Вся правда о Русских: два народа (fb2)

Книга 2535 устарела и заменена на исправленную

- Вся правда о Русских: два народа (а.с. Вся правда о России) 873 Кб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андрей Михайлович Буровский

Настройки текста:



Андрей Буровский Вся правда о Русских: два народа

Книга ПОСВЯЩАЕТСЯ моим дорогим сородичам — русским европейцам, которые когда-либо погибли от рук русских же туземцев: врачам, убитым во время «холерных бунтов» за то, что они «морили народ»; студентам, убитым толпой за то, что они «устроили затмение». И конечно же, всем бесчисленным жертвам бесчисленных бунтов, мятежей, восстаний и смут — от пугачевщины до 1918 года.

Автор

Так пусть же не оставит вас Провидение своей неизреченной милостью, ибо оно не станет поражать невинных, рожденных после третьего и четвертого поколений, которым отмщение, как сказано в Библии.

Сэр А. Конан Дойл

Введение СТЫДНАЯ ПРОБЛЕМА РУССКОЙ ИСТОРИИ

Патриотический подъем 1812 года, массовый героизм русских запомнился на века. Галерея героев 1812 года в Эрмитаже, целые библиотеки, написанные об эпохе войны с Наполеоном. «О бедном гусаре замолвите слово»: сначала романс, потом фильм.

Во время войн с Наполеоном погибло до 60 % мужчин в трех поколениях дворян. Героизм был. Национальный подъем был. На мифологии войны 1812 года воспитывались поколения.

…Вот только одновременно на стороне Наполеона воевала 8-тысячная Русская бригада — из беженцев из Российской империи. А крестьянство в охваченных войной районах вело себя так, что у историков появился термин: «второе издание пугачевщины». Смутные отзвуки этой второй пугачевщины можно почувствовать и в «Войне и мире» Толстого, и в «Рославлеве» Загоскина… Но именно что смутные отзвуки. Официальная история не знает ничего подобного, потому что официальная история писалась от имени «русских европейцев». В 1812 году «русские европейцы» составляли не больше 2–3 % населения России. Они вовсе не считали «русских туземцев» своими дорогими сородичами. Ведь сородичей не продают, не запарывают насмерть, не обменивают на борзых собак.

Туземцы платили европейцам такой же «любовью». И во время Пугачева, и как только на русских европейцев напал Наполеон. И позже…

В 1914 году все европейские народы охватила предвоенная истерия. Прослеживается она по многим творениям и Конан Дойла, и Киплинга, и Голсуорси. А в России — хотя бы по многим стихам Гумилева. В Петербурге полиция с трудом удержала обывателей от немецкого погрома, интеллигенты произносили патриотические речи, журналисты выражали уверенность в победе и что каждый охотно примет участие в войне. И принимали. Число добровольцев было громадно, до миллиона.

…Вся Европа готовила Первую мировую войну. Вся Европа радовалась, когда она началась, и все предвкушали победу. Но ничего подобного не возникло «во глубине России». Не было там ликования, не было нарядных толп, не было всплесков патриотического восторга. Была лояльность — готовность выполнять долг, но уже осенью 1914 года число дезертиров составило 15 % призванных, к 1917 году — до 35 %. Для сравнения: в Германии число дезертиров не превышало 1–2 % призванных, во Франции — не более 3 % за всю войну. При том что в Российской империи призван был заметно МЕНЬШИЙ процент мужского населения. Нигде дезертирство не стало массовым, типичным явлением, не выросло в проблему национального масштаба — кроме России.

Потери Российской империи в Первой мировой войне указываются с огромной «вилкой» — от 10 миллионов погибших до 7 миллионов. Почему?! Откуда такое различие?! А очень просто. Долгое время старались не указывать число военнопленных, а было их 3 миллиона человек. Вот и писали, то учитывая одних погибших, то приплюсовывая к ним еще и число сдавшихся в плен.

1 августа 1914 года Российская империя объявила, что считает себя находящейся в состоянии войны с Германской империей. В августе и сентябре 1914 года на запад тянутся эшелоны с мобилизованными солдатами. В основном это крестьянские парни, вторые и третьи сыновья: по законам Российской империи призыву не подлежит ни единственный сын, ни старший сын в семье.

Эшелоны с новобранцами шли не быстро, надолго останавливаясь на крупных транспортных узлах. Особенно много эшелонов скопилось под Петербургом. Дачный сезон еще в разгаре, и дачники целыми семьями выходят к полотну железной дороги. В провинциальных городах и в Петербурге городская интеллигенция хочет поговорить с защитниками Отечества, с мобилизованными крестьянскими парнями.

Тут выясняется ужасное — они не умеют говорить друг с другом, интеллигенция и народ. То есть словарный запас почти одинаков, грамматика почти тождественная, но произносятся слова несколько иначе, у народа и интеллигенции разный акцент; да и слова используются часто разные. И представитель народа, и интеллигент могут сказать «сегодня холодно» или «поезд подан», но всегда понятно, кто из них произнес «кругом шешнадцать» или «не правда ли, господа?».

Карабкаясь на крутые железнодорожные насыпи, интеллигенция будет изо всех сил коверкать свой русский язык, пытаясь говорить на «народном» языке. А солдаты будут отвечать им, также старательно подбирая слова и обороты «барской» речи, стараясь имитировать стиль общения интеллигенции.

Интеллигенция очень попытается найти общий язык с туземцами собственной Родины, но у нее не получится. Наверное, и крестьянские парни хотели тогда увидеть в дачниках не смешных «антиллихентов» в пенсне, а людей своего народа и той же исторической судьбы.

Но время упущено: не только строй понятий, представления, бытовые привычки, даже язык этих людей так различны, что братания крестьянских парней и прекраснодушных русских интеллигентов не получится. Даже перед лицом громадной и страшной войны, в совершенно искренней попытке национального объединения.

Сколько людей тогда, в августе 1914 года, побывало у солдатских теплушек и ушло с чувством неловкости? Сколько интеллигентов если не поняли, то почувствовали — они чужие друг другу, интеллигенция и эти парни? По всей России — десятки тысяч, а очень может быть, и больше — заметный процент всех русских горожан того времени.

Сколько солдат участвовало в этих несостоявшихся напутствиях и проводинах и остались в своих теплушках с тем же чувством неловкости? Уж в этом-то случае говорить о сотнях тысяч можно смело. И ведь не поголовно все унесли в братские могилы свой опыт общения с интеллигенцией в августе и сентябре 1914 года.

Часть участников событий пытались потом осмыслить свой опыт, как-то передавать его новым поколениям. О беседах возле солдатских вагонов мне рассказывали мои родственники — в 1970 году им было порядка 80, мне — 15. Так что и живые свидетели были еще сравнительно недавно. А возьмите хотя бы «Дорогу мертвых» Соломона Марковича Марвича — там очень хорошо описаны именно такие сцены.[1] Видимо, натужные, вымученные разговоры дачников и мобилизованных солдат произвели на современников очень сильное впечатление.

В России начала XX века был слой, в котором Георгиевский крест почитался, а вернувшихся инвалидов уважали. Но гораздо больший процент крестьян воевать не хотели, и только терпели призыв, как «налог кровью», и то пока армия побеждала.

Русские туземцы сопротивляются войне то пассивно, всячески уклоняясь от призыва, а потом бегут от воинской повинности, и наконец, доведенные до крайности, бросаются на русских европейцев.

К концу же 16-го года великое множество дезертиров делали почти неуправляемой ситуацию в прифронтовой полосе, а в некоторых деревнях число дезертиров превысило число призывников.

В начале 1917 года толпы дезертиров хлынули с фронта. Эти массовые беженцы с фронта громили не только помешичьи усадьбы, но и хутора крестьян, которые выделились из общины. Дезертиры явно враждебны как раз всем проявлениям русской Европы, в том числе и в крестьянской среде.

Тогда же в Петербурге произошла Февральская революция, опиравшаяся на части, которые не хотели попасть на фронт.

Гражданская война вскрыла одну из самых тяжелых и самых трудных проблем России: «…социально-культурный разрыв между народом и интеллигенцией, который возник после реформ Петра Великого и в течение двух столетий был самым большим социальным злом русской жизни. „Народ“, т. е. крестьянство, смотрел на дворянство, чиновничество и интеллигенцию почти как на иностранцев или, во всяком случае, как на „начальство“. Разрыв этот был не только бытовым и психологическим, но и юридическим»{1}.

Одна из основных причин, по которым Белое движение проиграло Гражданскую войну: крестьяне вовсе не хотели подчиняться «их благородиям» и воевать под их началом. Большинство из них вовсе не хотели поражения белой армии… Но и активно идти в нее не хотели.

Армия Врангеля успешно наступала в Северной Таврии, когда 14 июня 1920 г. 33 белых офицера встретились с 67 вожаками крестьян-повстанцев в деревне Синие Кусты Борисоглебского уезда Тамбовской губернии. На «совещании ста» было решено создать две четко организованные партизанские армии. Фактически создали три армии. Но крестьяне вместе с белыми не выступили.

Только 19 августа 1920 года крестьяне разоружили красный продотряд и разогнали совет в селе Каменка. Так началось Тамбовское восстание. Называя вещи своими именами: когда белые проиграли, крестьяне с кряхтением сами взялись за оружие. Пришлось… К октябрю восстание охватило пять уездов, где были упразднены органы советской власти, перекинулось в Воронежскую губернию, перерезало важные железнодорожные линии и охватило территорию с 3,3 млн населения.

Ведь красные все равно не дали бы покоя крестьянам. Пока шла война с белыми, красным было попросту не до крестьян. Теперь до них тоже дошли руки.

Как могла бы повернуться история России, не будь в Гражданской войне этого фактора: упорного недоверия туземцев к русским европейцам? Говоря откровенно — на этот вопрос даже не хочется отвечать. От одной мысли — до какого маразма мы довели самих себя, двести лет разделяя на две цивилизации свой собственный народ, «мое внутреннее плачет во мне».

После несостоявшихся братаний на насыпях уже можно предположить: русскими называют себя люди двух разных народов. У них разные культуры и даже разные языки… По крайней мере диалекты. Люди этих народов относятся друг к другу так, что опустошительная гражданская война между ними становится все неизбежнее. Скорее всего, это должна быть война на уничтожение — ведь эти два народа все хуже понимают друг друга.

Коммунисты последовательно считали себя «прогрессивными», а крестьян — «отсталыми».

Жестокости Гражданской войны 1918–1922 годов, применение огнеметов и отравляющих веществ к мятежным деревням откровенно не сводятся ни к какой необходимости добиться победы, подчинить, даже к необходимости истребить «ненавистного врага» (то есть целое громадное сословие).

Ужасы коллективизации не больше объясняются рациональными причинами, чем гвозди, вбитые в погоны, или грудные дети на штыках. Люди, которые в октябре, накануне таежной зимы, сбрасывали в низовья сибирских рек баржи с семьями «кулаков», искренне считали себя носителями рационального начала, противопоставляли себя и свою образованность «предрассудкам темного народа».

Московский публицист Ксения Мяло, на мой взгляд, определила очень точно: «Такое впечатление, что сам вид этих длинных юбок, свободных кофт, распоясок, бород, нательных крестов вызывает в городской интеллигенции невероятное раздражение».

Очень точно. Сам вид всей этой совершенно нейтральной крестьянской этнографии, сам внешний облик мужика будит ненависть интеллигента 1920–1930-х годов: ненависть инквизитора к не пойманной ведьме, ненависть делателя прогресса, наследника многих поколений таких делателей, начиная с Петра, к сословию, которое самым зловредным образом сопротивляется тем, кто несет ему благодеяние… Ненависть такая, что перерастает в желание творить самое грубое насилие: пытать, убивать, силой заставлять вести себя и даже одеваться и причесываться «правильно».

Но чем эта ненависть к одному виду распоясок, нательных крестов или стрижки «под горшок» отличается от ненависти к погонам, библиотекам или кружевным пелеринкам на девочках лет 3–4? Стоит встать вне знамен «своего» субъэтноса, попытаться понять мотивы обеих сторон, и никакой разницы вы не увидите.

Парадокс — но у сторонника красных (казалось бы — сторонника «народа») эта ненависть даже сильнее. Он ведь прогрессивный человек, этот пошедший за большевиками русский интеллигент; он вполне идейно ненавидит все «отсталое», «устаревшее», «народное».

Конечно же, и при советской власти эти два народа в одном никуда не исчезли. Еще совсем недавно, всего 15–20 лет назад, русский народ состоял из двух разных частей, как бы из двух разных народов с разной культурой, разным пониманием жизни, системами ценностей и даже с разной исторической судьбой.

Даже сегодня нет-нет да и выплеснется память о том, кто к какой части русского народа принадлежит… То есть чьи предки к какой его части принадлежали.

Это разделение на два народа сыграло колоссальную роль во всей истории России, проявилось во множестве ситуаций… А мы даже не понимаем, с чем имеем дело, все продолжаем плести речи про «необразованный, не знающий своей пользы народ».

Мы и правда не понимаем, что происходило и происходит: ведь проблема никак и никем не изучалась. Она даже не поставлена: ни в науке, ни в народном сознании. Ее и невозможно осмыслить. Полное впечатление, что русские люди просто не хотят даже думать в этом направлении.

Мы до сих пор не осознали, что русские европейцы были насильниками туземцев, а народ то пассивно хоронил попытки его переделывать, то оскаливался пугачевщиной.

Объяснить происходящее я могу только одним способом, и буду рад, если мне предложат какие-то иные объяснения. В истории каждого народа есть свои стыдные проблемы. Эти проблемы слишком уж расходятся с тем, что народ хотел бы думать о самом себе. И с тем, конечно же, что народ хотел бы предъявить своим соседям. Есть проблемы неприличные, как дурная болезнь. Пятнающие репутацию, как пятнает семейную репутацию бабушка-проститутка или дедушка-алкоголик. Стыдная проблема слишком уж мешает думать о себе так, как хочется; ее стараются замолчать, а лучше всего — и не думать о ней.

Часть I КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?

Как бы ни пошло развиваться явление, час его рождения определяет чересчур многое.

Лорд Кларендон

Глава 1 КТО ТАКИЕ ЕВРОПЕЙЦЫ?

Никогда, никогда, никогда

Англичанин не будет рабом.

Английский гимн
Что такое Европа?

Вообще-то, Европа — не географическое понятие. Нет такого материка — Европа. Европа — это такая «часть света», то есть некое условное, исторически сложившееся понятие.

Первым ввел эти понятия Анаксимандр, живший еще на рубеже VII и VI веков до Рождества Христова в Малой Азии, в городе Милете.

С точки зрения Анаксимандра, центр почти плоской, еле выпуклой Земли занимало Средиземное море, а обитаемая земля, Ойкумена, делилась на две равные части — Европу и Азию. Анаксимандр и не думал приписывать какие-то различия обитателям Европы и Азии. Сначала не думали и другие греки.

Но опыт жизни подсказывал: в Европе и в Азии живут совершенно по-разному!

В Греции-Европе была частная собственность. Собственность, которая принадлежала отдельному человеку и которую никто не мог отнять или присвоить. В Греции и власть и общество охраняли частную собственность.

В Европе жили граждане: люди, обладавшие неотъемлемыми правами. Никакая власть не могла отнять у гражданина его права или действовать так, как будто у него нет прав. Граждане сходились на площади и выбирали должностных лиц своего государства. У граждан была собственность, а у государства никакой собственности не было. Если гражданина выбирали на государственную должность, он оплачивал необходимые расходы из собственного кармана.

Чем богаче был человек, тем более высокое положение он занимал. Частная жизнь человека определяла его положение в обществе.

В Азии — в Персии, в городах Сирии, в Египте — не было частной собственности. Там была только собственность общины и собственность государства. Если человек делал карьеру и занимал в обществе высокое положение, он становился богаче. Но человек не мог иметь собственность, которая не зависела бы от общины и от государства.

В Азии не положение человека в обществе зависело от успеха в частной жизни, а богатство зависело от общественного положения.

В Азии не было граждан; все были подданными царя. У любого человека власть могла отнять его собственность, а с ним самим поступить как угодно.

Община тоже не поддерживала ни прав человека, ни его прав на собственность. Членам общины не хотелось, чтобы кто-то стоял вне общины и не зависел бы от нее.

Во всем тогдашнем мире только в двух обществах были такие же правила жизни: в самой Греции, и в Римской республике. И тут все началось не сразу. Греция до греков, могучее государство Крита, владевшее морями во 2-м, в начале 1-го тысячелетия до Р.Х., ничем не отличалось от Египта или Вавилона.

Общество греков-ахейцев тоже было вполне не европейским. Ахейцы воевали в Троянской войне — тем и прославились. У них были храбрые военачальники Гектор и Ахиллес, умные цари Менелай и Приам, отважная верная Пенелопа и ее вредная красивая сестра Елена. Хитроумный Одиссей, о котором до сих пор снимают фильмы и пишут книги, — тоже ахеец. Но граждан в обществе ахейцев не было.

В XI–IX веках до Р.Х. Грецию завоевали другие греки-дорийцы. Это были племена, близкие ахейцам по языку и культуре — примерно как русские и сербы. Но все-таки другой народ, хотя и родственный. После дорийского завоевания Греция изрядно одичала; древние города лежали в развалинах, письменность оказалась забыта. В эти мрачноватые века и пел свои песни слепой сказитель — Гомер.

В этой, дорийской, Греции и родилось гражданское общество — не раньше VIII–VII веков до Р.Х. В это время члены общины-полиса начинают жить не по традициям, которые установили мудрые предки, а сами придумывают правила жизни в своем городе-государстве — политию. Община превращается в сообщество граждан, общинники приобретают свои неотъемлемые права.

Почему этот прорыв произошел именно здесь, почему Греция и Рим, а не Финикия или Вавилон стали Европой — ученые спорят до сих пор. Но история шла так, как она шла — первоначально гражданское общество родилось только в этих двух маленьких обществах, на полуостровах Средиземного моря.

Рим — создатель Европы

В VII, в V, даже во II веках до Рождества Христова вовсе еще не были Европой те земли, которые для нас неотъемлемо связаны с этим словом, — Франция, Британия, Испания. Здесь, как везде, были свои дикие и полудикие племена, свои вожди, свои общины. И никакой частной собственности, никаких граждан не было в помине.

Племена говорили на разных языках, воевали между собой, и никакого представления о своей общности, о каких-то своих отличиях от остальных людей у них тоже не было.

Греция не умела передавать главное в своей культуре другим народам. Даже когда при Александре Македонском греки завоевали почти всю известную им Азию, они не смогли сделать ее Европой. У них не было механизма превращения подданных в граждан, разрушения общины, становления частной собственности.

А везде, где чужие земли завоевывали римляне, появлялись граждане, и появлялась частная собственность.

Римская империя несла смерть и порабощение всем, кто не мог отбиться от ее железных легионов. Но еще она несла идею гражданского общества.

На завоеванных территориях строились римские города, и отслужившие свой срок легионеры становились ветеранами, получая право на землю и на помощь в подъеме хозяйства. Если даже ветеран уже имел «чисто римскую» семью, его дети и внуки женились на местных уроженках.

Захват рабов был чудовищно жестоким действием. Но чем дальше, тем меньший срок раб оставался рабом: уж очень была очевидна невыгодность рабского труда. Выучившего язык, начавшего понимать новые правила игры раба старались отпустить на свободу. Вольноотпущенник сохранял связи с хозяином, становился чем-то вроде крепостного, а его дети и внуки уже становились римлянами.

Кроме того, римским гражданином можно было стать. Тот, кто был материально обеспечен, кто владел латинским языком и был готов ассимилироваться в римской культуре, легко становился римским гражданином, а затем ромеем, римлянином. В Галлии местные кельтские-гэльские языки исчезают уже века через два после завоевания. В Иберии-Испании только на северо-востоке страны, в Басконии, сохранились местные иберийские языки: племя басконов решило ни в коем случае не забывать язык предков. До сих пор баски, говорящие на своем невероятно сложном, очень древнем языке, резко выделяются среди испанцев, чей язык ближе всего к латыни из современных романских языков.

Те, кого завоевали римляне, сами стремительно становились римлянами. Не случайно же в 213 году император Каракалла издал эдикт, по которому почти все население Империи стало гражданами. Итог ассимиляции был подведен.

Римская империя пала, и те, кто ее завоевал, все эти готы и вандалы, были ничуть не лучше тех, кого поглотила Империя — иберов, галлов и белгов: такие же дикие. Еще в одном они оказывались точно такими же, даже вломившись в Империю: растерянными перед громадностью того, что увидели.

Потому что можно победить армию и на плечах бегущих вломиться в город, нахально объявивший себя вечным. В город, куда вели все в мире дороги, и по этим дорогам свозили награбленное со всего мира. Память народов сохранила, как вандалы срывали с храмов позолоченную черепицу, спутав ее с настоящим листовым золотом, как их вождь Аларих запустил копьем в мраморную статую и на всякий случай убежал от гигантского, в два человеческих роста, белого воина, не дрогнувшего от удара.

Можно вломиться в дома и храмы, вытащить на улицы, прямо в грязь, награбленное за века, по всему миру. С шумом поделить, тыкая немытыми пальцами, обгрызая траур под ногтями. Захватить клин южной, теплой земли, навсегда избавиться от голода, с гарантиями, на века. Все можно — завоевали, твое, володей… Владеть — можно. Не получается тихо, тупо радоваться, без размышления. Не получается гордиться собой, чувствовать себя лучше тех, кого завоевал, чью армию позорно гнал с победным племенным воплем и воем.

Потому что есть соблазн не только в богатствах, скопленных за века государственного разбоя. Не только в теплой, не знающей снега земле, покрытой апельсиновыми рощами. Соблазн таится в самих здешних людях: в их мозгах, поведении, в их отношении ко всему сущему.

Потому что Империя рухнула, но города живут по римскому праву. А победители, может быть, и сделали бы что-то, но понятия не имеют, что надо делать, что такое вообще «города», и почему им самим так неуютно от этого слишком сложного, мало понятного быта, в котором неотъемлемо присутствуют письменность, римское право, космически громадный Бог, странно не любящий жертвы. Бог, который мог бы разметать все человечество одним дуновением своим, но который почему-то полюбил людей и даже умер за них в своем Сыне.

Потому что вокруг, на развалинах когда-то великолепных городов, даже в нищенских деревушках живут люди, для которых свобода — вовсе не светлый идеал и не мечта, а повседневная реальность; то состояние, в котором живет множество людей. Люди, привыкшие стоять не в рядах клана, рода и войска, а стоять совсем одни, сами по себе, перед государством, мирозданием, историей, царем, военачальником, их непонятным, невидимым Богом.

В обществе побежденных власть начальника ограничена; самые униженные, веками согнутые в покорности, люди привыкли, что и самому высокому начальнику можно все-таки совсем не все, чего захочется.

И завоевателям тоже начинает хотеться такого же. Почему?! Он и сам не может объяснить. Жить сложно, быть лично свободным, выломиться из толпы общинников, завернутых в медвежьи шкуры, хочется так же, как хочется смотреть на закат, умываться росой, любоваться красивыми дикими зверями, видеть дальние страны, любить умную добрую женщину. Хочется потому, что полудикий варвар, оказывается, сам носит в себе такую возможность, такое стремление. Он только не знал, в родных германских ельниках, что он этого, оказывается, хочет.

С вандалами, готами, лангобардами происходило то же, что и с иберами, кельтами, сиканами, ретами — с теми, кого завоевала Империя: они становились римлянами. Проникаясь духом Великого Рима, вчерашние варвары сами надували щеки, грезя величием цезарей; они еще мечтали об Империи, не ведая, что создали Европу.

После Рима

В 800 году короля франков, завоевавшего почти всю бывшую Империю, Карла Великого короновали как Императора. Последняя попытка восстановить Западную Римскую империю, разумеется, не получилась, и на развалинах построенного Карлом сформировались постепенно страны, известные и теперь: Италия, Франция, Германия.

Впрочем, сам не ведая того по своему невежеству, Карл включил в свою Империю и тех германцев, которые отродясь не жили в границах прежней Римской империи. Руками его рыцарей Европа расширилась за счет саксов, крещенных огнем и мечом. А Шотландия и Ирландия сами приняли христианство, добровольно сделавшись Европой.

И теперь, в X веке от Воплощения Христа, граница Европы проходила по реке Лабе и по узким проливам Скагеррак и Каттегат, отделявшим пока языческую Скандинавию от уже цивилизованного мира.

К XI веку в западном христианском мире окончательно сложилось новое общество — и похожее, и не похожее на римское.

Общественные институты нового общества: университеты, вольные города, система вассалитета напоминали Рим не больше, чем всадник на коне — легионера-гражданина.

