу идиотских вопросов. Чаще всего меня спрашивали — видел ли я что-либо подобное в бытность моего пребывания в Соединенных Штатах и на каких американских верфях могли быть построены эти корабли! На мои слова о том, что я там в Америке не ездил по верфям, а лопатой бросал в топку уголек и ремонтировал паровозы, во внимание не принимались… Да и было это давненько.

Но в Харбине долго отдыхать мне не дали. 11 февраля по европейскому счету на мое имя с интервалом в несколько часов были получены две весьма странные телеграммы. Первая, пришедшая из столицы, была подписана самим государем императором. В ней он требовал оказать содействие в продвижении до Порт-Артура особого литерного поезда. О пассажирах, ехавших в этом поезде, в телеграмме не было ни слова. Особо указывалась необходимость незамедлительного обеспечения их переправы через Байкал.

По моему разумению, скорее всего, на войну отправился кто-то из великих князей, чтобы своим появлением взбодрить наши войска в Маньчжурии, и без того воодушевленные морскими победами. Ну и великие князья не упустят отщипнуть для себя по паре листочков от лаврового венка победителей. Дескать, и мы пахали!

А вот вторая телеграмма, отправленная из Порт-Артура и подписанная наместником Е.И.В. на Дальнем Востоке Алексеевым, меня, прямо скажем, озадачила. В ней тоже речь шла о литерном поезде, который следовал в Санкт-Петербург. Но, помимо неких «особо важных персон», которых в Порт-Артуре отродясь не водилось, за исключением самого Алексеева, в этой телеграмме говорилось и о каком-то «совершенно секретном грузе», который должен был быть в полной целости и сохранности доставлен в столицу. Ничего более об этом грузе в телеграмме не говорилось. Сообщалось только, что для него на станции Байкал необходимо приготовить двухосные и четырехосные грузовые платформы. Что можно везти на таких платформах — ума не приложу! И как этот груз собираются перевозить через Байкал, уж не на санях ли. В общем, загадка за загадкой…

Самое сложное в полученных мною заданиях было переправить людей, грузы и по возможности вагоны этих литерных составов через Байкал. Для того чтобы самолично проследить за работами по сооружению ледовой железнодорожной трассы через озеро, я сел в свой поезд и срочно выехал из Харбина на Байкал. И вот я уже почти у цели…


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 00:15.

ТРАВЕРЗ МОК-ПО.

КРЕЙСЕР «МОСКВА».

Подполковник Николай Ильин.


Вот, как говорят в народе, то ни рубля, а тут сразу алтын. После нашего перемещения в прошлое мне довелось заняться своим привычным делом — анализом всего того, что нам известно о русско-японской войне, и на основании тех изменений, которые мы внесли своим появлением, прогнозировать возможные варианты развития событий.

Естественно, что информацию о происходящем пришлось добывать не только открыто. Я поручил всем особистам при общении с предками выуживать у них интересующие нас сведения, задавая невинные вопросы. Ответы на них сами по себе имели ничтожную ценность, но, тщательно проанализированные и обобщенные, они достаточно полно раскрывали картину того, что происходило в штабе наместника. А подробный расклад сил, среди которых были и те, кто недружелюбно относился к нам, был очень интересен адмиралу Ларионову и полковнику Бережному.

Приходилось нам допрашивать и японских военнопленных, захваченных в ходе боевых действий. Таких было совсем немного, в основном рядовые солдаты и матросы. Да и единичные плененные офицеры не занимали высоких должностей в императорской армии и флоте. И тут вдруг среди ночи на тебе подарок — сразу два генерала. Да еще какие — командующий 1-й японской армией, высадившейся в Корее, генерал Куроки Тамэмото, и самый настоящий британский генерал-лейтенант Йен Гамильтон, военный представитель английского командования в Японии. Эта птичка с берегов Туманного Альбиона попалась нашим морпехам во время вполне рядового поиска на вражеском берегу. Капитана 1-го ранга Иванова заинтересовал японский миноносец, пытавшийся прокрасться с Цусимских островов к корейскому побережью. Решение «брать демонов живьем» оказалось вполне оправданным. На месте встречи наших доблестных морских пехотинцев ожидала самая настоящая жар-птица. Перед допросом я ознакомился с подробным послужным списком британского генерала. И он впечатлял.

Конечно, чисто штабной крысой его назвать было бы несправедливо. Гамильтон понюхал пороху — он участвовал в 1878 году в боевых действиях в Афганистане, а в 1881 году — в Южной Африке во время первой войны с бурами. Там он получил пулю в левое плечо, после чего едва не сыграл в ящик. Память о Южной Африке у него осталась на всю жизнь — он с трудом владел раненой рукой. Но, несмотря на это, Гамильтону еще несколько раз пришлось повоевать в тех местах.

Но генерал не был и просто «старым солдатом, не знающим слов любви…». Его можно было назвать, скорее, моим коллегой. Дело в том, что Гамильтон занимался разведкой. Во всяком случае, последняя его должность перед отправкой в Японию — генерал-квартирмейстер Военного министерства Британии. Это что-то вроде начальника Разведуправления британской армии. Кроме того, Гамильтон был знаком со многими влиятельными политиками. В частности, среди них был один молодой, но подающий большие надежды журналист, с которым генерал познакомился во время Бурской кампании. Этот журналист попал в плен к бурам, чудом избежал расстрела, ухитрился совершить побег и с триумфом вернуться в Британию. Имя этого журналиста — Уинстон Черчилль.

Кроме того, из нашей реальной истории мне было известно, что престарелый генерал Гамильтон в числе немногих будет допущен для бесед с заместителем Гитлера Рудольфом Гессом, перелетевшим в Британию с целью уговорить английскую правящую верхушку пойти на соглашение с фюрером. Значит, та еще сволочь.

Да и в Корею генерал Гамильтон прибыл не для того, чтобы полюбоваться местными достопримечательностями и отведать парочку блюд из собачатины. Задание у него было вполне конкретное — разведка. В качестве военного советника Гамильтон был не совсем подходящей фигурой. Во время англо-бурской войны бригада, которой он командовал, довольно неудачно действовала при осаде Ледисмита. Зато морить голодом в лагерях женщин и детей у британцев получалось отлично. Протестантская этика, мать ее, во всей ее красе.

А позже, уже в нашей реальности, во время Первой мировой войны, он был назначен командующим десантным корпусом во время Дарданелльской операции. Чем она закончилась — хорошо известно. Результат, так сказать, налицо. Так что направлен он был, скорее всего, для того, чтобы провести оценку боеспособности потенциальных противников Британии — Японии и России.

Я прикинул, что беседа с таким матерым разведчиком будет делом непростым. И тщательно подготовился к ней. Хотя у нас и имелись специалисты по силовым методам допроса, мы решили применить к генералу современные, медикаментозные способы по развязыванию языка. Кроме того, крайне не рекомендуется бить допрашиваемого, если ты заранее не знаешь, что именно он должен тебе сказать. Аксиома. Пентотат натрия и так сделает его разговорчивым. К тому же мы хотели использовать попавшего к нам в руки английского военнослужащего такого ранга для возможной политической игры.

Еще раз перечитав досье сэра Йена Гамильтона, я позвонил вахтенному офицеру крейсера и попросил привести ко мне пленного британца, доставленного к нам с «Адмирала Ушакова» вертолетом и содержавшегося рядом с генералом Куроки в маленьких одиночных клетушках, превращенных из каптерок во временные КПЗ.

И в XXI веке «Москва» была готова в любой момент отправиться на «пиратское сафари», а значит, и имела места для содержания во временном заключении разных бедняг. Хотя, если сказать честно, большинству из постояльцев этих апартаментов стоило бы устроить прогулку по доске за борт, не заморачиваясь формальностями.

Вскоре в дверь кают-компании, которая на время стала комнатой для допросов, постучали. Вошедший вахтенный сообщил, что британский генерал доставлен. Упакован он был по полному разряду. На голове черный мешок, руки скованы наручниками за спиной. Это кто ж так постарался? Морпехи, не иначе.

Гамильтон, уже немного успевший прийти в себя после событий, приведших его в плен, старался выглядеть как истинный джентльмен. А именно — после того как конвоир стащил с его головы мешок, попытался испепелить взглядом наглого русского варвара, позволившего так грубо обойтись с подданным его величества. Тоже мне — дракон Смок! Свои претензии о «грубом нарушении законов ведения войны» он поспешил изложить мне, едва с его губ содрали полоску скотча. Если вспомнить про роскошные рыжие усы, то эта процедура вполне заменяла отсутствующую в нашем арсенале «третью степень».

Я меланхолично выслушал полные благородного негодования слова генерала. Потом заметил, что наши люди действовали вполне по-английски, то есть так, как считали нужным.

— Генерал, а как поступал с бурами ваш непосредственный начальник, лорд Китченер? Не по его ли приказу гражданское население загоняли в концлагеря, где несчастные тысячами умирали от голода и болезней? Помнится, после Ледисмита и кратковременной командировки в Англию вы до конца войны были у него начальником штаба. Так что в смерти тех женщин и детей есть ваша вина. К тому же вас взяли в плен с оружием в руках. А, насколько я помню, Российская империя и Британия вроде бы еще не находятся в состоянии войны.

Генерал Гамильтон возмущенно фыркнул и встопорщил от гнева свои пышные усы.

— Мистер… не знаю, как вас там по имени, в Трансваале я выполнял свой долг перед короной! И какое было мне дело до тех безумцев, которые пытались сопротивляться всей мощи Британской империи. В расположении же японских войск я находился в качестве военного наблюдателя. Вы же прекрасно знаете, что и в составе Российской армии наверняка есть представители вооруженных сил иностранных государств, которые направлены в качестве наблюдателей в зону боевых действий.

— Да, но наблюдатели не пытаются давать советы и помогать одной из сторон — участнице вооруженного противостояния. А документы, найденные при вашем пленении, говорят именно о том, что вы принимали активное участие в планировании и проведении десантной операции. Не делайте удивленные глаза — в портфеле адъютанта генерала Куроки мы нашли много интересных бумаг. Неужели начало боевых действий и высадка первого эшелона десанта еще до объявления войны — это лично ваша идея? Ай-ай-ай, как нехорошо получилось! Так японские войска в Корее, получается, — это просто бандиты. И вас поймали в одной с ними компании.

— Мало ли что эти японцы напишут! Я не намерен отвечать за их фантазии! — британец вскинулся на своей табуретке, но конвоир удержал его, надавив на плечи. — Я требую своего немедленного освобождения. Вы, кстати, так мне и не представились…

— Мы с вами не на светском рауте, мистер Гамильтон, — я продолжал изысканно издеваться над англосаксом, — и я не обязан представляться человеку, который может быть осужден как военный преступник…

Глаза генерала после моих слов округлились, и он всем видом дал мне понять, что возмущен таким к себе отношением. Но я сделал вид, что не заметил его бурного выражения чувств, и продолжил:

— Да-да, военный преступник. Ибо имеющихся у нас доказательств вполне достаточно для предъявления вам официального обвинения в нарушении статуса военного наблюдателя… А обращаться ко мне вы можете так: господин подполковник. Вполне вероятно, что чуть позднее вы будете мне говорить: господин следователь…

— Я возмущен вашими голословными обвинениями, — генерал опять вскочил на ноги, словно болельщик на стадионе, когда в ворота противника влетает мяч. Я сделал конвоиру знак пока не вмешиваться, а британец продолжал: — Я требую, чтобы мне вернули все мои документы, личное оружие, извинились передо мной, после чего доставили меня в одно из колониальных владений Британии. Самое ближайшее — Вэйхайвэй.

Когда британец закончил свою пылкую тираду, конвоир легким нажатием на макушку вернул его в сидячее положение.

— Мистер Гамильтон! — сказал я. — А ключ от квартиры, где деньги лежат, вам не нужен? Ближайшее место, в котором вы можете оказаться через несколько часов, это морское дно. При этом, уж вы мне поверьте, остаток вашей жизни будет наполнен крайне неприятными ощущениями. Вы за кого нас считаете — за перепуганных туземцев, которые трепещут перед рассерженным сагибом? Если — да, то вы ошибаетесь — здесь никто не боится ни вас, ни британского флота. Вы попали в руки к людям, которым наплевать на все условности, а ваша непомерная наглость только отягощает вашу карму, которая и без того не блещет чистотой.

Не ожидавшей такой реакции генерал замолчал и, пробормотав: «Варвары…» — медленно опустил голову. Видимо, до него наконец дошло, что его генеральский чин и принадлежность к «нации господ» в данный момент не имеют никакого значения.

Через некоторое время он с трудом выдавил из себя:

— Господин подполковник, что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы поняли — ваше положение незавидное, у вас есть вполне реальная перспектива навсегда отправиться в края, где люди зимой любуются северным сиянием, а сама зима длится там десять месяцев из двенадцати. И ваше правительство ничем вам не сможет помочь. Более того — не захочет. Нам прекрасно известно, что если мы попробуем предъявить претензии вашему начальству, то вдруг окажется, что вы поехали в Японию самовольно и, более того, уволены со службы с целой кучей взысканий. Ваше начальство оно такое — скользкое, не то что мы — варвары, всегда вытаскиваем своих. Выбирайте, генерал, или вы будете вести себя благоразумно и будете с нами сотрудничать, или… Даже ссылку в Заполярье еще нужно заслужить. Поверьте, мы не шутим…

Но Гамильтон неожиданно уперся рогом.

— Господин подполковник, за кого вы меня принимаете? Вы грозите мне, старому солдату, не раз смотревшему в глаза смерти? Я не буду вам отвечать! Вы можете меня замучить, но я останусь верен Британии и королю!

Я ожидал чего-то подобного. Потому, сделав звонок по телефону, я стал ожидать наших спецов по «раскалыванию». Через несколько минут в кают-компанию вошел медик в белом халате с кофром в руках и сопровождавшие его двое «мышек» полковника Бережного. Они подхватили под руки удивленного генерала, с ловкостью камердинера сняли с него китель и, закатав рукав рубашки, наложили жгут. Человек в белом халате быстро и умело сделал генералу Гамильтону внутривенную инъекцию. Пока спецы придерживали на стуле трепыхавшегося британца, врач внимательно следил за его зрачками. Увидев нужные изменения, он повернулся ко мне и кивнул. Направив на британца видеокамеру на штативе и приказав «мышкам» отпустить генерала, я начал свое «интервью»:

— Ваше имя, должность и звание?

— Генерал-лейтенант Йен Гамильтон… — голос допрашиваемого был расслабленно-заторможенным.


ТАМ ЖЕ. ТРИ ЧАСА СПУСТЯ.


Генерал Гамильтон с ненавистью смотрел на экран ноутбука. Только что кончилась запись его допроса. Много интересного рассказал старый британский разведчик. Инъекция «сыворотки правды» сделала его болтливым, как сорока.

— Будьте вы прокляты! — скрипя зубами, прорычал он. — Наверное, сам дьявол придумал это мерзкое лекарство, которое вы мне вкололи? И что это за устройство, которое так хорошо сохранило изображение моего допроса и все, что было при этом сказано?

— Генерал, у нас нет времени вести с вами беседу о достижениях науки, техники и военной медицины. Теперь вы понимаете, что вам уже нет пути назад. Мы перезапишем все, что вы рассказали на допросе, на восковые валики и, если надо будет, перешлем их вашему начальству и в газеты. Кем вы тогда будете для ваших коллег? Изменником и предателем! Вы рассказали нам вполне достаточно для того, чтобы оказаться в лучшем случае в каторжной тюрьме… Если вы не согласитесь сотрудничать с нами и дальше, мы пригласим на очередной допрос с применением уже знакомого вам лекарства несколько иностранных журналистов. Лучше всего немецких. Тут до Циндао рукой подать. Не надо вам объяснять, что сейчас каждый второй журналист в зоне боевых действий — кадровый разведчик. Они незамедлительно распечатают материал о вашей поимке и вашем допросе во всех газетах мира. Вас в Британии станут ненавидеть и презирать. И ваше чучело будут сжигать вместе с чучелом Гая Фокса. Вы хотите этого?

Генерал был унижен и уничтожен. По его бледному лицу ручьями тек пот. Находившийся рядом во время допроса военврач внимательно посмотрел на Гамильтона и озабоченно стал рыться в своем кофре. Но генерал сумел справиться с собой. Достав здоровой рукой из кармана кителя платок, он вытер лицо. Потом, с ненавистью взглянув на меня, сказал:

— Вы не оставили мне выбора. Я понимаю, что проиграл. Я готов с вами сотрудничать. Спрашивайте, я отвечу… Только не надо больше этого дьявольского лекарства и не надо журналистов…

— Проиграли не только вы, — я закрыл крышку ноутбука, — проиграла вся ваша Британия со своими вечными заумными подленькими комбинациями. Мой вам совет — никогда не садитесь играть в покер с тем, кто знает, какие карты у вас в руках…


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 22:55.

ЛИТЕРНЫЙ ПОЕЗД, ЮЖНОМАНЬЧЖУРСКАЯ ВЕТКА КВЖД.

НЕ ДОЕЗЖАЯ РЕКИ ШАХЭ.

Старший лейтенант (поручик) СПН ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев.


— Товарищ старший лейтенант, товарищ старший лейтенант! Проснитесь, тревога! — Я думал, что мне все это снится, а оказалось — явь, и сержант Еремин, помощник начальника караула, трясет меня за плечо. Вот черт, только глаза закрыл. Смотрю на часы — без пяти одиннадцать, почти два часа давил на массу, а будто только-только глаза закрыл.

Сую ноги в сапоги:

— Ну что там у вас?

— Предупреждение от воздушного разведчика, товарищ старший лейтенант, они впереди наблюдают концентрацию конных банд, — сержант мотнул головой куда-то в сторону салон-вагона. — Товарищ майор приказал объявить тревогу…

— Ясненько! — На автомате я застегнул воротничок, подтянул ремень, нацепил на голову кепи. Кажется, все в порядке, теперь «ксюху» на плечо. — Пошли, сержант!

В салон-вагоне, который наша команда использовала как штаб, было уже полно народу. Руководил всем этим бедламом лично майор Османов. Кроме него присутствовали каперанг Эбергард, ротмистр Познанский, а также почти вся наша делегация, даже доктор Сидякина и журналистка с «Красной звезды». На столе была расстелена принесенная ротмистром подробная карта-схема ЮМЖД. Говорили все, кто во что горазд, от голосов стоял гул, похожий на шум пчелиного улья. И вроде бы совсем немного народу, а какой эффект. Последней, уже после меня, в штабе появилась полковник Антонова, после чего настала гробовая тишина.

— Ну, — полковник обвела взглядом собравшихся, — докладывайте, Мехмед Ибрагимович.

— Гм?.. — Майор взглядом показал на растерянного жандармского ротмистра. Будешь тут растерянным, когда вроде бы солидные люди среди ночи срываются с места и начинают изображать из себя пациентов желтого дома.

— Докладывайте, — полковник Антонова перевела взгляд на скромно стоящего у стены капитана 1-го ранга Эбергарда. — Андрей Августович, кажется, дело серьезное, так что будьте любезны, введите господина ротмистра в курс дела по полной программе, чтоб потом не было недоразумений.

— Будет сделано, уважаемая Нина Викторовна, — Эбергард изобразил полукивок-полупоклон. — Отойдемте, господин ротмистр, в сторонку, я вас в двух словах ознакомлю, так сказать, с диспозицией.

Пока будущий адмирал российского флота вполголоса объяснял жандарму наше происхождение и предысторию всего происходящего, майор также вполголоса сообщил Нине Викторовне о том, что с самолета-разведчика, совершающего регулярный облет КВЖД, была засечена концентрация конных банд хунхузов южнее Мукдена. Русской кавалерией эти отряды быть никак не могли, поскольку двигались не с севера на юг, как перебрасываемые к Дальнему части корпуса генерала Штакельберга, а собирались в районе, центром которого был мост через реку Шахэ. А до того моста, точнее до безымянного разъезда, примерно в версте перед ним, осталось ехать чуть меньше часа.