Это была не единая Империя, прорезанная хорошими дорогами, с одним законом и одним языком. Множество княжеств и королевств говорили на разных наречиях, враждовали, даже воевали друг с другом.

Общество цементировали только три сущности, которые признавали все:

1. Язык — латынь понимали все, и каждый образованный человек должен был знать латынь. Только на латыни писались книги, летописные записи, официальные документы. Латынь учили все, кто хотел быть понятым за пределами самой ближайшей округи. Ведь не было еще ни немецкого, ни французского, ни английского языков. Было множество наречий, диалектов, языков. Они порой очень различались на самом небольшом расстоянии.

В книге Умберто Эко «Имя розы» действие происходит в начале XIV века. В ней есть поразительное место: монашек из Баварии проводит ночь с девушкой из итальянской деревни. Девушку хватают и осуждают на сожжение, как ведьму: кто же, кроме ведьмы, мог проникнуть ночью в монастырь?! Соблазнить непорочного монашка?!

А парень… Ведь он не может говорить с девушкой! Не может даже спросить ее об имени! С монахами из Италии, со своим учителем из Англии, Хьюго Баскервилем, он говорит по-латыни. Но девушка латыни не знает — у любовников на ночь нет общего языка.

2. Римское право. Сложное римское право учитывало много чего и было совершеннее, удобнее бесчисленных «варварских правд». Однако чужое всем завоевателям, приемлемое для всех, оно связывало новую Европу со старым Римом не менее прочно, чем Церковь.

Договор, кстати, в западном христианстве считался делом СВЯЩЕННЫМ. Франциск Ассизкий, одолев силой креста страшного волка-людоеда, не убивает чудовище, а заключает с ним договор: если люди будут поставлять волку еду, обещает ли он не нападать на них и на их скот? И волк «принимает договор наклонением своей головы». И договор выполнялся до самой смерти волка, прошу заметить.[2]

3. Единая Церковь, у которой был один глава — папа римский. Новым было отношение к труду. Империя презирала физический труд — презренное дело презренных рабов. С XI века западнохристианская церковь стала считать труд необходимым для спасения души. Монахи начали не просто уходить от мира, чтобы созерцать себя и Бога в отдалении от людей. Монахи начали трудиться и считали труд средством спасения.

В античное время горные работы считались проклятием даже для рабов. В рудники ссылали закоренелых преступников, политических врагов, захваченных с оружием бунтовщиков. В рудники продавали самых сильных рабов, и за год-два-три раб, если не убегал с полдороги, превращался в никчемную развалину.

В Европе XI–XIII вв. горное дело поднимали свободные монахи, давая мирянам пример нового отношения к труду. И европейское общество становилось все более активным, трудолюбивым, деятельным.

И все же это общество было очень похоже на римское: практически у всех в Европе была хотя бы частица того, что имели граждане в Риме.

Как и в Риме и Греции, огромное значение имела частная собственность.

Очень большое значение имел не приказ и не традиция, а договор. И договоры между людьми рассматривались как священные.

Человек в Европе воспринимался как отдельная, особенная личность, вне общины и вне государства. Даже если он лично не свободен, он не свободен именно лично, а не как член какой-то группы.

Церковь и учение Церкви имели колоссальное влияние на общество. И Церковь тоже утверждала идею Личности человека. Личность для Церкви была понятием священным. Ведь человек живет вечно, а все государства и империи — временны. Человек, душа которого рано или поздно пойдет к Богу, старше и «главнее» империй, королей и государств — учила Церковь.

Все члены этого европейского общества имели хоть какие-то права, и никакая власть над ними не могла быть вполне безграничной.

Даже замордованные мужики-вилланы имели хотя бы отсвет личных прав. Даже по отношению к ним было позволено не все.

Вольные самоуправлявшиеся города, воздух которых делал человека свободным, стали так просто рассадниками идеи личной свободы, рыночных и правовых отношений.

У дворянства — и у высшего, при королевском дворе, и у мелкого, служилого, в глухой провинции, — идея личности была в ряду важнейших.

Рыцарь — вообще-то, означает всего-навсего «Ritter» — «всадник», на тогдашнем немецком, и не более. Точно так же, как старофранцузское «шевалье» от «шеваль» — лошадь. Рыцарская конница была основой армии и в Византии, и в мусульманских странах, и в Индии.

Но только в Европе рыцарь был в первую очередь личностью, носителем идеи личной, персональной чести. Он лично, сам, должен был не только ни в коем случае не ронять свою личную, персональную честь и честь всего своего рода; он должен был еще следить за поддержанием порядка и справедливости в мире.

Можно сколько угодно смеяться над рыцарскими историями про схватки с великанами, чудовищами и драконами, над чудовищным самомнением рыцарства, над их поведением забияк, способных вести себя как мальчишки хулиганы в возрасте Тома Сойера — «я тебе покажу!». Но как бы ни устарели одни идеи, ни казались странными другие, ни вызывали улыбку третьи, а рыцарь был носителем важнейшей идеи — идеи личности. Личной ответственности, личной совести, личной верности, личного благородства.

Рыцарь или свободный барон не могли жить сами по себе, но и не были подданными графа, герцога или короля. Благородный человек вступал с вышестоящими не в отношения подданного, а в отношения вассала. Это были договорные отношения; вассал и сюзерен договаривались, что они будут делать вместе. Вассал не становился бесправным подданным, зависящим от каприза вышестоящего.

Феодальная, разделенная на множество княжеств, жестокая Европа все-таки не настолько бесправна, как Азия. В ней нет того повседневного рабства… по существу дела, всех. Того рабства, к которому люди привыкают как к естественному состоянию и не понимают, что, вообще-то, может быть иначе.

В XI веке на северо-западе бывшей Римской империи родилось очень агрессивное общество. Не успела родиться Европа, как тут же начала крестовые походы, а немцы — тогда еще полуевропа — начали «натиск на восток» — на славянскую и балтскую Прибалтику. Первый крестовый поход папа Урбан II провозгласил в 1095 году, и до XIV века их состоялось восемь.

На Переднем Востоке больших успехов крестоносцы так и не добились. Восток не принял европейского типа общества, построенного на частной собственности, личной свободе и договоре вместо приказа. Даже то, что удалось завоевать, постепенно оказалось потеряно. В Прибалтике успехи были побольше.

Но Европа постоянно расширялась, включала в себя по крайней мере славянские территории.

Способов было два, они часто применялись вместе:

1. Крещение язычников. Церковь делала новообращенных едиными с остальной Европой. Несла новым христианам идею личности, идею принадлежности к цивилизации. Язычники, став христианами, постепенно сами становились европейцами.

2. Завоевание, то есть насильственное включение в Европу, как рабов или данников завоевателей.

Европа расширяется

Ирландия и Скандинавия стали Европой через крещение. Саксы — через завоевание и крещение. Славяне… тут есть случаи и крещения, и завоевания. И действует знакомый механизм — кто принял крещение, тот отбился от завоевания и вошел в Европу уже сам.

К XII веку весь германский мир уже оказывается частью Европы, а славянский между XII и XV веками разделяется на тех, кто принял христианство, отбился от завоевателей «Дранга» и построил собственные государства. И тех, кто сам не захотел в Европу и кого повели, потащили, погнали под конвоем, превращая в рабов и онемечивая по дороге. Воистину, понимающего необходимость ведет, не понимающего тащит… на аркане.

Очень интересно и полезно проследить за тем, как Европа ползет на восток, на средневековых картах. По этим картам очень хорошо видно, кого европейцы считают, а кого не считают людьми своего общества. «Европа тогда кончалась границами Польши», — утверждает Н. В. Гоголь. Он не точен: в XV веке граница Европы проходила по восточным границам не Польши, а Великого княжества Литовского, то есть прошла через Россию.

По мнению европейских картографов, в XV веке Западная Русь была уже частью Европы. А Восточная Русь, Московия — не была.

Даже хуже. По мнению картографов, и самого слова «Московия» можно было и не применять. Для европейцев были плохо понятны отношения данничества — когда можно платить дань и не быть частью государства, которому платишь. Европейцы понимали отношения вассалитета: раз Московия платит дань татарскому хану, значит, она его вассал. Значит, не существует никакой самостоятельной Московии, а есть Великая Татария, и Московия — лишь ее часть. И на картах Московию, вполне мотивированно, показывали как Великую Татарию — никак не отделяя от других владений татарских ханов.

И еще того хуже… Московию, вернее, владения татарских ханов, называли Великая Тартария. Разница, как будто, в одной букве, но смысл-то меняется черезвычайно. Получается, что Московия — это Тартар, как бы страна чертей.

Так и продолжалось до середины XVI столетия, когда граница Европы опять существенно передвинулась на восток. В конце XV — начале XVI века Московская Русь перестала платить дань татарским ханам, а торговые пути через Новгород и города Великого княжества Литовского связали Московию с Европой. Русских лучше узнали в Европе; западных русских и веком раньше признавали европейцами, а теперь благодаря им стали так же относиться и к восточным.

И в середине XVI века границу Европы картографы проводят по Волге. Не было случая, чтобы границу Европы географы отодвинули назад, на запад. И что бы ни творилось в Московии почти два столетия, рубеж остается тот же. Еще во времена Петра I Азия начиналась в двухстах верстах от Москвы, а заводы Демидова располагались в самой что ни на есть Азии.

Российская империя становится на цыпочки, изо всех сил хочет быть Европой. Татищев, птенец гнезда Петрова, устраняет обидный географический факт, переносит границы Европы и Азии на Урал. Наверное, многие из моих читателей постарше уже знакомы с системой Татищева: когда граница Европы и Азии проходила по вершинам Урала, разделяя его на две равные части, а потом — по реке Урал до ее впадения в Каспийское море.

Но весь Кавказ — от самых его низких предгорий, от Куры и Кубани, был для Татищева Азией. И все владения Османской империи — тоже. И Крымское ханство, вассал Османской империи, и все владения Турции в Греции и в славянских землях за Дунаем.

Румянцев-Задунайский воевал в Азии. Потемкин отвоевывал берега Черного моря, закладывал Одессу — в Азии.

Мужики переселялись на Кубань и в Ставрополье — в Азию.

Греки боролись с турками за национальную независимость. Российская империя все громче заявляла о своей готовности помочь братьям-славянам освободиться от нечестивых турок. Заявляли и о готовности отвоевать Константинополь, город Великого Константина, крестителя Римской империи.

На рубеже XVIII и XIX веков границу Европы и Азии стали проводить через Босфор и Дарданеллы, а северное побережье Черного моря от устья Дуная до устья Днепра считать тоже Европой. Но еще Александр Сергеевич Пушкин совершил путешествия в АЗИЮ — в Крым и на Кавказ.

Только в конце первой половины XIX века границу Европы стали проводить привычно — по самым высоким вершинам Кавказского хребта, разделяя Кавказ на северный, европейский, и на южный, лежащий в Азии.

Вот эту систему и преподавали в школе еще в 1960-х годах. И автор этих строк, и другие люди столь же пожилые и почтенные, которым за сорок, должны помнить из школьной географии это удобное, простое: граница Европы пробегает по вершинам Урала, по реке Урал, по берегу Каспия, по главным вершинам Кавказского хребта, по Черному морю, по Босфору и Дарданеллам.

Вот потом опять начались сложности: Европа продолжала расширяться. Во-первых, запротестовали Армения и Грузия. Как же так?! Земли почти первобытных мусульманских племен — в составе Европы?! Хаджи-Мурат, Шамиль с его мюридами — европейцы?! А в то же время, получается, Армения, первая в мире страна, где христианство стало государственной религией — во II веке по Рождеству Христову, — часть Азии?! Армения и Грузия настаивают на том, чтобы считать их частью Европы (и как будто не без оснований).

Во-вторых, о своей принадлежности к Европе недвусмысленно заявляет Турция. С XVIII века ее территория, как и территория Российской империи, лежит и в Европе, и в Азии. А турки считают, что уже много десятилетий, даже веков в Турции осуществляется европейский тип развития… По крайней мере с конца все того же XVIII века. В Турции, между прочим, даже выпускаются карты, на которых все Закавказье и вся Турция — Европа. Вопрос только в том, как скоро это новшество признают остальные европейцы. Но что признают, я не сомневаюсь.

А кроме того, с 1960-х годов произошло странное и до конца необъяснимое событие: граница Европы удивительным образом переместилась на восток и на Урале. Мне не удалось найти автора этого открытия, но теперь уже весь Уральский хребет оказался в Европе, а южнее граница проходит по речке Эмбе, «отдавая Европе» еще двести километров.

В 1990-е годы встал вопрос и о статусе Сибири. Раньше это особого значения не имело, но в эпоху ослабления национальных границ, «парада суверенитетов» и «построения европейского дома» — имеет. С одной стороны, Сибирь — это никак не часть Европы, даже если границу проводить и по Эмбе… А с другой — ну какой же Новосибирск — азиатский город, скажите на милость?! И не один Новосибирск. Мой родной Красноярск — совершенно отвратительный город, нет слов. Экологически грязный, населенный процентов на тридцать бывшими уголовниками, он создавался как город большого машиностроения, через который можно качать богатства Сибири, но никак не в качестве форпоста культуры. Жить в нем для культурного человека даже не скучно — попросту душно. И тем не менее — не азиатский это город. Испанцы в Америке тоже строили города с одной целью — извлекать и вывозить в Испанию золото и серебро, какао и хлопок. Но это ведь не делает «индейскими городами» ни Рио-де-Жанейро, ни Мехико, ни Буэнос-Айрес.

Сказанное, конечно же, относится и к Иркутску, и к Чите, и к Хабаровску, и к Владивостоку. Относилось бы и к Харбину, но его русское население уничтожено и разогнано коммунистами в 1945 году. Относилось бы и к Дальнему, и к Порт-Артуру, но их Никита Сергеевич соизволил подарить Китаю. Но к Владивостоку — и сегодня относится, это европейский город.

Путешествие Европы через территорию Российской империи завершается тем, что в документах СБСЕ появляется формула: Европа и Сибирь. Раз уж нельзя пока что считать Сибирь частью Европы — пусть будет чем-то расположенным неподалеку. Уверен, что даже люди моего поколения доживут до того, как формула «и Сибирь» окажется устаревшей, и Сибирь (и русский Дальний Восток) будут молча признавать Европой. А там и на картах покажут.

Разумеется, этим приключения Европы далеко не исчерпываются: и обе Америки, и Австралия, и Южная Африка относятся к Европе точно так же, как Сибирь, и по той же самой причине. Но эта тема далеко выходит за рамки нашей книги, и развивать ее я пока не буду.

Для нашей темы важнее другое: Европа оказалась способной пройти ряд изменений, стадий развития, которых не было нигде и которые изменяли саму Европу. Во многих странах сменялись целые эпохи в культуре, менялся политический строй. Иногда — в сторону большей свободы, иногда — меньшей. Но нигде изменения не происходили постоянно, все время, сплошным потоком. И нигде эти изменения не означали все большего нарастания личной свободы и рационализации всей жизни в целом.

Два типа общества

Боюсь, тут невозможно обойтись без зубодробительных терминов, да уж ничего не поделаешь. Только в Европе аграрно-патриархальное общество постепенно превращалось в урбано-сциентистское.

Аграрно-традиционное общество — это общество людей, живущих общинами и стремящихся поступать так, как делали мудрые предки. Самостоятельная личность у них не в чести, а создавать новые знания о мире они считают не очень нужным. У них уже есть священные предания, Библия, Коран или сочинения Карла Маркса. В них уже содержится все нужное, остается только «правильно» прочитать, чем и занимаются специальные жрецы: священники, жрецы бога Тота, муллы или сотрудники кафедры истории КПСС.

Урбано-сциентистское общество — это общество, в котором главной единицей становится не община и не группа, а личность. И традиция у них менее важна, чем знание. Сциентизм по-латыни — знание. Общество индивидуальных людей, для которых важна не традиция, а их личный успех. И которые знания о внешнем мире черпают из науки, наблюдений, исследований, а не из опыта мудрых предков, которые и так все знают.

В разных концах мира возникали общества, в какой-то степени похожие на европейские, но только в Европе общество прошло несколько стадий развития от аграрно-традиционного к урбано-сциентистскому обществу.

Средневековое европейское общество было аграрно-традиционным. Не в такой степени, как средневековое общество мусульман или китайцев — но все-таки. Если бы китаец или индус в X, XII, даже в XIII веке попал в Европу — он нашел бы там много знакомого. Те же крестьянские общины внизу, те же корпорации воинов, жрецов, администраторов наверху. Каждый из них, и европеец и китаец, могли бы понимающе кивнуть: да, называется все по-другому и обычаи другие. Но суть — одинакова, везде одно и то же. Разве что горожане уже и тогда жили не совсем так.

Но в XIV веке китаец уже не совсем узнал бы европейское общество. В нем уже было то, чего нет в Китае, — огромное внимание к личности человека, к его способности творить, создавая произведения искусства, вторую природу, уподобляясь Богу в этом творчестве. А европеец счел бы Китай несколько пресным и скучным, не придающим должного значения творческой личности.

В XVI веке разрыв оказался бы еще больше, в XVII он стал таким огромным, что трудно стало понимать друг друга.

Динамичная Европа

Изучая историю любой страны, историки видят постановления правительств, работу общественных институтов и поступки отдельных людей. Но все это — наверху общества. Внизу, у 90, а то и 99 % населения, сохранялась крестьянская община.

Не к этим 90 % обращены указы императоров и призывы философов. Не эти люди заняты духовными исканиями и завоеваниями других стран, реформами системы управления и строительством новых механизмов.

Поэтому мы постоянно изучаем историю в лучшем случае 10, а то и 1–2 % населения страны. Остальные — это подножие богатой, образованной верхушки. Они выращивают хлеб и пасут скот, строят города и крепости под руководством инженеров, архитекторов и чиновников.

В Европе было так же, но в ней и крестьянин не был частью общины. На землях Римской империи общин не было с момента завоевания. В Германии община распалась к XIII столетию. В Скандинавии — к XIV. Любая проповедь, любой духовный переворот касались в ней всего общества.

Европа постоянно изменялась, и изменялась вся, полностью — от крестьянских изб до королевских дворцов. Европа в ней все время теснила Азию, потому что все время получали новые и новые права те, кто их раньше не имел.

С каждым годом жить в Европе становилось все удобнее и безопаснее, потому что законы и обычаи придавали все большее значение личности каждого человека. Все важнее становилось соблюсти интересы не только правителя и его окружения, не только верхушки общества, но каждого или почти каждого человека.

Чаще всего в развитии культуры Европы выделяют давно и хорошо известные этапы:

Возрождение — XIV–XVI века.

Реформация — XVI–XVII века.

Просвещение — XVII–XVIII века.

Индустриализм — самый конец XVIII, весь XIX, самое начало XX века.

Но все это деление очень условно, крайне относительно. Ведь в действительности идет единый поток событий, стремительные изменения и культуры общества, и внешних форм общежития. В одних странах какой-то этап наступил, а в других его нет. В Италии XIII века уже наступает Возрождение — а в Германии им еще и не пахнет.

Одни страны Европы проходят какой-то этап развития, а другие еще не проходят. Скажем, Англия, Голландия и Скандинавия стали протестантскими — а в Польше, Франции и Италии сохранился католицизм.

История всегда сложнее схемы.

Глава 2 ДОГОНЯЮЩАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ

Русские — азиаты в Европе, но европейцы в Азии.

Мадам де Сталь
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить.
Ф. Тютчев

На протяжении всей истории человечества много раз какие-то страны или группы стран вырывались вперед, а остальным народам и государствам приходилось их догонять. Так было и на Западе, и на Востоке. Это и называется «догоняющая модернизация».

В истории можно найти множество примеров такой догоняющей модернизации, когда народ вынужден был догонять того, кто резко вырвался вперед.

Догоняющая модернизация означала ломку привычного, пришедшего от дедов-прадедов, разрушение священных устоев. Что особенно мучительно: приходилось перенимать то, что несли с собой враги, а то и прямые завоеватели. За считаные поколения изменялся образ жизни и культура народа, а порой даже его религия и язык.

Так было уже в эпоху Великого Рима, когда странам и народам Средиземноморья и Европы волей-неволей приходилось догонять античную культуру, заимствовать у римлян и технику, и общественные отношения.

А что оставалось делать галлам и иберам, если культурное превосходство Рима было совершенно подавляющим?! Выход был только один: освоить римскую премудрость и начать бить римские легионы их же оружием… Что они вскоре и сделали.

Европа — это такое динамичное общество, такой успешный вариант решения общественных проблем, что весь остальной мир оказался менее успешным. При столкновении с Европой любое общество проигрывало — в том числе и при ведении военных действий.

Так было и в XIII, и в XV веках.

В XVII–XVIII веках, в век Просвещения, в некоторых странах Европы жизнь начинает изменяться с огромной скоростью. В Англии, Северной Франции, Голландии, странах Скандинавии все более властно заявляет о себе рыночная экономика… Положение людей в обществе окончательно начинает различаться по их богатству и по возможности заработать, а не по знатности рода, по уровню образования или по их угодности Богу.

В экономике стремительно растет роль промышленности и торговли.

Рациональный, основанный на науке подход к жизни все больше утверждается как норма, а традиция все менее важна.

Церковь отделяется от государства, а школа от Церкви.

Из-под контроля Церкви полностью выходят наука, искусство, образование.

И раньше, в разных обществах Востока, бывали подвижки в эту сторону, но не такие сильные. Теперь же, в XVII–XVIII веках в Англии, Северной Франции, Голландии, странах Скандинавии рационализация отношений человека с природой и людей в обществе друг с другом идет постоянно, ускоренно и непрерывно. Этот процесс и стали называть модернизацией[3] — так, словно других модернизаций и не было.

Эта модернизация сделала передовыми кучку стран северо-запада Европы, а весь остальной мир поставила перед необходимостью догонять.

Аршин, который выстругала Россия

Да, весь мир! Океанские корабли позволили создать систему мирового хозяйства; в этой системе страны первичной модернизации заняли особенное место — центра этой хозяйственной системы. Они всегда могли предложить другим народам такие товары, которых не было никогда и ни у кого. А кое-где уже складывается система прямых колониальных захватов… Рождался колониализм.

Все народы мира оказываются перед необходимостью догоняющей модернизации. Или они смогут догнать западные страны, или они попадут в зависимость от англичан и голландцев. Такой вызов брошен и народам, живущим на периферии Европы, — немцам, полякам, испанцам… наконец, и русским.

Немцы и поляки не относятся к числу народов первичной модернизации, но их модернизация захватила раньше и сильнее, чем Московию. К XVII веку в Московии не только англичане, шотландцы, голландцы и французы, но и немцы выступают как европейцы, как носители модернизации.

Весь мир догонял по крайней мере до середины XX века. Догоняют порой и сегодня. Эта догоняющая модернизация XVII–XX веков определила судьбу и стран — колониальных паразитов, и всех, кто оказался под их пятой. Сопротивление колонизаторам, попытки избежать модернизации, результаты модернизации — вот что определяло судьбы земли в течение трех столетий и что сделало мир таким, каким мы его знаем.

Россия XIX века никак не вписывалась в собственные представления о мире. Она — Европа… Но не совсем. Азия? Тоже не совсем… «Европейцы в Азии и азиаты в Европе» — это точнее всего. Географическая граница Азии и Европы причудливо проходит через территорию Российской империи… Но мы уже говорили — грань Европы и Азии проходит не по земле, а по границам общественного устройства. Она идет по мозгам и душам, по сознанию людей, через границы общественных групп и сословий, даже через группы случайных людей, помимо своей воли разделенных на «европейцев» и «туземцев».

Но ведь в точно таком же положении в XVII — начале XX века находились и все остальные народы — от Германии до Африки.

В наше время «социология развития», изучение стран, находящихся в процессе модернизации (Южная Азия, Южная Америка, Африка), — важное и очень полезное практически направление в западной науке.

Социология развития — вот «аршин», который применим к Российской империи XVIII–XX веков. Но этого «аршина» и впрямь не было тогда, во время самых драматических событий. По мнению многих ученых — и западных, и отечественных, — Россия оказалась первой в истории неевропейской страной, которая подверглась модернизации.

Она-то и «выстругала» научный «аршин», который сегодня прилагается ко множеству стран и народов.

Глава 3 ПЕРВЫЕ ЕВРОПЕЙЦЫ МОСКОВИИ

Западные страны модернизировались в целом, всей системой, переходя от эпохи к эпохе, успевая «просветиться» до низов, до санкюлотов, и поэтому не было надобности повторять пройденное.

Г. С. Померанц
Русские европейцы XVII века

Усилиями множества людей «допетровская Русь», Русь XVI–XVII веков, ославлена как дикая страна с первобытными нравами, нелепая, жестокая и тупая. Зачем и кому это нужно, мы еще будем говорить. Подробно о русском XVII веке я рассказываю в другой книге,[4] а в этой позволю себе быть кратким. Так вот: все это неправда.

«Допетровская Русь» — Московия XVII века — была страной европейского типа развития. Не в такой степени, как Швеция или Польша, даже не как Пруссия или Курляндия, — но все же. И весь XVII век в Московии происходила модернизация!

Для того чтобы страна смогла модернизироваться, необходимы два условия:

1. Чтобы в стране становилось все больше свободных людей. Людей, свободных от власти и общины, и государства (тех самых, неслужилых и нетяглых). Чем больше тех, кто не входит в общину, в большую семью, не зависит от государства, тем страна более модернизирована.

2. Чтобы в стране развивалось городское хозяйство: промышленность, торговля. Необходимо разделение труда, и чем больше специальностей в хозяйстве, тем страна более развита.

Получается, что чем разнообразнее работает и живет и чем свободнее ее народ, тем он более развит, культурен, прогрессивен, цивилизован… выбирайте любой термин, который вам больше понравится.

Но ведь весь XVII век в Московии происходили именно такие события! Все московитское общество кардинально менялось всю вторую половину XVII столетия. Во времена правления Алексея Михайловича (1645–1676), царя Федора Алексеевича (1676–1682) и правительницы Софьи Алексеевны (1682–1689) нарастало число свободных людей, усиливалось городское хозяйство.

Московитское общество

С легкой руки В. О. Ключевского, все «допетровское» общество названо «тяглым». Действительно, Судебник 1495 года знает только два класса людей: служилые и тяглые. Тяглые работают на государство и служилых, служилые служат все тому же государству. И так же не свободны, как тяглые.

Но общество XVII века — уже вовсе не тяглое, оно гораздо сложнее. Соборное уложение 1649 года знает три основных класса общества: служилые люди, уездные люди и посадские люди. Духовенство имело совершенно особые права и обязанности, и получается — общество в Московии делилось на четыре сословия.

По всей стране раскидано примерно 80 тысяч церквей и церквушек, и в каждой из них есть священник, есть дьякон, а если церковь богатая, то есть и церковный служка.

Монастырей в Московии тоже много, и при частых недородах, катаклизмах и общественных бедствиях число монахов и монахинь увеличивается — людям становится нечего есть, а монастыри всегда были местами, где можно спасти не только душу, но и тело.

В результате из то ли 12, то ли 14 миллионов московитов тысяч двести относится к духовенству.

Внутри трех основных сословий выделяется множество более мелких групп, порой очень различных, и тоже не все тянут тягло (например, бобыли — то есть крестьяне, не наделенные землей, батраки).

Между сословиями, по выражению В. О. Ключевского, оставались промежуточные, «межеумочные слои», которые «не входили плотно в их состав… и стояли вне прямых государственных обязанностей, служа частному интересу».[5]

Перечислю эти не служилые и не тяглые группы населения.

1. Холопы, которые очень не одинаковы. Существуют «вечные» холопы, то есть фактически почти что рабы.

Но кроме вечных, существуют еще и холопы на время, жилые холопы. Это люди, идущие в услужение к кому-то и пишущие на себя «кабальную запись», и потому их называют еще и «кабальными» холопами.

Кабальное холопство — личное и пожизненное, и со смертью своего владельца холоп становился свободен.

Холопы не служили и не несли государева тягла.

2. Вольно-гулящие люди, или «вольница»: люди, которые не находились в зависимости от частных лиц и в то же время не были вписаны в государевы тяглые волостные или посадские общины. Таких групп несколько; это или маргинальные элементы, или люди, по какой-то причине не захотевшие или не сумевшие наследовать отцовское ремесло и вместе с ним — место в обществе:

поповичи, не пошедшие служить;

дети служилых, не «поверстанные» поместьями;

дети подьячих, не поступившие на службу;

дети посадских и волостных тяглецов, не вписанные в тягло.

Сюда попадали отпущенные на волю холопы, посадские и крестьяне, которые бросили свое тягло и свое занятие; служилые люди, бросившие свои занятия; промотавшиеся и потерявшие поместья служилые; нищие по ремеслу.

А также наемные рабочие, бродячие музыканты и певцы, нищие и калики перехожие.

3. Архиерейские и монастырские слуги и служки:

класс, включавший лиц очень различного положения. Церковные служки были скорее холопами, принадлежащими церкви, а не частным лицам, и, конечно же, ни земель, ни зависимых людей не имели.

Слуги, которые служили по управлению церковными делами, получали земельные участки, иногда очень обширные, и тогда становились чем-то вроде помещиков, только у церкви, а не у государства.

4. «Церковники».

Это дети духовенства, ждавшие или не сумевшие найти себе места, кое-как кормившиеся около своих родителей или родственников; или это вполне взрослые безместные попы. Обычно они или старались заняться какой-то торговлей и ремеслом (тогда они по своему положению сближались с посадскими людьми), или поступали в услужение и тогда становились похожи скорее на холопов.

Интереснейшая цифра: в XVII веке в Московской Руси живет не меньше четвертой части НЕТЯГЛЫХ и НЕСЛУЖИЛЫХ людей (если считать с духовенством). Людей, находящихся вне феодальной системы.

И крестьяне в Московии вовсе не все «крепки земле», в ней живут полтора миллиона свободных сельских обывателей — черносошных крестьян.

Служилых — не меньше 300 тысяч. Итого: из 12 или 14 миллионов населения не меньше двух — двух с половиной миллионов лично свободных людей. 15–20 % населения.

Это в стране, которая, казалось бы, должна до мозга костей быть пропитана холопством и где, по официальной версии, вообще нет и быть не может свободных людей.

Какой пестрый общественный состав, сколько в обществе групп, которые различаются по своим правам и обязанностям, по степени своей свободы и по богатству. А ведь чем больше внутреннее разнообразие общества — тем больше потенциал его развития!

Государство Московии

Государство Московии постоянно объявляли и объявляют совершеннейшей восточной деспотией. Это попросту неверно, потому что государство в Московии опиралось на самые широкие слои общества.

А как же чудовищные по жестокости казни, устрашающие подавления восстаний?!

Во-первых, общество было не менее жестоким. Государство не творило большего насилия, чем было обычно для людей.

Во-вторых, давайте возьмем страну — колыбель парламентаризма, светоч демократии — Британию. В XVII веке в ней существовал обычай — врагов короля рассекали на части, и куски уже начавших припахивать трупов рассылали по разным областям королевства. Чтобы все смотрели и ужасались.


По части же управления государство постоянно опиралось на народ. И налоги, например, собирали выборные люди от крестьянских и городских общин и потом уже передавали чиновникам.

Да и вообще — начиная с 1613 года общество учреждало высшую в нем власть — власть царя.

Никогда за всю историю Британии парламент этой страны не УЧРЕЖДАЛ новую династию, и никогда не было официально признано, что парламент выбирает или парламент приглашает на место британского монарха нового короля.

А вот Земский собор делал то, чего не делал ни один парламент: выбирал нового царя. Соборы 1598 и 1613 годов носили УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ характер!

А ведь избрание царя, после того как в 1598. году пресеклась династия Рюриковичей по прямой мужской линии, было событием и судьбоносным для страны, и драматичным, повлекшим за собой множество маленьких трагедий.

Начнем с того, что имелось огромное число претендентов на престол, в общей сложности до тридцати. В числе претендентов были такие национальные герои, как Д. М. Пожарский, о котором сказано: «Воцарялся, и стоило это ему в двадцать тысяч».

«Воцариться» пытались и такие известные аристократы, как князья Д. М. Черкасский, П. И. Пронский, И. В. Голицын, а князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, признанный казачий вождь, «учреждаше столы честные и пиры».

Все — «природные» князья, и все с толикой крови Рюрика в жилах, имеющие формальные права на московский престол. Все — имеющие патриотические заслуги времен Смутного времени. И что характерно — между этими претендентами развернулась самая настоящая, вовсе не бутафорская предвыборная баталия.

На московский престол мог претендовать польский королевич Владислав — он был вполне законно избран царем в 1606 году. До Смоленской войны 1632–1634 годов Речь Посполитая не считала законным избрание на престол Романовых и считала законным Владислава: до июня 1634 года, когда он официально отказался от претензий на трон Московии.

Другой иностранный претендент — шведский принц Карл Филипп. Боярская дума предложила ему царский венец, но с условием: перейти в православие и соблюдать обычаи страны. Карл Филипп отказался.

Династия Романовых была избрана вполне демократически, с соблюдением многих процедур, включая «запись», сделанную избранным царем Михаилом Романовым: править строго по законам.

И потом династия правила сама по себе, только пока ни у кого не возникало сомнений, кто должен прийти на смену кому. Земля выбирала царя всякий раз, когда возникала сложная династическая ситуация: например, после смерти Федора Алексеевича, когда страну разорвала склока Милославских и Нарышкиных.

В частности, и потому Петр — не законный, в лучшем случае полузаконный царь, что его никогда не избирал Земский собор. А принцип, согласно которому в спорных случаях царя избирает Земский собор, уже успел утвердиться.

Вот УЧРЕДИТЕЛЬНОГО ПАРЛАМЕНТА действительно никто никогда не видел ни в Британии, ни во Франции, и в этом смысле Земский собор — даже более солидный, более фундаментальный институт народного представительства. Британский парламент однажды распорядился престолом — отдал корону Британии Ганноверскому герцогу…

Но это было со стороны парламента не осуществлением законных полномочий, а закулисной сделкой, к которой основное число избирателей не имело никакого отношения (а уж тем более не имели отношения 98 % британцев, которые не избирали парламент).

А ведь все это свидетельствует об очень демократическом политическом строе Московии: высшим, учреждающим всякую власть органом оказывается Земский собор, представляющий самый широкий круг населения!

Земские соборы собирались 58 раз за XVII век.

Во-первых, во всех трудных случаях международной политики. Скажем, в 1616 году Владислав даже разослал по Московии «окружную грамоту» — напоминал о своем избрании на московский престол и сообщал, что избрали-то его малолетним, а вот сейчас он вырос и намерен идти добывать себе престол.

9 сентября 1618 года Земский собор заявил, что страна будет стоять за православную веру и царя великого государя Михаила Федоровича «без всякого сумнения», «не щадя животов».

Или вот, захватили донские казаки Азов и шлют в Москву за помощью. Дать помощь? Да хлопот с Турцией не оберешься… Азовский собор 1642 года приговорил: помощи не посылать!

Второй случай, когда собирали Земский собор: для создания законодательства. «Соборное Уложение» 1649 года так и названо потому, что Собор 1648 года полностью был посвящен такому важнейшему документу, как самый полный свод законов Московии.

Причем опирался Земский собор не на меньший, а на больший процент населения, чем парламент в Британии. Не ведаю, откуда взялась современная российская байка про то, что парламент непременно представляет БОЛЬШИНСТВО населения?! Это справедливо разве что для XX века. Только в 1929 году все существовавшие до тех пор ограничения по «имущественному цензу» отменялись; вот тогда действительно почти все взрослые британцы стали выбирать кого-то в парламент.

Причем как раз после Первой мировой войны значение парламента резко убывает, и получается — большинство получило доступ к участию в уже потерявшем свое значение политическом институте.

А вот в эпоху расцвета и всевластия парламента, в XVIII–XIX веках, лишь МЕНЬШИНСТВО нации выбирало и тем более могло быть избрано. Причем значительное меньшинство.

Даже в 1840–1850 годы не больше третьей части взрослых мужчин-британцев могли выбирать своих представителей в парламент.

В XVII же веке всего 2 % британского населения имело «активное избирательное право», то есть право выбирать в парламент своих представителей.

В годы, когда шли Земские соборы на Московской Руси, в Британии 2 % населения издавало законы, по которым жили все 100 %. 98 % населения подчинялись 2 % — такая вот «демокрэйшен».

В состав же Земских соборов входили три элемента:

«освященный собор» из представителей высшего духовенства;

Боярская дума;

представители служилого и посадского классов и черносошных крестьян (обычно около 300–400 человек).

Первые два элемента — прямой аналог «палаты лордов», в которую на наследственной основе входила высшая феодальная знать Британии. Но тоже с большим преимуществом московитской системы!

В Боярскую думу, при всех ее несовершенствах и при системе местничества, при Алексее Михайловиче входило 5 бояр, не принадлежащих к знатным феодальным родам, и, кроме того, 5 думных дворян и 4 думных дьяка. Итого из 60 человек 14 имели вовсе не аристократическое, а самое «демократическое» происхождение.

В XVII веке не наследственные лорды были единичны; гораздо более редки, чем думные дьяки в составе Боярской думы.

Ну, и в чью пользу различия?

Если же говорить о представителях «черного народа», земли, то и опора таких депутатов шире и демократичнее, чем в парламенте. Своих представителей в Земский собор выбирали все служилые люди, все посадские люди, все черносошные крестьяне.

Конечно, не выбирали своих представителей владельческие крестьяне, холопы и «вольница». В Британии ведь тоже ни рабы, ни пираты не имели своих представителей в парламенте. Справедливости ради: лично несвободных людей на Руси было несравненно больше, чем в Британии. Выбирало на Руси тоже меньшинство, но получается, что в Московии на Земский собор выбирали представителей примерно 5–6 % населения — существенно больше, чем в Британии.

Не буду спорить, что лучше — Земский собор или парламент.

Но вот факты:

1. Больший процент населения Московии избирал Земский собор, чем британцев — парламент.

2. Земский собор решал больший круг и более важных вопросов, чем парламент.

3. Правительство Московии больше доверяло своему народу и более опиралось на него, чем правительство Британии.

4. Рядовой человек в Московии имел больше возможностей сделать политическую карьеру и участвовать в принятии решений, чем британец.

5. В XVII веке больший процент московитов был субъектом права, нежели процент британцев.

Поэтому я утверждаю: Московия XVII века является довольно демократическим европейским государством. Общество в Московии учреждает свое государство, власть постоянно спрашивает мнения общества по сколько-нибудь значимым вопросам. Общество вырабатывает основные законы.

Завершение модернизации

Весь XVII век шла модернизация Московии. Изменялись и общество, и государство. С 1613 по 1689 год Московия прошла огромный путь и была вполне готова вступить в европейскую семью народов.

Первое: ее экономика все больше организовывается на капиталистических принципах.

В Московии конца XVII века свободное крестьянство Севера все больше становилось слоем свободных сельских бюргеров, по образцу даже не Германии, а стран Скандинавии. Они носят бороды, косоворотки и сарафаны (точно так же, как шотландцы — мужские юбки-килты), но это нисколько не мешает им быть свободными гражданами, вольно владеющими собственностью и строящими собственную жизнь по своим понятиям и традициям. А европейский путь развития именно в этом ведь и состоит.

Поморы — это вообще русские европейцы, и вели они образ жизни, очень напоминавший образ жизни норвежцев — то же сочетание сельского хозяйства, в котором основную роль играло скотоводство, и мореплавания, рыболовства, добычи морского зверя.

Еще более буржуазные традиции складываются на Волге, где крепостное право было слабо, а отношения вольного найма — обычнейшим делом. Тут феодальный уклад уходит в прошлое очень легко и быстро, уже к началу XVIII столетия.

Ведь промышленность и торговля развиваются на основе договоров, вольного найма, свободного движения капиталов, товаров и рабочей силы. Уже возникали «товарищества» и «кумпанства», объединявшие капитал купцов. Русские купцы объединяют капиталы не анонимно, в виде акционерных обществ, а складывая капиталы семейных фирм (как это делали купцы в Персии, Японии и Китае). Такая форма менее подвижна, чем акционерный капитал, менее динамична, нет слов, но это тоже путь к капитализму.

И даже на основной территории Великороссии все в большей степени укрепляются города, обзаводятся не фиктивными, на бумаге, а самыми реальными правами.

Государство все больше выходит из управления хозяйственной жизнью, и даже города Великороссии начинают управляться по-другому. Да, в этих городах нет ратуши, а выборный голова так и называется «головой», а не мэром; точно так же, как и совет называется советом или думой, а не магистратом. Но посадские все больше напоминают европейских горожан, потому что живут в мире рыночной экономики и потому что государство практически не вмешивается в хозяйственную и общественную жизнь.

Экономический подъем конца XVII века таков, что в 1682–1689 годах в одной Москве было построено 3000 новых каменных домов. Для сравнения — за 36 лет правления Петра — 100 каменных домов в Москве.

Флот? В нескольких местах по Оке и по Волге строились каспийские бусы: огромные суда с водоизмещением до 2 тысяч тонн и длиной по палубе до 60 метров.

В Холмогорах строились кочи — океанские суда с килем, палубой, фальшбортом, двумя мачтами с системой парусов. Эти суда могли выходить в открытый океан и находиться там недели и месяцы; они полностью отвечали всем требованиям, которые предъявлялись в Европе к океанскому кораблю.

Размеры? От 14 метров от кормы до носа и вплоть до 22–23 метров. По классификации, разработанной в Лондоне страховым агентством Ллойда, коч — это «северная каракка», ничем не хуже других разновидностей.

Для сравнения — ни одна из каравелл, на которых Колумб доплыл до Америки, не имела водоизмещения больше 270 тонн. Галеоны, на которых вывозились богатства Америки в Испанию, имели водоизмещение от 800 до 1800 тонн, и лишь немногие из них достигали размеров каспийского буса.

Водоизмещение большинства торговых кораблей Голландии и Англии, в том числе ходивших в Индию, Америку, на остров Ява, не превышало 300–500 тонн. На этом фоне даже коч, поморская лодия, водоизмещением до 500 тонн, весьма мало отличался от европейских кораблей по размерам, а каспийский бус их значительно больше.

Поморы регулярно плавали вдоль всего Мурманского побережья; огибая самую северную точку Европы, мыс Нордкап, добирались до Норвегии и лихо торговали с норвежцами, причем продавали готовую промышленную продукцию — парусное полотно, канаты и изделия из железа. А покупали сырье — китовый жир и соленую рыбу. В 1480 году русские моряки попали в Англию и после этого посещали ее неоднократно.

Считается, что английский моряк Ричард Ченслер в 1553 году «открыл» устье Северной Двины, Архангельск и Холмогоры. Он был принят варварским царем Иваном IV и погиб во время кораблекрушения в 1555 году, возвращаясь из второго плавания.

Не буду оспаривать славу британских моряков. Позволю себе только добавить, что поморы тоже «открыли» родину Ричарда Ченслера и были приняты его… цивилизованными сородичами — за 70 лет до того, как Ченслер «открыл» их самих. А в остальном — все совершенно правильно.

И таких кораблей на Русском Севере в XVII веке действовало одновременно несколько сотен!

Такой рост экономики могли обеспечить только свободные люди; их число все время прибывало.

А правительство поддерживало линию развития свободы, самоуправления, динамичной буржуазной экономики. Реформы, которые успел провести Федор Алексеевич, целиком направлены именно на это.

Еще более радикальные реформы планировал могущественный временщик, любимый мужчина царевны Софьи — Василий Васильевич Голицын. По его планам, армию следовало окончательно сделать профессиональной, служилым людям платить жалованье, крепостное состояние отменить, а рабство запретить.

За эту реформу стояла армия Федора Алексеевича и значительная часть служилого сословия, а стоило ее провести, и к началу XVIII века России предстояло стать страной, где уже не четверть населения была не служилой и не тяглой, а большая часть населения.

Общество в такой «России Голицына» устроено было бы почти так же, как в Пруссии или в Мекленбурге — то есть в восточных германских землях.

А самое главное — реформа Голицына стала бы концом крепостного права в России. Что значит, во-первых, колоссальный толчок экономическому и общественному развитию. Ведь вольные крестьяне будут внедрять новые культуры, придумывать новые способы обработки земли, создавать предприятия по переработке своей продукции, отходить на различные промыслы…

Если бы «линия Федора—Голицына» была выдержана хотя бы лет двадцать, Архангельск, Холмогоры, Астрахань стали бы богатейшими капиталистическими городами. Скорее всего, когда-нибудь и биржи в них начали бы действовать (как построили в Петербурге в начале XIX века), но был бы какой-то период до бирж, когда купцам были бы удобнее семейно-дружеские «кумпанства».

А во-вторых, в России никогда не сложилось бы крепостного права в тех ужасных формах, которые сложились ко времени Екатерины II. Не будет утопленных новорожденных младенцев и борзых щенков у женской груди, посаженных на цепь и запоротых насмерть, не будет шеренги невест и женихов, строем идущих в церковь. Не будет этого ни в русской истории, ни в психологии народа.

И если уж мы о народной психологии — пусть не сразу, но вольный русский крестьянин, свободный посадский человек, защищенный от произвола и законами, и своим пусть относительным, но все же благополучием, неизбежно станет не «холопом», а «господином». Ведь и во Франции далеко не все были магнатами и владетельными князьями, но любой мужик в самой жалкой и забитой деревне был «месье», а его жена была «мадам».

Реформа Голицына — это еще и рост самоуважения огромной массы людей, по существу — всего народа. Это другая общественная психология, другой общественный климат.

Короче говоря — Московия в XVII веке была совершенно обычным государством «догоняющей модернизации», и проводила ее очень успешно. Завершение модернизации, становление в стране обычного европейского общества светило в самые обозримые сроки. Причем не внешней европеизации дворянства, при сохранении рабства всех остальных, а последовательной модернизации всего народа. То есть служилые, конечно, окончательно становятся обычной европейской армией, зауряднейшим европейским чиновничеством. Министерства вполне могут и дальше называться Приказами, а некоторые роды войск стрельцами: это ведь ничего не меняет.

Точно так же и страна остается, скорее всего, разделена на уделы или, скажем, появляются еще и воеводства (как в современной Польше). Но управление уделами и воеводствами все больше передается на места, идет нормальнейшая децентрализация управления.

Так же и с названием страны. Вряд ли Софья захотела бы назвать страну «империей». Московия, Татария, Тартария… Да, это уже отжило свое. Тем более присоединение Малороссии, претензии на Галицию заставляли говорить о стране, управляемой Романовыми, как обо всей России… Ну, и назвали бы страну Россией, без амбиций стать новым Римом и не пугая соседей.

Скорее всего, европеизация служилого сословия произошла бы даже быстрее, чем в нашей реальности, при Петре и после Петра. Очень может быть, сохранился бы навсегда или по крайней мере надолго сохранился бы обычай раздельного участия мужчин и женщин на пирах, хождения в гости не парами, а супругов по отдельности, мужчин к мужчинам, женщин — к женщинам. Ну и что?

В современной Индии даже если приезжают и собираются семейные пары, все равно мужчины и женщины образуют разные, почти не смешивающиеся группы. Это почему-то не мешает индусским физикам получать Нобелевские премии, а индусским предпринимателям заваливать мир тканями, посудой и металлическими изделиями.

Точно так же и в России вполне могли сохраняться свои, местные обычаи. Никому ведь и ничему не мешали все милые народные обычаи, сметенные волной поверхностной, чисто внешней европеизации. Россия вполне могла модернизироваться, сохраняя их в полноте или почти в полноте.

Очень может быть, семейные кланы перестали бы решать судьбу своих молодых членов даже раньше, не в конце, а в середине XVIII века, — при полном сохранении всех народных обычаев и традиций.

После Петра модернизация шла на 90 % в среде дворянства, а весь остальной народ был только подножием этого элитного процесса. Все черты, сближавшие народную среду с европейским миром, были уничтожены Петром и преемниками Петра.

До сих пор речь шла о том, что могло быть, если бы не было петровского погрома, а все шло бы по-старому — в 1690–1700-х годах так же, как и в 1670–1680-х…

Такая «Россия Софьи», «Россия Голицына» вырисовывается как обычнейшая европейская страна, безо всякой экзотики, ставящей ее вне цивилизованного мира. Со своими национальными, религиозными и культурными особенностями, но совершенно безо всяких устрашающих отклонений.

Миф о Петре

Эпоха Петра — время жесточайшего разрыва культурной традиции Руси. Уничтожение всего, что накапливалось почти столетие. Эта эпоха вместила многое. Я написал о ней особую книгу, к которой и отсылаю заинтересованного читателя.[6]

Здесь я буду краток и просто скажу, не доказывая: все личное величие Петра, все проведенные им реформы: армии, флота, государственного управления, культуры — как правило, полнейшая фикция.

Мы до сих пор очень искаженно представляем себе Московию XVII века. А она была: с рейтарскими полками, Земскими соборами, портретной живописью, высадкой солдат генерала Касогова на Южном берегу Крыма и тремя тысячами каменных домов на Москве.

Впрочем, перечислять долго, и неизвестно, все ли мы знаем о ней. Ведь слишком долго эту Россию XVII века замалчивали, рассказывая сказки о том, из какого мрака вытаскивал страну долговязый царь с крохотной головой, меньше собственного кулака, и безумными глазами маньяка.