Выслушав майора, полковник повернулась в мою сторону:

— Ну, поручик, — назвала она меня так в соответствии с местными реалиями, — запускайте беспилотник.

— Если вас интересуют мост с разъездом, то еще далековато, товарищ полковник, — машинально ответил я и обратил внимание, как вздрогнул при этих словах наш ротмистр, — почти на пределе дальности.

И действительно, маленький, похожий на игрушку беспилотник мог пролететь по прямой не более тридцати километров. Запускать его стоило только в непосредственной близости от цели.

— Хорошо, — полковник Антонова обвела взглядом собравшихся, — у кого какие есть мысли?

— Это точно по нашу душу, Нина Викторовна, — майор Османов склонился над картой. — Насколько я помню, в ТОТ РАЗ ничего подобного по масштабам японцы устроить не смогли. Кажется, за всю войну на их совести был только один поврежденный железнодорожный мост. Сейчас, как я понимаю, перед ними стоят две цели — мост и разъезд. Еще хорошо, что мы в тот же день выехали, провозились бы на станции до завтра — сюда бы целая армия бандитов сползлась. — Майор нашел взглядом ротмистра, только что закончившего беседу с Эбергардом. — Это, Михаил Игнатьевич, камешек в ваш огород. Источник у японцев сидит прямо рядом с наместником, знает пусть и не все, но очень многое. Иначе бы мы смогли проскочить без шума…

— Может быть, может быть, — ротмистр подошел к столу, — не могли бы вы показать — где именно ваш летательный аппарат обнаружил хунхузов? Здесь? — Ротмистр побарабанил по карте пальцами.

Майор Османов кивнул.

— Насколько я понял их замысел, банда, находящаяся на северном берегу реки, численностью около сотни сабель, атакует мост. Охрана, как вы нам и рассказывали, подаст тревожный сигнал. С разъезда к мосту двинется в конном строю усиление. В это время банда, находящаяся на южном берегу, попытается захватить разъезд, оставшийся почти без гарнизона, причем сделает это без стрельбы, тем более что погода, так сказать, способствует, снег с дождем и все такое… Дальше додумайте сами.

— Додумал! — поднял голову ротмистр. — Загонят состав на запасной путь и попробуют взять нас живыми. Только…

— Что только? — переспросил майор Османов.

— Видите ли, Мехмед Ибрагимович, — задумчиво проговорил жандарм, — это мы с вами тут рассуждаем вроде бы как логично. Но мы-то с вами оба европейцы… — При этих словах майор Османов улыбнулся и подмигнул мне. — …за азиатами таких тонких планов пока не наблюдалось. Они это все с наскоку норовят сделать. А коль не вышло — тут же отступают.

Майор Османов возразил:

— Михаил Игнатьевич, если вы это сказали, имея в виду хунхузов, тогда не буду вам возражать — с ними я дела не имел. Но вот японцы, это еще те выдумщики, и планы их могут оказаться крайне хитроумными и весьма коварными. Постарайтесь позабыть о глупых желтомордых макаках и держите в уме, что имеете дело со злобными, умными и хитрыми противниками, которые ничем не побрезгуют ради победы. Неужто начало войны вас ни в чем не убедило?

— Так-то оно так, господин майор, — ротмистр вытянул из кармана кителя массивный серебряный портсигар и взглядом попросил у полковника Антоновой разрешения закурить, — но все равно, какое-то чутье говорит мне, что без «бледнолицых братьев» тут не обошлось.

— Может быть, может быть, — майор, увидев кивок Нины Викторовны, протянул ротмистру газовую зажигалку и щелкнул ею, — но так ли это важно? В данный момент наша задача-минимум — прорваться без потерь через заслон, а задача-максимум — разгромить банду и отловить кураторов, неважно — хоть японских, хоть британских.

Жандарм кивнул:

— Согласен с вами, что разгромить банду было бы крайне желательно, но вот как это сделать? В нашем распоряжении всего два взвода, чуть более полусотни штыков, хунхузов же как минимум вчетверо больше, и они все конные.

— Штыки штыкам рознь, — усмехнулся Османов, — кроме всего прочего, среди нас есть специалисты по делам как раз такого рода. — Он посмотрел в мою сторону. — Поручик, Николай Арсеньевич, я о вас говорю! Необходимо разгромить банды хунхузов с минимальными потерями с нашей стороны. А еще лучше вообще без потерь. При этом все их ху… ну, в общем, вы меня поняли, командование, должно оказаться в наших руках. Задача ясна?

— Так точно, Мехмед Ибрагимович, — кивнул я, — разрешите выполнять?

— Какой вы быстрый, — покачал головой майор. — Нина Викторовна, — обратился он к нашей самой большой начальнице, — вы не будете против, если мы с ротмистром и поручиком уединимся в моем купе для разработки плана операции. Примерно полчаса у нас еще есть.


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ТОВАРО-ПАССАЖИРСКИЙ ПАРОХОД ДОБРОФЛОТА «ЕКАТЕРИНОСЛАВ».

Капитан Николай Михайлович Кузьменко.


Что ни говорите, господа, но флот это есть флот. Верите или нет, а как увидели мы в Корейском проливе крейсерскую эскадру, так даже прослезились — силища неимоверная. С самого утра весь горизонт затянут дымами, идут крейсера, идут. Красота!

После нашего вызволения из японской неволи господин капитан 2-го ранга Юлин оставил у нас на борту десяток своих солдат, именуемых «морской пехотой». Старшим у них был сержант, то есть унтер, Верейко, мой земляк, мужчина молодой, но уже степенный и обстоятельный. Уж свою младшенькую дочку Любушку я бы за такого отдал почти не задумываясь. Вот Сергей Борисыч мне и объяснил, что много дыма — это не от великого ума. Для того чтобы подымить в нужный момент, у боевого корабля есть дымовые шашки, а крейсеру это вообще противопоказано. Крейсер должен внезапно появиться ниоткуда и при случае исчезнуть в никуда.

Да, с высоты полета какого-нибудь альбатроса или чайки Корейский пролив сегодня должен выглядеть просто замечательно. Объединенная крейсерская эскадра должна внушать к себе почтение. Соединившись с нашими кораблями, прибывшими ранее, она включала в себя целых двенадцать вымпелов. Сила. Ну и мы, грешные, конечно, тут же.

Мы, это, конечно, в большинстве своем люди штатские, так что вся свободная от вахты команда, заодно с пассажирами, вывалились на палубу, полюбоваться на корабли под андреевским флагом. Бесплатное же развлечение, тем более что никто и не запрещал. Господа из первого класса с дамами, мастеровые из третьего класса со своими женами и всяческое пацанье без различия в происхождении, вертящееся под ногами. В этот рейс мы взяли чуть больше сотни пассажиров, а могли брать в десять раз больше.

В ТУ САМУЮ ночь господа пассажиры сидели по своим каютам и ничего не видели. Только слышали. Несколько сильнейших взрывов, короткая перестрелка — и японцы кончились, в смысле совсем. И вот сейчас вся почтеннейшая публика вылезла на свежий воздух, чтобы восполнить дефицит недобранных тогда впечатлений. Но погода далеко не летняя, ветерок зябкий, и, несмотря на то что мы лежим в дрейфе, все кутаются кто во что горазд.

Одним из кораблей в середине строя оказался «Кореец», брат-близнец нашего старого знакомого «Маньчжура», на пару с «Варягом» уже покрывший себя неувядаемой славой в порту Чемульпо. Эту историю нам тоже рассказал многознающий сержант Верейко. Густо дымя, «Кореец» вышел из строя и направился в нашу сторону. В нашу, да не совсем. Курс его явно лежал прямо к порту Фузан. Следом за ним, как призраки, без дымов и парусов, шли три больших десантных транспорта водоизмещением примерно как наш «Екатеринослав», и крейсер, крупнее нас раза в полтора. Все они шли без дымов, имели острый атлантический форштевень и непривычную для нас конструкцию с надстройкой на корме. Кажется, что что-то скоро случится… Так вот для кого «Маньчжур» держал гавань Фузана под прицелом в течение двух суток, заставляя макак сидеть тихо, как цыплята, увидевшие коршуна…

Бумс! Бумс! Бумс! Это «Маньчжур», не дожидаясь, пока к нему присоединится «Кореец», открыл огонь своими восьмидюймовками по окрестностям порта. Вот именно, что по окрестностям, в самом порту не было ни одного разрыва. Берегут причалы для наших?

«Кореец» вышел из строя, лишь чуть-чуть не дойдя до горла бухты. Пара минут — и его орудия тоже вступили в серьезный разговор. Японцы попробовали ответить канонеркам полевыми батареями, стреляющими с закрытых позиций, но для них, увы и ах, снаряды долетали до цели на излете, с большим разбросом. А в ответ наши канонерские лодки каким-то образом с невероятной точностью накрывали своими тяжелыми фугасными снарядами японские позиции.

Крейсер открыл частый-частый огонь из своих скорострелок, и над позициями японской пехоты начали распускаться белые облачка шрапнелей. И парила в сером небе огромная железная стрекоза, наводя робких на мысли о воинстве Апокалипсиса.

Десантные транспорты четко, как на императорских маневрах, сделали поворот «все вдруг» и направились к гавани Фузана. Молодой газетчик, только-только рассказывавший всем, как у наших сиволапых морячков опять ничего путного не получится, от удивления застыл с открытым ртом. Ровным строем под прикрытием тяжелых орудий канонерок и скорострелок с крейсера, транспорты, как нам показалось, шли прямо на набережную. От точки поворота до берега им нужно было пройти около пяти миль. Время, казалось, остановилось. Помоги вам, Господь, братцы!

Правый в строю корабль отвернул в сторону берега румба на четыре и начал сбрасывать скорость. Неужели подбит? Далеко, ничего не понять. От корабля в сторону берега плыли какие-то точки. Я поднял к глазам бинокль. Что-то вроде бензиновых катеров, и у каждого одна башня, как у маленького броненосца. Японцы обстреливают все это шрапнелью, будем надеяться, что все кончится хорошо. Вот они вплотную подошли к берегу, и… О господи! Они вышли на пологий песчаный пляж, оставляя на мокром песке четкие рубчатые следы. Представьте себе мой шок при виде такой картины — плавающий паровоз или бегающий по земле катер? Вот то-то же!

Хлопая глазами от удивления, я пропустил тот момент, когда на берегу, позади ползущих к японским окопам коробок, появились крохотные фигурки пехотинцев. Японцы повылезали из своих окопов и побежали куда глаза глядят… Тем временем два других корабля проникли в гавань и выбросили десант из таких же машин прямо на причалы. Было видно, как сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее японцы стали отступать. Сначала из порта в город, а затем и дальше. К нашему всеобщему удивлению, Фузан был взят меньше чем за час, при этом, как нам сказал сержант Верейко, японцы не успели поджечь портовые склады, в которых ими уже были накоплены огромные количества разных запасов, в том числе и отличного кардифского угля для крейсеров. Ведь именно Фузан должен был стать одной из передовых баз для второй эскадры адмирала Камимуры. Теперь все эти запасы пригодятся русским крейсерам для более надежной блокады Японских островов.

Нам же велено было зайти в гавань и бросить якорь на внутреннем рейде, не становясь к причалу. Как только найдут корабль для эскорта, нас немедленно отправят в Дальний. Но не исключено, что туда мы пойдем вместе с захваченными призами, на охоту за которыми отправились «Аскольд», «Новик» и «Боярин». И откуда, черт возьми, он, этот унтер, все это знает?!

А корреспондент все строчит и строчит в своем блокноте. Для своей газеты, наверное, готовит статью…


ТОГДА ЖЕ, БЕЗ ПЯТИ МИНУТ ПОЛНОЧЬ.

Старший лейтенант (поручик) СПН ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев.


Ротмистр, знающий южноманьчжурскую ветку КВЖД, как, гм, свои собственные бриджи, подсказал нам, неразумным, что примерно версты за четыре до того самого разъезда пути проходят через небольшую выемку, и края откоса находятся фактически на уровне основания платформ. Дощато-бревенчатые мостки, позволившие нам загрузить технику, мы не бросили в Талиенване, а предусмотрительно взяли с собой. Удобства же местности только увеличили наше желание преподать кой-кому кровавый урок при помощи легкой бронетехники. Чтоб, так сказать, местные «духи» даже на пушечный выстрел боялись приближаться к железной дороге.

Управляемый умелым машинистом состав плавно сбросил ход и остановился. Началась та самая беготня, которая обычно предвещает развертывание воинской части из походного положения в боевое. Ничто не ново под луной, и эта лихорадочная деятельность за минувшие сто лет ничуть не потеряла ни своей экспрессии, ни динамизма.

Наконец оба БТРа, медленно проворачивая огромные колеса, съехали с платформ по самодельным пандусам, установленным отчаянно и витиевато матерящимися матросами с «Паллады». Сильны братцы, ввосьмером ворочают сооружение, которое наши бы кантовали при помощи погрузчика. В общем, при помощи лома и такой-то матери, два БТРа и два «Тигра» оказались на маньчжурской земле. Под конец выгрузки интенсивность работ подстегнули частые ружейные выстрелы, доносившиеся со стороны разъезда. Мне стало ясно, что вариант «по-тихому» у хунхузов не прокатил и на разъезде шел самый настоящий бой.

Но вот, все готово, одни мои бойцы, в полном боевом снаряжении больше похожие на марсиан, занимают места в БТРах и «Тиграх», другие устанавливают пулеметы на тендере паровоза и в приоткрытых дверях теплушек. Неприятный сюрприз для бандитов, сводящий их численное преимущество даже не к нулю, а к отрицательной величине.

Ротмистр Познанский появился неожиданно, словно из-под земли.

— Вы еще не передумали, поручик? — спросил он у меня.

— Никак нет, господин ротмистр, — я наклонился к нему из открытого командирского люка, — это мои люди, и кто же кроме меня может повести их в бой. Тем более что и дело-то пустяковое…

— Ну, ни пуха… — махнул рукою ротмистр и побежал к уже набирающему ход составу.

— К черту! — крикнул я ему вдогонку, проваливаясь на командирское сиденье. Секунду спустя меня отбросило назад, БТР взревел дизелем, догоняя состав.

План операции был составлен исходя из полученной от беспилотника информации. Из нее следовало, что хунхузы расположились по обе стороны от насыпи. По самым последним данным их было больше двух сотен, и только то, что они пришли сюда грабить, а не воевать, позволяло оборонявшимся в одном из домов казакам успешно от них отстреливаться. Судя по вспышкам выстрелов, от нападавших отбивалось не более трех-четырех бойцов, в то время как осаждавших их хунхузов было как минимум полсотни. Остальные, как пишут в книгах о войне, «предались грабежам и насилиям». Особые богатства они на разъезде вряд ли найдут, но ротмистр сказал, что свинья всегда грязь найдет, а хунхуз — что грабить…

Два наших маленьких отряда бронетехники обошли разъезд по широкой дуге и теперь брали банду в классические клещи. Вот уже поезд перевалил цепь холмов и стал виден со стороны разъезда. Стрельба как по мановению волшебной палочки стихла. Наверняка главари бандитов пытались заманить состав подальше, в глубь своих боевых порядков, а казаки, не видя поезда, перевязывали раны да набивали расстрелянные обоймы патронами из подсумков.

В приборе ночного видения местность, подсвеченная инфракрасными прожекторами, выглядела как зеленоватый кусок марсианской пустыни. На темном фоне яркими пятнами выделялись люди и кони…

Когда поезд подошел к входным стрелкам, я, как мы и условились с майором, отдал команду на открытие огня. Длинная очередь из башенного КПВТ играючи смахнула с лица земли большую группу хунхузов-коноводов, вместе с опекаемыми ими конями. Мгновение спустя смонтированный на «Тигре» АГС-17 «Пламя» положил туда же серию осколочных гранат. Уцелевшие от всего этого безобразия лошади с диким ржанием разбежались по степи. А те, что не смогли убежать, теперь годятся только на колбасу.

Часть задачи была выполнена: противник лишился мобильности и оказался частично деморализованным. Почти одновременно с нами огонь открыли и с поезда. В проемах дверей затрепетали, запорхали огненные бабочки, трассеры цветными гирляндами хлестнули по каким-то невидимым для нас целям. Броневагоны, подобно старинным линкорам, опоясались яркими вспышками винтовочных выстрелов. Значит, адмиралтейский прапорщик Морозов со своими архаровцами тоже вступил в бой. Ну, значит, и нам пора… Вперед!

Хунхузы не выдержали и минуты такого яростного огня. Потом они вспомнили, что они грабители, а не воины, и побежали… Что нам и требовалось — из разъезда получилась отличнейшая мышеловка. Проскочить на юг, мимо поезда, под пулеметы и АГСы, было бы самым изощренным способом самоубийства. Дюжины две разбойников, рискнувших это сделать, были буквально изрешечены шквальным пулеметным огнем, после чего уцелевшие бросились назад, под прикрытие станционных строений.

Попытка прорваться в степь, мимо БТРов и развернувшихся цепью между ними автоматчиков, тоже, как выяснилось, была обреченным на неудачу маневром. Тем более что от огня КПВТ нельзя было прикрыться ни стенами домов, ни местными заборами из сырцового кирпича.

И все это бандформирование, с каждой минутой все более и более превращающееся в толпу обезумевших от ужаса людей, потекло по простреливаемому перекрестным огнем коридору на север, в сторону моста, где еще отбивался от отвлекающей группы хунхузов гарнизон стражников КВЖД.

Потом я узнал, что, как только поезд вошел на станцию, ротмистр Познанский приказал прапорщику Морозову высадить десант и добить штыками всех, за исключением, как он выразился, лиц европейской наружности. Вот это он зря сделал, возможно, что где-то в куче трупов китайско-маньчжурских бандитов оказались и тела пары-тройки офицеров японской разведки. Но это, как говорится, поздно пить «боржоми», когда печень в штанах. Ибо, если нашим бойцам чего-то приказать, то это будет исполнено с особым рвением…

До моста из хунхузов, кстати, почти никто не добежал. Их выкосил огонь пулеметов и автоматов. К тому же пробежать два километра и так не просто, а многие из хунхузов из жадности не выпустили из рук мешки с награбленным барахлом. Вместо них к реке вышли мы и, при помощи пары очередей из КПВТ и одной из АГСа, объяснили отвлекающей группе, что сегодня не их день, им лучше отступить и уйти зализывать раны.

Все было кончено около часу ночи. Санитары и наш медик перевязывали раненых. Чтобы не терять время, бронетехнику стали закатывать по пандусам снова на платформы. Там наводчики, матерясь, занялись чисткой стволов КПВТ, ибо если пороховому нагару дать прикипеть, его потом ничем не отдерешь.

Как мы и предполагали, после убытия к мосту тревожной группы, на станцию, где оборону держали четверо стражников, напала основная группа хунхузов. Один из стражников был убит в самом начале боя — шальная пуля угодила ему прямо в сердце. Трое остальных защитников были ранены. Раненые и убитые были также среди гарнизона моста и в составе тревожной группы.

У нас тоже были потери. Погибли два матроса с «Паллады», и еще несколько легко ранены. Шальную пулю в свою дурную голову словил и администратор группы журналистов, господин Лосев, которому, понимаете ли, захотелось полюбоваться сражением. Он вылез на платформу и, стоя там во весь рост, наблюдал за полетом трассеров и вспышками взрывов. Только этот балбес забыл, что это не компьютерная стрелялка, и здесь убивают по-настоящему.

Что ни говори, а это, наверное, судьба. Ни Ирочка, ни оператор, оставаясь под прикрытием стальной брони вагона, не получили ни царапины. Правда, оператор, уже успевший побывать в горячих точках, ухитрился все же отснять несколько батальных сцен.