Историки тоже находились под властью догм. С. М. Соловьев вообще не видел никакого развития в Московии. В. О. Ключевский упорно говорит о «чисто тяглом» обществе Московии XVII века… Хотя приводимые им же самим факты и цифры неопровержимо свидетельствуют: нет, общество Руси этого времени уже вовсе не «чисто тяглое». Оно сложилось как тяглое в XIV–XV веках, оно оставалось тяглым в XVI столетии… А вот век от Рождества Христова XVII состоялся на Руси как век великих потрясений и «шатаний» всех традиционных устоев, «всего привычного строя жизни и национального сознания».[7]

Я лично вижу тут только одну закономерность: достаточно признать, что весь XVII век шла ломка традиционного уклада, труднейший отказ от привычнейших стереотипов, пересмотр всего национального сознания — и тут же не оказывается места для Петра. В смысле, не остается для него того места, которое отводит этому человеку традиционная российская историография. Где он, «великий реформатор», если «его» реформы шли сами собой целое столетие до него? В чем ценность проделанного им, если Россия вскинулась на дыбы не по его воле, а сама собой, в силу исторической необходимости, и чуть ли не за век до Петра? Что он сотворил столь важного?

По-видимому, сохранить лилейное отношение к Петру и его реформам для историков поколения В. О. Ключевского столь необходимо, что им просто «приходится» не замечать и никак не анализировать того, о чем они сами же пишут. Пусть Московия XVII века остается чисто тяглой, сугубо средневековой, до невероятия дикой… чтобы потом ее просветил Петр; чтобы было откуда ее вытаскивать. И чтобы оправдать все преступления Петра и все жертвы, понесенные несчастной страной.

Идеологические догмы два века застили от нас реальность, что поделаешь! Но нельзя же, увидев свет, отрекаться от него только потому, что раньше был слеп?

Глава 4 ПЕРЕВОРОТ ПЕТРА И РАСКОЛ НАЦИИ

Одни интеллигенты разумом пользуются, другие ему поклоняются.

Честертон
Да, он грустит во дни невзгоды,
Родному голосу внемля,
Что на два разные народа
Распалась русская земля.
Граф А. К. Толстой

— Мы даже не представляем, чем обязаны великому Петру! — прижимала к пухлой груди ручки некая сановная дама на праздновании 300-летия Петербурга.

В определенной степени она права: но только обязаны мы ему не флотом и не современным управлением, не дорогой в цивилизацию, даже не Петербургом. Петербург в планах Петра ничем не напоминал город, построенный в 1760–1830 годы. По его планам это было то ли подобие Москвы, сходящееся к Петропавловской крепости (как улицы Москвы сходятся к Кремлю), то ли причудливый гибрид между Венецией и Амстердамом.

Россия обязана Петру кое-чем другим: попыткой воплотить в жизнь утопию «регулярного государства». Эти «реформы» Петра дорого обошлись московитам: за годы его правления население Московии уменьшилось на, по разным расчетам, 20–25 %.

Но еще больше мы обязаны Петру чудовищным расколом нации на два почти не связанных друг с другом народа. Последствия этого деяния и правда определили судьбу России на двести лет вперед, на весь Императорский период. Порой последствия аукаются и до сих пор.

Реально Петр совершил только три важнейших деяния:

1. Невероятно усилил государство и уничтожил все группы людей, которые были от него независимы.

2. Невероятно упростил общество и подчинил его государству.

3. Расколол общество на две части.

Вот эти-то последствия его правления сказываются до сих пор. Благодарить ли за это Петра?

Усиление государства

Много разных групп служилых людей — до 30. Дети боярские московские и дети боярские городовые, дворяне служилые и дворяне по отчеству, подьячие и окольничьи городовые, бояре верхние и думные дьяки… Всех перечислить невозможно.

Все эти группы служилых людей при Петре упразднялись и сводились в единое сословие. Называли его и шляхетством и дворянством, пока не установилось окончательно одно название — дворянство.

Все дворянство обязывалось служить с 15 лет и до смерти либо полной дряхлости. С его времени повелось «знатное дворянство по годности считать». Негодность по богатству, как становилось по всей Европе. А знатность по годности для службы. Пока служишь — ты дворянин.

Место в иерархии служащих определяла{2} Табель о рангах, введенная 24 января 1722 года. По Табели предусматривалось 14 рангов для всех государственных чиновников. Вводилось четыре колонки чинов: чины гражданские, военные, военно-морские, придворные. Во всех колонках чины каждого ранга приравнивались друг к другу.

Табель о рангах стала единственным критерием «годности» дворянина, определителем его положения в обществе.

Если американец, встречаясь со старым знакомым, смотрел не на него самого, на его машину, то русский человек XVIII–XIX веков столь же последовательно, встретив друга-приятеля, в первую очередь интересовался его рангом. Не вступавший никогда в службу официально именовался «недорослем». Князь Горчаков, никогда не служивший, до седых волос был «недорослем» и в представлениях своего общества, и в официальных документах. У придуманных Пушкиным Лариных, которые «хранили в жизни мирной приметы милой старины», среди всех прочих примет, «…гостям носили блюда по чинам».

Через Табель о рангах почти двести лет пополнялось российское дворянство. При Петре любой чиновник любого ранга получал права личного дворянства; сам факт службы делал человека обладателем немалых привилегий. При этом военный в любом чине мог передавать свое положение по наследству; гражданский чиновник получал права потомственного дворянства, как только дослуживался до VIII ранга.

Позже правительство не раз поднимало планку для тех, кто становился потомственным дворянином, но все равно их число неудержимо росло. И росло число тех, кто был в службе, имел право на личное дворянство, жил по тем же правилам и законам (брили бороду, пили кофе, учили дочерей танцевать, носили европейскую одежду), но до потомственного дворянства еще не дослужился. Тогда же возникло и слово для обозначения этих людей, дожившее до XX века, — «разночинцы».

Если считать и разночинцев, с их личными правами, то за годы правления Петра (всего за 36 лет!) число дворян увеличилось примерно в пять раз.

Конечно, в любом случае эти два века императорской истории из крестьянских общин, из маленьких городков Российской империи выходили бы активные люди, занимали бы совсем иное положение в мире. Но не будь Табели, они могли бы выходить в городскую буржуазию, в круг специалистов свободных профессий, никак не связанных с государством.

А Российская империя была замыслена и создана Петром так, чтобы максимально сохранить тяглый характер государства: внизу — тяглые; вверху — служилые. Всякий, кто переставал быть тяглым, тут же сам становился служилым…

Фактически Петр вернулся на двести лет назад, к временам Судебника Ивана III 1495 года.

Упрощение общества

Почти одновременно с введением Табели Петр нанес два мощных удара по церкви. Уничтожено патриаршество — один удар. Определена норма: 1 священник должен приходиться на 150 дворов прихожан. Не больше!

В 1722 году все «лишние» священники выключались из своего сословия, и еще повезло тем, кто угодил в солдаты. А священники, жившие на помещичьей земле и выключенные из списков, были приписаны к помещикам в качестве крепостных. То есть с 1722 года все священники Российской империи стали или чиновниками государства, или крепостными.

Петр совершенно сознательно упрощает структуру общества, создавая из множества разнообразных слоев один слой зависимых тяглых людей, платящих подушную подать.

В ходе подушной переписи 1719–1724 годов холопов внесли в списки, а потом обложили податью. Так был уничтожен тысячелетний институт холопства, и все стали тянуть два тягла, в пользу и помещика и государства — и бывшие холопы, и владельческие крестьяне. Потом во владельческие крестьяне стали вписывать и церковников, которые не вошли в новые списки, а жили на помещичьей земле, и эти люди тоже несли одни и те же повинности в пользу государства и помещика.

Раньше, до введения подушной подати, холопы не платили государству. Петр сделал крестьян такими же холопами, а холопов такими же крестьянами, платящими подушную подать. До Петра многие московиты были и не служилыми, и не тяглыми — вольница, церковные люди. Петр уничтожил это положение вещей.

При нем не стало не служилых и не тяглых, все стали только и исключительно или тяглыми, или служилыми.

Сама сумма подушной подати — 74 копейки с помещичьего крестьянина, 1 рубль 24 копейки с посадского или с черносошного крестьянина была получена очень просто — путем раскладки стоимости государственного аппарата и армии на все население Российской империи.

Еще раньше удар обрушился на так называемые промежуточные слои общества.

Приходится признать, что Петр произвел огромное «упрощение общества». Он упростил отношения в среде дворянства, уничтожив и смешав разные группы служилых людей, разные виды собственности, свел разные возможности дворян к одной-единственной — к службе, по преимуществу военной.

Он уничтожил все не тяглые и не служилые слои общества, попросту не давая ему развивать отношения, не связанные с государством, — то есть двигаться в ту же сторону, что и вся остальная Европа.

Так же последовательно он уничтожил все многообразные формы подчинения и закрепощения крестьян, и при нем великое множество форм и видов неравенства сменилось гораздо более однозначными формами рабства.

Он уничтожил все разнообразные виды собственности в крестьянской среде, не давая возможности черносошным крестьянам порождать и развивать буржуазные отношения собственности, как это происходило в XVII веке.

В число государственных крестьян вошли черносошные крестьяне севера, ясачные крестьяне — народы Поволжья, однодворцы юга, часть из которых сама владела крепостными, а землю держала на поместном праве…

Шло слияние патриарших, церковных, монастырских крестьян.

Совершенно исчезла вольница — все не тяглые и не служилые люди допетровского времени, а было их во времена Алексея Михайловича до четверти населения.

Мало того что при Петре общество стало несравненно менее свободным, чем было еще при Софье… Оно стало еще и менее разнообразным, а это еще хуже и опаснее. Ведь во внутреннем разнообразии общества — залог его возможного развития… Чем сложнее, разнообразнее общество, чем более разные люди его составляют — тем легче отвечает такое общество на вызовы времени, двигается вперед, совершенствуется. А чем оно проще, тем с большим трудом общество приспосабливается к изменяющейся жизни.

При Алексее Михайловиче, даже при Михаиле Федоровиче общество было свободнее и разнообразнее, чем при Петре. То есть тогда Московия была ближе к европейской модели общества и могла легче и быстрее развиваться.

И содеянное Петром еще кто-то называет «прогрессом»?!

Раскол народа

Часто Петра называют реформатором в области культуры: мол, он позволил брить бороды, учить языки, читать европейские книги и тем самым начал европеизацию России, поставил ее на европейский путь развития.

Не может быть представлений, находящихся дальше от действительности!

Во-первых, отродясь Петр ничего не «позволял» и не «разрешал», он исключительно повелевал и приказывал.

Во-вторых, ведь питье кофе или ношение шляпы-треуголки вовсе не превращает человека в европейца. А Петр требует именно перенимать какую-то форму, внешний вид европейской жизни. Таковы его указы о брадобритии, о курении табаку, о питье кофе, о ношении европейской одежды, об ассамблеях — то есть о строго обязательных сборищах у того или другого дворянина.

Все эти указы могли преследовать только одну цель: как можно быстрее внешне уподобить Россию — Европе, а московитов — голландцам.

«Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победой и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни своих обритых бояр», — писал А. С. Пушкин.[8]

Пройдет 12 лет, и Пушкин, начав писать «Историю Пугачева», соберет такие свидетельства о пугачевском «равнодушии» к барскому образу жизни, что и сегодня, почти через 300 лет, их бывает порой страшно читать.

А главное — Пушкин не прав в том, что, мол, народ упорствовал и потому сохранил «бороду и русский кафтан». Петр никогда не заставлял крестьян брить бороды. Легендарный указ о брадобритии, выпущенный Петром после возвращения из Голландии в 1698 году, предусматривал откуп — 100 рублей в год с купцов, 60 рублей с бояр, 30 рублей с прочих горожан. Заплативший выкуп получал специальный медный знак, который носил под бородой. Если прицепятся должностные лица из-за «неправильного» вида — бородач задирал бороду, показывал знак.

Но вот крестьяне платили сумму совершенно несопоставимую: всего 1 копейку при въезде в город и при выезде оттуда. А в деревнях и в маленьких городках, где не было воинских команд, впускавших в города и выпускавших, — там на бороды никто не покушался.

И получается, что дело-то вовсе не в «стоическом» поведении крестьянства, а в безразличии Петра к его облику. Или просто руки не дошли? Вряд ли. О попытках брить казаков никаких сведений у нас не сохранилось, а духовенству с самого начала разрешалось бороды «оставить». И тем более никто не отнимал русского кафтана у мещан, купцов и казаков.

Так что даже смена одежды и брадобритие касались от силы 3 % населения. И ведь эта смена форм совершенно не мешала дворянству оставаться таким же, каким оно было и до Петра. Все так же родители сговаривали детей, не спрашивая их согласия, и так же большаки решали все за родовичей, и так же родители могли до рубцов пороть своих взрослых сыновей, а случалось — и дочерей. Раньше сговаривали детей люди в старомосковском платье, в низеньких палатах, отцы и матери отдельно. Теперь люди в коротких кафтанах сговаривали в комнате с картинами и зеркалами, пия кофе и любуясь фарфоровыми безделушками. Ну, и что изменилось по сути?

Конечно, за изучением языков, ношением короткой одежды европейцев и внешними приметами быта типа зеркал, картин или бальных танцев следовали и другие перемены — часто вовсе не желанные Петром (например, осознание себя личностью, стремление владеть частной собственностью или оградить от вторжения остального общества свою личную жизнь). Но реформы проводились не для этого.

В XVII веке европеизация вовсе не означала освоения этих внешних форм западного быта и охватывала все слои общества. На рубеже XVII и XVIII столетий всякая европеизация, независимая от государства и его усилий, была полностью запрещена и все достигнутое — разрушено.

Весь XVIII век шла медленная европеизация — сначала формальная, внешняя, потом и глубинная; но вовсе не европеизация Российской империи и не всего русского народа. Это была европеизация исключительно служилого сословия, и в первую очередь дворянства.

Собственно, что сделал Петр? Своими указами он разорвал единый народ на две части.

Петр приказал дворянству и всем служилым учить языки, носить платья «в талию» и немецкие камзолы, вешать в домах картины и собираться на ассамблеи. Этой части русского народа он велел внешне европеизироваться (подчеркиваю — в основном чисто внешне!). Но другой части русского народа — крестьянам, купцам, мещанам и казакам категорически запретил делать что-либо подобное.

Эти реформы только еще сильнее разобщали податных и служилых. Раньше это были разные, но части одного общества с одним строем понятий и системой ценностей. Теперь общество оказалось разорванным на уровне даже бытовых привычек.

Указы Петра вбили клин между двумя группами населения: служилыми и тяглыми, жителями нескольких самых больших городов и деревенским людом. После Петра служилые верхи и податные низы понимают друг друга все хуже. У них складываются разные системы ценностей и представления о жизни, и они все чаще осознают друг друга, как представителей едва ли не разных народов.

Азиаты в плену у европейцев

Петр и не думал изменить тяглое государство или дать «частную свободу». Но он очень последовательно превращал русских туземцев в рабов русских европейцев. Если русские европейцы виделись ему чем-то вроде новых голландцев, то русские туземцы — чем-то вроде африканцев, голых черных сородичей его любимого Ганнибала.

Указом от 1711 года крепостных было разрешено продавать без земли: опять же, как Ганнибала или как негров в США. То, что раньше происходило очень редко, в виде исключения, и считалось эксцессом, теперь стало повседневной бытовой нормой. Раньше крепостной был зависимым, но членом общества. Он обеспечивал своим трудом помещика, которому земля с крепкими этой земле людьми давалась для того, чтобы он мог полноценно служить. Отнимая поместье, отнимали и прикрепленных к земле.

Теперь поместье и вотчина становились наследственным видом владения, а крестьян можно было продавать НЕЗАВИСИМО от того, продолжал ли помещик служить. Уже при Петре появились случаи, совершенно немыслимые при первых Романовых: когда богатые дворяне меняли крепостную девицу на заморскую диковинку: попугая, наученного матросским ругательствам, или разлучали семью, продавая в разные имения мужа, жену и детей. Тогда это казалось опять же крайностью, эксцессом; общество привыкло спустя еще поколение.

Холопов и крестьян слили в общем бесправии. Среди всего прочего, это вызвало резкий, в несколько раз, рост барщины. В середине XVII века на барщине была только треть поместий, потому что барскую землю обрабатывали холопы; в XVIII веке никаких холопов не стало, и на барщине оказалось две трети всех поместий.

Все податные, все тяглые ограничивались в передвижениях по стране. Для них вводились паспорта («пачпорта»), и нарушение паспортного режима — утеря паспорта, просрочка, выход за пределы разрешенной территории — автоматически делало человека преступником. Такого следовало немедленно арестовать и отправить на прежнее место жительства.

Кроме того, все тяглые ограничивались в выборе рода занятий и в возможностях «вертикальных» перемещений из одного сословия в другое, расположенное выше. В XVII веке крестьяне беспрепятственно становились богатейшими купцами, получали образование. Купец Посошков даже написал очень интересную книгу.[9] Уже при Петре Посошков, порождение допетровских времен — редкое исключение из правила, а эпоха Елизаветы Петровны и Екатерины II не знает богатых и образованных купцов, которые еще и книги пишут.

После Петра все не служилые люди в Российской империи автоматически стали тяглыми и притом ограниченными во множестве прав и возможностей; и все тяглые обеспечивали существование служилых. «Русские азиаты» содержали «русских европейцев», обеспечивали им саму возможность быть «европейцами».

Петр не наряжал мужиков в немецкие одежды и не заставлял их бриться под угрозой кнута и плахи, но сколько мог насиловал их экономически. Крестьяне отвечали доступными им средствами: бежали. С 1719 по 1727 год числилось беглых 200 тысяч человек — почти столько же, сколько в Российской империи было дворян и чиновников.

В 1725 году насчитывался миллион недоимок по подушной подати; к 1748 году недоимки возросли до 3 миллионов, а к 1761-му — до 8 миллионов.

В Верховном тайном совете стали рассуждать, что если так дальше пойдет, то ведь не будет ни податей, ни солдат. А в записке Меншикова для императрицы высказывалась потрясающая истина: оказывается, что солдат с крестьянином связан, как душа с телом, и если не будет крестьянина — не будет и солдата, то есть и армии.

Заботясь об укреплении этого народного тела, правительство указами от 1729 и 1752 годов повелевало отдавать беглых, бродяг и безместных церковников в крепостные тем помещикам, которые согласятся платить за них подушную подать.

Беглых возвращали, пороли кнутом, а они опять бежали, увлекая новых рассказами о вольной жизни в Речи Посполитой, на Дону или в Сибири.

А каково приходилось остальным, пока не сбежавшим, показали события осени и зимы 1733 года — в этот год хлопнул особенно сильный неурожай, и оборванные, еле живые от голода крестьяне наводняли города, прося подаяния и одним своим видом вызывая жалость.

И дальше было ненамного лучше. Крупные шайки по 100 и 200 конных то ли разбойников, то ли повстанцев постепенно переловили, или они ушли из государства, но все «царствование Елизаветы было полно местными бесшумными возмущениями крестьян, особенно монастырских. Посылались усмирительные команды, которые били мятежников или были ими биваемы, смотря по тому, чья брала. Это были пробные мелкие вспышки, лет через 20–30 слившиеся в пугачевский пожар».[10]

Часть II РУССКИЕ ЕВРОПЕЙЦЫ

Судьба первых анклавов модернизации, как правило, бывает очень трагична.

Г. С. Померанц

Велел он (Пугачев. — А. Б.) расстрелять Хаврову и 7-летнего брата ее. Пред смертью они сползлись и обнялись — так и умерли, и долго лежали в кустах.

А. С. Пушкин

Пугачев ехал мимо копны сена — собачка бросилась на него. Он велел разбросать сено. Нашли двух барышень — он их, подумав, велел повесить.

А. С. Пушкин

Глава 1 СОСЛОВИЕ РУССКИХ ЕВРОПЕЙЦЕВ

Мы не поступимся своим священным правом владеть людьми!

Князь Щербатов
Идеология императорского периода

В идеологии петровской и послепетровской эпохи Россия была государством, оторванным от Европы коварными монголами. То она была частью Европы, а потом ее оторвали от Европы, и она «нахлебалась татарщины». Вполне официально ставилась задача «вернуться в Европу».

В этой идеологии дворянство оказывалось «европеизированным» слоем. Так сказать, теми, кто уже в Европу вернулся. Получается, что сама их принадлежность к Европе не столько уже дело факта, сколько дело официальной идеологии.

Всегда и везде после модернизации все люди нового европейского общества становились просто самыми обычными, немудрящими европейцами — без особых идей. Нет ведь ничего особенно выдающегося в том, чтобы быть европейцами — так же, как очень трудно гордиться тем, что ты северянин или южанин, блондин или брюнет. Потомки норманнов — норвежцы, бывшие дети волка из рейнских лесов, немцы, осознавали себя частью Европы. Ну, часть и часть… «Я — европеец», и все тут. Такое же самоопределение, описание себя, как «я — блондин». Дальше что?

Конечно, в умениях и талантах есть нечто и возвышающее. Быть образованными и умелыми почетно. Европейцы среди необразованных крестьян выделяются и входят в верхушку общества — особенно пока их мало.

Так могут сливаться два типа самосознания: нейтральный, цивилизационный, и уже не очень нейтральное самосознание «лучших людей». Пока идет рывок модернизации, европейцы и правда как-то «лучше» остальных. Но это имеет и обратную силу: можно считать себя лучше окружающих просто потому, что ты — европеец.

К тому же в Российской империи (недавней Московии) быть европейцем — это значит выделяться идеологически. Европеец — это звучит гордо. Просвещенный человек лучше непросвещенного не потому, что умеет читать и получает новые возможности. А потому, что быть просвещенным человеком лучше и правильнее, ритуально чище, чем непросвещенным.

В этом была и чисто европейская идеология. И нечто очень, очень русское…

Ведь в средневековой Московии XVI–XVII веков Русь считалась святой землей, в которой все было абсолютно священно и праведно. Любая мелочь, включая обычай класть поясные поклоны, спать после обеда или сидеть именно на лавке, а не на стуле, была не просто так, а священным обычаем. Отступиться от него значило в какой-то степени отступиться и от христианства. Дмитрия Ивановича, «Лжедмитрия», осуждали, в частности, за бритье бороды, за то, что не спал после обеда.

Когда Василий III по просьбе второй жены сбрил бороду (1515), специально по этому поводу собрался церковный Собор. И постановил: бороду немедленно отпустить!

В эти священные установки нельзя было вносить никаких изменений. Внести означало не просто отойти от заветов предков, но и усомниться в благодатности Святой Руси.

А все остальные страны, и восточные, и западные, рассматривались как грешные, отпавшие от истинной веры. Конечно, русские цари организовывали новые производства, заводили «полки нового строя» и, нанимая немецких и шотландских инженеров и офицеров, ставили их над русскими рабочими и солдатами — просто потому, что они владели знаниями, которых у русских еще не было. Но даже в конце XVII века прикосновение к «инородцу» опоганивало; входить к нему в дом и есть его пищу было нельзя с религиозной точки зрения.

Немцы оставались теми, кто используется, но у кого почти не учатся. А русское общество бешено сопротивлялось всяким попыткам его хоть немного изменить.

В спорах о реформах Петра I, обо всей петровской эпохе совершенно справедливо отмечается, что Россия должна была учиться у Европы и сама становиться Европой — если не хотела превратиться в полуколонию и погибнуть в историческом смысле. Но совершенно не учитывается этот важнейший факт: для того чтобы учиться у Европы, надо было разрушить представление о странах «латинства» как о грешных странах, религиозно погибших землях. А одновременно надо было разрушить представление о России как совершенной стране, в которой все свято и ничего нельзя изменять.

Петр поступил так же, как тысячелетием до него поступил князь Владимир: силой заставил принять новую систему ценностей! Владимир «перевернул» представления древних россов: свое родное язычество объявил признаком дикости, а веру в Перуна и Мокошь — неправильной верой в бесов. А чужую веру, веру врагов-византийцев, чьи храмы было так весело грабить, объявил истинной верой, которую хочешь не хочешь, а придется теперь принимать.

Так же все перевернул и Петр I: Святую Русь объявил отсталой и дикой, несовершенной и грубой. Грешные западные страны, населенные чуть ли не бесами, объявил цивилизованными и просвещенными, источником знания и культуры. В такой перевернутой системе ценностей само собой получалось, что грешная, ничтожная Русь просто обязана перенимать мудрость у праведного ученого Запада. Теперь как раз немецкая одежда повседневна на обритых дворянах, на свадьбе же бородатых шутов их одевают в русскую народную одежду, а в гимназиях XVIII века русскую одежду будут заставлять надевать лентяев и двоечников. В НАКАЗАНИЕ — как столетием раньше надевали немецкую.

Когда А. В. Суворов решил вместе с женой принести церковное покаяние, в Георгиевскую церковь села Началова они с женой явились: «он в солдатском мундире, она в крестьянском сарафане».[11]

В Саранске архимандрит Александр принял Пугачева с крестом и поминал во время молитвы «государыню Устинью Петровну». С него сняли ризы, обрезали волосы, надели мужицкий армяк и сослали на вечное заточение. «В указе было велено вывести Александра в одежде монашеской. Но Потемкин отступил от сего, для большего эффекта».[12]

Петр I и не думал отменять противопоставление Россия—Запад, давно существовавшее в сознании россиянина; он только поменял знаки на противоположные. То, что было со знаком «плюс», стало восприниматься со знаком «минус», и наоборот.

Раздвоение сознания (а по-научному — шизофрения)

А было и не только возвеличивание Запада до пределов просто неприличных. Было и прямое кощунство.

Петр женится на Екатерине Скавронской, крестным отцом которой при перекрещивании в православие был его сын Алексей (потому она и стала «Алексеевной»). И получилось, что женится-то он не только на публичной девке, но еще и на своей духовной внучке…

Петр I присвоил себе титул «отец отечества», а в религиозной традиции «отцом» может быть только духовное лицо, «отцом отечества» — только глава всей Русской православной церкви.

Петр I допускал называть себя «богом» и «Христом», к нему постоянно относили слова из Священного Писания и церковных песнопений, которые относимы, вообще-то, только к Христу. Так, Феофан Прокопович приветствовал Петра, явившегося на пирушку, словами тропаря: «Се Жених грядет во полунощи», а после Полтавской битвы 21 декабря 1709 года Петра встречали словами церковного пения, обращенного к Христу в Вербное воскресенье: «Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних, Бог Господь и явися нам…»

Священников из восставших стрелецких полков вешали на специальной виселице в виде креста, и вешал их палач, одетый священником, и казнь оборачивалась издевкой над самой христианской верой, кощунством, сатанинским хихиканьем.

Петр I основал Всешутейный и Всепьянейший собор, который мог восприниматься только как кощунственное и притом публичное глумление над церковью и церковной службой.

Доходило до удивительных совпадений, о случайности которых я предоставляю судить читателю…

Пришествие Антихриста ожидалось в 1666 году, а когда оно не исполнилось, стали считать 1666-й не от рождения Христа, а от его воскресения, то есть в 1699 году. За несколько дней до наступления этого года, 25 августа 1698 года (следует помнить, что год начинался 1 сентября), Петр вернулся из своего заграничного путешествия, и его возвращение сразу же ознаменовалось целой серией кощунственных преобразований: борьба с русской национальной одеждой, с бородами, перенос празднования Нового года на 1 января (как в неправедных западных странах).

Не случайно же именно в это время пошли нелепые, но закономерные слухи — что настоящего Петра за границей немцы подменили, «заклали его в Стекольне (в Стокгольме. — А. Б.) в столб», а вернулся на Русь вовсе не Петр, а немец-подменыш, не человек, нелюдь…

Получалось, что Петр прекрасно вписывался в образ Антихриста и, по сути дела, ничего не имел против этого образа. И правда, неужели Петр не знал, как воспринимаются эти его действия? Несомненно, он просто не мог этого не знать.

Многие поступки Петра и не могли восприниматься иначе! Своими поступками Петр провозглашал, что он Антихрист, так же верно, как если бы он это о себе заявлял!

Понимал ли он, у кого, по представлениям его подданных, изо рта и носа исходит дым, когда с дымящейся трубкой шествовал по улицам Москвы?

Если бы Петр шел по улицам Москвы и громко кричал: «Я Антихрист!» — и тогда эффект был бы не больше.

Да и сами офицеры и солдаты — в мундирах иноземного образца, с бритыми физиономиями… Ведь бесов на иконах XVII века изображали обритыми и в немецких сюртуках и кафтанах! Так что когда солдаты (да еще под командой немца-офицера) тащили в Преображенский приказ одетого по-русски, бородатого старообрядца, это могло восприниматься только так: бесы волокут христианина в преисподнюю. Ведь чудовищная жестокость следствия, пытки огнем были повседневной, обыденной практикой. Без особенного напряжения фантазии современники могли представить себе застенки Преображенского приказа своего рода земным филиалом ада, в который бесами ввергаются православные, и за что?! За христианскую веру….

У обритого офицера в немецком мундире, даже предельно лояльного к царю, династии Романовых и к Российской империи, не мог не возникать вопрос: кого же мы защищаем, кому подчиняемся и за кого, за что в бой идем… А сами мы, получается, кто?! Защитник и слуга отечества оказывался, мягко говоря, в довольно сложном и весьма неясном положении.

Многие «нажитки» петровского времени оказались потрясающе живучи: например, на века стало хорошим тоном ругать эту «дикую» Россию и находить в ней самые невероятные недостатки (даже и те, которых нет).

Стало хорошим тоном сквернословить, кощунствовать, все подвергать эдакому ироническому сомнению.

Самый верный России, самый приличный и нормальный человек начинал жить как бы в двух разных мирах одновременно. Он осознавал себя русским человеком… Но одновременно все русское считалось диким и отсталым, худшим, чем европейское. Дворянин был православным — но глумился над православием и вообще над верой в Бога. Он был частью русского народа — и в то же время чем-то вроде французского или немецкого эмигранта.

«Черт меня судил родиться в России с умом и с талантом!»

«Клянусь, я не хотел бы иметь других предков, и никакой другой истории, кроме истории моих предков!»

Оба эти высказывания принадлежат одному и тому же человеку — Александру Сергеевичу Пушкину — и сделаны на протяжении двух недель одно от другого. Типичный признак раздвоения сознания, как и было сказано.

Другие последствия этого «петровского перевертыша» аукались странно, причудливыми соединениями, казалось бы, не соединимого: то пудовыми веригами под кружевами светского вертопраха времен Екатерины, то судорожным церковным покаянием Григория Потемкина сразу же после дичайшего загула; то стремлением часто богохульствовавшего и постоянно ругавшегося матом Суворова на старости лет уйти в монастырь.

Идеология лучших людей

Дворянство традиционно считало себя «лучшими людьми», кастой избранных. По мнению все того же А. С. Пушкина, цель дворян, не обреченных бороться за кусок хлеба и обладающих множеством привилегий, именно такова: стать лучшими людьми в государстве. Самыми культурными, самыми порядочными и честными.

Читатель вправе не согласиться, но во многом так оно и было. В дворяне мог попасть человек не особенно умный и культурный. В конце концов, плохое знание французского не делает человека умнее. Но определенными личными качествами он вынужден был обладать. Дворянин получал свои привилегии за службу. Или за гражданскую — за образованность, умение организовывать и управлять. Или за военную — то есть еще и за храбрость. Если он даже рождался дворянином, он должен был проявлять высокие нравственные и деловые качества — или исторгался из рядов дворянства.

Информация к размышлению: во время бунта Пугачева больше трехсот дворян, мужчин и женщин, были повешены за отказ признать Пугачева своим законным государем, Петром III, и присягнуть ему.

Как это делалось, очень хорошо описал А. С. Пушкин в своей «Капитанской дочке». Люди стояли под виселицей и прекрасно понимали, что их ожидает. Очень часто здесь же стояли их жены и дети; человек видел, что они разделят его участь. Были случаи, когда пугачевцы вешали или расстреливали детей на глазах отцов и матерей: как тех брата и сестру, которые после залпа сползлись и умерли, обнявшись. А родители? Так вот — не было случая, чтобы родители спасли детей, присягая бунтовщику. В том числе родители этих брата и сестры.

Женщины тоже могли спастись, согласившись признать самозванца. Кто им мешал отречься от мужа, даже если он не присягал? Вроде бы все склоняло как раз к «присяге» Пугачеву. Но сотни русских женщин умерли так же, как капитанша Миронова в «Капитанской дочке».

За всю историю пугачевщины только один потомственный дворянин пошел служить Пугачеву. Настоящая фамилия его — Шванвич, а у Пушкина это Швабрин. Отец этого Шванвича «прославился» тем, что во время дуэли с Алексеем Орловым Алексея окликнули, и Шванвич нанес ему удар саблей. До конца его дней правая сторона лица Алексея Орлова вечно «улыбалась» — шрам шел от уха до уголка рта. Пушкин как бы «слепил» два поколения Шванвичей.

Судя по всему, Шванвич предал не потому, что рассчитывал что-то получить от Пугачева. Сначала испугался смерти, всего-навсего, а потом пути обратно уже не было. Причем простолюдины не раз присягали Пугачеву, служили у него, а потом возвращались обратно. Под виселицей солдаты или дворовые люди, слуги помещиков, пугались и отрекались. Потом они бежали обратно, и их, что характерно, принимали. Потому что слуге можно было быть немного животным, чуть-чуть дикарем, было позволительно трусить и подличать для спасения жизни. А барину было нельзя, ему такое не прощалось. В том числе не прощалось и женщинам. Убитые Пугачевым дамы глубоко уважались обществом, но никому в голову не приходило, что они могут вести себя иначе. У Пушкина ведь тоже обе Мироновы, мама и дочка, выведены очень сочувственно, но без запредельных восторгов. А вот Швабрин совершенно омерзителен.

Шванвич сохранил тело, он пережил убитых Пугачевым. Но для всего своего сословия он безнадежно погиб социально, политически, психологически, духовно. Трудно описать всю меру отвращения, которую испытывали к нему буквально все. Во время процесса на его вопросы не отвечали даже солдаты. Дамы старались не коснуться его даже краем платья.

Шванвича сослали в Туруханск, и он там умер уже в 1830 годы, прочно всеми забытый. Не знаю, успел ли он прочитать «Капитанскую дочку» с собой в качестве персонажа.

Поколения поротые и непоротые, или Когда дворяне стали европейцами?

Общество, которое создавал Петр, только очень условно можно назвать европейским. Да, внешне дворяне становятся похожи на европейцев — манерами, одеждой, едой, утварью. Но образ жизни дворян не имеет ничего общего с жизнью европейского дворянства. Никакого разделения общественной и частной жизни, никакой частной собственности, никакого верховенства закона над произволом отдельных лиц или группировок!

Петр вовсе не давал дворянам свободу. Он сделал их еще более страшными рабами государства, чем крестьян. Во времена Петра дворянин служил всю жизнь, с 15 лет до полной дряхлости. Он должен был начинать служить с солдата или матроса и только постепенно получал офицерские чины.

Именно поэтому дворяне «записывали в службу» только что родившихся детей: пока мальчик войдет в надлежащие лета, он уже «отслужил» сколько надо и может начать службу не с рядового.

Дворяне постоянно подвергались унизительным наказаниям. История России знает такие удивительные события, как порка придворной дамы или порка боевого офицера.

В 1724 году, в очередной раз почувствовав недомогание, Петр решил, что сифилис «подарила» ему последняя любовница, жена его офицера, Прасковья… И велел мужу выпороть «негодную Фроську» за то, что одарила гадкой болезнью царя-батюшку. По мнению Петра, муж плохо порол Прасковью; мужа прогнали, а приговор привели в исполнение солдаты у дворцового крыльца.

Олимпий (Евлампий) Бутаков служил во флоте с 1688 года, с первой потешной флотилии на Переяславльском озере. Во время Северной войны Бутаков стал капитаном 18-пушечной шнявы. Однажды он на своей шняве заблудился в тумане, опоздал на 10 дней в Кронштадт, и за это был запорот почти насмерть. Во всяком случае, много лет спустя у Олимпия тряслись колени, и ходил он только с палкой{3}.

Многим памятен Дмитрий Овцын, штурман Беринга. А был у него родной брат Лаврентий Овцын, и после совершения такого же «преступления», что и Бутаков — заблудился в тумане, — Лаврентий Овцын, родной брат Дмитрия, был запорот не до полусмерти, а НАСМЕРТЬ.

В этих случаях речь идет о крупных полководцах; о людях, лично известных Петру. Что же говорить о самых обычных, «рядовых» дворянах или тем более о «худородных» служилых людях, без больших богатств и без обширных связей при дворе?!

Еще в 1755 году царица Елизавета собственноручно выпорола одну из своих фрейлин: юная княжна Гагарина очень уж рано стала порхать из постели в постель, от одного гвардейского поручика к другому. Поймав блудливую княжну за ухо, царица разложила ее на диване, вооружилась розгой и порола «паршивку», «пока рука не притомилась».

С точки зрения своего общества, Елизавета Петровна не совершила ничего из ряда вон выходящего, наоборот: покарав «негодницу» «из своих царственных ручек», она проявила себя как Богом данная императрица, вторая мать; как заботливая пожилая дама, которой только и оставлять на попечение дочерей. А что?! Позаботилась о нравственности княжны, вот и наказала, молодец.

Спустя полгода эту же княжну царица с помпой выдала замуж, так что княжна в свои 15 лет вовсе не была ребенком по понятиям своего общества. Порка взрослой девицы, невесты, только что вернувшейся с интимного свидания, считалась делом нормальным.

Примерно в те же годы знаменитый своими гнусностями маркиз де'Сад угодил в тюрьму за то, что пытался выпороть бродячую торговку. Так сказать, перейти от теории к практике, осуществить то, о чем писал в своих опасных и глупых книжонках.

В России пока нет ничего даже отдаленно похожего.

Естественно, если человек и сам себя считает холопом государства и монарха, и все окружающие о нем такого же мнения — при чем же тогда европейство?!

Реальная европеизация дворян велась не через надевание портков немецкого покроя и не через питье кофе, а путем получения привилегий.

«Подлинная эмансипация дворянства, развитие его дворянского (в европейском смысле этого слова) корпоративного сознания происходили по мере его раскрепощения в 1730–1760 годы XVIII века…».[13]

Манифест о вольности дворянской «заканчивал почти трехсотлетний период обязательной военной службы землевладельцев и превращал их из служилого в привилегированное сословие».[14]

Дворяне весь XVIII век осознавались европейцами на официальном уровне и все чаще считали самих себя европейцами, судьба которых — руководить диким народом и нести свет в дикий народ, чахнущий вдали от источников европейского просвещения.

Но фактически они начали становиться европейцами лишь к концу XVIII века. И показателем этого стало: дворян перестали пороть. После подавления пугачевского бунта «замечательна разность, которую правительство полагало между дворянством личным и дворянством родовым. Прапорщик Минеев и несколько других офицеров были прогнаны сквозь строй, наказаны батогами и пр. А Шванвич только ошельмован преломлением над головою шпаги. Екатерина уже тогда готовилась освободить дворянство от телесного наказания».[15]

Освобождение от телесных наказаний и вообще полное раскрепощение дворян завершает Манифест 18 февраля 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству».

В этом знаменитом Манифесте всем дворянам дается право служить или не служить вообще, а находясь на службе, в любой момент ее покидать, и в числе прочего — свободно уезжать за границу и служить иностранным государям. Ограничения невелики: правительство оставляет за собой право не отпускать в отставку офицеров во время войны и за три месяца до срока начала войны вызывать дворян из-за границы, «когда нужда востребует», и «заставлять их служить», когда «особливая надобность востребует». В остальное же время, вне особых ситуаций, дворяне могут быть вполне свободны от службы.

Учиться молодые дворяне теперь могли в России или в европейских державах, в казенных заведениях или дома.

Манифест гарантирует дворянству, что к нему не будут применяться телесные и иные позорящие наказания.

При этом Манифест возглашает, «чтоб никто не дерзал без учения пристойных благородному дворянству наук детей своих воспитывать под тяжким нашим гневом», и дворян, не служащих без оснований и не учащих своих детей, повелевал всем истинным сынам отечества «яко нерадивых о добре общем, презирать и уничижать, ко двору не принимать и в публичных собраниях не терпеть».

Но это все — уже только морализаторство, только выраженная вслух надежда, что дворяне и без побуждений со стороны закона исполнят свой общественный долг — долг служилого сословия, станового хребта государства. Но государство отпускает дворянство «на волю». И хотя эта бумага стала документом, текстом закона только тогда, когда утомленный бурной ночью император ее подписал, подготовили-то бумагу русские дворяне из Комиссии Петра Шувалова, с 1754 года готовившие такой, или по крайней мере похожий на него, документ.

Сбылась мечта российского дворянства: оно стало свободно настолько, насколько может быть свободно привилегированное сословие в феодальной стране.

И как нетрудно догадаться, в Манифесте не было сказано ни слова о крепостном праве и о праве дворян на свои имения-вотчины. Эти права как были, так и остались незыблемы.

В феврале 1762 года дворянство получает все права, все привилегии, не поступаясь абсолютно ничем. Так завершается процесс, шедший всю эпоху Дворцовых переворотов, от смерти Петра в 1725 году до воцарения Екатерины II в 1762 году. В 1785 году Екатерина II в своей «Грамоте на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» («Жалованной грамоте дворянству»), подтверждает все, данное Манифестом 1762 года: свобода от обязательной службы, избавление от подушной подати, телесного наказания, от постоя войск. Судить дворянина мог только дворянский суд, а его имение за любые преступления не могло быть конфисковано. Только дворяне могли владеть землей и крепостными, они же владели недрами в своих поместьях, имели право разрабатывать недра, заводить заводы и торговать.

Дворяне получали право на самоуправление; в губерниях и уездах дворянские собрания созывались каждые три года, избирая уездных и губернских предводителей дворянства, судебных заседателей и капитан-исправников, возглавлявших уездную администрацию.

Правительство Екатерины II собиралось, вообще-то, дать жалованную грамоту и городам, и крестьянству, но в конце концов дало ее только горожанам. Крестьян было попросту нечем «жаловать» — дворянство получило фактически все ресурсы государства в свое, и только свое, пользование…

Всего за тридцать семь лет, прошедших со смерти Петра, дворянство приобрело несколько без преувеличения исключительных выгод, которые сформировали совсем другое, неожиданное и не предвиденное Петром положение этого сословия.

1. Потомственное дворянство сложилось как особый класс, отделенный от остальных служилых людей, и даже от службы вообще. Дворяне имеют привилегии независимо от того, служат они или нет.

2. Дворянство получает ряд гражданских прав, которых нет ни у каких других групп населения Российской империи.

3. Дворяне получают право свободно распоряжаться своими земельными владениями, и тоже независимо от того, служат они или нет.

4. Кроме того, дворяне получают:

— право продавать крестьян без земли, то есть фактическое превращение их в рабов дворянства;

— расширение судебной и полицейской власти над крепостными, почти равной власти государства, вплоть до права ссылать и отправлять их на каторгу;

— получение дешевого государственного кредита, который держит на плаву помещичьи владения независимо от их реальной доходности.

Дворянству даются огромные и все большие привилегии; все больше прав не служить, продолжая владеть имуществом, данным именно за службу; все больше власти над крепостным крестьянством. Всего за тридцать лет произошло раскрепощение дворянства: превращение его из самого забитого и бесправного сословия в самое сильное и привилегированное.

Первое не поротое поколение

К 1780 годам выросло первое не поротое поколение. Характерна история одного из Плещеевых… Парень учился в Кадетском корпусе, в Петербурге, и не привык держать язык за зубами. Несколько раз он нехорошо отзывался о царице Екатерине и ее любовниках… Парня вызвали к знаменитому Шешковскому, главе тайного сыска. Все бы и обошлось, Плещеев, скорее всего, отделался бы «отеческим внушением», но и тут язык его подвел: он нахамил Шешковскому, презрительно отозвался о его кнутобойных занятиях. Ну, и был жестоко выпорот.

Придя в казарму корпуса, парень лег лицом к стене и только глухо стонал: явно не столько от боли, сколько от лютого унижения. Товарищи поступили правильно: влили в Плещеева столько водки, что она только из ушей не вытекала, и послали за его любимой девушкой, Машенькой.

Машенька была дворянкой — но незаконнорожденной. Она училась в Епархиальном училище, для дочек священников и мещан, и у нее явно был совсем другой жизненный опыт, чем у не поротого и от того слишком впечатлительного Плещеева. То есть парню она, судя по всему, сочувствовала, помочь ему хотела, но был в ее поведении и оттенок откровенного непонимания. Что?! Здоровенный парень из-за такого пустяка еще на себя руки накладывает?!

Подхватив юбки, Машенька вихрем понеслась разбираться с любимым мальчиком. По отзывам свидетелей, с ее появлением в казарме Кадетского корпуса сделалось исключительно шумно.

— В окно выкинусь! Стеклом зарежусь! — орал пьяный Плещеев, очень жалея себя.

— Кидайся, если дурак! — орала Машенька.

Слушатели тоже хохотали и орали, веселью товарищей не было никакого предела.

Плещеев из окна не выкинулся, и правильно сделал. С Шешковским он счеты не свел — что уже куда хуже. На Машеньке он женился, и от них пошли полчища новых Плещеевых — что самое лучшее в этой истории.

Что характерно — первое не поротое поколение дворян стало и первым образованным поколением. Петр мог сколько угодно строжиться, требуя от дворян хотя бы элементарной грамотности. Одно время он даже запретил венчать неграмотных жениха и невесту. Ну, и многого ли добился? В 1780 году в Пензенской губернии были неграмотны 20 % дворян и почти 50 % дворянок — в основном старшее поколение. К поколению их детей принадлежал и незабвенный Митрофанушка — герой пьесы Фонвизина.[16] Болван Митрофанушка с его вошедшим в анналы «не хочу учиться, хочу жениться» — персонаж откровенно комедийный. По времени создания пьесы (1782) Митрофанушка — примерный современник Плещеева.

Последнее поротое и полуграмотное поколение дворян дожило до начала XIX века и покинуло сей мир в силу естественных причин: вымерло от старости.

Дети и внуки этих людей уже были по крайней мере грамотны, а многие и образованны. Можно сколько угодно смеяться над людьми, знавшими французский язык лучше русского, но это ведь тоже дворяне первого не поротого поколения.

Знание европейских языков русскому европейцу требовалось для многого — но едва ли не в первую очередь из соображений идеологии: какой же ты европеец без французского и немецкого! Но еще в эпоху Елизаветы, в 1740–1750 годы, иностранцы жаловались на «ужасный французский, который бьет как палкой по уху». Действительно, все эти «фрыштыки на пятьдесят кувертов», «заняться амуром», «делать плезир», «сотворение мемории», «творить баталию» и так далее показывают как раз чудовищно плохое знание языков.

«Смешенье языков, французского с нижегородским» — это из «Горя от ума» А. С. Грибоедова. Тогда же М. Ю. Лермонтов напишет свое:

И предков скушны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат.[17]

Как видно, для поэта 1840-х годов деды — как бы немного наивные, забавные в этой наивности полудети. Так же точно, как и в юношеском «Упыре» А. К. Толстого, предки времен войн с турками и Рымникского сражения — забавны. Бабушка главной героини, сожалеющая о старых временах и изменениях мод, помимо всего прочего, персонаж еще и откровенно комедийный.[18]

В те же 1840 годы несколько хулиганящих юнцов — будущий поэт и писатель А. К. Толстой, братья В. М. и A. M. Жемчужниковы — создали Козьму Пруткова. От имени этого вымышленного поэта они написали множество сатирических произведений, в том числе и «Гисторические материалы Федора Кузьмича Пруткова (деда)».[19] В них они веселились как раз по поводу этих «кувертов» и «баталий». Интонация — какая и подобает внукам, резвящимся над «дедушкой из деревни».

Что делать! Для второго и третьего не поротых и образованных поколений деды, жившие в эпоху «Капитанской дочки», были уже такими патриархальными, милыми и наивными дедушками и бабушками из деревни. В том числе и потому, что второе-третье поколения говорили правильно и по-русски (без «оные на малой бумажке русскими литерами исписавши»), и по-французски.

Сколько было европейцев?

Петр I взошел на престол страны, где жило примерно 11 миллионов человек. «Примерно» — потому что точно никто не считал, не было переписей.

Когда Екатерина II вступала на престол, население Империи составляло примерно 20 миллионов человек. К концу ее царствования… впрочем, тут возникают серьезные противоречия. Н. Я. Эйдельман называет «около сорока миллионов», но в другом месте начинает говорить о «33 с небольшим». С. Г. Пушкарев называет цифру 34 миллиона. В. О. Ключевский ведет речь о 36 миллионах. Дело в том, что и тогда империя не вела переписей всего населения.

Регулярные переписи проводились в США с 1790 года, в Швеции — с 1800-го; в Британии — с 1801-го, в Норвегии — с 1815-го, во Франции — с 1831-го. Но в Российской империи первая (и последняя) перепись состоялась в 1897 году.

Ревизий же было проведено всего десять: 1719, 1744–1745, 1763; 1782; 1795; 1811; 1815; 1833; 1850; 1857-й. Но целью ревизий было не пересчитать и переписать все население, а выявить «ревизские души»: податное мужское население. Эти души включали в списки — ревизские сказки, и каждая ревизская душа считалась наличной, даже в случае смерти, до следующей ревизии (именно эти-то «мертвые души» и скупал Чичиков).