Ротмистр Познанский был вне себя от всего произошедшего и написал своему начальству рапорт о необходимости срочного усиления охраны, и даже не самой железной дороги, а дальних подступов к ней. По его мнению, следующее подобное нападение может закончиться успехом для хунхузов. Итак, разъезд был почти полностью разгромлен. Хунхузы убили всех русских железнодорожников, а из оборудования и инвентаря уцелели только входные стрелки, и то, наверное, лишь потому, что нападавшие рассчитывали с помощью них направить состав в тупик.

Из всего русского населения, кроме трех раненых стражников, уцелела только шестнадцатилетняя дочь начальника разъезда, которая успела спрятаться в погребе. Все остальные железнодорожники и члены их семей были зверски убиты. С ее помощью выяснилось, что два трупа, одетых в форму железнодорожников, и один контуженный разрывом гранаты «шлимазл» (так назвал его наш водитель БТРа, сержант-контрактник Гриша Коган из Одессы), со своей характерной внешностью и местечковым акцентом, вообще был не из этой песочницы…

Но особо долго размышлять нам было некогда. Забрав с собой раненых стражников, девицу-сироту, трупы «железнодорожников» и контуженого пособника бандитов, около трех часов ночи наш поезд двинулся дальше на север.


15 (2) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 03:30.

ЛИТЕРНЫЙ ПОЕЗД, ЮЖНОМАНЬЧЖУРСКАЯ ВЕТКА КВЖД.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Ну вот, закончилось наконец наше первое дорожное приключение. И, как мне кажется, не последнее. Похоже, что у наместника где-то сильно «течет», и информация о нашем спецпоезде попала к тому, к кому не следовало. О том же в принципе писал и Степанов в своем «Порт-Артуре». Японцы заранее знали о каждом телодвижении нашей эскадры. Наш жандарм рвет и мечет. Но уважаемый Михаил Игнатьевич зря так убивается, «крот», по всей видимости, окопался настолько близко к «телу», что провинциальному ротмистру до него вряд ли дотянуться.

В сражении с хунхузами мы понесли первые потери. Впрочем, господин Лосев, хотя о покойниках и не принято говорить плохо, сам нарвался на пулю. Захотел покрасоваться, показать свою удаль. На все мои советы не высовываться он ответил, что, дескать, мы и сами с усами. Посмотреть ему, видишь ли, захотелось — интересно стало. Да только наш тележурналист забыл, что идет война, а на ней, случается, и убивают. Впрочем, я фаталист и считаю, что кому что на роду написано, то так и будет.

Ну а потом началась «вторая фигура марлезонского балета». К сожалению, стараниями наших матросиков живых японцев нам захватить не удалось. «Бравы ребятушки» вошли в азарт и перекололи штыками всех лиц азиатской наружности. Я уверен, что среди убитых хунхузов наверняка были сыны Страны восходящего солнца. Но я, к сожалению, не спирит, чтобы беседовать с духами. Хотя матросиков тоже можно понять, они в таких делах не спецы, а хунхуз, проколотый штыком, уже не сможет ни в кого выстрелить и пырнуть чем-нибудь колюще-режущим.

А вот лица неазиатского происхождения среди нападавших нашлись. Одеты они были в тужурки железнодорожников и, по всей видимости, должны были, не вызывая у нас подозрений, перевести стрелки и направить наш состав в тупик. Но, видимо, не судьба. Двое из них в самом начале боя попали под перекрестный огонь и были буквально нашпигованы свинцом, а один оказался контужен, впрочем, не очень сильно. Ротмистр, по долгу службы знающий в лицо весь персонал на ЮМЖД, заявил, что сии господа ему категорически незнакомы, чем возбудило наш активный интерес к последнему оставшемуся в живых «железнодорожнику». После оказания первой помощи он был доставлен в наш вагон-салон для допроса.

Пленный назвался путевым обходчиком Борисом Маховым, но, судя по характерной внешности и неистребимому местечковому акценту, настоящие имя и фамилия его были несколько другими. Скорее всего, это и был тот самый Мах из анекдота, которому «дала Сара». Присутствующий здесь же ротмистр Познанский хмыкнул, внимательно пригляделся к нашему «клиенту», ненадолго задумался, после чего произнес:

— Если я не ошибаюсь, то мы имеем честь лицезреть господина Гирша Бронштейна. Два года назад мы с ним уже встречались. Пришлось, знаете ли, заниматься делом «боевки» партии социалистов-революционеров, которая готовила «экс» в Чите. Тогда-то наши с ним пути и пересеклись. Не так ли, «товарищ Грозный» — такая, кажется, у вас была кличка?

Несмотря на свое гордое «погоняло», контуженый эсер выглядел довольно жалко. Морда его была сильно помята — похоже, что синяки на ней появились не только из-за контузии. К тому же хорошая память нашего жандарма сильно огорчила однофамильца, а может и дальнего родственника, Льва Давидовича Троцкого. Все они из-под одной колоды вылезли.

— Вы, царские палачи, можете пытать и мучить меня сколько угодно, но я вам ничего не скажу! — напыщенно заявил нам эсеровский боевик. — Жаль только, что нам не удалось в этот раз уничтожить всю вашу кровавую свору. Но мои товарищи отомстят за нас! Вам не миновать народного гнева!

Гм, еще немного, подумал я, и этот клоун сейчас запоет «Варшавянку». Интересно только, действительно он такой идейный по жизни или просто рисуется перед нами?

— Михаил Игнатьевич, — обратился я к ротмистру Познанскому, — у нас нет времени возиться с этим агентом японской разведки. Я хотел бы продемонстрировать вам наши способы ведения допроса. Никакого насилия, никакой крови. Допрашиваемый сам, добровольно и с большой радостью, делится с нами всей известной ему информацией.

— Очень хотелось бы поучаствовать в таком допросе. — Познанский с нескрываемым профессиональным интересом посмотрел на набычившегося боевика. — Александр Васильевич, а как это все примерно будет выглядеть?

— Наберитесь немного терпения и скоро все увидите своими глазами. — Я кивнул старшему лейтенанту Бесоеву, и тот, достав из-под стола маленький серебристый чемоданчик с «малым джентльменским набором для допросов», выложил на стол одноразовый шприц и одну ампулу. Губы «товарища революционера» скривились в иронической усмешке. Господин Бронштейн еще не ведал, насколько глубоко он попал в то, что у них в местечке называется «тухесом».

Мгновение, и один из бойцов, ассистирующий старшему лейтенанту, взял руку террориста на болевой прием, а второй накинул ему на предплечье резиновый жгут. Секунда, и «лекарство» введено прямо в вену. Это была инъекция пентотала, чаще всего именуемого в народе «сывороткой правды». Выждав, когда препарат подействует, я начал задавать вопросы «товарищу Грозному».

В общем, ничего нового я от него не узнал. Все было так, как мы и предполагали. О том, что японцы щедро финансировали деятельность российских революционных и оппозиционных организаций, мне было известно давно. Согласно историческим источникам, это было 35 миллионов тогдашних долларов. Сумма огромная по тем временам. Достаточно сказать, что она была равна стоимости нескольких боевых кораблей 1-го ранга. Помимо японцев щедро субсидировали революционеров и американские банкиры, также передавшие на подрывную работу в России многие миллионы долларов. Особо отличился здесь некий Яков Шифф — владелец банкирского дома «Кун, Лееб и К°» в Нью-Йорке. Таким образом, общая сумма субсидий, направленных «на революцию» в России, составила не менее 50 миллионов долларов.

Лидеры партии социалистов-революционеров, получив солидный денежный куш от японцев, приложили все силы для того, чтобы его отработать. Так «товарищ Грозный» вместе с двумя другими своими земляками — членами боевой организации партии СР и оказался в компании капитана японской разведки, который организовал нападение хунхузов на спецпоезд. По словам японца, в составе, который надо было перехватить, ехали важные царские сановники. Их захват (в крайнем случае уничтожение) имел бы большее значение для борьбы с «проклятым самодержавием», чем убийство нескольких губернаторов. Чем пассажиры спецпоезда были так ценны для японской разведки, боевик не знал. Похоже, что его использовали втемную.

Выяснилось, что у бандитов все не заладилось с самого начала. Сначала неожиданная стойкость стражников, охранявших разъезд, которые отстреливались буквально до последнего патрона. А потом и наше появление, которое застало бандитских атаманов врасплох и в котором они потеряли голову, в буквальном смысле этого слова.

Из всего, сказанного нашим пленником только одно вызвало у нас особый интерес. Бронштейн сообщил, что самый главный японец незадолго до нападения на поезд встречался с неким важным господином европейской внешности. О чем они говорили, пленник сказать не мог, потому что беседа шла на английском языке. Эсер сумел запомнить лишь несколько слов: «Антонова» и «Эбергард». Так что наши предположения о том, что в ближайшем окружении наместника Алексеева не все благополучно и некто имеет доступ к самой конфиденциальной информации, получили еще одно подтверждение.

Когда «выдоенного» досуха пленного увели, мы с ротмистром еще раз проанализировали ситуацию. А она оказалась достаточно сложной. Похоже, что наше появление в этом мире сильно осложнило жизнь некоторым влиятельным лицам в верхних эшелонах власти Российской империи. Также мы грубо поломали все политические планы Японской и Британской империй на создание «сферы совместного процветания» в регионе. Какими потоками крови должна быть оплачена эта политика — это вопрос особый.

И теперь все эти люди — коррумпированные сановники, французские, британские и японские шпионы — будут всячески вставлять нам палки в колеса. В первую очередь они постараются сделать все возможное и невозможное, чтобы помешать встретиться с царем и повлиять тем самым на ход событий. Интересно, кто из царского окружения пошел на открытое сотрудничество с британской или японской разведкой?

Мы с ротмистром долго ломали над этим голову. За последние сутки он будто постарел сразу лет на десять. Как говорится в Святом Писании: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Да, тяжек груз ответственности перед будущим. Но ничего не добивается тот, кто ничего не делает. А пока нам надо было идти отдохнуть, ибо скоро должно было наступить утро. А оно, как известно, вечера мудренее…


14 (1) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

БИБЛИОТЕКА ИМПЕРАТОРА ВСЕРОССИЙСКОГО НИКОЛАЯ II.

Министр внутренних дел Российской империи Вячеслав Константинович фон Плеве.


Сегодня днем случилось весьма престранное событие: только я собрался послать государю просьбу об аудиенции, как вдруг из Зимнего на мое имя пришел пакет, запечатанный личной печатью Его Императорского Величества. Двуглавый орел на печати надменно смотрел на меня обеими своими головами. Сломав сургуч, я разорвал плотную бумагу пакета. Записка, собственноручно писанная ЕИВ, была предельно любезна. В ней государь просил меня прибыть для доклада к пяти часам пополудни. При себе иметь все доступные материалы по деятельности господина Витте и французским займам… Слава тебе, Господи! Дождались! Я велел передать императорскому курьеру, что непременно прибуду на аудиенцию, если, конечно, буду жив. Чуть позже я узнал, насколько близкой к истине могла оказаться моя жуткая шутка.

Все оставшееся до аудиенции время я с помощниками собирал и сортировал бумаги, кои должны были быть представлены государю. Ведь самодержец вправе удалить господина Витте в отставку, но, с моей точки зрения, этот человек не должен был отделаться лишь отставкой. И я хотел сообщить государю некоторые факты из жизни Сергея Юльевича. А он уже пусть решит — отпустить ли Витте с миром доживать свой век в обществе его разлюбезной Матильды Ивановны Лисаневич, в девичестве — Матильды Исааковны Нурок, или…

Государь принял меня в своей библиотеке. Я знал, что это его любимый кабинет, где он предпочитал размышлять о государственных делах и встречаться с наиболее доверенными людьми. Его величество был одет в малиновую косоворотку лейб-гвардии стрелкового императорской фамилии батальона. Он был в хорошем настроении. Можно сказать, даже в превосходном. Очевидно, к моему глубочайшему сожалению, мне придется это настроение ему испортить.

Пригласив меня присесть на сделанный в готическом стиле стул, государь закурил папиросу и предложил мне изложить суть имеющихся у меня материалов по интересующему его вопросу. Я раскрыл свой портфель, достал из него кожаную папку для доклада и начал:

— Ваше величество, я предполагаю, что, в связи с резким охлаждением наших отношений с Францией, вы намерены удалить Сергея Юльевича Витте с должности председателя Комитета министров Российской империи. Сей человек является поистине проклятием нашего государства. О том, что успел и что не успел натворить господин Витте, находясь на высших государственных постах, я бы и хотел вам сообщить.

— Вячеслав Константинович, — пристально посмотрев мне в глаза, сказал государь, — а почему вы об этом решили сообщить мне лишь сейчас? И что, собственно, может теперь измениться в судьбе Сергея Юльевича? Как вы правильно заметили, в связи с ухудшением франко-русских отношений я считаю неуместным его дальнейшее нахождение на государственной службе. Мой указ об отрешении от должности уже готов к подписанию, после чего господин Витте станет всего лишь частным лицом. Или вы думаете…

— Вот именно, ваше величество, долгое время господин Витте пользовался полным доверием вашего покойного батюшки и других членов императорской фамилии. Мои попытки сообщить о нем нелицеприятные сведения могли бы посчитать обычной склокой между высокопоставленными чиновниками, тем более что я никогда не скрывал своей неприязни к Сергею Юльевичу. А насчет Витте как частного лица… Поверьте мне, ваше величество, и после отставки господин Витте не прекратит интриговать и пытаться ловить рыбку в мутной воде. Он поистине маэстро интриги, человек без совести и морали… Кроме того, у него немалые связи среди нашего чиновничества, «золотой ключ» отпирает многие сердца. А господин Витте премного обогатился за время пребывания на государственной службе. По линии заграничной агентуры Департамента полиции есть даже сведения о его связях с террористами-нигилистами. В Париже, помимо моего ярого ненавистника и верного помощника господина Витте Петра Ивановича Рачковского, есть честные люди, работающие не за подачки Сергея Юльевича, а исключительно в интересах безопасности нашего Отечества.

— Надеюсь, Вячеслав Константинович, это не голословные обвинения, нахмурившись, посмотрел на меня государь, — и вы можете подтвердить ваши слова?

— Могу, — ответил я. — Вот, к примеру, история о том, как Сергей Юльевич оказался на посту министра финансов. Вы, ваше величество, конечно, помните то несчастье, которое произошло 17 октября 1888 года в Борках…

— Как же забыть такое, — вздохнул государь, — тогда мне было двадцать лет, и я чудом остался жив. В той страшной катастрофе погибли двадцать один человек и почти полсотни были ранены.

— Вот после той катастрофы и взошла звезда не известного никому 39-летнего управляющего Обществом Юго-Западных железных дорог Витте. Дескать, он еще за несколько месяцев предсказывал катастрофу именно на этом участке железной дороги, но к его мнению, мол, никто не прислушался. В общем, все закончилось тем, что в марте 1889 года он стал начальником специально образованного для него департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов. Но на этой должности Сергей Юльевич пробыл недолго. Он ловко подсидел своего начальника Вышнеградского и стал министром финансов. Вышнеградский всячески покровительствовал Сергею Юльевичу. Но когда министр финансов достиг пенсионного возраста, Витте первым начал распространять слухи о его безумии и нашептывать вашему батюшке, что неплохо бы отправить старика в отставку. Что и было сделано. Витте занял кресло своего бывшего покровителя.

— Я этого не знал, — задумчиво сказал государь, — это все, конечно, не лучшим образом характеризует господина Витте как человека, но пока ничего преступного в его действиях я не вижу…

— Одно из самых страшных преступлений Витте — введение золотого обращения…

— А что в этом плохого? — спросил государь. — Наш рубль стал твердой валютой…

— Вот мнение на этот счет государственного контролера Шванебаха, — я достал из папки листок и прочитал слова, сказанные уважаемым Петром Христофоровичем: — «Переход к золотому обращению совершился у нас путем накопления золота внешними займами». Что это значит? Золотое обеспечение бумажных денег у нас составляло около ста двадцати процентов. В результате наши заграничные заимодавцы высасывали русское золото, а для кредитования национальной промышленности средств не хватало. Введение золотого обращения Витте проводил за счет карманов русских людей. На одну треть была осуществлена скрытая девальвация рубля. Произошло уменьшение золотого содержания денежной единицы в условиях золотого стандарта. Конечно, эта операция позволила уменьшить на треть внутренний государственный долг, но вместе с тем и потребовала новых иностранных займов золотом для поддержания курса рубля.

— Вот как, — удивленно сказал государь, — и что же из этого следует?

— Самое гнусное во всем этом, что Россия со временем превратилась в страну, зависимую от своих заимодавцев, в основном французов. И в этом огромная заслуга Сергея Юльевича. Ваше величество, извините за небольшой доклад по экономике и финансам, но это необходимо, чтобы вы поняли, что с нами произошло. Итак, в результате введения золотого денежного обращения наша экономика была тесно встроена в мировой экономический порядок, политику которого определяли страны Европы. Этот мировой порядок подразумевал первоначальный обмен между странами, продающими сырье, и странами, продающими промышленную продукцию. Цены на сырье искусственно сдерживались, а на промышленную продукцию специально подстегивались. В результате страны — поставщики сырья были обречены на постоянные выплаты своего рода дани странам, более промышленно развитым.

По мере введения золотой валюты цены на сырьевые товары падали. В результате происходил отток отечественных ресурсов за границу, и прежде всего «бегство» самого золота, ранее полученного в виде займов, но уже с многократной сторицей. Через год после введения золотой валюты государственный долг России по внешним займам превышал количество золота, находившегося в обращении, а также в активах Государственного банка в России и за границей. Основными выгодоприобретателями от этой операции явились французские Ротшильды, именно в их руках концентрируется русское золото. Другой рукой эти господа финансируют всяческих революционеров и убийц… Как вы думаете, на какие средства всяческие социалисты, не имеющие законных источников доходов, проживают за границей, издают свою подрывную литературу, покупают оружие и устраивают съезды? Согласно всем имеющимся у меня сведениям, господин Витте просто является платным агентом этих господ. Так сказать, правая рука, которая ничего не ведает о левой. Хотя, как мне думается, не так уж и не ведает…

— Да, — сказал государь, — теперь мне многое стало понятно. Вы что же полагаете, что господин Витте сделал это все небескорыстно?

— Полагаю, что да, ваше величество, — у меня есть информация, что на счетах Сергея Юльевича в банках Парижа, Лондона и Берлина лежат десятки миллионов золотых рублей.

— Я бы хотел познакомиться с этой информацией, — глухим голосом сказал государь.

Найдя в папке нужный документ, я протянул его царю. Тот внимательно ознакомился с ним, потом вернул этот листок мне.

— Да, недешево обошелся парижским банкирам Сергей Юльевич. Впрочем, эти шейлоки не прогадали — они готовы вырезать кусок живой плоти не с одного кредитора, а с целого государства, — покачал головой государь и спросил: — Что вы еще имеете мне сказать?

— Ваше величество, у нас есть сведения о том, что господин Витте интригует против вас. Мои люди сумели ознакомиться с его записками, в которых он обливает вас и вашу августейшую супругу грязью. Я обещаю в самое ближайшее время ознакомить вас с этими материалами.

При моих последних словах государь резко обернулся ко мне. По лицу его пошли красные пятна.

— Вячеслав Константинович, я буду вам очень благодарен, если вы будете полностью держать меня в курсе обо всех действиях и речах этого господина. Кроме того, я прошу вас создать и возглавить следственную комиссию в отношении БЫВШЕГО председателя Комитета министров Российской империи Витте, а также его соратников. Мне необходимо совершенно четко выяснить — какие средства были взяты в кредит, под какие цели и на что они фактически были потрачены. Если вы сумеете доказать, что господин Витте и его окружение украли хоть одну копейку из казны, то я вам обещаю — они будут сидеть в тюрьме, как и положено им подобным. Своим указом на время следствия я приостановлю все платежи по сомнительным кредитам и займам. И будьте добры, через неделю предоставьте мне первый доклад в отношении следствия. В средствах я вас ограничивать не буду. Когда соберете все материалы о господине Витте, а также обо всех, кто состоит с ним в комплоте, тогда мы и решим окончательно, как следует поступить с этим человеком и его друзьями.