Но ревизии не проводились в Польше, Закавказье и Финляндии.

Ревизиями не охватывались дворяне, чиновники, наличный состав армии и флота, а также неподатные: отставные солдаты, ямщики, духовенство.

Старообрядцы, относившиеся к переписям агрессивно, как к попытке антихриста наложить на них диавольскую печать. Эти старались вообще никаких сведений о своем числе «антихристу» не сообщать.

В ходе ревизий учитывались только мужские души, и численность населения теперь устанавливается приблизительно, простым умножением на два. Но и число ревизских душ по V ревизии 1795 года Н. Я. Эйдельман называет 18,7 миллиона, а С. Г. Пушкарев и В. О. Ключевский — 16,7 миллиона. Даже эти «податные» души империя знала весьма приблизительно.

Мораль? Ни современные ученые не знают, ни правительство Российской империи не знало тогда, сколько же людей жило в России в XVIII веке. Оценки колеблются от 33 до 40 миллионов, а для получения точных данных нужно не только изобрести «машину времени» и «полететь» на ней в прошлое, но и организовать в Российской империи вполне современную перепись населения…

Из 34–40 миллионов треть жила в Нечерноземье — в историческом центре Великороссии, 10–12 миллионов душ — население присоединенной только что Западной Руси — современных Украины и Белоруссии; не менее 3 миллионов — население черноземной полосы, вообще-то мало освоенной из-за набегов татар. Эти набеги кончились только в 1780 году, с покорением Крыма, и русские не успели освоить черноземные лесостепи и степи. Во всей Сибири от Урала до Америки, на территории Тобольского и Иркутского генерал-губернаторств — примерно 1 миллион человек, не больше. Еще меньше на новых землях в Причерноморье, в Крыму — к 1800 году порядка 200 тысяч человек.

Из всего этого населения только 5 %, 700 тысяч, ревизских душ живет в городах, коих при «матушке Екатерине» насчитывается 610. Из менее чем 2 миллионов городского населения не больше 50 тысяч записаны в купечество. Остальные — мещане, такие же нищие и бесправные, как и крестьянство.

Деревень побольше — примерно 100 000, и получается, что в среднем в деревне живет по 300–340 человек. На юге и западе деревни побольше, с населением человек в 500, в 1000, и встречаются почаще. А Север и Сибирь совсем малолюдные, глухие, там много деревень с числом жителей в 20, в 30 человек.

62 % крестьян — крепостные, собственность помещиков, и получается, что наиболее типичный русский человек конца XVIII века — крепостной мужик; их порядка 57–58 % всего населения.

Священников в Российской империи в 1795 году было 215 тысяч человек. Но никто не скажет, сколько же было в ней протестантских пасторов, раввинов, мулл, католических ксендзов, буддистских лам и архатов в Бурятии, шаманов у «ясачных инородцев». Этих священнослужителей империя не признавала и не считала.

Даже численность образованного сословия, дворянства, приходится высчитывать приблизительно. В конце XVIII века записано в столбовые книги порядка 224 тысяч человек… Но записывали порой еще не родившихся детей, чтобы к совершеннолетию они уже успели почислиться в полках и «выслужили» бы себе право вступать в службу офицерами. А других, имеющих право на дворянство по выслуге чинов, но не успевших оформить дворянство, сосчитать не удается.

Не говоря о том, что 224 тысячи человек — это мужчины, юноши, мальчики. Чтобы получить численность сословия, опять же умножаем на два…

Чиновников в Российской империи порядка 14–16 тысяч, в том числе 4 тысячи старших, заслуженных — с I по VIII класс по Табели о рангах.

Число офицеров тоже приходится рассчитывать приблизительно, исходя из числа генералов, оно известно — 500 человек, и традиционного для русской армии соотношения 1 генерал к 30 офицерам. Итак, российский офицерский корпус конца XVIII века не превышал 14–15 тысяч.

Имеет смысл, право, учитывать это малолюдство: всей колоссальной империей с ее астрономическими расстояниями и многомиллионным населением управляет, в сущности, горстка людей. Дворяне если и не знакомы все поголовно друг с другом, то уж во всяком случае всякий выдающийся, чем-то интересный, яркий чиновник — всегда на виду. Всякий дворянин с необычными убеждениями, обширным умом, большой библиотекой, особенностями поведения сразу же выделяется, отмечается обществом.

По нынешнему миру ходит анекдот, что каждый из нас через десятого знакомого может выйти на президента США. В мире российского чиновничества и дворянства всякий всегда мог найти приятеля, родственника, знакомого, который знаком с практически любым видным лицом. Искать протекции — нетрудно.

История «капитанской дочки», Маши Мироновой, совершенно реальна. Одна из двухсот тысяч дворянок вполне могла найти влиятельную родственницу при дворе. Могла встретиться лично с царицей, просить у нее милости.

Петруша Гринев и Маша Миронова — из первого не поротого поколения дворян, жившего уже после Манифеста о вольности дворянской. Их уже можно назвать русскими европейцами.

Но и в конце XVIII века дворяне, русские европейцы, составляют исчезающее меньшинство: меньше полумиллиона человек из то ли тридцати трех, то ли «около сорока» миллионов жителей империи. То есть 1,2–1,5 % всего населения. Кучка лично знакомых членов особой корпорации привилегированных, отобранных, считающих себя солью народа, — а в чем-то и являющихся этой солью.

Глава 2 ВЛАДЫКИ НАД ТУЗЕМЦАМИ

Российская империя XVIII века — строго рабовладельческое царство античного или восточного типа.

В. О. Ключевский

— Все правильно ты говоришь о рабстве, Радищев… Только не разумею я, а понимает ли наш дикий народ, что он находится в рабстве?

Великий просветитель А. Новиков
Дворянство и народ

Вообще смысл самого понятия «народ» после Петра очень сильно изменился. В буквальном значении «народ» — это все, кто «народился». Русский народ — это все, кто народились от русских матерей и отцов, как от бояр и дворян, так и от корабелов, строящих каспийские бусы, как от купцов гостиной сотни, так и от церковных побирушек. Народ — это целостность, совокупность, по своему значению близкая к французскому «нацьон» или английскому «нэйшен» — нация, или немецкому «фольк».

Теперь же получается так, что часть русских вовсе не составляет народа. Они — дворянство, шляхетство, и юридически, своими правами, и своим образом жизни крайне резко отделенное от остального народа… они сказали бы просто — отделены от народа, опустив ненужное им слово «остального». В Российской империи есть дворянство, а есть народ, и совершенно неизвестно, является ли дворянство частью народа.

Только дворяне были для правительства «российским народом»; только они и существовали политически. Остальных 35 или даже 40 миллионов жителей как бы и не существовало.

В греческих городах-государствах резко различались граждане, лично свободные не граждане и рабы — государственные и частные. В Российской империи только дворяне выступают в роли привилегированных граждан. Священники, богатые купцы могут стать аналогом свободных неграждан. Крестьяне же и большинство горожан — типичные рабы, без малейших признаков каких-либо человеческих прав.

Неудивительно, что дворяне с восторгом ухватились за книжку, переведенную в 1717 году с немецкого: «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению». В ней было немало и вполне похвальных советов: не есть руками, «не чавкать за столом, аки свинья», «не совать в рот второго куска, не прожевавши первого», не чесать голову, не тыкать пальцами в физиономию собеседника и так далее.

Другие советы — быть приятными собеседниками, смело действовать при дворе, чтобы «не с пустыми руками ото двора отъезжать», учиться ездить верхом и владеть оружием — тоже были полезны тем, кого готовили из дворянских недорослей.

Но здесь же и советы как можно меньше общаться со слугами, обращаться с ними как можно более уничижительно, всячески «смирять и унижать»; был и совет «младым отрокам» не говорить между собой по-русски, чтобы, во-первых, не понимали слуги; а во-вторых, чтобы их можно было сразу отличить от всяких «незнающих болванов».

Не сомневаюсь, что и у немецких, и у русских издателей «Юности честного зерцала» намерения были самые лучшие, но русское дворянство использовало эту книжку по-своему: чтобы как можно более резко отделить самих себя от других классов общества, от десятков миллионов всяких «незнающих болванов». «Ничтожная немецкая книжонка недаром стала воспитательницей общественного чувства русского дворянства».[20]

Народ как бы нужно просвещать… Но вместе с тем над народом так приятно возвышаться… И одновременно народ ценен именно так, без всякого образования, и служит для того, чтобы дворянство могло быть «европейцами». А то, если все будут образованные, кто станет землю пахать?!

Владельцы земель и душ

Весь XVIII век дворянам все больше и больше позволяли не служить, а одновременно все возрастали права помещика по отношению к крепостным. Туземцы все в большей власти европейцев. Указом от б мая 1736 года помещик сам определял меру наказания крестьянину за побег. Указом от 2 мая 1758 года помещик должен был наблюдать за состоянием своих крепостных. 13 декабря 1760 года помещики могли ссылать своих крепостных в Сибирь, на поселение, а засчитывать их отправку как сдачу рекрутов. Крепостные не могли даже добровольно уходить в солдаты. Даже и эта последняя печальная дорога из крепостного состояния оказалась для них отрезана.

«Главная государственная сила состоит в народе, положенном в подушный оклад», — полагал граф Шувалов.

Но под руководством же Шувалова проект нового законодательства предусматривал, что «дворянство имеет над людьми и крестьяны своими и над имением их полную власть без изъятия, кроме отнятия живота, и наказания кнутом и проведения над оными пыток».

Дворянин волен отрывать крепостных от земли, разлучать семьи, распоряжаться их трудом, разрешать и запрещать жениться и выходить замуж.

То есть получается, дворянство вправе по своему произволу распоряжаться этой главной государственной силой. По проекту, крепостной опутывался надзором, как античный раб. Его духовная жизнь никого не интересовала, политически он не существовал… Только в одном смысле к нему приковано внимание государственных людей — как к тому, кто готов бежать, принося убытки владельцу и хлопоты государству.

После Манифеста о вольности дворянской крепостное право окончательно стало следствием, лишившимся своей причины, а маховик машины все набирал обороты.

С 1765 года можно было даже ссылать крепостных в каторжные работы «за предерзостное состояние», а крестьянам было официально запрещено жаловаться на помещиков.

Российская империя в 1760–1790-е годы в несравненно большей степени восточная деспотия, чем Московия 1670–1690 годов. Причем в 1670 годах Московия по степени несвободы своих подданных не так уж значительно отличается от остальных стран Европы; в 1770 же году даже в Пруссии принимались меры по смягчению крепостного права, а в Дании и в Австрии ставился вопрос о постепенной его отмене. Российская империя — более отсталое государство, чем была Московия сто лет назад.

В 1680-е годы Василий Васильевич Голицын проектировал освобождение крестьян вместе с землей — пусть они обрабатывают земли как свободные люди, наращивают экономическую мощь государства.

Потомок «того самого» Голицына, Д. А. Голицын, западник и друг Вольтера, тоже пропагандирует освобождение крестьян, но на поверку вынашивает совсем иные идеи, чем его родственник… Общество понимает его так, что князь хочет передать земли, которые обрабатывают крестьяне, им в собственность. И князь не в шутку обижается: он и не думал предлагать такой нелепости! «Земли принадлежат нам; было бы вопиющей несправедливостью отнять их у нас». Он имел в виду только личное освобождение крестьян, «собственность на свою личность» каждого из них, право недвижимое имущество — скот, зерно и «право приобретать недвижимость, если они это могут».

Приходится признать — в стране за сто лет стало не только куда меньше свободы, но и несравненно менее европейский дух движет людьми одного и того же феодального сословия, даже одного и того же феодального рода.

Причем даже рассуждения Д. А. Голицына — скорее исключение из правила. Дворянство уверенно уселось на шее у основного населения страны и вовсе не собиралось слезать.

В советское время Салтычиху, запоровшую насмерть не менее 157 крепостных девиц, пытались представить чуть ли не типичной помещицей. Конечно, Салтыкова — это эксцесс. Но эксцесс не очень значительный, не очень далеко отходящий от бытовой практики помещичьей усадьбы.

Тем более что Дарья Николаевна Салтыкова, вдова ротмистра Глеба Салтыкова, совершала свои преступления совсем недалеко от Москвы, а то и непосредственно в самой Москве. Священники, боясь помещицы, давали «липовые» заключения о причинах смерти, чиновники тоже знали если и не все, но многое. Ведь крепостные Салтыковой не раз обращались в Сыскной приказ с жалобами на страшную помещицу. У многих из них были убиты жены, сестры и дочери; вопрос был — до кого дойдет очередь и когда?! Но проведенное Юстиц-коллегией следствие показало — чиновники в Москве и московская полиция были подкуплены, «задарены» Салтыковой и сразу же закрывали или клали под сукно всякое начатое дело об убийстве ее дворовых. Причем жалобщик рисковал не только оказаться в полной власти Салтыковой, но и сам угодить под суд — ведь пока жаловаться на помещиков крестьянам не запретили, но за «ложный» донос вполне можно было угодить в Сибирь. А какой донос ложный, какой нет, решал подкупленный чиновник. Нескольких доносителей и высекли кнутом, это обстоятельство известно. А не жалуйтесь!

Всего содеянного Салтыковой, скорее всего, и мы не узнаем никогда. 157 девиц — это, как выражаются юристы, число «доказанных эпизодов». Наверняка помимо них существовали такие, которых не удалось доказать и о которых попросту не стало известно ни следствию, ни современным историкам.

Само дело Дарьи Салтыковой двигалось с очень большим трудом, суд состоялся после длительных проволочек, — и это при том, что верховная власть высказала прямую заинтересованность в деле. Екатерина II называла Салтычиху «уродом рода человеческого», и эти слова даже попали в официальные документы.

Началось расследование в 1762 году, и только в 1768 году, через шесть лет, Салтыкову судили и приговорили к смертной казни. Уже на эшафоте Дарье Николаевне объявили о смягчении приговора, о замене смертной казни пожизненным заключением. Состоялась отвратительная сцена: Дарья Салтыкова сидела, прикованная цепью в столбу, обхватив голову руками, — смертной казни она очень боялась. А стоявшие вокруг помоста крестьяне кричали ей что-то в духе:

— Кончились твои дела! Ну, показни нас, показни! — и так далее.

Услышав, что не умрет прямо сейчас, «урод рода человеческого» встрепенулась, встала и, издавая какие-то горловые звуки, повизгивание, сипение, с оскаленным лицом пошла в сторону стоявших у помоста крестьян, протянула к ним растопыренную, как птичья лапа, руку. Зрелище было настолько омерзительное, что бывалых солдат, присутствовавших при нем, тошнило. А крепостные Салтыковой продолжали тешиться: свистели, орали, даже пытались кидать в Салтыкову комками грязи, пока солдаты их не отогнали. Не будем осуждать этих людей, вспомним, что они пережили.

Дарья Николаевна Салтыкова никогда и ни в чем не призналась, несмотря на самые «железные» улики. Тем более она ни в чем никогда не раскаялась. Приговор был страшен, наверное, страшнее смертной казни: пожизненное заключение в каменном мешке монастырской тюрьмы, на цепи и без света, в полной темноте. Свечу приносить вместе с едой и уносить, когда преступница поест. Вообще-то, Екатерина II не любила свирепых приговоров, и если такой приговор был вынесен, значит, царица и правда была потрясена преступлением.

Салтыкова умерла то ли в 1800, то ли в 1801 году, прожив больше 30 лет после вынесения приговора. Не знаю, стало ли ей известно, что ее имя сделалось мрачным символом, но что независимо от этого слово «Салтычиха» стало нарицательным, это факт. Насколько известно, она и в заключении никогда ни в чем не раскаялась.

Почему же дело Салтыковой было так трудно вести? Почему множество влиятельных людей пыталось приостановить его, замедлить, затянуть… раз уж никак нельзя его совсем прикрыть? Маловероятно, чтобы эти «влиятельные лица» отрицали сам факт преступления: слишком явны были улики. И вряд ли так уж многие люди были солидарны с Салтыковой в ее психическом отклонении. Все же клинический садист — явление достаточно редкое.

Но дворяне не могли… нет, даже не понимать, скорее — чувствовать: осуждая Салтыкову, волей-неволей осуждаешь и систему. Потому что сама причина совершения преступления, причина, по которой Салтыкова могла несколько лет подряд культивировать свою психическую патологию, убивая и калеча людей, коренилась в крепостном праве. В тех крайних, доходящих до абсурда формах крепостного права, которое установилось в Российской империи ко времени Елизаветы.

История знает просто невероятное количество примеров невообразимого варварства помещиков, вполне сравнимых с поступками Дарьи Салтыковой. В конце концов, Салтыкова была мелкой помещицей, без титула и без связей при дворе. Приговор вынесли не столпу тогдашнего общества; так, одной из очень многих. Так же точно в годы правления Петра III мелкую помещицу Зотову, пытавшую крепостных, постригли в монахини. Ее имение продали и выдали пострадавшим компенсацию. В 1761 году поручика Нестерова из Воронежа сослали в Нерчинск навечно «за доведение до смерти дворового человека».

Правительство готово было наводить порядок, удерживать русских европейцев от крайностей… Но примеры процессов редки, и все осужденные — помещики мелкие, малоизвестные, без прочных связей при дворе.

Вот Александр Сергеевич Шеншин, личность исключительно известная, комендант Петропавловской крепости. Есть легенда, что, встречая Шеншина, Потемкин спрашивал у него всякий раз:

— Ну, каково кнутобойничаешь?

— Да помаленьку, ваше сиятельство, — отвечал Шеншин с добродушной улыбкой.

Шеншин и у себя в имении не в силах был расстаться с любимым делом: содержал целый подвал, оборудованный под камеру пыток, и целый штат крепостных палачей, с которыми нередко развлекался, пытая других своих крепостных.

Не менее важным «столпом» петербургского общества был и Струйский, создавший в своем поместье собственную типографию, издававший роскошные книги своих собственных стихов. Стихи чудовищно бездарные, но ведь издавал же! Уровень стихосложения нимало не мешал Екатерине II хвастаться иностранцам: вот, мол, что у нас издается в такой глуши!

А кроме типографии, в имении Струйского была прекрасно оборудованная пыточная, — образованный граф много читал об инквизиции, и кузнецы по его чертежам воспроизвели практически весь арсенал времен «охоты за ведьмами». Виновных в чем бы то ни было, пусть в самой малой малости, судил трибунал во главе со Струйским, причем барин выступал в багровой мантии, с жезлом Великого Инквизитора, и во время «процесса» время от времени зловеще хохотал.

Приговор же был прост и стандартен: «запытать до смерти». Опытные, знающие свое «ремесло» палачи принимались за дело; сколько мужиков и баб испустило дух в пыточной Струйского, неизвестно. Нет никакой уверенности, что Дарья Салтыкова превзошла Струйского по числу убитых им людей. Очень может быть, как раз Струйский ее перещеголял.

А еще в имении Струйского был оригинальный домашний тир… Об этом тире уж точно было известно, потому что Струйский много раз приглашал туда гостей. В этом тире настоящие живые парни и мужики перебегали перед графом и его гостями, а те палили по живым людям из самого настоящего оружия. В этом тире ранили и убивали не «понарошку», но скольких именно постигла злая смерть — тоже история умалчивает.

Вопрос: а как хоронили убитых в тире и запытанных до смерти? Как отпевали и какие причины смерти «устанавливали» священники? Знали ли чиновники о преступлениях и много ли получали «на лапу»? Получается — многие и много чего знали. Но ни процессов, ни доносов не было.

И царица очень хорошо знала, как развлекается Шеншин. Не раз Екатерина II осуждающе качала головой, махала пальчиком Александру Сергеевичу: мол, знаю, знаю, чем ты там у себя занимаешься! А тот смущенно улыбался, разводил руками: мол, извини, матушка, более не повторится… И продолжал.

Что же до Струйского, то продукцией его типографии она хвасталась перед иностранцами, и нет никаких сведений о том, что она говорила о его втором увлечении, о домашней пыточной.

Ну ладно, пытать и убивать крепостных закон все-таки запрещал. Но ведь и не нарушая формально закона, можно было совершать чудовищные злодеяния. Или сочетать такие злодеяния и поступки формально дозволенные, но не менее устрашающие. Имение у помещицы Е. Н. Гольштейн-Бек отобрали в казну «за недостойное поведение» и за управление, которое могло повлечь за собой разорение крепостных (опять же — помещица мелкая, неродовитая). Недостойное же поведение состояло в том, что как только у дворовой девки рождался ребенок, барыня приказывала его утопить. Не любила шуму и «детского запаха» в доме эта образованная русская барыня, созревший плод европеизации страны. Сколько детишек утопили, мы не знаем, но если ребеночек и подрастал — не в барском доме, в деревне, помещица принимала меры: целыми возами свозили на базары ребятишек, продавали подальше, чтобы не мешали просвещенной барыне своими туземными воплями, возней и ревом.

Если топить детишек официально все-таки не дозволялось, то уж продавать — за милую душу. В этом пункте барыня нисколько не переступала закон; ведь она, и только она, решала, кого из своих крепостных продавать, в каком составе и куда.

Даже если помещик все же убивал крепостного, не всегда и понятно, нарушал ли он закон Российской империи. Пытать и убивать запрещено… Но вот помещик Псаров на Покров, Рождество и Пасху устраивал в своих деревнях поголовную порку. Мужиков пороли на конюшне, баб в бане, что называется, рядами и колоннами. Пороли так, чтоб только живы были. Формально Псаров никаких законов не нарушал: пороть крестьян розгами, ремнем, плетью считалось в порядке вещей, запрещался исключительно палаческий кнут. Так что полный порядок, никакого нарушения законов.

Известно, что князь Ширятин запорол насмерть трех егерей. Подлые мужики подстрелили на охоте его любимую борзую суку. Тут характерно два обстоятельства: первое состоит в том, что раненая сука поправилась. Второе в том, что мы знаем о состоянии здоровья ценной охотничьей собаки: в источниках о борзой суке написано так же подробно, как и о трех мужиках, умерших под плетьми.

Крайне трудно определить, «правильно» убил своих слуг князь или «неправильно». Убивать нельзя, но пороть плетью — можно. А ведь князюшка находился в состоянии аффекта: любимого песика убили!

Никакого нарушения закона не было и в помине, когда крепостных секли публично, на глазах жен, мужей, детей и родителей. Когда за недоимки сажали в погреб без света, на хлеб и воду, или приковывали на цепь, не спуская по неделям и месяцам. Их ведь не убивали, не пытали, кнутом не били.

Да ведь и не только в физических истязаниях дело. При фантастической власти помещика над крепостным можно не тронуть человека пальцем, но совершенно раздавить его личность. Уже упоминавшийся князь Ширятин имел обыкновение раздавать породистых щенков бабам, кормящим грудью — чтобы выкармливали и щенка. Потом точно так же поступали и многие другие страстные охотники его круга, так что «изобретение», что называется, пришлось «в жилу» российскому дворянству.

Власть помещика была так необъятна, что открывала дорогу самым невероятным злоупотреблениям. И для превращения крепостных в жертв злобности и самодурства «просто» плохого, душевно скверного человека. И для превращения их в заложников извращенцев, людей с патологическими чертами характера.

Но даже поступки людей вроде бы не жестоких и не злых оборачивались издевательством не меньшим, чем кормление грудью щенков или утопление новорожденных младенцев.

Граф Александр Васильевич Суворов совершенно справедливо вошел в историю как национальный герой. Он не был ни жестоким, ни даже чрезмерно строгим начальником. С солдатами Суворов был всегда заботлив и добр, никогда не оскорблял их и не наказывал не за дело. И даже за вину часто прощал. Суворов мог дружески беседовать с солдатами, пить с ними водку и петь матерные песни. И не только матерные. Он не раз пел с солдатами народные песни у костров, рассказывал новобранцам о давно минувших временах и подавал дельные советы: как лучше варить кашу или как обматывать ногу портянками. Во время Швейцарского похода он велел «отвести штыки под провиант»: насадить на штыки уходящей в горы армии по головке швейцарского сыра.

Но вот как помещик, вел он себя… своеобразно. Сам хозяйство Суворов не вел по понятной причине: служил, не было времени. В его деревне Ундол, под Владимиром, был поставлен управляющий. Это то самое село Ундол, которое вместе с родным Алепином в XX веке воспел Владимир Солоухин{4}.

Как ни радел об армии Александр Васильевич, но в своем имении завел обычай: не отдавать в рекруты своих крестьян, покупать рекрута на стороне. Половину стоимости рекрута платил барин, половину — сами мужики. И возникло у крестьян Ундола желание в этот раз не покупать рекрута, сэкономить немного денег: ведь есть в Ундоле негодный бобыль, у которого нет ни путного хозяйства, ни хорошей избы, ни даже чашки и ложки…

Насчет чашки и ложки мужики, скорее всего, «загнули», — очень уж им не хотелось покупать рекрута, тратить денежки, если можно сдать «негодного» односельчанина.