Я уже собрался уходить, когда государь остановил меня в дверях:

— Да, Вячеслав Константинович, прошу вас, будьте крайне осторожны. Берегите себя, никогда дважды не ездите одним и тем же маршрутом. Было мне, знаете ли, предупреждение, а вы один из наивернейших моих слуг. Мне будет очень жаль, если вы, не дай бог, станете жертвой этих бомбистов-террористов, подобно вашему предшественнику, Дмитрию Сергеевичу Сипягину. Помните, наш враг жесток и беспринципен, но мы все равно победим, поскольку с нами Бог и правда.

Попрощавшись с государем, в некоторой растерянности от его последних слов я отправился к себе в министерство. Его императорское величество был прав, работа предстояла огромная и ответственная.

А в министерстве меня ожидал еще одна шифротелеграмма из штаба наместника в Порт-Артуре, в которой неизвестный мне, но весьма и весьма осведомленный подполковник Ильин сообщал мне новые сведения о врагах трона, окопавшихся в правительственных учреждениях Санкт-Петербурга.

Что-то мне подсказывает, что государь тоже получает подобные телеграммы. Иначе чем объяснить недавнюю рокировку великих князей?

Не далее как вчера великий князь Владимир Александрович был снят с должности командующего гвардией и направлен в Туркестан, формировать особый экспедиционный корпус, а на его место из Москвы прибыл другой дядя царя великий князь Сергей Александрович, к тому же женатый на сестре царицы Елизавете Федоровне. Ох неспроста все это, ох неспроста!


15 (2) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

КИТАЙСКАЯ ПРОВИНЦИЯ ШАНЬДУН.

НЕМЕЦКОЕ КОЛОНИАЛЬНОЕ ВЛАДЕНИЕ ЦИНДАО.

КАБИНЕТ ГУБЕРНАТОРА КАПИТАНА ЦУР ЗЕЕ ОСКАРА ФОН ТРУППЕЛЯ.


На столе у губернатора германской колонии Циндао Оскара фон Труппеля, лежала телеграмма. Нет, не так — ТЕЛЕГРАММА! Губернатор тщательно перечитал ее несколько раз. От этого послания адмирала фон Тирпица за версту пахло Большой Политикой. Несмотря на то что под ней стояла подпись главы военно-морского ведомства, по стилю, а главное, по содержанию, капитан цур зее понял, что телеграмма написана под диктовку самого кайзера. Задачи, поставленные перед ним в этом послании, просто не могли быть сформулированы без участия первого лица государства.

Конечно, фон Труппель был рад, что мысли и предложения, изложенные в его послании, получили одобрение на самом высоком уровне. Но и задание, которое он получил из Берлина, было очень сложным и ответственным. Губернатор Циндао, по воле кайзера, должен был стать кем-то вроде чрезвычайного и полномочного представителя Германской империи, предлагающего союз… А вот кому именно, ему поручалось выяснить уже на месте.

Дело в том, что пока он ждал ответа из Берлина на свою телеграмму, в Циндао непрерывно продолжала поступать все новая и новая дополнительная информация из Кореи. Таково свойство хорошей разведывательной сети, которая как только будет налажена, так сразу начинает затягивать в себя самые разные факты подобно новомодному изобретению — пылесосу. После чего улов еще требует сортировки и отделения жемчужных зерен от груд мусора.

Но даже при беглом анализе информация оказывалась удивительной, потрясающей и даже пугающей. Проще говоря, фон Труппель был в шоке. Он не мог не верить сообщениям агентов — люди, работавшие на него, были настоящими немецкими разведчиками, выдержанными, проверенными, не склонными к буйным фантазиям.

Руководитель сеульской резидентуры был старым волком, начинавшим карьеру еще во времена Бисмарка. Нелегкая судьба разведчика помотала его по свету. Пару-тройку лет ему пришлось проработать в России, под личиной немецкого инженера из фирмы «Сименс». Его выводы на основании нескольких личных контактов с солдатами и офицерами русской десантной части, захватившей Сеул, был суров и однозначен. Они были ЧУЖАКАМИ, ПРИШЕЛЬЦАМИ, не имевшими практически ничего общего с подданными Российской империи, кроме языка и яростного патриотизма.

При этом было совершенно невозможно определить, откуда эти пришельцы здесь появились! Была даже версия, что они являются посланцами Всевышнего или выходцами из ада. Сам фон Труппель думал, что это зависит от разных точек зрения. Например, для побежденных японцев они должны казаться страшными демонами, исчадиями ада, а для русских, которых они спасли от поражения на море, — посланцами небес.

Сам фон Труппель был прекрасно осведомлен о том, в каком состоянии война застала русский флот и армию и что с ними бы было, если бы не столь неожиданная помощь. Губернатор и сам был горячим патриотом фатерлянда, считая, что так должен ощущать себя каждый порядочный человек. Ясно было лишь одно — они есть, они обладают оружием огромной разрушительной силы, и они активно помогают России воевать с Японией.

Собрав воедино все полученные от своих агентов данные, фон Труппель сделал вывод, что эти русские настроены откровенно антибритански. Возможно, это объясняется тем, что Англия в этой войне фактически является союзницей Японии. Но, судя по некоторым моментам, враждебное отношение к британцам у пришельцев было природным, имевшим более глубокие корни.

К Франции, несмотря на то что эта страна считается вроде бы союзницей России, у них отношение брезгливо-враждебное. А вот насчет Германии эти странные парни в не менее странной пятнистой форме относились двояко. Чувствовалась, с одной стороны, некая скрытая антипатия к Германии — и в то же время уважительное отношение к немцам как таковым. Странно…

К Российской империи и их отношение тоже было неоднозначным. Имперские русские были для них явно «своими», родными. Но в отношении их у пришельцев присутствовал некий оттенок покровительства, как у родителей к малолетним детям. Или как у взрослых к престарелым и любимым родителям. Фон Труппель хорошо знал русский менталитет и понимал, что тот, кому взбредет в голову обидеть объект их покровительства, легким испугом не отделается. Надо будет предупредить Берлин, а то кто его знает, где пределы их мощи и до какого накала ярости можно довести этих странных русских необдуманными действиями. Если же объектом воспитательной порки, подобно японцам, станут англичане ими французы, то он, фон Труппель, этим не будет особо огорчен. Это их судьба.

Капитан цур зее слишком хорошо знал информатора, сообщившего ему эти сведения, чтобы ставить их под сомнение. Это был опытный разведчик, и ему он доверял полностью.

Именно все эти данные в совокупности и заставили губернатора принять окончательное решение — самому отправиться в Чемульпо, где, по сведениям его агентов, находились корабли пришельцев. Тем более что в телеграмме, полученной от адмирала фон Тирпица, прямо предписывалось заняться этим вопросом лично. После франко-русского скандала вся европейская дипломатия находится в состоянии хаоса. Рушатся одни союзы и создаются новые. Там, на другом берегу Желтого моря, на якорной стоянке внешнего рейда Чемульпо, по данным разведки, находится и флагманский корабль эскадры пришельцев, больше похожий на огромный плавучий ипподром. Губернатор Циндао собирался лично встретиться с контр-адмиралом Ларионовым — такова, по сведениям его агентуры, была фамилия и звание командующего эскадры, и в беседе с ним предложить полное содействие пришельцам и всю необходимую им помощь. В процессе общения фон Труппель собирался выяснить степень лояльности этих пришельцев к Германской империи и в зависимости от полученного результата вести дальнейшие переговоры.

Ну а если адмирал Ларионов проявит желание к сотрудничеству с Германией, или… — тут фон Труппель даже зажмурился от мысли, что такое возможно, — пришельцы согласятся на союз с его империей, то тогда Германия сможет без оглядки на спесивых британцев вести свою колониальную экспансию по всему земному шару.

Фон Труппель был проинформирован о том, что Англия и Франция уже подготовили к подписанию некий договор, в котором они полностью урегулировали давнишние разногласия по поводу африканских колоний. В секретных статьях готовящегося к подписанию договора говорилось о совместном противодействии некоей «третьей стороны», которой могла быть только Германия. Именно он-то и взорвал хрупкий европейский мир.

Ну а если Германия, в свою очередь, подпишет договор с Россией, а самое главное, с этими могучими пришельцами… Фон Труппель, будучи на своей должности больше политиком и администратором, чем моряком, по достоинству смог оценить перспективы, открывающиеся перед Германией. Ведь единственным противником империи, стремительно развивающейся и ищущей новых колониальных владений, как места размещения капитала, и территорий для подданных кайзера, была Британия. Бороться с ней можно было только на море. Но германский флот был еще не готов к этому, несмотря на титанические усилия адмирала Тирпица и лихорадочную работу всех имперских судостроительных заводов. Пришельцы же могли стать той силой, которая сокрушит флот самонадеянной «владычицы морей» или же даст в руки германским морякам подходящий для этого инструмент.

Капитан цур зее еще раз вспомнил о том, как эта эскадра разнесла в пух и прах главные силы японского флота. Фон Труппель был хорошо осведомлен о том, что представлял собой военно-морской флот Японии. Корабли, которые пошли ко дну в сражениях при Чемульпо и Порт-Артуре, были построены на европейских верфях, японские моряки имели прекрасную боевую подготовку, они были храбры и полны желания победить, им помогали и советовали лучшие в мире британские инструкторы… И вот их больше нет, развеяны прахом вместе со своими наставниками… Андреевский флаг по-хозяйски развевается над Желтым, Японским и Восточно-Китайским морями.

А бронированные монстры на гусеницах, о которых писали в своих донесениях разведчики и бойцы, вооруженные необычным, но невероятно эффективным стрелковым оружием… Все говорило о том, что и на суше эти таинственные русские были так же непобедимы, как и на море. К тому же из донесений агентов фон Труппель понял, что пришельцы еще не выложили на стол все свои карты. Упоминания о неиспользуемых возможностях звучали глухо и невнятно, часть из них связывалась как раз с тем кораблем неизвестного назначения, а другая в разговорах между собой загадочно именовалась «jadrjon-baton». При этом почему-то упоминалась водящаяся в европейской тундре полярная лисица, которая должна посетить недругов России. Что это был за «baton», фон Труппель не знал, но, по его мнению, это мог быть один из неизвестных видов оружия пришельцев, обладающий чудовищной разрушительной силой.

Губернатор Циндао в последний раз бросил взгляд через окно своего рабочего кабинета. В гавани под парами, густо дымя обеими трубами, его ждал крейсер 2-го ранга «Ганза». В отличие от германских кораблей, несущих службу в северных морях и несших позаимствованную у англичан «викторианскую» окраску, корабли Восточноазиатской эскадры красили в белый цвет корпус и надстройки, а трубы и орудийные башни — в желтый. Вот на этом белоснежном красавце фон Труппель и собирался отправиться в Чемульпо.

За свою долгую службу в Кайзермарине капитан цур зее много чего повидал и испытал. Но то, что ему предстояло совершить в ходе этого визита, с его точки зрения, могло стать вершиной его карьеры. Фон Труппель понимал, что если переговоры с пришельцами окажутся удачными, то на свете появится новая сила, способная изменить весь ход мировой истории. Об этом прямо говорилось в полученной им телеграмме. Только бы все прошло гладко, без недоразумений и споров. Ведь кто знает, что на уме у этих пришельцев?

Как истинный немец и морской офицер, фон Труппель недолго ломал голову над вопросом — откуда пришли в наш мир эти странные люди, кто их сюда прислал и что им здесь надо. Он решил, что по прибытию на место можно будет разобраться во всем. А пока не стоит забивать себе голову пустыми фантазиями. В ходе визита и встреч с пришельцами появится наконец полная ясность того, что ждет в ближайшем будущем Германию и весь мир.

С этими мыслями фон Труппель отправился на пристань, где его уже ждал катер с «Ганзы». Историческая миссия личного посланца германского императора началась…

Часть 4 ВСТРЕЧА НА БАЙКАЛЕ

15 (2) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 18:15.

СРАЗУ ЗА ОМСКОМ, ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.


Зимнее солнце уже опустилось за горизонт, и за покрытыми изморосью стеклами окон вагона-ресторана сгущалась вечерняя синева. Вот и Омск позади. Пропускаемый вне всякой очереди состав шел на восток, проглатывая версту за верстой. Литерный поезд уже оставил позади три тысячи верст, треть всего пути. Внезапно я подумал, что только так можно ощутить необъятность России — пересекая ее на поезде из конца в конец. В прошлый мой визит на Дальний Восток я шел туда через Суэцкий канал, из Одессы на пароходе вокруг всей Азии. А сейчас… Необъятность и безлюдье. Просторы, просторы, просторы…

Отец Иоанн благословил трапезу, и после короткой молитвы в вагоне-ресторане воцарилась тишина. Даже великий князь Михаил был сегодня на удивление молчалив. За одним столом с ним поручик Ахтырского полка Пирволайнен. Чувствует себя как мышь на кошачьей свадьбе, но не забывает одним глазом влюбленно коситься на Ольгу. Все ахтырцы в нее немного платонически влюблены, что неудивительно. Уж очень она у нас добрая, прямо ангел. Рядом с ней, опустив голову, так что виден только пробор на макушке, сидит Ирина. Так же, как и поручик Пирволайнен, она чувствует себя весьма неуютно в нашей августейшей компании. Но, ей-богу, ни я, ни Мишкин, ни тем более Ольга, никогда не придавали значения всем этим условностям. Действительно, отец Иоанн прав, Ирину надо срочно выдавать замуж. У нее должны быть очень красивые дети.

Как и на всякой крупной станции, в Омске Карл Иванович Лендстрем сходил на телеграф, получив все адресованные великим князьям шифротелеграммы, а также купил на привокзальной площади свежие газеты. Быстро покончив с ужином, Карл Иванович извинился и удалился расшифровывать поступившую на наше имя корреспонденцию.

Да, в Омске нас ожидало необычайно большое количество телеграмм. Были и послания из Порт-Артура от наместника Алексеева и из Петербурга от Ники. И как всегда одна короткая телеграммка была от моей супруги. Ксения отписывалась мне каждый день, излагая малейшие подробности наших домашних дел. Было видно, что бедная девочка тяготится разлукой. Только я приехал из Франции и вот уже отбываю на войну. Я старательно отвечал на каждую ее телеграмму, стараясь поддержать в моих родных уверенность в том, что все кончится хорошо. Хотя, честно говоря, у меня самого не было такой уверенности. Это какой же катаклизм должен нас ожидать, чтобы Всевышний учинил подобное вмешательство. Наместник что-то знает, но пока угрюмо молчит, отделываясь на все заданные по телеграфу вопросы общими фразами.

Ники явно стало известно что-то из будущего. Иначе как объяснить тот франко-русский скандал, что разразился три дня назад. Четко видна рука наших гостей, которые через наместника Алексеева довели до Ники информацию о готовящемся англо-французском сговоре. В газетах писали, что государь отчитывал французского посла месье Бомпара, как строгий учитель нашкодившего гимназиста. Только гимназистов после таких шкод обычно еще наказывают розгами.

Судя по всему, Ники, как император всероссийский, решил не мелочиться и выпороть всю Францию. Позавчерашний его указ: «О временной приостановке платежей по французским кредитам и займам» на какое-то время ввел всех в полную прострацию. Одновременно с этим было объявлено об отставке со всех постов господ Витте и Ламсдорфа. Отныне и до окончания войны Ники собирается сам исполнять обязанности председателя правительства. Кабинет Ламсдорфа же в здании МИДа на Певческом мосту занял Петр Николаевич Дурново. Адмирала Авелана на посту морского министра сменил вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Ему же переданы полномочия генерал-адмирала, который получил бессрочный отпуск для поправки здоровья. Это, знаете ли, для нашей России вообще нонсенс — боцманский сын — и в министры. Теперь от наших знатных бездельников крику-то будет!

Во вчерашней телеграмме Ники, кипя сдержанным негодованием, сообщил, что, по его собственному выражению, прочистил с песочком за низкопоклонство перед Францией братца моего Николая — начальника ГАУ. Французский стандарт, унифицирующий всю армейскую артиллерию под калибр три дюйма, вооруженную исключительно шрапнелью, оказался смертельной ловушкой. Кажется, нашу артиллерию ждет переход на германский стандарт и еще одна реформа. В одной из телеграмм Ники проговорился, что перед ним открылась даже не пропасть, а яма, наполненная зловонными нечистотами. Вот эти резкие, кажущиеся немотивированными действия Ники и говорят мне о том, что впереди нас ожидает какая-то неведомая опасность. Как моряк и командир корабля, могу вам сказать, что так резко капитан может перекладывать штурвал, только завидев впереди опасные рифы.

В ожидании того момента, когда Карл Иванович расшифрует телеграммы, я позволил стюарду убрать со стола и погрузился в изучение газетных заголовков. Все первые полосы местной прессы были вполне предсказуемо посвящены войне с Японией, шестой день бушующей на Тихом океане. У меня было почти физическое ощущение, что мы приближаемся к эпицентру грозы. Нависшая над горизонтом черная туча, ураганный ветер, гром, молния, запах озона и встающие дыбом наэлектризованные волосы.

Но не только война была предметом газетных пересудов. В Европе тоже кипела война, правда пока бескровная. Назначение Петра Дурново министром иностранных дел весьма взбудоражило газетчиков, ибо означало, что отныне Российская империя меняет вектор своей политики. А уж приостановка платежей по французским займам доводила газетных комментаторов до исступления. Либеральная пресса, обильно кормящаяся от французских щедрот, буквально неистовствовала, сравнивая Ники с «кровавыми тиранами прошлого — Иваном Грозным и Петром I».

Абсолютнейший поклеп, уж я-то Ники знаю с самого детства. Он совершенно не способен обидеть никого, за исключением тех несчастных ворон, что с противным карканьем носятся зимой над голыми вершинами деревьев. И мне ли не знать, как он не хотел этой войны. Во всем видна рука господина Витте и его соратников, внезапно оказавшихся не у дел. В один миг они ополчились на нашу армию и флот, сражающиеся с японцами на Тихом океане. Газеты консервативного направления, наоборот, были преисполнены всяческого патриотизма и оптимизма, публикуя сообщения с театра военных действий.

Израненный героический «Варяг» наконец-то благополучно прибыл из Чемульпо в Порт-Артур, где при полном параде был встречен кораблями Тихоокеанской эскадры. Русские крейсера блокировали Корейский пролив и приступили к операциям в Восточно-Китайском море…

Ольга заглянула в газету через мое плечо:

— Сандро, чего там такого интересного пишут? Можно?

Она села напротив меня и, развернув одну из еще не прочитанных мною газет, стала быстро просматривать заголовки. Пару минут было слышно только шуршание перелистываемых страниц, иногда прерывающееся томительной тишиной, когда Ольга читала ту или иную статью. Отложив газеты, я смотрел на ее сдвинутые от повышенного внимания брови и забавный носик с задранным вверх кончиком. Я ждал, когда Карл Иванович наконец расшифрует телеграммы и можно будет заняться серьезным чтением. Ибо в газетах, как правило, не бывает ничего, кроме эмоций и досужих домыслов. Но, как выяснилось, я жестоко ошибался. Раскрыв очередную газету, Ольга уставилась в нее, как зачарованная. Очевидно, прочитав статью до конца, и, видимо, не один раз, она сунула газету мне:

— Сандро, смотри, какая прелесть!

Первым делом я обратил внимание на заголовок первой полосы: «Принуждение к миру». Статья была написана неким капитаном Александром Тамбовцевым и распространена по газетам канцелярией наместника Алексеева. В четкой и ясной форме читателям доказывалось, что России эта война абсолютно не нужна и она ее не хотела, но раз уж Японская империя решилась на нападение, то теперь должна быть поставлена в такое положение, что повторная агрессия с ее стороны просто станет невозможной.

Статья была написана четким, ясным языком, одинаково доступным как университетскому профессору, так и полуграмотному мужику. Употребляемые слова, да и сам стиль статьи так и кричали о том, что автор — русский по крови, но или долго жил за границей, или… чужой нам по времени. Да, господа, дожились, кажется, что это первый звоночек. А статья ничего себе, на наших записных либералов должна подействовать, как красная тряпка на быка.

От размышлений меня отвлек бесшумно появившийся в вагоне-ресторане Карл Иванович, с папкой в руках, в которой, как я уже знал, были аккуратно сложены расшифрованные телеграммы. На его обычно непроницаемом, как у природного самурая, лице растерянность была смешана с восторгом.

Телеграмма наместника гласила, что вчера днем наши «гости» высадили в порту Фузан механизированный десант и отбросили разрозненные японские части в глубь Кореи на десяток верст. В процессе подготовки к операции в плен был взят командующий 1-й японской армией генерал Куроки и его британский советник генерал Йен Гамильтон.

С этого момента порт Фузан может стать базой для наших крейсерских операций, приближенной непосредственно к театру боевых действий. И начало этому уже положено — крейсер 2-го ранга «Новик» на подступах к Нагасаки захватил британский пароход «Аркадия» с грузом военной амуниции, а крейсер 2-го ранга «Боярин» взял в качестве приза голландский трамп «Александра», груженный снарядами к германским полевым пушкам. Очевидно, что при усердии наших крейсеров и помощи «гостей» транспортное сообщение Японии с внешним миром скоро будет прервано окончательно. Жестко, может даже жестоко. Но это единственный путь — японцы готовы смириться только перед лицом силы, сопоставимой с гневом стихий, равных землетрясению или тайфуну. Против стихии бессмысленно воевать, ее надо просто переждать, стараясь выжить.

Теперь до конца становятся понятными слова той статьи, ну которая говорила о «принуждении к миру». К миру их будут принуждать, поставив перед угрозой неотвратимого возмездия. Только вот как избежать даже минимальной опасности вмешательства англичан в наши дела с Японией? Британская империя не любит воевать своими руками, но к войне может привести какая-нибудь их особо наглая демонстрация. Например, сопровождение судов с грузами для Японии кораблями их Вэйхавейской эскадры. Что при этом предпримут «гости», мне страшно даже представить. Как там было во времена колонизации Нового Света — «нет мира за этой чертой» — всеобщая война без правил и ограничений.

Надо будет отписать Ники, что самым лучшим средством от самонадеянности британских лордов будет резкое усиление наших войск, расквартированных в Туркестане. Тогда в Лондоне десять раз подумают, прежде чем затевать какую-либо провокацию.


15 (2) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

КВЖД. СПЕЦПОЕЗД ПОРТ-АРТУР — САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Поезд тронулся, прогремели по выездным стрелкам колеса. Позади остался Харбин. Где-то впереди, левее состава багровый солнечный диск уже касался горизонта. Вечерело. В вагоне-ресторане стюарды зажигали свечи. Ибо, как только неяркое зимнее солнце канет за горизонт, так сразу наступит тьма египетская. Новомодное электрическое освещение в вагоне тоже было, только вот электрические лампочки с угольными нитями были весьма дороги, а служили какие-то двадцать — двадцать пять часов. Так что без лишней необходимости электрическое освещение старались не использовать, как говорится — не напасешься.

Ужин уже закончился, и теперь господа офицеры не спеша потягивали кофе и дымили папиросами и сигаретами. Вагон-ресторан вольно или невольно превращался в некое подобие офицерского собрания. Впечатление портили только две присутствующие при сем действе дамы. Нина Викторовна, наряженная в серое платье из отличной шерстяной ткани, выглядела величественно и монументально — как памятник еще не успевшей состариться Екатерине Великой. Меж ее пальцев подрагивал мундштук с дымящейся папиросой. Я-то знал, что на боевых, случалось, товарищ полковник не брезговала и самокрутками с резаным самосадом.

Рядом с ней за столом сидела Ирина Андреева. В этом путешествии наша красавица-журналистка играла роль компаньонки богатой дамы и была одета значительно скромнее, но тоже со вкусом. Внешне она выглядела образованной девушкой из приличной семьи среднего достатка.

На самом же деле это был еще тот «троянский конь», который мы хотели закатить в славный город Санкт-Петербург. В эти патриархальные времена ей, наверное, не будет равных, даже не среди «акул пера», а в том, что на Западе называют «brainwashing» («промыванием мозгов»). Пора начинать войну за умы. В свое время мы довольно легкомысленно относились к этому виду боевых действий, за что и жестоко поплатились во времена «катастройки».

Ну а если Ирочка с чем-то и не справится, то придется мне, старику, засучить рукава, и как человеку, имеющему опыт в этой работе, помочь юным коллегам. Впрочем, будем доверять молодежи, а сами встанем за Вороньим камнем, в качестве «засадного полка»…

Мысли сидящего напротив капитана 1-го ранга Эбергарда, в отличие от меня, были далеки от серьезных проблем. Он пил свежезаваренный бразильский кофе и незаметно, как он считал, с большим интересом поглядывая на Ирочку. Заметив, что я с улыбкой слежу за ним, он поставил на стол недопитую чашку, достал из кармана портсигар и обратился ко мне:

— Александр Васильевич, я хотел бы задать вам один вопрос…

— Слушаю вас, Андрей Августович, — перехватив его очередной взгляд, брошенный искоса на нашу журналистку, я уточнил: — Если вы об уважаемой Ирине Владимировне, то скажу вам, что происхождение ее вполне подходящее — военная косточка. Отец сей девицы — полковник, командир гвардейского десантно-штурмового полка. Причем полка не парадного, а исключительно боевого…

— Спасибо, Александр Васильевич… — капитан 1-го ранга размял папиросу, — а гвардейский десантно-штурмовой полк, это, простите, что?

— Вы орлов поручика Бесоева в недавнем ночном деле видели? — ответил я вопросом на вопрос.

Капитан 1-го ранга Эбергард прикурил от свечи и, выдохнув первый дым, кивнул:

— Видел и был весьма впечатлен, хоть и не специалист в сухопутных делах. Ротмистр же наш, так тот вообще до потолка скакал от переизбытка чувств.

Я прищурился:

— Так вот, Андрей Августович, представьте себе полк таких бойцов, например, в глубоких вражеских тылах или в первой волне десанта, что одно и то же.

— Понимаю, — глубокомысленно произнес Эбергард, затягиваясь сигаретой, — серьезные люди для серьезных дел. Но я с вами, Александр Васильевич, о другом поговорить хотел. Интересно, почему среди вашей, так сказать, делегации нет ни одного флотского офицера?

— Уважаемый Андрей Августович, — удивился я, — а зачем, простите, в составе нашей делегации флотский офицер? Идет война. Все более-менее способные командиры нужны на своих местах. Кроме того, что-то серьезно изменить в ваших флотских делах в кратчайшие сроки невозможно… — Я задумался. — Хотя нет, вру, можно, но офицер флота для этого не нужен… Необходимо забыть про вооруженный резерв, про лимит на плавание и сделать так, чтобы и в мирное время моряки занимались отработкой маневрирования и боевыми стрельбами. Да, это дорого обойдется казне, но еще дороже обходится при столкновении с настоящим врагом экономия на боевой учебе. Вы согласны со мной?

— Разумеется, согласен, — кивнул Эбергард, — но как же конструкции, новинки…

— Никаких «но», Андрей Августович, — вмешалась в разговор Нина Викторовна, — флот и корабли — структуры крайне дорогие и долгоживущие. И поэтому, прежде чем что-то менять в судостроительной политике, нам необходимо определить наших вероятных союзников и противников на следующие четверть века, а также ту часть промышленных мощностей, которую страна может выделить на военный флот. Кроме всего прочего, должна вам сказать, что мир находится буквально на грани нескольких научно-технических революций в военно-морском деле. В ближайшее десять лет будет резко девальвировано боевое значение всех существующих на данный момент кораблей военно-морских флотов мира.

— И каким же, позвольте узнать, способом? — не поверил капитан 1-го ранга Эбергард.

— Элементарно, Андрей Августович, — ответила полковник Антонова, — на флот приходят два принципиальных новшества: паровая турбина Парсонса и централизованные системы управления артиллерийским огнем. Паровая турбина позволяет резко нарастить мощность силовой установки без увеличения веса, а централизованная СУАО позволит артиллерийским офицерам концентрировать на противнике огонь большого количества артиллерии. Безвозвратно уйдут в прошлое средний калибр и казематное размещение артиллерии, броненосцы породят новый класс боевых кораблей, несущих от восьми до двенадцати орудий главного калибра. Идеал линейного флота будущего — это корабль водоизмещением 50–70 тысяч тонн, защищенный броней 12–18 дюймов и несущий в 3–4 башнях 9–12 орудий калибра 15–16 дюймов.

Эбергарда аж передернуло от представленного им зрелища:

— Жуткий монстр какой-то! С одним таким суперброненосцем, действительно, и целым флотом не справишься…

— Ну почему же, справиться можно и с такими, — кивнул я Нине Викторовне, — минная атака из-под воды — про подводные лодки вы, наверное, слышали?

Эбергард кивнул, продолжая внимательно нас слушать.

Или бомбардировка с воздуха… Большинство этих монстров так и сгинули, встретившись с одним из двух своих злейших врагов. И именно они, подводные лодки и носители самолетов — авианосцы, к концу двадцатого века заменят линейный артиллерийский корабль в качестве основы военно-морских флотов. Поэтому если теперь строить флот по новым технологиям, то желательно знать, что строить и для чего. Чего мы хотим от флота — безопасности своих берегов или господства в мировом океане? Если наш противник — Великобритания, то нам нужно строить много быстроходных рейдеров, подводных лодок и вспомогательных крейсеров для уничтожения ее торговли. При этом базироваться все это должно на новый порт в Мурмане, ибо выход из Балтики очень легко закрыть. А если наш противник Германия, то нам в первую очередь нужны линейные корабли, подлодки и авиации для борьбы с вражеским линейным флотом на Балтике… А может, нам придется воевать со всем миром, и на приморских флангах надо готовиться к уходу в глухую оборону. Тогда все усилия надо сосредоточить на строительстве непотопляемых линкоров, то есть бронебашенных береговых батарей, способных длительное время вести бой в полном окружении…

— Понятно, Александр Васильевич, — кивнул головой Эбергард, — вы меня убедили. Не политика для флота, а флот для политики, и решать такие вещи только государю… Только вот мне все равно интересно… Про линейный флот вроде бы понятно. Вы мне скажите, а что у вас там стало с миноносцами и крейсерами?

— Ну, — пожал я плечами, — миноносцы резко набрали вес. «Адмирал Ушаков», ошибочно именуемый вами крейсером первого ранга, на самом деле является эскадренным миноносцем… Как и «Североморск», имеющий несколько иную специализацию.

— Да, — Эбергард раздавил в пепельнице докуренную «до упора» папиросу, — подросли детки, ничего не скажешь!

Внезапно мне пришла в голову одна мысль:

— Да, вспомнил, запишите… Переход от паровых машин к турбинам и повышение точности металлообработки резко уменьшило вибрацию палуб, что в свою очередь положительно повлияло на точность и кучность артиллерийского огня. Все корабли, имеющие на вооружении артустановки, имеют в качестве двигателя газовую или паровую турбину. Легкие бронепалубные крейсера объединились в одном классе с подросшими миноносцами, а тяжелые броненосные — с линкорами, выделившись в отдельный подкласс линейных крейсеров. Это у них пошло от нынешнего их предка — «Асамы», который по сути своей был броненосцем третьего класса и больше был приспособлен для линейного боя, чем для рейдерства. Можно даже сказать, что это крейсера-антирейдеры, рассчитанные для уничтожения прерывателей торговли. Японцы заранее знали, кто их противник и какими силами он обладает.

Эбергард кивнул:

— И вполне понятно, что недостаток линейных сил они возместили банальной подлостью, в чем им помогли наши скупердяи от казны и умники под Шпицем. Спасибо за занимательную беседу, господа. Если позволите, сейчас мне надо удалиться и обдумать все сказанное вами.


15 (2) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ЛОНДОН. ДАУНИНГ-СТРИТ, 10.

РЕЗИДЕНЦИЯ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ.

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, Первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, 5-й маркиз Лансдаун, 6-й граф Керри.


Вечер был типично лондонским — хмурым, серым и сырым. С неба сыпался мокрый снег, который тут же таял, и под ногами пешеходов чавкала противная грязная жижа. Под стать погоде было и настроение тех, кто в этот вечер находился в рабочем кабинете британского премьера.

А мрачное настроение у хозяина дома и его гостей было из-за неприятно тревожных сообщений, который день поступающих с Дальнего Востока. Наверное, то же самое должны чувствовать отпетые лондонские уголовники при известии о том, что инспектор Скотленд-Ярда уже напал на след их последней проделки.

Позиции Британии на Дальнем Востоке оказались под угрозой. Всему виной были проклятые русские, со своим обычным византийским коварством смешавшие все карты Форин-офису и лондонскому Адмиралтейству. Русские моряки проявили изрядное мастерство и сумели в скоротечной кампании разгромить японский флот, который Британия так любовно и старательно помогала создавать подданным микадо. Более того, на всех японских кораблях 1-го и 2-го ранга и при штабах японских адмиралов находились так называемые британские «советники», готовые в любой момент взять управление на себя. И это все равно не помогло — в течение нескольких дней японский флот был разгромлен наголову, а его жалкие остатки заперты в базах.

Внезапным десантом русские овладели Фузаном, и теперь этот порт на юге Кореи превратился в базу для их флота. Остатки авангарда 1-й армии рассеяны и не представляют реальной боевой силы. Русские казаки при помощи корейских крестьян переловят их максимум в течение месяца.

Более того, русские, начав крейсерство у берегов Японии, не побоялись захватывать при этом и английские торговые суда. Большая часть из них, арестованная за военную контрабанду, направляются в тот же Фузан, где русские расположили Призовой суд. В дальнейшем русские команды перегоняют конфискованные корабли во Владивосток или Порт-Артур. Морские пути в Японию, по крайней мере на южном и юго-восточном направлении, перекрыты наглухо.

Русским крейсерам, вроде бы немногочисленным, каким-то образом удается перехватывать даже единичные транспорты в открытом океане. До японских портов не дошло огромное количество очень нужных императорской армии военных грузов. Торговые компании Британии и САСШ, зарабатывающие на этой войне бешеные деньги, охватила паника. А судоходные компании почти полностью прекратили принимать фрахт, направляемый в Японию. Страховые ставки Ллойда взлетели до небес. Курс японских государственных облигаций падает, как барометр перед бурей. Союзнику Соединенного королевства грозит полная морская блокада. Лондонские страховые общества перестали страховать суда от военного риска. Это ужасно!

Но самое скверное заключалось в том, что с началом боевых действий на Дальнем Востоке внезапно появилась доселе неизвестная британской военно-морской разведке эскадра боевых кораблей под андреевским флагом. Разгромы японского флота у Чемульпо и под Порт-Артуром — это дело рук той самой эскадры. Британским разведчикам до сих пор не удалось установить верфи, со стапелей которых могли сойти эти стремительные корабли без привычных всем шпиронов. Вместо них у этих кораблей заостренные форштевни, напоминающие носовые оконечности чайных клиперов. Одно это наводило на мысль о существовании секретной верфи на необитаемом острове, подобной той, на которой французский сочинитель Жюль Верн «построил» свой «Наутилус».

Ладно, француз, в конце концов, придумал свою подлодку, ведь написать легче, чем сделать ее в реале. Но верфь, способная спускать на воду крейсера водоизмещением восемь-девять тысяч тонн сама по себе существовать не может. Вместе с ней необходимо построить небольшой город для строителей, конструкторов, обслуживающего персонала. Это какой же необитаемый остров нужен для ее размещения?!

Поскольку таинственная эскадра русских не огибала мыс Горн или мыс Доброй Надежды и не проходила Суэцким каналом, этот самый остров должен быть расположен в Тихом океане. Пока аналитики Адмиралтейства с лупами изучали на самой крупномасштабной карте Тихого океана каждый островок и атолл, работники оперативного отдела приходили в тихий ужас, вникая в донесения агентов.

Эти самые донесения, поступившие накануне с улицы Куин Анс Гейт, 16, — там находилась штаб-квартира военной разведки Британии, — повергли в шок не только моряков, но и самого премьер-министра королевства, сэра Артура Бальфура. Он срочно вызвал к себе главу внешнеполитического ведомства и первого лорда Адмиралтейства.

— Джентльмены, — обратился лорд Бальфур к своим гостям, — ситуация в мире резко обострилась. Без преувеличения можно сказать, что все титанические труды многих поколений британцев, создававших на протяжении веков нашу колониальную империю, прямо на наших глазах идут прахом. Скажем честно, Японию мы уже потеряли. Флот ее практически весь истреблен. Жалкие его остатки прячутся в портах, боясь выйти в море. Примерно то же самое происходит и с японской армией. В Корее она блокирована русскими, которые захватили Фузан и Чемульпо. Из-за господства на море русского флота к ней не поступает продовольствие, боеприпасы и подкрепление. А тем временем к реке Ялу выдвигаются крупные силы русской армии, которые могут сравнительно легко уничтожить японцев. К тому же императорская армия деморализована дерзким захватом в плен ее командующего, генерала Куроки. Во время этого захвата бесследно исчез и наш представитель при японской армии генерал Гамильтон.

— Сэр Генри, — лорд Бальфур обратился к своему министру иностранных дел, — вы не могли бы сообщить нам что-либо о его судьбе? Какая у вас имеется на этот счет информация?

— Милорд, — прокашлявшись, начал свою речь руководитель британской внешней политики, — я внимательно отслеживаю всю информацию, поступающую ко мне, которая касается судьбы моего старого друга, генерала Гамильтона. Мы с ним знакомы еще с того момента, когда я был военным министром Соединенного королевства. К тому же мы с ним еще и родственники — моя супруга, леди Мод, в девичестве носила фамилию Гамильтон. К большому моему сожалению, никаких достоверных сведений о судьбе бедного сэра Йена нам получить не удалось. Начальник секции «D» нашей военной разведки, капитан Уотерс, занимающийся Россией и Дальним Востоком, через своих информаторов не сумел узнать — жив генерал Гамильтон или мертв. Достоверно одно, когда его видели в последний раз, он находился в компании с несчастным генералом Куроки, собираясь эвакуироваться на Цусиму. Может, мои слова и покажутся для присутствующих жестокими, но, учитывая важность и объем сведений, которые известны ему, лучшим для нас выходом стала бы смерть генерала Гамильтона. Ибо, попади он живым в руки к русским, то не миновать ему диких азиатских пыток, с помощью которых эти варвары попытаются выведать у сэра Йена совершенно секретную информацию, которая может нанести огромный ущерб нашей безопасности. Мы пробовали получить информацию о генерале официальным путем, обратившись с запросом в русское посольство, но вразумительного ответа от них так и не получили. И вообще русские в последнее время стали вести себя крайне вызывающе. Каким-то образом узнав о готовящемся подписании «Сердечного соглашения», русский царь вызвал в Зимний дворец посла Франции и устроил ему настоящую выволочку. После чего в правительстве России сменилось несколько ключевых фигур. К сожалению, вместо наших старых друзей, министерские портфели получили наши старые и явные недруги. И что самое неприятное — Петербург и Берлин начали между собой дипломатический флирт. Судя по всему, дело не ограничится парой поцелуев. Не исключено, что Николай и Вильгельм могут подписать союзный договор, который будет очень для нас опасен. Ведь тогда Германская империя легко сокрушит Францию, за которую уже не будут сражаться и умирать русские, и кайзер станет фактическим хозяином Европы. Следующими в очереди на экзекуцию станем мы.

— Да, перспектива пренеприятная, — сказал лорд Бальфур, — неужели ничего нельзя сделать, чтобы не допустить такого ужасного развития событий?

— Методами традиционной дипломатии — нет, — ответил ему сэр Генри, — но ведь существуют и другие способы воздействия на правителей, угрожающих безопасности нашего государства. Вспомним, к примеру, русского императора Павла Первого, который попытался заключить смертельно опасный для нас союз с Наполеоном…

— Мне кажется, нам стоит подумать и над таким вариантом коррекции русской внешней политики, — задумчиво приглаживая свои усы, сказал лорд Бальфур.