Староста был грамотный, все как есть отписал А. В. Суворову. И получил ответ, от которого не один день поеживался… Суворов принял решение прямое, как его героические переходы, простое и крутое, как штурм Измаила: пусть деревня построит бобылю избу, заведет ему хозяйство. Жены нет?! Как это нет — пусть староста выдаст за него свою дочку! Чтоб не писал староста барину, чего не надо, и чтобы поделился своим относительным богатством, помог экономически подняться еще одному плательщику оброка.

Однажды Суворов приехал в свое имение. Собирал грибы, ходил в церковь, беседовал со стариками — в общем, был с крестьянами прост и доступен, как и с солдатами… Только вот все абсолютно распоряжения управляющего он подтвердил. Полностью. Крестьяне-то бросились к барину, жалуясь на притеснения и несправедливости. Суворов же разбираться не стал, отказался «вникать». Даже добавил кое-что….

Оказалось, в Ундоле скопилось много холостых парней, «бобылей». В те времена для ведения полноценного хозяйства нужны были и мужские, и женские руки, и бобыли наносили ущерб — и самим себе, и крестьянской общине, и барину. Суворов действовал решительно и энергично. Для начал велел собрать бобылей:

— Почему не женаты?!

— Невест не хватает, батюшка…

Невест и правда не хватало. По неизвестной причине в соседних деревнях было больше девиц на выданье, а вот в Ундоле — избыток парней. Эти девицы принадлежали другим помещикам, они денег стоили, и их неохотно выдавали замуж за ундольских…

— Купить невест! — велел Суворов.

На первой же ярмарке на деньги Суворова купили невест. К приезду невест Суворов велел священнику облачиться, собрал бобылей и ждать возле церкви… Вот едут телеги, везут невест.

— Здорово, невесты! — кричит Суворов.

Что отвечают девицы, история умалчивает.

— С телег долой! По росту строй-ся! — опять командует великий полководец.

Невесты построились по росту, так же по росту построились и женихи.

— Невесты, под руки женихов бе-ери! В церковь шагом арш!

Что характерно, священник все это безобразие венчал. А у молодоженов после венца возникла одна-единственная проблема: не все запомнили в лицо своих мужей и жен. Но из положения вышли легко: опять построились по росту, и сразу все стало понятно.

Легко найти разницу между поступками Суворова и Салтычихи. Но в главном эта кошмарная баба и Суворов действуют одинаково. Русские туземцы для них — только лишенные права на личное отношение к чему-то средство решать проблемы и удовлетворять желания помещика. Салтычиха хотела пытать и убивать. Ширятин — разводить борзых собак. Суворов хотел наладить приносящее доход хозяйство. Лично он не был злобен и жесток, скорее снисходителен и добр. Но отношение принципиально то же самое.

Гаремы русских европейцев

В какой степени бесправны были крепостные, показывает распространение в XVIII — начале XIX века крепостных гаремов. Явление это совсем не такое редкое, как может показаться. Известна анекдотическая, но совершенно реальная история, когда в 1812 году, во время встреч Александра I с московским дворянством и купцами, некий помещик в пылу патриотического энтузиазма закричал царю: «Государь, всех бери — и Наташку, и Машку, и Парашу!» Это возложение гарема на алтарь Отечества легко счесть эксцессом… Но за этим эксцессом стоят достаточно страшные явления.

Известный мемуарист Я. М. Неверов описывает, как функционировал гарем в доме его родственника, помещика П. А. Кошкарова.

«…У Петра Алексеевича был гарем… 12–15 молодых и красивых девушек занимали целую половину дома и предназначались только для прислуги Кошкарова; вот они-то и составляли то, что я назвал гаремом… Собственно женская половина барского дома начиналась гостиной… Здесь же обыкновенно проводили время все члены семьи и гости, и здесь стояло фортепиано. У дверей гостиной, ведущей в зал, стоял, обыкновенно, дежурный лакей, а у противоположных дверей, ведущих в спальню Кошкарова, — дежурная девушка, и как лакей не мог переступить порог спальни, так и девушка не могла перешагнуть порог зала… Не только дежурный лакей или кто-то из мужской прислуги, но даже мужские члены семьи или гости не могли пройти далее дверей, охраняемых дежурной девушкой… Обыкновенно вечером, после ужина, дежурная девушка, по его приказанию, объявляла громко дежурному лакею: „барину угодно почивать“, что было знаком для всей семьи расходиться по своим комнатам… а лакеи вносили тотчас в гостиную с мужской половины простую деревянную кровать и, поставив ее посреди комнаты, тотчас удалялись, а дверь из гостиной в зал запиралась, и девушки из спальной выносили пуховик, одеяло и прочие принадлежности для постели Кошкарова, который в это время совершал вечернюю молитву по молитвеннику, причем дежурная держала свечу, а в это время все девушки вносили свои койки и располагали их вокруг кровати Кошкарова, так как все непременно должны были, кроме Матрены Ивановны, начальницы гарема, спать в одной с Кошкаровым комнате… Раз в неделю Кошкаров отправлялся в баню, и его туда должны были сопровождать все обитательницы его гарема, и нередко те из них, которые еще не успели, по недавнему нахождению в этой среде, усвоить все ее взгляды и в бане старались спрятаться из стыдливости, — возвращались из бани битыми».

«Все без исключения девушки были не только грамотные, но и очень развитые и начитанные, и в распоряжении их состояла довольно большая библиотека, состоявшая, конечно, почти исключительно из беллетристических произведений. Для девушки грамотность была обязательна, иначе она не смогла бы исполнять обязанностей чтицы при Кошкарове, партнерки в вист и т. д., а потому каждая вновь поступившая тотчас же начинала учиться чтению и письму».[21]

П. А. Кошкаров в свои 70 лет очень ревностно охранял свои права владельца гарема, и когда одна из девушек, Анфимья, пыталась бежать со своим любимым, их обоих наказали крайне жестоко. Анфимью после сильной порки пытали, «посадив на стул» — то есть приковав к неудобному креслу, на котором она не могла даже наклонить голову: шею подпирали острые спицы. То есть ее пытали с помощью специальных орудий, в нарушение даже формально действовавших законов, и продолжалось это целый месяц.

А «в тот же день, когда совершилась экзекуция над Анфимьей… после чаю приведен был на двор пред окна кабинета бедный Федор. Кошкаров стал под окном и, осыпая его страшной бранью, закричал: „Люди, плетей!“ Явилось несколько человек с плетьми, и тут же на дворе началась страшная экзекуция. Кошкаров, стоя у окна, поощрял экзекуторов приказами: „Валяй его! Валяй сильнее!“, что продолжалось очень долго, и несчастный сначала страшно кричал и стонал, а потом начал притихать и совершенно притих, а наказывавшие остановились. Кошкаров закричал: „Что встали?! Валяй его!“ — „Нельзя, — отвечали те. — Умирает“. Но и это не могло остановить ярость Кошкарова гнева. Он закричал: „Эй, малый, принеси лопату“. Один из секших тотчас побежал на конюшню и принес лопату. „Возьми г… на лопату“, — закричал Кошкаров. При слове „возьми г… на лопату“ державший ее зацепил тотчас кучу лошадиного кала. „Брось в рожу мерзавцу, и отведи его прочь!“».[22]

Конечно, Кошкаров нарушил закон: нельзя было убить крепостного и нельзя было его пытать. Но и тут у юристов наверняка возникли бы вопросы: как трактовать настолько зверскую порку: как прямое убийство? Как пытку? Как легкое превышение полномочий? Как случайность? Как видите, даже здесь все можно повернуть очень по-разному, многое зависит от адвоката, от настроения судей…

Но вот уж завести гарем Кошкаров был в своем полнейшем праве: ведь нигде в своде законов Российской империи, в указах царей, в решениях Сената не значилось, что заводить крепостные гаремы запрещается. А что не запрещено — то разрешено, это старая истина.

Прогрессивные владельцы гаремов

Кстати, Кошкаров имел репутацию очень прогрессивного, умного, образованного человека. Так сказать, ярко выраженного русского европейца. На первый взгляд ни с содержанием гарема, ни с запоротым насмерть парнем это как-то не особенно сочетается. Но только на первый взгляд…

Само «европейство» уже отделяло помещика от крепостных. Почти весь XVIII век книжное образование на русском языке было еще невозможным. В 1736 году Ломоносов уехал учиться в Германию — вовсе не потому, что был страшным германофилом: просто в России не было ни одного университета.

В 1755 году в Москве открылся первый университет на территории бывшей Московии. С 1801 года в Российской империи работало уже несколько университетов, но, как правило, уровень преподавания в них был ниже, чем в немецких. Юноши уезжали в Геттинген и в Гаале точно так же, как Ломоносов, вовсе не от дефицита патриотических чувств.

По-русски было непросто не только учиться, но читать книги, принимать участие в общественной жизни. В XVIII веке ни художественной, ни научно-философской литературы на русском языке еще не существовало; так, отдельные авторы. Даже в самом конце XVIII века французские и немецкие книжки на полках библиотек теснили редкие томики Хераскова, Ломоносова, Сумарокова, Новикова. Пушкин и Лермонтов, Толстой и Гончаров еще не родились на свет. Литературного процесса на русском языке еще нет.

Наука на нем почти не делается: даже в Российской академии наук из 300 академиков этнических русских — 2 человека в 1740 году, 6 человек в 1770 г. и только к 1800 г. — аж целых 30 человек.

Общественная жизнь? Политика? Она или в Европах, или в Петербурге… Даже не в Москве, тем более — не в провинциальных городах.

К тому же все политические теории, общественные интересы связаны с идеями французских просветителей и немецких философов, с жаркими спорами в гостиных Петербурга или в усадьбах — уж конечно, построенных и организованных по-европейски. Народ и не имел никакого представления о модных идеях и сам в него совершенно не укладывался.

Общие жизненные интересы? Их тоже не было. Душевная жизнь европейски образованного барина, помнившего бульвары Парижа, получавшего письма из Бадена и Женевы, спорившего о последнем романе Жанэ и о «Фаусте» Гете, была предельно далека от любых душевных движений крестьянина. Не только потому, что крестьянин не читал Гете, а еще и потому, что сами основы душевного устройства барина и его кучера оказывались различны.

Одни и те же слова русского языка имеют для них разный смысл. Одни и те же события осмысливаются не просто по-другому, а в других категориях.

Для барина убийство Петра III — сугубо политическое деяние, совершенное пусть и незаконно, но правильными людьми и с правильными целями. Для мужика на первый план выходит не политика, а семейная сторона преступления: жена мужа убила. Новиков передает разговор некоего помещика с кучером.

— Екатерина — великая государыня!

— Эх, барин… Так если всякая мужа убивать станет — и людей вообще не останется…

Судя по разговору, отношения барина и мужика достаточно дружеские. Но оценки… оценки событий абсолютно различны.

Не говоря о том, что совершенно различен житейский опыт, даже материальная культура дворянина — и всего остального народа. Дворянин и крестьянин — люди одного народа, но вместе с тем люди разных цивилизаций. И ничего с этим никак нельзя поделать.

Любой дворянин психологически ощущал себя человеком из другого мира, случайно заброшенным в Россию. Но, конечно же, эта отдаленность имела свои разные степени.

Консерватор на то и консерватор, чтобы признавать мир таким, каков он есть. Князь Щербатов вовсе не считал мужиков ровней, но ему и в голову не приходило их переделывать и перевоспитывать.

К тому же консерваторы — люди жизнелюбивые. Для них имеет значение все чувственное, эмоциональное: песня девушек вечером, пылящее сельское стадо, веселый шум престольного праздника, садящееся за пруд солнце. Все это хочется сохранить.

Консерватор еще и семьянин. Завести гарем… Гм…

Очень многие русские офицеры хорошо знают и уважают своих солдат. Очень многие помещики находятся в прекрасных отношениях со своими крестьянами, и даже считают их в чем-то лучше «своего брата» — например, честнее в денежных расчетах.

Чем прогрессивнее человек, чем более «передовые» у него убеждения — тем последовательнее он отказывает туземцам, в первую очередь крестьянам, именно в праве на бытие. На то, чтобы быть такими, каковы они есть. Они «неправильные» уже тем, что туземцы.

Чем «прогрессивнее» барин, тем в большей степени крестьяне для него — только некий материал для выработки будущего человека — русского европейца. Эти туземные люди — как бы и не совсем люди. Не ровня в экономическом или социальном смысле — но не только. Подлинно человеком для него является только «свой» — европеец, прогрессист, книжник, духовно живущий в мире красивых абстракций.

Раз так, то и крестьяне для него — не личности со своими желаниями и чаяниями, не люди, хотя бы в чем-то такие же, как он сам. А орудия труда или удовлетворения его желаний.

Кошкаров, может быть, «по-своему» и образованный и, может быть, даже добрый человек. Но крепостные для него — в лучшем случае заготовки людей. Сама мысль, что эта «заготовка» обладает собственными желаниями и волей, ему непонятна и неприятна. Он и подумать не желает о том, что Федор и Анфимья могут любить друг друга и стремиться к счастью так же, как люди его круга.

Известно много случаев гибели помещиков от рук крестьян. Типичных причин две — истязания людей, которых мужики просто не выдержали. И нарушения помещиком правил, незыблемых для крестьян. Чаще всего речь шла об отнятии жены у мужа или о принуждении к сожительству. Во втором случае все помещики были очень передовые люди. Как Струйский с его домашним тиром и неплохой типографией.

Последствия бесправия

Влияние крепостного права, чудовищного бесправия, фактического рабства нескольких поколений на народный характер великороссов практически не изучено — видимо, уж очень болезненная это, неприятная тема. У меня по этому поводу нет никакой строгой научной информации, только такие же рассуждения, которые может проделать любой из читателей. Поделюсь только одним наблюдением, которое уже невозможно повторить: деревня, о которой я расскажу, находилась в зоне заражения, образовавшейся после чернобыльского взрыва. Но в 1981 году, до Чернобыля, на юге Брянщины, в этом углу РСФСР, зажатом между Украиной и Белоруссией, было и густое население, и множество деревушек, близко расположенных друг от друга.

Эта деревушка (называть я ее не буду) состояла из двух очень непохожих частей. На одном берегу тихой речки — крепкие добротные дома с кирпичными завалинками, большими садами, с погребами, в которые спускаешься по лестнице, а внутри горит электричество. Дома эти были построены совсем не «по-деревенски», а состояли из нескольких комнат, устроенных совершенно «по-городскому».

А на другом берегу речки, в другой части той же деревни, дома — кособокие развалюхи, среди неряшливых огородов, и на всем, что я видел в этих домах, лежала печать убожества, неаккуратности и нищеты. Эта часть деревни до 1861 года была «владельческой» и принадлежала нескольким помещикам. А «за рекой» жили свободные, государственные крестьяне.

— С тех пор все так и сохранилось?!

— Ну что вы… В 1943 году вся деревня сгорела. Через нее три раза проходил фронт. Во всей деревне два дома остались стоять, и то обгорелые…

Вот так. Дома сгорели, трижды фронт проутюжил деревню. А психология осталась, и потомки свободных и крепостных (в четвертом поколении!!!) отстроили свои дома так, как заложено в их сознании и подсознании.

Глава 3 ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, КАК И БЫЛО СКАЗАНО

Растет на чердаках и в погребах
Российское духовное величие.
Вот выйдет, и развесит на столбах
Друг друга за малейшее отличие.
И. Губерман

Одни интеллектуалы разумом пользуются, другие разуму поклоняются.

Г. К. Честертон
Разночинцы

Весь XVIII и XIX века растет число дворян — самого что ни на есть ядра «русских европейцев»… Если в эпоху Петра их всего порядка 100 тысяч человек, то к началу XIX века дворян по крайней мере тысяч 500, а к началу XX столетия в империи живет порядка 1300 тысяч лиц, официально признанных дворянами. Если в 1700 году на 1 дворянина приходилось примерно 140 худородных русских людей, то к 1800 году уже только 100–110 человек, а в 1900 г. — 97–98 человек. Если брать только русское население, то к 1900 году на 1 дворянина приходилось примерно 50 человек.

Государство не хочет расширения числа привилегированного сословия; тем более не хочет этого само дворянство. Но государство чересчур нуждается в чиновниках, офицерах и солдатах, Табель о рангах перекачивает в дворяне все больший процент населения.

За время правления Петра число чиновников возросло в четыре раза (при том что население в целом сократилось на 25 %); со времен Петра ко временам Екатерины число чиновников выросло минимум в три раза, при росте населения вдвое, а с 1796 года по 1857-й число чиновников выросло в шесть раз (при росте числа населения за те же годы в два раза). И далеко не все из этих новых чиновников угодили в дворяне.

Изначально правительство желало, чтобы не слишком многие попадали из не дворян в дворяне. Оно хотело, чтобы производство из не дворян в дворяне оставалось возможным, но было бы не системой, а редким исключением.

Об этом совершенно открыто говорится в Указе Петра от 31 января 1724 г.: «В секретари не из шляхетства не определять, дабы не могли в асессоры, советники и выше происходить».

Екатерина II Указом 1790 года «О правилах производства в статские чины» повышает чины, дающие право на потомственное дворянство, — теперь такое право дает лишь VIII ранг, для производства в который к тому же дворянам-то надо служить всего 4 года, а вот недворянам надо прослужить 12 лет в IX классе.

Павел I Указом от 1787 года «О наблюдении, при избрании чиновников к должностям, старшинства и места чинов» подтвердил те же правила, при всей его нелюбви к начинаниям матери.

И дальше все время, всю историю Российской империи шло повышение класса, дававшего право на потомственное дворянство.

Николай I заявлял буквально следующее: «Моей империей правят двадцать пять тысяч столоначальников», и ввел «Устав о службе гражданской», законы 1827 и 1834 годов, которые определяли правила поступления в службу и продвижения по лестнице чинов. По этим законам для дворян и не дворян сроки прохождения по лестнице чинов были разные, а потомственное дворянство давал уже не VIII, а V класс.

При Александре II, с 1856 года, дворянином становился только достигший IV класса, — а ведь этот класс жаловал только лично царь. В 1856 году вводится даже особое сословие «почетных граждан» — выслужившихся чиновников; людей вроде бы и уважаемых, но как бы все-таки и не дворян… В результате если офицеров-недворян и в XIX веке немного, порядка 40 % всего офицерства, то в 1847 году чиновников с классными чинами было 61 548 человек, а из них дворян — меньше 25 тысяч человек.

А есть же еще внетабельное чиновничество — низшие канцелярские служащие, не включенные в табель и не получающие чинов: копиисты, рассыльные, курьеры и прочие самые мелкие, незначительные чиновники. Их число было треть или четверть от всех чиновников. В их рядах дворянин — исключение.

«В результате к началу XIX века сформировался особый социальный класс низшего и среднего чиновничества, в рамках которого фомы опискины воспроизводились от поколения к поколению».[23]

В 1857 году 61,3 % чиновников составляли разночинцы. Впервые неопределенное слово «разночинец» употреблено еще при Петре, в 1711 году. В конце XVIII века власти официально разъяснили, кто они такие — разночинцы: в их число попадали отставные солдаты, их жены и дети, дети священников и разорившихся купцов, мелких чиновников (словом, те, кто не смог закрепиться на жестких ступеньках феодальной иерархии). Им запрещалось покупать землю и крестьян, заниматься торговлей. Их удел — чиновничья служба или «свободные профессии» — врачи, учителя, журналисты, юристы и так далее.

Само правительство Российской империи создало слой, расположенный ниже дворянства, но обладающий многими его привилегиями — пусть в меньшем объеме. Со времен Петра III чиновник имеет право на личную неприкосновенность — за любую провинность его не выпорют. Он может получить паспорт для заграничного путешествия, отдать сына в гимназию, а в старости ему дадут ничтожную, но пенсию. И уж конечно, с самым зашуганным Акакием Акакиевичем полиция будет говорить совсем не так, как с не чиновным, не служилым.

Чиновник может быть очень беден, может прозябать в полном ничтожестве, если сравнить его с богатеями и важными чинами; но все же и он — какой-никакой, а винтик управленческого механизма огромной Российской империи, и все понимают, что он все же не какой-то там.

Служилый люд бреется, одевается в сюртуки, и уже по этим признакам — «русские европейцы».

Казалось бы, это — про служилых, а разночинцы — это и врачи, и учителя, и артисты. Но правительство пытается распространить свои «чиновничье-мундирные» привилегии и для тех, кто по самому смыслу своей деятельности должен был иметь независимый статус.

Павел I ввел почетные звания манфактур-советник, приравненные к VIII классу. «Профессорам при академии» и «докторам всех факультетов» давались IX чины — титулярного советника. Чин невысокий… Помните известную песню?

Он был титулярный советник,
Она — генеральская дочь.
Он робко в любви объяснился,
Она прогнала его прочь.
Пошел титулярный советник
И пьянствовал с горя всю ночь.
И в винном тумане носилась
Пред ним генеральская дочь.[24]

Ученых вообще ценят невысоко, даже Ломоносов лишь под конец жизни получил от Екатерины II чин V класса — чин статского советника.

Но и они ведь тоже все бритые, все в сюртуках и в рубашках европейского образца, все могут внятно произнести «тетрадь» и «офицер», вполне правильно.

Так что дворяне-то они вовсе не обязательно дворяне, эта верхушка купечества, или окончившие гимназии, университеты, институты… Всякий служилый и всякий образованный традиционно, со времен Петра — «европеец» по определению. Правительство пыталось, чтобы каждый в этом кругу имел понятный для всех и однозначный ранг, поставить их, так сказать, в общий строй, сделать как бы чиновниками Российской империи… по ведомству прогресса.

Мундиры в XVIII веке носили даже члены Академии художеств — так сказать, служители муз. А уж для гражданских (!) чиновников существовало 7 вариантов официальных мундиров: парадный, праздничный, обыкновенный, будничный, особый, дорожный и летний — и было подробное расписание, который в какой день надо надевать. Императоры лично не гнушались тем, чтобы вникать в детали этих мундиров, их знаки различия, способы пошива и ношения.

Не меньше внимания и к способам титулования.

К лицам I–II классов надо обращаться ваше высокопревосходительство; к лицам III–IV — ваше превосходительство. К чиновникам с V–VIII рангами — ваше высокоблагородие, и ко всем последующим — ваше благородие.

К середине XIX века окончательно определяется, что высокопревосходительствами и превосходительствами становятся в основном потомственные дворяне. Бывают, конечно, и исключения, но на то они и исключения, чтобы случаться очень редко. Разночинцы доползают в лучшем случае до высокоблагородия, и то не все, только если повезет.

Люди свободных профессий

Как ни старается правительство, ему не удается создать стройную феодальную иерархию, где всегда понятно — кто выше кого. Жизнь усложняется и никак в эту иерархию не втискивается. Адвокатов, врачей, артистов, художников, литераторов часто называют «люди свободных профессий» — они могут работать и по найму, и как частные предприниматели, продавая свои услуги.

В Европе люди этих профессий осмысливают себя как особая часть бюргерства. В России их пытаются сделать частью государственной корпорации. Сами же они осознают себя особой группой общества — интеллигенцией.

Интеллигенция

Писатель Петр Дмитриевич Боборыкин жил с 1836 по 1921 год. За свою долгую, почти 85-летнюю жизнь он написал больше пятидесяти романов и повестей. Его хвалили, ценили, награждали… Но его литературные заслуги напрочь забыты, а в историю Боборыкин вошел как создатель слова «интеллигенция». Это слово он ввел в обиход в 1860-е годы, когда издавал журнал «Библиотека для чтения».

Слово происходит от латинского lntelligentia или Intellegentia — понимание, знание, познавательная сила. Intelligens переводится с латыни как знающий, понимающий, мыслящий. Словом интеллигенция сразу стали обозначать как минимум три разные сущности.

Во-первых, вообще всех образованных людей. В. И. Ленин называл интеллигенцией «…всех образованных людей, представителей свободных профессий вообще, представителей умственного труда…. В отличие от представителей физического труда».[25]

Если так, то интеллигентами были цари, воины и жрецы в Древнем Египте и Вавилоне, средневековые короли и монахи, а в Древней Руси — не только летописец Нестор, но и князья Владимир и Ярослав. А что?! Эти князья уже грамотные, знают языки, даже пишут юридические тексты и поучения детям.

Тем более интеллигенты тогда Петр I, все последующие русские цари и большинство их приближенных. В XVIII–XIX веках к этому слою надо отнести всех офицеров и генералов, всех чиновников и священников…

Сам Владимир Ильич с такой трактовкой не согласился бы, но так получается.