— Милорд, — ответил ему маркиз Лансдаун, — капитан Уотерс из военной разведки уже предпринимал кое-какие меры по противодействию таинственным русским, которые так много попортили нам крови в Корее. По данным, полученным от его высокопоставленных информаторов, в Петербург из Порт-Артура вышел спецпоезд, в котором едет представительная делегация. Это люди с той таинственной эскадры, корабли которой так решительно и эффективно разделались с японским флотом. Возглавляет делегацию женщина… — сэр Генри заглянул в лист бумаги, лежащий перед ним на столе, — … некая «полковник Антонова».

Услышав это, премьер и первый лорд изобразили на своих лицах изумление и возмущение. Действительно, русские были настоящими дикарями, доверившими такую важную миссию женщине.

— По нашей инициативе и с участием японской разведки, — продолжил сэр Генри, — руками бандитов, оперирующих в полосе Китайско-восточной железной дороги, было организовано нападение на этот спецпоезд.

— И каков результат? — поинтересовался лорд Бальфур. — Надеюсь, нападавшим удалось взять в плен кого-нибудь из этой делегации?

— Полный провал… — с горечью ответил сэр Генри. — Русские каким-то образом пронюхали о засаде и устроили людям Уотерса кровавую резню. Китайская банда была почти полностью уничтожена. Погибли все до единого офицеры японской военной разведки. Исчезло и трое наших русских туземных агентов. Те, кому посчастливилось уцелеть, с ужасом рассказывали о железных русских солдатах, почти поголовно вооруженных пулеметами, о каких-то чудовищных бронированных экипажах на колесах, от которых нет спасения. Словом, нечто, напоминающее воинство ада. Трудно понять — где тут правда, а где ложь.

— Даже если эти китайские бандиты, как водится в таких случаях, и приврали изрядно, то все равно то, что происходит сейчас в Корее и Порт-Артуре, весьма серьезно и должно нас насторожить.

— Сэр Уильям, — лорд Бальфур обратился к молчавшему и внимательно слушавшему беседу премьера и министра иностранных дел первому лорду Адмиралтейства, — а что вы скажете по поводу странных дел, происходящих на Дальнем Востоке, и таинственной эскадре — виновнице всех наших бед?

— Сэр Артур, — ответил лорд Уолдгрейв, — наша военно-морская разведка давно уже занимается сбором информации об этой эскадре. Скажу прямо, самые опытные морские офицеры в недоумении. Они никак не могут понять — откуда у этих, очень странно выглядящих внешне кораблей такая огневая мощь, точность стрельбы и скорость хода. На всякий случай мы приостановили движение купленных в Италии для Японии броненосных крейсеров «Ниссин» и «Кассуга». Сейчас они отстаиваются в Гонконге. Японцы из экипажей этих кораблей рвутся в бой, но мы не можем отправить их на верную смерть…

— И что же, наш великолепный королевский флот так и будет спокойно наблюдать за тем, как русские истребляют наши торговые суда, прикрываясь каким-то там «призовым правом», — не выдержал лорд Бальфур. — Так мы доиграемся до того, что нам будут указывать, как себя вести, все кому не лень! Милорд, надо что-то делать! Попробуйте захватить хотя бы один корабль из этой эскадры. Не бойтесь всяких там дипломатических неприятностей, помните, мы всегда сможем найти управу на наглецов, посмевших бросить вызов нашей империи, над которой никогда не заходит солнце. Если они превосходят вас скоростью хода, пусть один из ваших кораблей прикинется потерпевшим аварию, запросит помощи, подманит их к себе поближе, а потом внезапно нападет. Надеюсь, что мне не надо учить вас, как надо обманывать диких варваров! — последние слова премьер уже прокричал. Похоже, что события, происходящие на Дальнем Востоке, окончательно вывели его из себя, и у сэра Артура просто не выдержали нервы. Впрочем, он все же сумел взять себя в руки и свою речь закончил уже спокойно: — Все, джентльмены, ступайте в свои министерства и продумайте все возможные меры, которые мы сможем предпринять для того, чтобы нейтрализовать эту угрозу самому существованию Британской империи. И да поможет нам Бог!


16 (3) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗДАНИЕ МИД РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ У ПЕВЧЕСКОГО МОСТА.

Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново.


Сегодня утром в МИД поступил запрос посла Великобритании в России сэра Чарльза Стюарта Скотта с просьбой об аудиенции. Я примерно догадывался о причине его столь раннего визита. Скорее всего, речь пойдет о действиях наших крейсеров в Желтом и Японском морях, которые переполошили всю европейскую прессу и торговые компании. За перевозку военной контрабанды были арестованы суда многих стран, но львиная часть потерь пришлась на долю Британии.

Эх, с каким бы удовольствием я поучаствовал в их лихих рейдах, в уничтожении вражеского судоходства и в перехвате военной контрабанды. Вспомнились рассказы моей матушки, племянницы знаменитого адмирала Михаила Петровича Лазарева, командующего Черноморским флотом и первооткрывателя Антарктиды, вспомнилась моя юность, учеба в Морском корпусе и восемь лет службы на флоте. Да что там говорить, в Японском море есть остров, названный моим именем. Как давно это все было! Эх, молодость, молодость…

Да, мне довелось побывать в тех местах, где сейчас гремят пушки и русские моряки сражаются с наглым супостатом, без объявления войны напавшим на нашу эскадру в Порт-Артуре. И делают они свое дело, прямо скажем, превосходно. Флот микадо почти полностью разгромлен, а сами Японские острова оказались в блокаде. Наши крейсера уже успели перехватить множество торговых кораблей, которые везли в Японию военное снаряжение и вооружение. Большинство этих кораблей несли британский флаг. Вот по этой-то причине посол Скотт, скорее всего, и захотел со мной встретиться.

Сэр Чарльз был настоящим джентльменом и явился в мою приемную точно в назначенное ему время. Войдя в кабинет, посол надел на свое холеное лицо с пышными бакенбардами маску надменного равнодушия. Я с любопытством смотрел на его лицедейство. Да, британцы — прирожденные актеры. Недаром именно в Лондоне их земляк, Вильям Шекспир, создал первый в Европе профессиональный театр.

Посол короля Эдуарда VII торжественно, словно метрдотель дорогого ресторана, вручающий солидному посетителю меню, достал из кожаной папки с золотым тиснением лист бумаги и с полупоклоном протянул его мне.

— Сэр, я уполномочен вручить вам ноту моего правительства, в которой выражается самый решительный протест против незаконных действий военных кораблей Российского флота, захватывающих в открытом море торговые корабли, принадлежащие подданным Британской империи. Мое правительство предупреждает власти Российской империи, что подобные, прямо скажем пиратские, действия ваших военных кораблей могут вызвать адекватный ответ со стороны королевского флота, что приведет к дальнейшему осложнению взаимоотношений между нашими странами и будет чревато самыми непредсказуемыми последствиями…

Выговорив все это, посол Скотт вручил мне ноту британского МИДа. Я почувствовал, как во мне закипает ненависть к этим наглецам, которые считают весь мир своей вотчиной и разговаривают с правительствами других государств, как белый сагиб разговаривает со слугой-туземцем. Но дипломат, как говорил мне один мой знакомый, должен быть терпеливым, как рогоносец. Я принял ноту, положил ее на свой стол и пригласил посла присесть в стоящее у окна моего кабинета кресло.

— Сэр Чарльз, — начал я, — вы прекрасно знаете, что ваша нота — это попытка сделать хорошую мину при плохой игре. Я поясню свою мысль. Вам известно то, что Российская империя находится в состоянии войны с Японией?

Британский посол, который внимательно меня слушал, согласно кивнул своей породистой головой с тщательно расчесанным пробором. На лице у него появилось скучающее выражение, которое бывает у взрослых, когда они слушают наивный лепет своих малолетних детей.

— Так вот, я напомню вам, что согласно международному праву, задержанию и конфискации в качестве правомерного приза («bonne prise») подлежат, прежде всего, неприятельские суда и их грузы. Нейтральные суда подлежат конфискации в случае сопротивления вооруженной силой осмотру, обыску и задержанию и провоза военной контрабанды в известном количестве. По российскому Положению о призах, это когда контрабанда составляет более половины груза, и безотносительно — при провозе военной команды, огнестрельных снарядов или припасов. Что же касается самого груза на задержанном нейтральном корабле, то предметы военной контрабанды всегда конфискуются, прочий же груз — лишь в случаях сопротивления вооруженной силой осмотру, обыску и задержанию, и то при условии, что собственником его является неприятель или же лицо, причастное к нарушению, влекущему за собой конфискацию судна.

Прочитав сэру Чарльзу эту небольшую лекцию по международному праву, я с благодарностью вспомнил преподавателей Александровской военно-юридической академии, которую я закончил тридцать с лишним лет назад. Британский посол, не ожидая от меня такой отповеди, на мгновение растерялся, не зная, что мне сразу и ответить. Впрочем, он быстро пришел в себя и снова сделался надменно-снисходительным к варвару, который пытается взывать к каким-то там бумажкам, подписанным в Париже полвека назад.

— Господин министр, — обратился он ко мне, — но вы же согласитесь со мной, что, захватывая и уничтожая суда, принадлежащие подданным моего короля, вы поступаете жестоко и негуманно. Владельцы судов лишаются собственности, а моряки — возможности заработать деньги, так необходимые для их родных и близких.

Тут меня снова охватило бешенство. Да как смеет говорить о гуманности и жестокости представитель страны, которая прославилась на весь мир сжиганием живьем захваченных в плен афганцев, расстрелом из пушек мятежных сипаев и издевательством над семьями буров, загнанных за колючую проволоку британских концентрационных лагерей.

Но я сумел сдержать свои чувства, лишь сухо заметив, что британские моряки знали о существовании зоны боевых действий в водах, прилегающих к Японским островам, и сознательно отправились туда, рассчитывая на хороший заработок. Так что сетовать на «жестокость» и «негуманность» команд российских крейсеров им не следует. Пусть благодарят Бога за то, что с экипажами английских судов поступают вполне гуманно и при первой же оказии дают возможность вернуться на родину. Правда, насколько мне известно, было несколько случаев оказания вооруженного сопротивления досмотровым командам, которые сейчас расследуются военно-полевыми судами. В любом случае команды наших крейсеров действуют в строгом соответствии с международным правом.

Британец выслушал меня, надменно поджав губы, после чего снова начал рассказывать о недовольстве его правительством «произволом, который творят в международных водах русские крейсера», и возможных «самых серьезных последствиях», которые могут ожидать Российскую империю, если она будет и впредь нарушать «общепринятые законы ведения войны». Но вместе со скрытой угрозой в словах сэра Чарльза Скотта я уловил и некоторую растерянность. Похоже, что он не был готов к такой реакции на ноту британского правительства. Вероятно, мой предшественник, граф Ламсдорф, в подобных случаях проявлял большую гибкость, предпочитая отделываться общими словами и заявлениями о «желательности мира и согласия между нашими странами». Но времена господ Витте и Ламсдорфа уже прошли. Российская дипломатия теперь не будет ни перед кем ломать шапку.

Я постарался донести эту мысль до сознания посла Британской империи, что, вполне естественно, не очень-то ему понравилось. Он весьма сдержанно попрощался со мной, сказав напоследок, что правительство короля Эдуарда VII сумеет защитить собственность британских подданных в любой точке земного шара и ответственность за все последующие за этим события лягут на плечи России.

На эту плохо скрытую угрозу я ответил словами о том, что непомерная гордыня погубила уже немало когда-то могучих государств, и Англии не стоит забывать об этом. Неделю назад Япония тоже была уверена в быстрой победе, начиная войну. И где сейчас их грозный флот и прекрасно обученная и вооруженная армия?

На мгновение мне показалось, что маска невозмутимости на лице посла треснула, и он с нескрываемым испугом посмотрел на меня. Нашим дипломатам и разведчикам было уже известно, что среди офицеров Роял Нэви ходят слухи об ужасных русских крейсерах-убийцах, кораблях-призраках, что-то вроде легенд о Летучем Голландце.

Мол, появляются они всегда внезапно, как из-под воды, и с ходу открывают по врагу шквальный и точный огонь. Встреча с ними смертельно опасна, а немногочисленные уцелевшие моряки, попавшие к ним на борт, идут прямиком в ад. Что из их рассказов — правда, а что нет, пока трудно понять. Но гордые бритты начинают откровенно трусить, завидев на горизонте корабль под андреевским флагом, непривычного внешнего вида и без труб, извергающих в небо клубы дыма.

Вежливо откланявшись, господин посол исчез, оставив на моем столе свою ноту.

Вот так закончилась моя беседа с сэром Чарльзом Стюартом Скоттом. О британской ноте я тут же доложил государю, который велел оставить ее без ответа. Мне же было поручено внимательнее присмотреться к Германии, и особенно к ее взаимоотношениям с нынешним союзником — Австро-Венгерской империей.


16 (3) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 00:25.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ МЕЖДУ ШАНХАЕМ И НАГАСАКИ.

Боевые пловцы ГРУ.


Ночь, мрак, тишина. Небо затянуто облаками, чернота сверху и чернота снизу. Но для единственного в Японии кабелеукладчика «Окинава-мару» нет нерабочих часов, перерывов на сон, праздников и выходных. Оборванный кабель необходимо милю за милей вытащить из-под воды, проверить и опустить обратно в вечный мрак глубин. Средняя скорость работы кабелеукладчика 2–4 мили в час. И пока эта работа не будет закончена, Япония будет находиться в информационной блокаде.

В Корее русские с самого начала заблокировали работу телеграфа. И тут, как назло, почти сразу после начала войны на шанхайской линии произошла авария. Рядом с кабелеукладчиком в дрейфе лежат канонерские лодки «Хией» и «Иваки» и вооруженный пароход «Ниппон-Мару», являющийся базой всей этой операции. Вообще-то «Ниппон-Мару» — это вполне современный пассажирский лайнер, до войны работавший на линии Иокогама — Сан-Франциско. Сейчас, скудно освещенный дежурными огнями, он служит штабом операции и плавучей гостиницей для иностранных специалистов, привлеченных к непростой работе укладки подводного кабеля. Европейцы привыкли к комфорту, им для жилья не подходит аскетичная обстановка кабелеукладчика. Крутится, крутится кабельный барабан, с каждым оборотом приближая кабелеукладчик к Шанхаю.

Никто из японских моряков и не подозревает, что это ночное спокойствие обманчиво. Совсем рядом с ними, легко раздвигая воду обрезиненным корпусом, крадется ужасный подводный демон — атомарина «Северодвинск». Примерно такой же ужас должны испытывать беззаботно резвящиеся в воде тюлени, когда снизу за ними наблюдает беспощадная белая акула.

Вот, на «Окинава-мару» обнаружили подозрительный участок кабеля. Ярко вспыхнули прожектора, судно остановилось, люди внимательно, сантиметр за сантиметром осматривают покрытую грязью и илом каучуковую оболочку кабеля. И никто из находящихся на «Окинава-мару» не подозревает, что в ночной тиши из глубины к поверхности плавно поднимаются боевые пловцы в угольно-черных гидрокостюмах. На подводных буксировщиках закреплены транспортные контейнеры с магнитными минами и прочими необходимыми для диверсантов аксессуарами. Перед боевыми пловцами поставлена задача — уничтожить канонерки и захватить пассажирский лайнер и кабелеукладчик как ценные трофеи.

Основой плана была полная и абсолютная внезапность. Японцы пока еще ничего не знают про боевых пловцов, а также про то, что корабли уязвимы для них только при отсутствии хода или на малых скоростях. А сейчас именно тот случай — японские корабли неподвижно застыли, словно вмороженные в черную поверхность моря.

Самой первой в ордере, имея все положенные навигационные огни, находится канонерская лодка «Иваки». Ничего особенного, четыре 120-миллиметровых орудия и деревянный корпус на стальном каркасе. Следом за ней, выдерживая дистанцию в положенные пять кабельтовых, — вооруженный лайнер «Ниппон-Мару», потом собственно кабелеукладчик, а за ним, еще через пять кабельтовых, канонерка «Хией».

Но был и еще один участник этой драмы, лежащий в дрейфе впереди, милях в двух по ходу каравана. Это был знаменитый лихой крейсер «Новик», гроза миноносцев и японских транспортов. Имея полностью разогретые котлы, он был готов в любой момент дать ход в свои полные двадцать пять узлов. Этот самый момент должен был наступить, когда… Но, в общем, когда нужно будет, тогда и рванет…

Первыми группы боевых пловцов подплыли к неподвижно стоящим японским канонеркам. Их задача была самой простой — пришлепнуть в районе котельного отделения на киль магнитную мину, выставить таймер и удалиться восвояси, присоединившись к штурмовым группам. Что и было проделано без каких-либо накладок. Что поделать, данная задача отрабатывалась подводными диверсантами не раз и не два.

Тишина и покой, японцы расслаблены и не ждут неприятностей. С бортов кораблей опущены трапы, а за «Ниппон-Мару» на буксире за кормой болтается паровой катер, на случай, если вдруг какого-либо специалиста надо будет срочно доставить на кабелеукладчик. У трапа «Ниппон-Мару» под керосиновым фонарем часовой. Он устал, его клонит в сон — скорее бы смена. То же самое и на кабелеукладчике, часовой у трапа скучает, всеми забытый. Но это ненадолго, до начала операции остались уже считанные секунды.

Негромкий хлопок, и часовой у трапа кабелеукладчика, перегнувшийся для того, чтобы через борт посмотреть на то, что там плеснуло в воде, бесформенным мешком повис на леерном ограждении. Секунда, другая, третья… На борт, никем не замеченные, поднимаются черные тени.

То же самое происходит и на «Ниппон-Мару». Задремавший на посту часовой погрузился в вечный сон. Смерть поднялась на борт корабля не по трапу, а по буксирному тросу катера. Матросы в нем тоже умерли и, кровяня темную воду, уже медленно опускаются на дно. Черные тени стремительно разбегаются по обоим кораблям, каждому, кому не посчастливилось попасться им навстречу — смерть. Но сейчас ночь, и кроме тех, кто стоит вахту, людей на палубах нет, а значит, нет и лишних жертв.

Дальше события срываются с места и своей стремительностью начинают напоминать внезапно налетевший тайфун. Внезапно со страшным грохотом взрывается канонерка «Хией». Столб огня и воды взлетает до небес. Устанавливавшие мину боевые пловцы чуть ошиблись и прикрепили ее слишком близко к носу — под артиллерийским погребом. Фейерверк получился знатный, к тому же привлекший к себе всеобщее внимание. Под «Иваки» мина взорвалась там, где надо, перебив килевую балку и разворотив котлы. Истошный вопль вырывающегося на свободу пара, хруст ломающихся конструкций — и канонерка исчезла с поверхности моря, как будто ее и не было.

Впереди прямо по курсу путеводной звездой вспыхнул прожектор приближающегося на полном ходу крейсера «Новик». Разбуженные взрывом, из трюмов «Ниппон-Мару», подобно муравьям, полезли расчеты установленных на палубе орудий. Но было уже поздно. Короткие очереди АДСов валили японских артиллеристов одного за другим, не давая им приблизиться к пушкам. На кабелеукладчике все прошло еще проще — несколько выстрелов, и на корабле осталась лишь безоружная машинная команда да пара надзирающих за работами иностранных мастеров. Все, что им оставалось делать — это лечь ничком на палубу и не возмущаться, во избежание лишних неприятностей.

Когда морской спецназ проник на «Ниппон-Мару», то, к их превеликому удивлению, выяснилось, что по левому борту лайнера швартовые концы уже были наготове, а кранцы вывалены. Скорее всего, причиной тому была роль судна снабжения, которую исполнял мобилизованный пассажирский корабль.

«Ниппон-Мару» беспомощно качался на волнах. Светя прожектором, крейсер «Новик» надвигался на него, как айсберг на обреченный «Титаник». Не зря кавторанг Эссен отбирал по всему Артуру самых бесшабашных и одновременно самых опытных матросов и кондукторов. Наверное, такой фокус, как ночная швартовка с ходу, не осмелится повторить никто и никогда. Никаких компьютеров, только железные нервы, отличный глазомер рулевого и его чувство собственного корабля, как продолжение своего тела. Вовремя отработанный «полный назад», «эффект присасывания» — и всё, контакт.

Как только борта соприкоснулись с «Ниппон-Мару», на «Новик» были брошены несколько швартовых. Еще секунда, и на палубу японского лайнера ринулись вооруженные трехлинейками матросы из штатной десантной роты. Всякие попытки японской команды оказать сопротивление оказались бессмысленными. Одно дело — попытаться «задавить мясом» десяток диверсантов, пусть и вооруженных мощным и точным оружием. И совсем другое — проделать то же самое, имея против себя сотню острых четырехгранных винтовочных штыков.

В сутолоке боя никто и не заметил, как одетые в черное бойцы покинули палубу «Ниппон-Мару». Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. И только Николай Оттович Эссен, посвященный во все подробности операции, перекрестил черную ночную воду: «Храни вас Господь, храбрецы…»

Через несколько дней газеты, сначала в России, а потом и в Европе запестрели заголовками: «Лихое дело в ночном море», «Капитан 2-го ранга Эссен и поручик по Адмиралтейству Федорцов — герои захвата японского кабелеукладчика», «Русские взяли на абордаж „Японию“ и захватили Окинаву — это просто совпадение или символ?».


16 (3) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

КВЖД, СПЕЦПОЕЗД ПОРТ-АРТУР — САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


Только что миновали станцию Цицикар. Остановка была короткой — всего полчаса для замены паровоза. И вот мы снова в пути, подгоняемые восходящим за спиной солнцем. Впереди нас ждет путь, длиной почти в одну пятую окружности земного шара, родной для меня Санкт-Петербург и Хозяин земли Русской, который, получив от нас раскладку по текущей политической обстановке, начал вести себя строго по пословице: «Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет».

Конечно, неприятно узнать, что так называемый союзник думает о тебе, как бы это помягче сказать, как о будущей жертве мошенничества. Понятна и естественная самодержавная ярость и монаршее возмущение от такого положения дел. Но разве нельзя сперва сделать невозмутимую морду кирпичом, провести расследование, ну а потом уже рубать шашкой всех подряд? Не понимаю я этого.

Но надо признать, что пинок «чуть пониже живота» Франция получила знатный. Того и гляди франко-русский союз будет денонсирован и Вильгельм исполнит свой «танец с саблями», о котором он давно мечтал. А России-то с этого какое счастье? Поспешил Николай Александрович, ох поспешил. Да и лишнее внимание к себе царь-батюшка привлек. С такими инициативами ему запросто можно повторить судьбу своего деда…

Стук в дверь купе прервал мои размышления. «Кого это там принесли черти?» — подумал я. Но вслух произнес вполне доброжелательно:

— Кто там?

— Александр Васильевич, к вам можно? Это я, ротмистр Познанский, — ответил за дверью голос нашего жандарма.

— А, Михаил Игнатьевич, проходите, проходите, — ответил я. — Скажите, чем, так сказать, обязан?

Жандарм сел напротив меня, сложив руки на столе подобно примерному ученику-первокласснику.

— Хотел, понимаете ли, Александр Васильевич, побеседовать с вами с глазу на глаз на разные интересные темы. Возникли, знаете ли, некоторые вопросы…

— Слушаю вас, Михаил Игнатьевич. — Я изобразил на лице глубочайшее внимание.

— Вы не возражаете? — Познанский достал из кармана портсигар.

Я отрицательно покачал головой.

— Лучше не стоит. Я, Михаил Игнатьевич, уже лет двадцать как бросил эту дурную привычку, и теперь табачный дым мне крайне неприятен.

— Ну, если так, то не буду. И сказать честно, завидую вам, ибо для меня эта дурная привычка кажется неистребимой, — жандарм убрал портсигар. — Теперь, Александр Васильевич, к делу, с которым я к вам пришел. Тут на досуге перелистал данные вами книжки о нашей, то есть, простите, вашей будущей истории. Ибо нашу историю вы вознамерились изменить самым решительным образом?

Я кивнул.

— Именно так, Михаил Игнатьевич, самым решительным образом. Нам, знаете ли, нужна Великая Россия, а не Великие Потрясения, в чем мы совершенно сходимся с господином Столыпиным. Расходимся мы с ним в методологии достижения величия. Выбранный им путь, слепо скопированный по западным образцам, который только приблизил Великие Потрясения.

— Хорошо, — кивнул Познанский, — про Столыпина там было как-то мельком. Его ведь, кажется, убили?

— Угу, Михаил Игнатьевич, ваши коллеги из охранного отделения, руками анархиста-террориста Багрова, работавшего на охранное же отделение под кличкой Аленский. Этот метод разборок на высшем уровне как раз входит у них в моду. Сипягин уже был, потом будет Плеве, великий князь Сергей Александрович, тот же Столыпин и, бог весть, сколько честных чиновников, жандармских, полицейских и армейских офицеров.

— Изнутри гнием, значит? — скептически заметил Познанский.

— А вы скажете, что нет? — переспросил я. — Вот возьмем, к примеру, вчерашнюю историю с нападением на разъезд. Вот кому это было выгодно, Михаил Игнатьевич, вы не задумывались?

— Конечно же японцам, — ответил жандарм.

Я покачал головой.

— Японцы уже войну проиграли. Пусть они пока этого и не признают, но их флот понес такие потери, что речь теперь может идти только о почетных условиях их капитуляции. С этой точки зрения наша поездка в Петербург не имеет для них особого значения. Кроме того, японские офицеры в свите наместника не служат, и когда они получат информацию по своим обычным агентурным каналам, то мы к тому времени будем уже далеко-далеко… Какой из всего этого вывод?

— Ну-у, есть еще и англичане?.. — задумчиво произнес жандарм.

— Есть, — подтвердил я, — и их сольная партия еще не сыграна, хотя и находится под угрозой из-за самого факта нашего присутствия. Но и они самостоятельно, без помощи кого-то из людей из непосредственного окружения наместника не смогли бы так быстро спланировать операцию. Учтите, на все про все у них было меньше двух суток.

— Так вы считаете, что… — Брови ротмистра удивленно поползли вверх.

— Вот именно! — кивнул я. — Спланировать все это мог человек, непосредственно находящийся рядом с адмиралом Алексеевым. В нашей истории после войны генералы Стессель и Фок попали на скамью подсудимых… Кстати, Фок бывший ваш коллега — в 1871–1876 годах служил в Корпусе жандармов. Он сумел вывернуться, а Стесселя приговорили к десяти годам заключения в крепость. Может, был кто-то из моряков, не выявленный, к примеру, лишь потому, что он погиб вместе с броненосцем «Петропавловск». Словом, не знаю. Вы обратили внимание на то, что в деле нарисовался резидент британской разведки в Мукдене?

— Да, Александр Васильевич, обратил, — кивнул жандарм.

— Так вот, — я начал дожимать ситуацию, — именно там в мирное время располагалась резиденция наместника. По моему сугубо личному мнению, на британцев шпионит кто-то, кто принадлежит к враждебной наместнику придворной группировке. Например, человек, связанный с господином Витте и господами Безобразовыми. Но вся мерзость этой ситуации заключается в том, что этот наш, пока еще неизвестный мистер «X», как и вполне известные Стессель с Фоком, преследуют свои личные или клановые интересы, не останавливаясь перед предательством интересов Российской империи, как государства, и русских, как народа.

— Задали вы задачку, — покачал головой жандарм, — так вы считаете, что все наши беды исключительно от предателей.

— Ну, это не совсем так. Эти люди даже не чувствуют себя предателями. Они просто преследуют свои интересы, а на государство им наплевать. Неважно, что страна проиграет войну, неважно, что взбунтуются мужики… Им ничего не важно, кроме их шкурных интересов. А как только эти люди вступают в сношения с иностранными государствами, так и интересы этих государств выходят для этих людей на первый план. Ведь за это платят звонкой монетой. Именно такие люди, среди которых были даже великие князья, и привели Россию к катастрофе в двух войнах. Именно они потребовали отречения императора, а потом бегали с красными бантами на груди. Если мы хотим избежать катастрофы, то именно от этих людей мы должны избавиться в первую очередь, причем не останавливаясь перед самыми радикальными мерами…

— А революционеры? — растерянно переспросил Познанский.

— Революционеры — это сама по себе весьма разношерстная публика, — ответил я. — Часть из них — просто наемные бандиты, выполняющие за иностранные деньги свою грязную работу. Другая часть искренне ненавидит Россию и готова разметать ее по кирпичику — «до основанья, а затем…». Третьи — наивные идеалисты в стиле Кампанеллы. Но результат их идеализма может выглядеть весьма жутко. Потом я вам дам почитать про кхмерских «товарищей Пол Пота и Йенг Сари», за четыре года уничтоживших две трети населения своей страны… Четвертые же видят недостатки существующего строя и искренне желают их исправить для блага народа. Вот с этими мы просто обязаны сотрудничать и привлекать их ко всяческим полезным делам. Тем более что нам про них много что известно.

— Хорошо, — кивнул Познанский. — Полезных людей можно привлечь к работе, а что делать с теми группами, которые вы назвали первыми?

— Уничтожить! — рубанул я. — Нам не нужны ни идейные, ни безыдейные бандиты. Да и без идеалистов, которые льют реками кровь во имя своих идей, мы тоже обойдемся.

— Экий вы… — покачал головой жандарм, подбирая подходящее слово, — хотя… если без этого нас ждет что-то подобное французскому якобинству…

— Скажу честно, — я вздохнул, — избавимся от либеральных эгоистов в верхах, решим крестьянский вопрос, тогда и революционеры нам будут неопасны — так, досадная помеха. А не сделаем первоочередного — значит, получим то, что заслужили.

— А почему вы упомянули крестьянский вопрос? — удивился ротмистр. — Неужели он так важен.

— Восемь из десяти подданных русского царя — крестьяне. Восемь из десяти крестьянских дворов производят хлеба ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы не умереть с голоду. А если взять совокупно — это от половины до двух третей всего населения России. В подвале нашего дома пороховой погреб, а некоторые веселые господа еще и бегают туда курить. Другие же серьезные господа день ото дня добавляют все новые и новые порции пороха, поскольку это приносит им прибыль. Вопрос надо решать, и быстро, иначе рванет так, что французская революция с ее якобинцами и гильотинами покажутся пикником гимназистов на природе. Народ надо срочно переселять из центральных нечерноземных губерний, где сплошь неурожаи и малоземелье, на юг и восток, на целину и черноземы. Про помещичью землю лучше забыть, проблемы она не решит. А вот как это переселение организовать — это вопрос отдельный. Всего в течение десяти лет необходимо переселить от двадцати до тридцати миллионов семей — это вам не шутка. Но если это будет сделано, то, значит, мы сумели бомбу под государством разрядить, и можно подумать — что же делать дальше…

Глаза у жандарма стали совсем шалыми. Но через какое-то время он взял себя в руки.

— А нельзя ли обойтись другими, менее радикальными методами? — спросил он.

Я вздохнул.

— К сожалению, Михаил Игнатьевич, нельзя. Если не справиться с крестьянской нищетой и неграмотностью, то нам останется только ждать случайной искры. И чем позже случится взрыв, тем он будет сильнее… И, кроме того, это только первая мера. Как только в карманах у крестьян заведутся деньги, так они сразу начнут покупать мануфактуру и промышленные изделия. А для того, чтобы было что покупать, необходимо провести индустриализацию. А пока мы страна, которая торгует сырьем, а покупает промышленные товары за границей. Достаточно заглянуть в статистические справочники, чтобы понять, что мы страна… Помните, как писал поэт Некрасов:

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка-Русь!

Преобразования, которые предстоит осуществить, по масштабам ничуть не уступают петровским.

— Спасибо, Александр Васильевич, очень интересно было с вами поговорить, — ротмистр встал, — пойду, подумаю над вашими словами.

Ага, пойдет он думать, как же. Небось, пойдет и пристанет с этим вопросом еще к кому-нибудь. К майору Османову… или к полковнику Антоновой…

Да и пусть. Мы, пока от Чемульпо до Порт-Артура шли, наговорились на эту тему до чертиков и пришли вроде к общему знаменателю. То же самое будут ему говорить и журналисты, и старший лейтенант Бесоев, и даже доктор Сидякина… Пусть думает, анализирует. Как говорили древние римляне: Sapienti sat. — «Умный поймет»…


17 (4) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗДАНИЕ МИД РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ У ПЕВЧЕСКОГО МОСТА.

Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново.


Да, час от часу не легче. Только вчера мне пришлось иметь довольно жесткий разговор с британским послом Чарльзом Скоттом. А сегодня с утра моей аудиенции очень настоятельно добивался уже посол Германской империи Фридрих-Иоганн Альвенслебен. Почтенный пожилой дипломат — ему уже исполнилось шестьдесят восемь лет, соратник покойного канцлера Бисмарка, он всегда относился с симпатией к России. Интересно, что подвигло господина посла на такой поступок? Неужели снова действия наших крейсеров у побережья Японии?

Посол кайзера Вильгельма II был вежлив и доброжелателен. Он поздоровался со мной на хорошем русском языке и первым делом от имени своего монарха поздравил нашу армию и наш флот с блестящими победами над врагом на Тихом океане. Сказать честно, мне было очень приятно услышать это от представителя иностранного государства.

Ну а далее господин посол перешел к тому, из-за чего собственно он и появился в моем кабинете. Нет, Альвенслебен не собирался вручать мне никаких нот или каких-либо иных официальных документов. Но вот то, что он заявил мне устно, было ценнее многих деклараций и посланий. Если говорить прямо, то кайзер устами своего официального представителя предлагал нам дружбу и союз. Весьма заманчивое предложение! Тем более что оно совпадало с пожеланиями, высказанными государем.

— Господин министр, — взволнованно говорил мне посол Германской империи, и, как ни странно, сказанное им во многом было созвучно моим собственным мыслям. — Жизненные интересы наших двух империй нигде не сталкиваются и дают полное основание для их мирного сожительства. Ваш союз с республиканской Францией — нонсенс. Тем более что ваша союзница в свете недавних событий на Дальнем Востоке показала, чего стоят ее клятвы в вечной дружбе и помощи…

Я кивком головы дал понять умудренному жизнью дипломату, что полностью с ним согласен в оценке Франции как союзницы. А германский посол продолжил:

— К тому же не следует забывать, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире. Этим они противостоят либерально-демократическим традициям, воплощаемым Англией и — в меньшей степени — Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная у себя дома, всегда во внешних своих сношениях выступает в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем движениям, направленным к ослаблению монархического начала. С этой точки зрения борьба между Германией и Россией, к которой их подстрекают многие могущественные силы, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются наши державы.

— Господин посол, — ответил я, — моя страна в данный момент находится в состоянии войны с Японией. И хотя боевые действия складываются для нас благоприятно, мы с признательностью примем любую помощь, кто бы нам ее ни предложил. С другой стороны, обещания о помощи и поддержке, которые так и остались обещаниями, заставят нас пересмотреть ранее подписанные договоренности. России нужны союзники не на бумаге, а те, кто будет честно и искренне помогать нам в трудную минуту.

— Господин министр, — звенящим от волнения голосом произнес Альвенслебен, — прошу вас прочитать вот этот документ, — сказав это, он достал из своей папки бумагу и протянул ее мне.

Я пробежал глазами переданный мне текст. Это была копия телеграммы кайзера, направленной губернатору германского колониального владения Циндао капитану цур зее Оскару фон Труппелю. В нем император Вильгельм II требовал, чтобы кораблям российской Тихоокеанской эскадры, при посещении ими порта Циндао, была оказана вся возможная помощь, а в случае необходимости проведен ремонт машин и механизмов, для чего губернатор должен предоставить им все мощности германских мастерских и доков. Если же у командиров кораблей Тихоокеанской эскадры не будет в наличии нужной суммы денег, чтобы оплатить оказанные им услуги, то снабжение и ремонт русских кораблей следует произвести в кредит.

Да, это был многообещающий аванс. Германия явно рассчитывает на то, чтобы и Россия сделала несколько шагов навстречу. А ведь, действительно, почему бы и нет? Как говорят в народе: свято место не будет пусто.

Франция начала политический флирт с Британией. Британия же находится в союзе с Японией, которая сейчас воюет с нами. Все вышесказанное — вполне законный повод для «развода». Но, расставшись с Францией как с союзницей, мы тут же найдем себе новых друзей в Европе. Которым, как уже сказал германский посол, просто нечего с нами делить. Русский и германский дворы поддерживают традиционно дружественные, основанные на родственных связях отношения. Именно благодаря этому в прошлом веке в течение целого ряда лет мир между великими державами не нарушался, несмотря на обилие горючего материала в Европе.

Правда, не стоит забывать и о том, что у Германии тоже существует союзник — Австро-Венгерская империя, которая традиционно недоброжелательна по отношению к России.

Словно прочитав мои мысли, герр Альвенслебен сказал:

— Мы, естественно, не можем не учитывать наличие нашей венской союзницы. Но союзные отношения с Австро-Венгерской империей не должны беспокоить Россию. Если ваша страна тоже станет союзна Германии, то мы не допустим, чтобы недоразумения между Санкт-Петербургом и Веной привели к началу боевых действий. А если император Франц-Иосиф захочет поискать себе друзей на стороне, то мы умываем руки… — германский посол хитро улыбнулся, — ведь неверность строго карается не только в супружестве…

Я тяжело вздохнул и, руководствуясь данными мне инструкциями, сказал моему собеседнику, что отношения между Россией и Австро-Венгрией насмерть отравлены балканским вопросом и той черной неблагодарностью по отношению к моей стране, которой лоскутная империя отблагодарила полвека назад императора Николая I.

Хотя, если Берлин не будет против, мы сможем, к примеру, принять участие в строительстве железной дороги Берлин — Багдад. И даже больше того, эта железная дорога не обязательно кончится в Багдаде. Ее можно было бы продлить до Басры, куда мы, в свою очередь, дотянем ветку из Баку и Тифлиса. Таким образом, можно будет замкнуть кольцо железных дорог вокруг Евразии.

Разумеется, что это можно будет сделать только в случае, если наши отношения станут совершенно доверительными и из них исчезнет третий лишний, который и является одной из сил, разжигающих русско-германскую враждебность. Намекнул я и на связи венских Ротшильдов с парижскими и лондонскими, и на то, что только в Берлине и Петербурге не жалуют эту мерзкую семейку. Германский посол явно заглотил наживку, заявив, что он телеграфирует кайзеру. А вообще этот вопрос должны решать их величества при личной встрече.

«Хорошо, — подумал я, — тогда ведь, действительно, вполне возможна совсем иная расстановка сил в Европе, которая будет для нас более благоприятной, чем ныне существующая. Вот только эти проклятые французские займы… Хоть государь и погорячился, заявив о приостановке на время ведения следствия выплат процентов по ним, но платить все же придется. — А где взять для этого деньги?»

Как оказалось, Альвенслебен продумал и этот возможный вопрос — чувствуется школа Бисмарка! Он достал из папки еще один лист бумаги и, заглянув в него, сказал:

— Мы прекрасно знаем, что любая война — это не только человеческие потери, но и огромные расходы. Понимая, что после всего произошедшего вашей стране будет трудно рассчитывать на новые французские займы, мы хотим предложить России заем на более выгодных по сравнению с французскими условиях. Для начала — сто пятьдесят миллионов рублей золотом.

«Неплохо!» — подумал я. Германскому же послу я сказал, что доложу об этом государю и переговорю на эту тему с министром финансов Владимиром Николаевичем Коковцевым.

— И еще, — сказал герр Альвенслебен, — мы располагаем сведениями о том, что огромную роль в разгроме японского флота сыграли новые корабли эскадры российских кораблей под командованием… — посол заглянул в очередную бумажку, после чего продолжил: —…контр-адмирала Ларионова. Губернатор Циндао капитан цур зее Оскар фон Труппель, по указанию кайзера Вильгельма Второго, намерен вступить в контакт с герром Ларионовым, чтобы согласовать с ним возможность оказания помощи кораблям эскадры. Разумеется, речь идет не о военной помощи, а только лишь о поставках продовольствия и угля… — Германский посол, сказав последнюю фразу, почему-то хитро улыбнулся, посмотрев при этом на меня.

До меня уже доходили слухи о появлении на Дальневосточном театре боевых действий какой-то таинственной эскадры. Но информация о ней была настолько секретной, что даже мне государь сообщил о ней весьма кратко, без подробностей, добавив, что сказанное является нашим самым большим государственным секретом. И в МИДе никто кроме меня об этой эскадре знать не должен. На все запросы отвечать чисто по-английски: «без комментариев». Но, видимо, кое-кто из приближенных к государю лиц не умеет хранить секреты. Иначе откуда об этой эскадре знают германцы? Или вести в Берлин пришли оттуда, из Порт-Артура и горящей Кореи?

Альвенслебену же я с улыбкой заявил, что не уполномочен вести переговоры о чисто военных вопросах, поэтому при первой же возможности я передам государю информацию о поручении, данном кайзером губернатору Циндао.


18 (5) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 23:05.

СТАНЦИЯ БАЙКАЛ, ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.


Ночь, темнота, паровозный гудок. Вагонные сцепки лязгнули, поезд встал, и наступила тишина. Позади неделя пути и почти две трети территории России. Впереди покрытый льдами Байкал и вся Восточная Сибирь, еще дней пять пути. В Иркутске мы получили новые телеграммы с театра боевых действий. Их ворох, и милейший Карл Иванович просто шокирован новыми известиями. Морская блокада в действии, десятки захваченных торговых судов. Русские боевые корабли обстреляли восточное побережье Японии в тех местах, где железная дорога проложена вдоль береговой линии. Судя по всему, речь идет о «броненосной троице» из Владивостокского отряда крейсеров. На одном из таких участков под обстрел попал поезд, перевозящий боеприпасы. Взрыв уничтожил пути и все живое на милю вокруг.

Кроме того, на подступах к Токийскому заливу в качестве призов захвачены два парохода под американским флагом, перевозящие военную контрабанду. Крейсер «Богатырь», отделившийся от ВОКа после форсирования Сангарского пролива, пошел на север и знатно порезвился в водах, прилегающих к Курильским островам. Им пущено на дно большое количество вооруженных браконьерских шхун и обстреляны японские наблюдательные посты на самих островах. Как сообщается, сорван десант японских вспомогательных сил на Камчатку.

Во Владивостоке и Дальнем спешно вооружаются вспомогательные крейсера, Японию обкладывают, как медведя в берлоге. Лицо у Мишкина кислое. Он надеялся увидеть настоящую войну, а все идет к тому, что к нашему прибытию боевые действия закончатся. В Корее все тоже меньше всего напоминает реальную войну. Право слово, это какой-то водевиль — казаки отряда генерала Мищенко движутся на юг к Сеулу, разрозненные японские подразделения отступают, не оказывая никакого сопротивления. Массовые убийства мирного корейского населения японскими солдатами, выжженные деревни. Наших казаков корейцы встречают как освободителей…

Я отложил телеграммы и задумался. Японская натура проявила себя с самой неприятной стороны. Массовые убийства некомбатантов — до такого в Европе доходило только во времена легендарных Атиллы и Батыя. Если не считать, конечно, резню болгар турками в 1876 году. А британские газеты пишут, что японцы несут в Корею культуру… Спаси нас боже от такой культуры!

Вероломное и внезапное нападение на наш флот, прерывание дипломатической переписки за целую неделю до начала войны это тоже, наверное, часть той культуры. Так, глядишь, и сами англичане настолько «окультурятся», что начнут подражать своим ученикам… Хотя о чем это я? Еще неизвестно, кто у кого в этом людоедском деле учится. Ведь совсем недавно «просвещенные мореплаватели» морили голодом в концлагерях бурских женщин и детей. Тоже, кстати, некомбатантов. И ничего, никто не вздрогнул, ни одно государство не вступилось за этих несчастных силой оружия…

Корея, скорее всего, останется под нашим влиянием. Ники в этом смысле тверд — ни японцам, ни англичанам, ни американцам там теперь делать нечего. Встает вопрос о постройке Маньчжурско-Корейской железной дороги из Мукдена в Сеул. Надо будет пробивать его у Ники всеми силами. Только вот после этого Владивосток может потерять роль нашего главного порта на Тихом океане, как когда-то потеряли его Охотск и Николаевск… Простите, господа владивостокцы, но Фузан как порт, в смысле удобства для торговли, выглядит куда интересней. Или Мозанпо, на занятии которого так настаивал адмирал Дубасов. Как-никак порты и торговое мореплавание — это моя епархия.

Я улыбнулся, вспомнив, как в прошлом году сановники шутили, узнав о том, что я отобрал у Витте Главное управление торговым мореплаванием и портами. Они говорили: «Наш Александр Михайлович снял с Витте порты». А если серьезно, то и наши с Безобразовыми лесные концессии на реке Ялу сразу приобретают особое, совершенно иное значение, в смысле коммерции.

Стук в дверь купе оторвал меня от размышлений. Это опять был Карл Иванович:

— Ваше императорское высочество, вам записка от его светлости князя Хилкова.

Князь Михаил Иванович Хилков, нынешний министр путей сообщения, человек бурной и интересной судьбы. В юности сбежал из отчего дома в САСШ, где зарабатывал себе на жизнь, работая на железной дороге сначала кочегаром, потом машинистом. Так что с железнодорожными делами их светлость знаком не понаслышке. В настоящий момент он командирован на восток с целью налаживания воинских перевозок к театру военных действий. Значит, сейчас он на Байкале.

Ломаю сургучную печать и разворачиваю записку.

«Ваше императорское высочество. В связи с тем, что железнодорожный путь по льду Байкала будет готов только к 13-му числу сего месяца, предлагаю вам или дождаться готовности пути, или пересечь Байкал на санях и обменяться составами с пассажирами встречного литерного поезда, следующего по поручению наместника ЕИВ на Дальнем Востоке адмирала Алексеева в Санкт-Петербург. Нахожусь на станции Танхой в ожидании груза особого назначения.

Князь М. И. Хилков, министр путей сообщения».

Я задумался. Сидеть здесь еще неделю? Нет, время не ждет! И так все идет кувырком, и просто не терпится увидеть всё своими глазами. Мои прочие спутники, я полагаю, думают то же самое. Кстати, что это за встречный литерный? Неужто действительно гости ОТТУДА?!

Смотрю на часы. Скоро полночь. О поездке через Байкал имеет смысл говорить только после рассвета. И Карл Иванович ждет.

— Телеграфируйте князю: «Ждать не могу, на обмен составами согласен. И подпись — великий князь Александр Михайлович».

В ту ночь я долго не мог заснуть, ворочался, начинал считать в уме, но все это мало помогало — я никак не мог смежить веки.

Во-первых, после недели пути неподвижность постели стала для меня непривычной. Организм уже привык засыпать под убаюкивающий стук колес и покачивание вагона. Такое со мной уже бывало по возвращению на берег после длительных морских походов.

Сон все не шел. Кроме непривычной тишины и покоя меня беспокоила завтрашняя встреча. Кто мы, что мы? Что нам скажут те, которые пришли после нас? Будут ли они благодарить нас, или проклинать? У меня почему-то сложился образ наших потомков, как суровых воинов, наподобие древних варягов времен Рюрика или Олега.

«Отчего так?» — спросите вы меня. — Отвечу: «Я, право, не знаю точно. Наверное, из-за умения их вести войну жестоко и эффективно. В каждом деле, о котором мне довелось узнать, они безжалостно преследовали разбитого противника, не останавливаясь до тех пор, пока враг не будет уничтожен или пленен».

Все-таки меня мучают сомнения, а вдруг это мы, Романовы, и есть причина той катастрофы, из-за которой Господь прислал сюда наших потомков? Как там, у Гоголя в его «Ревизоре» — «немая сцена»? Да и отец Иоанн тоже считает, что в последних событиях есть Промысел Божий.

Завтра, уже завтра. Так, наверное, человек, подозревающий у себя смертельную болезнь, ждет вердикта врача. Он до последнего надеется, что ему суждено жить, а не умереть… Нет, так нельзя.

Тихонечко одевшись, я вышел в коридор. Кивнув часовому в канареечно-желтом ментике, прошел по коридору до купе отца Иоанна и постучался.

— Отче, простите за вторжение в столь поздний полуночный час, но душа горит. Хочу исповедаться и облегчить душу.

То, о чем мы с отцом Иоанном говорили той ночью, так и останется навсегда тайной. Могу сказать одно, что, с одной стороны, грехи он мне отпустил и душу облегчил, а с другой — сказал, что было ему видение о том, что теперь с нас, власть имущих, Господь будет сторицей спрашивать за всякий грех и глупость. Нет у нас больше права на это, и мы можем спастись, только если будем вместе налегать на весло, как гребцы на галере.

Что должны мы забыть и про брата, и про отца, а помнить только об одном — о России. Мы, Романовы, три века назад стали во главе поруганной и разоренной Руси, после кровавой Смуты. Но вместе с короной на нас Господь возложил и крест, который мы обязаны нести, отвечая за все грехи наши и нашего народа. Тяжко, но как говорится в Святом Писании: «Не по силам Господь крест не дает…»

Тяжелые времена грядут скоро, век Антихриста. И только веря в Господа и народ наш, мы сможем спасти нашу Отчизну. А если дрогнем, то спросится с нас, как с ответственных за всё. Господи, за что?! Может, это как в пророчестве Иезекииля:


И было ко мне слово Господне: сын человеческий! изреки слово к сынам народа твоего и скажи им: если Я на какую-либо землю наведу меч, и народ той земли возьмет из среды себя человека и поставит его у себя стражем; и он, увидев меч, идущий на землю, затрубит в трубу и предостережет народ; и если кто будет слушать голос трубы, но не остережет себя, — то, когда меч придет и захватит его, кровь его будет на его голове. Голос трубы он слышал, но не остерег себя, кровь его на нем будет; а кто остерегся, тот спас жизнь свою. Если же страж видел идущий меч и не затрубил в трубу, и народ не был предостережен, — то, когда придет меч и отнимет у кого из них жизнь, сей схвачен будет за грех свой, но кровь его взыщу от руки стража.


Но если такова воля Твоя, то наляжем из всех сил и сделаем. Или мы не потомки тех, кто стоял на поле Куликовом, брал Казань и изгонял поляков из Москвы. Разве не наши предки создали Империю от ледяной тундры до знойных пустынь, от Варшавы до Камчатки. Мы сможем! Как говорил наш славный предок, Петр Великий: «Бог создал Россию только одну: она соперниц не имеет!»

Скажу честно, спать в ту ночь мне так и не пришлось, ибо около пяти утра наша беседа с отцом Иоанном была прервана самым неожиданным образом.


19 (6) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 00:35.

СТАНЦИЯ ТАНХОЙ.

Министр путей сообщения Российской империи князь Михаил Иванович Хилков.


Сцепка мощных паровозов, тянущих тяжелый состав, приближаясь к станции, огласила окрестности громкими гудками. Желтоватый луч газокалильного фонаря рассек ночную тьму, высветив плавно кружащие в воздухе снежинки. С самого детства меня завораживал момент прибытия на станцию тяжелого поезда. Утробный гул, пронзительный гудок, постоянно замедляющийся лязг колес на стыках и последний усталый выдох паровоза.

Так вот и сейчас состав накатывался на меня подобно замедляющейся горной лавине. Пронзительный визг тормозов, запах дыма и разогретой смазки. Сразу за тендером второго паровоза четырехосная платформа с чем-то громоздким, закутанным в покрытый изморосью парусиновый чехол. На платформе закутанный в башлык часовой с трехлинейкой с примкнутым штыком. Далее еще одна платформа, и еще, и еще, потом теплушка с приоткрытой дверью, за которой толпились матросы, потом еще одна платформа с чем-то поменьше, и еще одна…

На подножке классного вагона, прицепленного сразу за второй платформой, уже стоит морской офицер, готовый спрыгнуть на покрытый снегом перрон прямо на ходу. Постепенно замедляя ход, поезд движется уже со скоростью пешехода. Офицер прыгает и, пробежав немного, переходит на шаг. Паровоз выпустил облако пара и, оглушительно лязгнув сцепками вагонов, останавливается.

Офицер идет прямо ко мне, козыряя на ходу:

— Ваше сиятельство, князь Хилков? — Ему сложно было ошибиться, ведь кроме нескольких железнодорожных рабочих на перроне только я один из встречающих одетых в шинель со знаками Министерства путей сообщения и с красной подкладкой. А как иначе, полпервого ночи. Самое время для всяких тайных дел. Я киваю в ответ.

— Да, это я. С кем имею честь?

— Прапорщик по адмиралтейству Морозов. Со взводом матросов откомандирован для сопровождения литерного спецпоезда от команды крейсера «Паллада». Идемте, ваше сиятельство, полковник Антонова и капитан первого ранга Эбергард ждут вас…

Я уже собрался было идти за ним, но обернулся на шум. За моей спиной из теплушки выскакивали матросы и солдаты непонятного для меня рода войск, в непривычно коротких полушубках. Цепь вооруженных людей без лишнего шума и разговоров быстро отсекала перрон от станции.

Сделав несколько шагов и вспомнив то, что сказал мне прапорщик, я остановился как вкопанный. Он сказал, что меня ждет «полковник Антонова и капитан первого ранга Эбергард». У них что, командует женщина?! Так и не придя в себя от изумления, я прошел в салон-вагон. Там было тесно, шумно и присутствовало всякого народа, в основном офицеры. Словом, как сказано в Святом Писании: «Семь пар чистых и две пары нечистых». Вся честная компания собралась вокруг большого стола и что-то обсуждала, сразу и не поймешь что.

— Господа, его сиятельство, министр путей сообщения князь Хилков Михаил Иванович, — громко произнес вошедший в салон-вагон, облепленный мокрым снегом прапорщик. Все присутствующие повернулись в нашу сторону. Там был жандармский ротмистр и трое штатских, довольно миловидная чернявая девица, молодая женщина постарше и серьезный мужчина в возрасте выше среднего. Остальные, как я уже и сказал, были офицерами, армейскими или флотскими.

Полковник Антонова хоть и была одета в строгое платье, но ее лицо и манеры держаться говорили мне, что это дама привыкла к тому, что ее распоряжения выполняются немедленно и в точности. Рукопожатие ее было сухим и энергичным. Похоже, что «госпожа полковник» привыкла держать в руках не только перо, пудреницу или веер.

— Антонова Нина Викторовна, — представилась мне дама, — полковник государственной безопасности. — А потом она повернулась и стала представлять своих спутников: — Капитан первого ранга Эбергард Андрей Августович, флаг-офицер наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке адмирала Алексеева.

Высокий черноволосый офицер с пышными усами и восточными чертами лица оказался майором государственной безопасности Османовым Мехмедом Ибрагимовичем.

Молодой человек кавказской внешности был представлен как поручик войск специального назначения разведывательного управления Главного штаба Бесоев. Хотя какой он молодой человек — не мальчик, но муж. Нет следов обычной для молодых кавказцев горячности. Он собран и подтянут, как барс в засаде. А смотрит так, словно через прицел на мишень. Видел я подобных типусов во время моего пребывания в САСШ. Их там называют «ганфайтерами».

Мужчина неопределенного возраста с короткой полуседой бородкой был представлен мне как капитан Тамбовцев Александр Васильевич. Есть в нем что-то общее с тем чернявым поручиком. Оба из волчьей породы, только один молодой волчара, а другой уже в возрасте, опытный вожак. И умен господин капитан, ой умен.

Жандармский ротмистр был представлен как Познанский Михаил Игнатьевич. Типичный жандарм, стоит в углу, молчит, все видит, все слышит и запоминает. Ей-богу, придумают когда-нибудь для этих господ специальный мундир, подобный шкуре хамелеона, чтобы с любой стеной сливаться. Для чего он тут? Хотя — там, где тайна, там и они — жандармы. Радиотелеграфисты-подпоручики с кулинарными фамилиями Манкин и Овсянкин в тот раз счастливо избежали моего внимания, занятые какими-то своими радиоделами. Ну а штатские, они и есть штатские, что с них возьмешь, особенно с дамы. Но вскоре мне довольно быстро довелось убедиться, что тут не только госпожа Антонова — особа экстравагантная, но и все прочие — люди далеко не простые.

Дав мне пару минут пообвыкнуть в этой пестрой компании, Нина Викторовна деликатно отвела меня в сторону:

— Михаил Иванович, вчера в Чите мы получили вашу телеграмму. Так значит железнодорожный путь через Байкал еще не готов?

— Нет, сударыня, — ответил я со всевозможной галантностью, — на лед уложена гать из ветвей, поверх которых наморожена ледяная подушка толщиной в треть сажени. К укладке шпал и рельсов мы намеревались приступить по завершении этой работы. Морозы, знаете ли, стоят отменные, так что лед, толщиной от полусажени, имеет прочность стали.

— Отлично, — Нина Викторовна подозвала к себе поручика. — Николай Арсеньевич, будьте добры, приступите к разгрузке. А вас, Михаил Иванович, — она повернулась ко мне, — мы приглашаем на ночную автомобильную прогулку по Байкалу. Надеюсь, вы собрали требуемый для нас подвижной состав на станции Байкал. — При этом голос госпожи Антоновой напоминал мне голос моего преподавателя древнегреческого в Пажеском корпусе, спрашивающего, выучил ли паж Хилков заданный ему отрывок из «Илиады» или нет? И я испытал точно такое же облегчение, как тогда — да, да, выучил, то есть требуемые платформы собраны… Да, эта дама, похоже, немало покомандовала на своем веку. Даже я на какое-то время почувствовал себя ее подчиненным. Только вот как они собираются доставить свой груз?

Не успел я задать этот вполне сакраментальный вопрос, как заметил, что салон-вагон внезапно опустел. Здесь остались: госпожа Антонова — ну не поворачивается у меня язык назвать ее полковником, капитан 1-го ранга Эбергард и ваш покорный слуга. У всех остальных, очевидно, во время разгрузки были какие-то свои неизвестные мне обязанности.

И что они собираются делать с грузом, сняв его с платформ в полночь, к тому же в двадцатиградусный мороз? И еще, как тащить его через Байкал, ибо распоряжения приготовить потребное для этого количество лошадей мне не поступало?

Едва я раскрыл рот, чтобы задать госпоже Антоновой эти вопросы, как неожиданно подпрыгнул на месте. Где-то рядом с нами тишину разорвал оглушительный рев и вой какого-то механизма. Впечатление было такое, словно рядом кричало смертельно раненное чудовище. Это не было похоже на гудок паровоза или на что-либо иное. Показалось, что кто-то рядом открыл огонь из пулемета. Но вскоре звук перешел в равномерный гул. Следом загремели-зашумели еще несколько подобных двигателей.

— Что-то жарко тут у вас, — пробормотал я и потихоньку стал пробираться к выходу из вагона. В тамбуре дежурный матрос подал господину Эбергарду флотскую шинель, а на плечи госпожи Антоновой накинул легкую шубейку. Судя по собольему меху, легкой она была только в смысле веса, а никак не по цене или способности хранить тепло.

Скорее, скорее, наружу, на воздух. Мне хотелось посмотреть на то, что творится на вверенной мне станции.

Картина на перроне была фантастической. Газокалильные фонари отбрасывают круги тусклого желтого света. В воздухе кружатся хлопья снега. Парусина, укрывающая груз на платформах, уже снята, и солдаты аккуратно скатывают ее в рулоны. Теперь можно