Во-вторых, в число интеллигентов попали все деятели культуры, весь слой, создающий и хранящий образцы культуры.

Очевидно, что творцы культуры совершенно не обязательно входят в этот общественный слой, и приходится создавать словесные уродцы типа «дворянская интеллигенция», «буржуазная интеллигенция» и даже «крестьянская интеллигенция». Ведь Пушкин и Лев Толстой — творцы культуры, но к интеллигенции как общественному слою никакого отношения не имеют. А поскольку такого общественного слоя нет ни в одной другой стране, то и Киплинг, и Голсуорси, и Бальзак, в точности как Пушкин и Лев Толстой, в одном смысле интеллигенты, а в другом — вообще не имеют к интеллигенции никакого отношения.

Известно письмо Пушкина знаменитому профессору Московского университета, историку и публицисту Михаилу Петровичу Погодину, а в письме есть такие слова: «Жалею, что вы не разделались еще с Московским университетом, который должен рано или поздно извергнуть вас из среды своей, ибо ничего чуждого не может оставаться ни в каком теле. А ученость, деятельность и ум чужды Московскому университету».[26]

Пушкин в роли гонителя интеллигенции?!

Поди разберись…

В-третьих, интеллигенцией стали называть «общественный слой людей, профессионально занимающийся умственным, преим. сложным, творческим трудом, развитием и распространением культуры».[27]

Это определение понять уже несколько сложнее… Действительно, какой труд надо считать в достаточной степени сложным и творческим? Кого считать развивателем и распространителем культуры?

По этому определению можно отказать в праве называться интеллигентами Пушкину и Льву Толстому — для них гонорары были только одним из источников дохода. Профессионалы — но не совсем…

Или можно исключить из числа интеллигентов инженеров: решить, что они не развивают культуру.

Словом, это определение открывает дорогу какому угодно произволу. Не зря же появились упомянутые сочетания типа «дворянской интеллигенции», «феодальной интеллигенции», «технической интеллигенции» или «творческой интеллигенции». В общем, нужны уточнения.

Есть и еще кое-какие трудности…

Первое: далеко не все, кого готовы были считать интеллигенцией сами интеллигенты, так уж хотели к ней относиться. Например, в 1910 году студенты Электротехнического института сильно подрались со студентами Университета — не желали, чтобы их называли интеллигентами. «Мы работаем! — гордо заявляли студенты — будущие инженеры. — Мы рабочие, а никакая не интеллигенция!»

Второе: в интеллигенцию постоянно пытались пролезть те, кого туда пускать не хотели: скажем, сельские акушеры, фельдшера, телеграфисты, машинисты, станционные смотрители (в смысле — которые на железной дороге). А что?! Работа у них такая, которой надо еще научиться, умственная работа; кто посмеет сказать, что это работа не творческая и не сложная?! К тому же они живут в самой толще народа, мало от него отличаются и, наверное, несут в него культуру.

Правда, интеллигенция, имеющая высшее образование и живущая в городах, относится к этой интеллигенции сложно… Еще сложнее, чем относилось дворянство к интеллигенции, — то есть сильно сомневаются и в ее культурности, и в ее отличиях от народа… Если они и признают эту интеллигенцию, то с оговорками: мол, это «сельская интеллигенция» или «местная интеллигенция». Мне доводилось даже слышать о «железнодорожной интеллигенции».

А сомнения такого рода не способствуют консолидации сил и объединению всего общественного слоя.

В-четвертых, интеллигенцией часто называли некий слой «борцов с самодержавием».

Интеллигенцией очень часто называли себя именно те, кто посвятил себя «построению нового общества», «разрушению старого темного мира», «борьбе с угнетением», «борьбе за трудовое крестьянство» и так далее. Сейчас в России эта категория людей ассоциируется больше всего с марксистами и социал-демократами. Но в России было полным-полно и народовольцев, из которых плавно выросли эсеры, и анархистов разных направлений, и националистов от русских черносотенцев до украинских сторонников Петлюры или Пилсудского.

То есть идейно эта группа невероятно разнообразна и текуча. Все время возникают новые партии и партийки, какие-то группочки и группки, отпочковываются «направления» и создаются «учения»… Но в главном эта категория очень похожа… В каждом «учении» и «направлении» считают правыми только себя, и не только правыми, но попросту единственными порядочными, честными и приличными людьми. Фразы типа «Каждый порядочный человек должен!» или «Все уважающие себя люди…» (после чего высказывается невероятнейший предрассудок) — это только внешнее проявление их невероятной, неприличнейшей агрессивности.

Каждый «орден борцов за что-то там» предельно агрессивен и по отношению ко всем другим орденам, и ко всем, кто вообще ни в какой орден не входит. Каждый орден считает интеллигенцией себя, и только себя… В крайнем случае, других идейно близких, но вот отнести к интеллигенции того, кто вообще не «борется», — это свыше их сил!

Эти «ордена борцов» и создали дурную репутацию и слову «интеллигенция», и всякому, кто захочет себя этим словом определить. Как раз те, кого «орден борцов» охотно взял бы в качестве своего рода живого знамени, — известные и знаменитые, тот самый «культуроносный слой», начинают открещиваться от интеллигенции.

Стало широко известно, что знаменитый поэт Афанасий Фет завел себе привычку: проезжая по Москве, он приказывал кучеру остановиться около Московского университета и, аккуратно опустив стекло, плевал в сторону «цитадели знаний». Вряд ли тут дело в особой «реакционности» Фета или в его мракобесии. Скорее получается так, что, с точки зрения Фета, как раз Московский университет и был рассадником мракобесия…

Но самое масштабное открещивание российских интеллектуалов от интеллигенции связано со сборником «Вехи», происхождение которого таково: издатели заказали статьи об интеллигенции нескольким самым известным ученым и публицистам того времени. Подчеркну еще раз: все будущие авторы «Вех» — это люди известные, яркие, к фамилии каждого из них прочно добавлено слово «известный» или «выдающийся». Высказывания авторов «Вех»: С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, А. С. Изгоева, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве, Н. А. Бердяева — это голос тех, кого «авангард революционных масс» очень хотел бы считать «своими». Но кто с плохо скрытым отвращением «своими» быть не захотел. Цитировать «Вехи» не буду, отсылая заинтересовавшихся к первоисточнику.[28] Почитать же «Вехи» очень советую — впечатляющая книга, и желания называться «интеллигентом» сразу становится меньше.

В-пятых, интеллигенцией стали называть тот самый общественный слой русских европейцев, возникший еще в XVIII веке: ниже дворянства, но несравненно выше народа.

Самому «слою» это определение очень понравилось.

Можно ли назвать шибко творческим труд копииста или даже коллежского асессора, чина VIII класса; много ли развивал и распространял культуру зубной врач или гинеколог в городе Перемышле или в Брянске — судите сами. Но как звучит!

В дальнейшем мы будем говорить об интеллигенции только в одном значении слова: как о социальном слое.

Так вот: интеллигенция с самого начала очень четко осознавала и оговорила во многих текстах, что она — никак не дворянство! Это было для интеллигенции крайне важно!

Но точно так же интеллигенция знала и то, что она — никак не народ. Она болела за народ, хотела его просвещения, освобождения и приобщения к культурным ценностям…

Но сама интеллигенция — это не народ, это она знает очень точно. Раньше, еще в XVIII веке, существовала формула, вошедшая даже в официальные документы: «дворянство и народ». Теперь возникает еще «интеллигенция и народ».

Рост числа интеллигенции

По переписи 1897 года интеллигенция в Российской империи насчитывала 870 тысяч человек. Из них 4 тысячи инженеров, 3 тысячи ветеринаров, 23 тысячи служащих в правлениях дорог и пароходных обществ, 13 тысяч — телеграфных и почтовых чиновников, 3 тысячи ученых и литераторов, 79,5 тысячи учителей, 68 тысяч частных преподавателей, 11 тысяч гувернеров и гувернанток, 18,8 тысячи врачей, 49 тысяч фельдшеров, фармацевтов и акушерок, 18 тысяч художников, актеров и музыкантов, насчитывалось 151 тысяча служащих государственной гражданской администрации, 43,7 тысячи генералов и офицеров.

В аппарате управления промышленностью и помещичьими хозяйствами трудились 421 тысяча человек.

Впрочем, далеко не все чиновники и тем более военные согласились бы называть себя интеллигенцией.

К 1917 году, всего за 20 лет, численность интеллигенции возросла в два раза и достигла полутора миллионов человек. Интеллигенция была крайне неравномерно распределена по территории страны. В Средней Азии на 10 тысяч жителей врачей приходилось в 4 раза меньше, чем в Европейской России. Плотность интеллигенции сгущалась к городам, но Петербург и Москва уже не играли той абсолютной роли, что в начале—середине XIX века.

Среди сельских учителей число выходцев из крестьян и мещан к 1917 году по сравнению с 1880-м возросло в шесть раз и составило почти 60 % всех сельских учителей.

Интеллигенция в других странах

Вообще-то, слово «интеллигенция» в Европе известно, но только одна страна Европы использует это слово в таком же смысле: это Польша. Там даже такие известные люди, как пан Адам Михник или пан Ежи Помяновский, называют себя интеллигентами.

То есть некоторым — понравилось быть интеллигентами: тем «прогрессивным» и «передовым», кто призывает к «очистительной буре» и к «построению светлого будущего». Француз Жан-Поль Сартр и американский еврей Говард Фаст называли себя интеллигентами.

Другие, как Герберт Уэллс или Томас Веблен, говорили об особой роли интеллигенции в мире. Якобы она идет на смену классу капиталистов, и в будущем умники, ученые интеллектуалы оттеснят буржуазию от власти, станут правительством мира. Для них слово «интеллигенция» тоже оказалось удобным.

Во время беседы с Гербертом Уэллсом товарищ Сталин разъяснил, что «капитализм будет уничтожен не „организаторами“ производства, не технической интеллигенцией, а рабочим классом, ибо эта прослойка не играет самостоятельной роли».[29]

С чего Сталин взял, что рабочий класс играет именно что самостоятельную роль — особый вопрос, и задавать его надо не мне.

Но со всеми интеллигентами разъяснительную работу провести не удалось. Избежал ее потомок выходцев из России, американский физик Исаак (Айзек) Азимов. В своих фантастических книгах он создавал мир будущего, где все события и перспективы сосчитаны, учтены и управляются с позиций разума невероятно умными учеными.[30]

Но, конечно же, абсолютное большинство европейских интеллектуалов становиться интеллигентами и не подумает. У них в отношении этого слова преобладает недоумение: они понимают, что их интеллектуалы и русские интеллигенты — не совсем одно и то же. Вот выразить, в чем различие, — это сложнее. Британская энциклопедия определяет интеллигенцию так: «Особый тип русских интеллектуалов, обычно в оппозиции к правительству».

Во всей Европе, а потом и во всем мире слово «интеллигенция» применяется в основном к странам «третьего мира» — к странам догоняющей модернизации. Так и пишут: «интеллигенция народа ибо», или «интеллигенция Малайзии». Там и правда есть интеллигенция, очень похожая на русскую! Как русская интеллигенция была не буржуазной, а патриархальной — так и эта патриархальна.

Но самое главное, как и русская интеллигенция XIX века, интеллигенция в Малайзии, Нигерии, Индии и Индонезии — это кучка людей, вошедших в европейскую культуру. Они — местные европейцы, окруженные морем туземцев. Их еще мало, общество остро нуждается в квалификации и компетентности — поэтому каждый ценен; эти люди занимают в обществе важное, заметное положение. Но в целом положение это двойственное, непрочное. Всякая страна «догоняющей модернизации» находится в эдаком неустойчивом, подвешенном состоянии: уже не патриархальная, еще не индустриальная.

В еще более расколотом состоянии находятся те, кто стал анклавом модернизации в такой быстро изменяющейся стране. Ведь раскол проходит по их душам. Они и европейцы и туземцы — одновременно. Европейцы — цивилизационно; туземцы — по месту своего рождения, по принадлежности к своему народу.

Как и русская, всякая местная интеллигенция бушует, подает кучу идей, политиканствует, пытается «указывать правильный путь». Ведь путь страны еще не определился, неясен, и есть куда прокладывать курс.

В середине—конце XX века во многих странах происходит то же, что происходило в России столетием раньше.

Интеллигенция и дворянство

Еще в начале XIX века существовал только один слой русских европейцев. В середине XIX века их два, и они не особенно нравятся друг другу. Дворяне считают интеллигенцию… ну, будем выражаться обтекаемо — считают ее недостаточно культурной.

По достаточно остроумному определению камергера Д. Н. Любимова, интеллигенция — это «прослойка между народом и дворянством, лишенная присущего народу хорошего вкуса».

А. К. Толстой попросту издевался над интеллигенцией, в диапазоне от сравнительно невинного:

Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.

И вплоть до «…мне доставляет удовольствие высказывать во всеуслышание мой образ мыслей и бесить сволочь».[31]

Как говорится, коротко и ясно.

Интеллигенция не оставалась в долгу, обзывая дворян «сатрапами», «эксплуататорами», «реакционерами» и «держимордами», причем не только в частных беседах, но и в совершенно официальных писаниях. Что «Пушкин не выше сапог» гражданин{5} Писарев заявлял, что называется, «на полном серьезе». Ведь Пушкин — дворянин и не отражал чаяний трудового народа.

Во время похорон А. Некрасова его сравнили с Пушкиным… Мол, он в некоторых отношениях был не ниже. И тут же — многоголосый крик: «Выше! Он был намного выше!» Еще в 1950–1960-е годы можно было встретить стариков из народовольческой интеллигенции, которая ни в грош не ставила Пушкина, но обожала Некрасова и постоянно пела песни на его стихи.

Новое раздвоение сознания

И при всем этом на интеллигента — русского европейца тут же обрушивается та же раздвоенность сознания, что и на дворянина. Он тоже привыкает ругать страну, от которой родился и которую любит, служить тому, к чему относится с иронией.

Но у интеллигента появляется еще одно «раздвоение»: он — европеец, но он — недавний потомок туземцев. На интеллигента распространяются почти все привилегии дворянства — но у него есть не очень отдаленные предки, на которых эти привилегии вовсе не распространялись.

Интеллигент вполне искренне чувствует духовную родину в имениях старого дворянства, восхищается гением великих писателей с историческими фамилиями Толстой, Пушкин и Тургенев. Мы — русские европейцы, и история всех русских европейцев — наша история. Мы незримо присутствуем и при спорах Ломоносова с Байером, и на собрании первых выпускников Царскосельского лицея…

Но!..

Все мы рано или поздно очень жестко осознаем это но: часть истории русских европейцев протекала без нас и наших предков. Ломоносов ругался с Байером, лицеисты кричали «виват» и пили шампанское — а наши предки в это время были туземцами. Может быть, они и принимали происходящее с ними как норму, как нечто естественное. Но мы-то не можем считать чем-то естественным ни парад-алле женихов и невест, строящихся по росту, ни борзого щенка у женской груди.

Попробуйте представить свою прапрапрабабку выкармливающей этого щенка или что ее порют все на той же легендарной барской конюшне. Лично у меня получается плохо: начинает кружиться голова.

Хорошо помню момент, когда водил свою подругу по Тригорскому — имению друзей А. С. Пушкина. Там сейчас исторический и ландшафтный заповедник, и в нем работала экспедиция: раскапывалось городище Воронич, на котором так любил бывать Пушкин. Подруга приехала позже, я со вкусом показывал ей парк, барский дом, излучины Сороти, раскопки знаменитого городища…

— А знаете, я все равно как-то ищу глазами — где здесь была барская конюшня… — тихо уронила подруга к концу дня.

Это было в точности и мое ощущение. Причем я помню историю своей семьи с эпохи Александра I. Крепостными они не были уже в ту эпоху. Подруга — крестьянка в третьем поколении, и ее предки в Тригорском никогда не жили. Так что память эта — не семейная, не кровная. Это память своего сословия. Той части народа, к которой принадлежит интеллигенция или потомки интеллигентов.

Мы — русские европейцы, нет слов… но мы другие, чем дворяне. И нас многое разделяет с дворянами. Даже в XXI веке какой-то камень за пазухой все-таки остается.

Интеллигенция и народ

Но в одном, по крайней мере в одном, дворянство и интеллигенция были глубоко едины — в их отношении к народу. Спор шел только о том, кто же будет руководить этим самым народом: дворянство или интеллигенция? Или один из «орденов борьбы за что-то там»?

Дворянство вело народ к светлым вершинам прогресса, поколачивая для вразумления: выжившие потом оценят, битые научатся.

Интеллигенция может говорить все, что угодно, но делает-то она то же самое. Те же претензии на руководство, на владение высшими культурными ценностями, на знание, «как надо». То же деспотическое требование к «народу» переделываться на интеллигентский лад. То же отношение к основной части народа как к туземцам, подлежащим перевоспитанию.

Глава 4 НАРОД РУССКИХ ЕВРОПЕЙЦЕВ

Пролетарий:

— Я народ! Я трудящийся народ.

Начальник:

— Ничего подобного! Это я народ! Это я трудящийся!

— А я тогда кто?!

— Сказал бы я тебе, кто ты такой…

Подлинный диалог
Все больше русских европейцев

С начала XVIII века русскими европейцами были в основном богатейшие сановники с очень большими властными полномочиями: князья Голицыны и Долгорукие.

К началу XIX века русских европейцев уже больше полумиллиона, 1,2 % всего населения. Все они занимают высокое положение в обществе.

В начале XX века русское европейство стало по-настоящему массовым: порядка 4–5, а то и 6 миллионов человек. В их рядах теперь не только сановники и чиновники; русские европейцы теперь — и учителя, и врачи, и инженеры, и практически все чиновничество, и даже вовсе уж скромные телеграфисты, фельдшера, машинисты и прочие лица даже без высшего образования.

За сорок-пятьдесят лет после реформ Александра II произошел качественный скачок: эти миллионы людей уже по числу достигли численности небольшого народа. Изменилась структура, тоже став структурой небольшого народа, включив решительно все городские сословия. Население Петербурга и Москвы, крупных провинциальных городов — почти поголовно европейское.

По мере того как число «европейцев» росло, а «туземцев» уменьшалось, выходцам из рядов «русских туземцев» отводилось все более скромное положение в обществе, — ведь с ходом лет сам факт принадлежности к европейцам давал все меньшие преимущества.

Привилегия, данная миллионам, — это уже не привилегия. Машинист или фельдшер, конечно, далеко не сельский батрак и не рабочий без квалификации… Но и не человек из категории высокопоставленных и избранных. Положение таких русских европейцев — это положение не колонизаторов, а скорее переселенцев из более культурной страны: немцев в России, русских крестьян в Средней Азии и Закавказье.

А весь народ русских европейцев к 1917 году — это уже не столько колонизаторы, сколько привилегированное национальное меньшинство.

Европейцы без привилегий

Очень полезно бывает посмотреть на фотографии 1920–1930-х годов. Например на классическую, вошедшую в учебники по «Истории СССР», фотографию: «Молодой рабочий учит крестьянку работать на токарном станке». Фотография, конечно, сугубо пропагандистская, цель которой показать, как рабочий класс и крестьянство вместе проводили социалистическую индустриализацию. Но есть у этой фотографии другая ценность: на ней по-городскому, вполне современно одетый парень показывает станок девушке, как будто пришедшей из этнографического заповедника.

Этот бритый парень в пиджаке и в ботинках выглядит как представитель другого народа рядом с девицей в темном платье, головном платке и в лаптях. Они противостоят друг другу в той же степени и так же, как изображенные рядом дворянин и купец конца XVIII века или как разночинец и крестьянин в конце XIX. Два разных субэтноса. Почти что два разных народа.

Волны модернизации

Ученые давно обращали внимание на то, что в Российской империи трижды шел один и тот же процесс европеизации, но вовлечены в него были разные слои: сначала дворянство, потом разночинцы, потом «широкие массы». Этот тезис о «трех этапах» европеизации прямо восходит к ленинскому учению о «трех этапах русского освободительного движения». Дворянский этап — декабристы, разночинный этап — народники, а все венчается пролетарским этапом и социал-демократической партией большевиков во главе с самим Лениным.

Точно так же и Г. С. Померанц описывает «три этапа модернизации» — точно такие же, какие насчитывал Ленин. В чем невозможно не согласиться с Григорием Соломоновичем, так это в том, что каждый слой, включавшийся в модернизацию, проходил примерно одни и те же стадии духовного развития. Один и тот же ужас от потрясения основ, одно и то же негодование на тех, кто уже начал жить по-другому.

Достоевский, в ужасе отшатнувшийся от безбожия и беспочвенности Писарева, пережил примерно такой же «апофеоз беспочвенности», но не в 1870-е, а в 1840-е годы, поколением раньше. В лице Писарева на него как бы надвигался его собственный, уже полузабытый, кошмар.

«Западные страны модернизировались в целом, всей системой, переходя от эпохи к эпохе, успевая „просветиться“ до низов, до санкюлотов, и поэтому не было надобности повторять пройденное. Действительно, второго Просвещения во Франции не было… Напротив, в России было дворянское просвещение (Радищев и декабристы), потом разночинное… а на рубеже XX в. — нечто вроде третьего Просвещения, захватившего национальные окраины и городские низы (в „Мастере и Маргарите“ оно пародийно представлено фигурами Берлиоза и Бездомного). Каждый раз новое Просвещение сталкивалось со старой интеллигенцией…»

И в результате «сталкивается это развитие как бы со своим собственным прошлым», с волнами движений, возникших на периферии общества и повторяющих заново то, что в центре уже было пройдено…

…Нигилисты 60-х казались Достоевскому дьявольским кошмаром именно потому, что он сам прошел через нечто подобное.[32]

Одни и те же трудности роста

Очень точно подмеченная и очень точная деталь: «русские европейцы в первом поколении» конца XIX века в чем-то удивительно похожи на гораздо более малочисленных и несравненно более богатых, сановных «европейцев первого поколения» XVIII века. Каждая волна модернизации России, каждая новая волна образованных людей первого-второго поколений в чем-то повторяет более ранние. Это видно даже по внешним проявлениям: по стремлению «новой интеллигенции» слепо копировать европейские нравы, манеры, даже одежду. Тогда как «старая интеллигенция» более сдержанна, спокойна… попросту более интеллигентна.

Или возьмем хотя бы использование иностранных слов, нечеткое и невнятное.

«…Все члены общества пользовались этим наделом в самой минимальной миниатюре. А потому я диаметрально лишен возможностей».[33]

Но чем отличается «диаметрально лишен» от того жуткого смешения французского с нижегородским, над которым потешались русские европейцы в третьем поколении — в том числе братья Жемчужниковы и А. К. Толстой, создатели Козьмы Пруткова? Хотя бы всевозможные «…на фрыштыке в пятьдесят кувертов» из «Гисторических материалов Федота Кузьмича Пруткова (деда)»?[34]

Да ничем!

Крестьяне в таком восторге от реформ Столыпина, что во время визита Аркадия Петровича в Новороссию выпрягают лошадей и на себе везут Столыпина с вокзала в гостиницу..

Но и это очень напоминает судорожные восторги дворян XVIII века по поводу «Манифеста о вольности дворянской».

Сколько же было модернизаций?

Но кто сказал, что волн модернизаций и «просвещении» было всего три? Как будто, их гораздо больше. Посчитаем?

1. В XVII веке европеизируется придворная аристократия — боярские кланы, которые вовсе не хотят расставаться со своим особым положением в стране.

Стоит умереть Петру, и эти люди пытаются навязать Российской империи свою конституцию, в интересах своего круга — буквально нескольких сотен, чуть ли не десятков людей.

2. Начиная с 1762 года в этот процесс втягиваются широкие слои дворянства — уже десятки тысяч человек.

3. Начиная с конца XVIII века идет «просвещение разночинцев» — сотни тысяч людей. К эпохе Николая I, как бы ее ни оценивать, «русских европейцев» становится по-настоящему много — уже примерно 2 или 3 % населения. Остальные — все еще туземцы.

4. К 1850-м, может быть, даже 1840-м годам относится самое начало «просвещения горожан» — тех, кто не имеет к разночинцам никакого отношения, но участвует в создании новой, индустриальной России — предприниматели, мастера, рабочие с высокой квалификацией.

5. В 1860-е годы множество крестьян сорвалось с места, получив свободу. В деревне реализовать себя они не имели никакой возможности, но «зато» могли теперь уйти, и стали в городах извозчиками, рабочими, купцами, содержателями харчевен и так далее.

Этот слой вместе с теми, чьи предки начинали поколением раньше, к концу XIX века насчитывает сотни тысяч человек, в XX веке — до полутора миллионов.

6. В конце XIX века, а особенно с 1905 года начинается «просвещение» самого большого сословия России.

Об этом надо поговорить отдельно.

Модернизация крестьянства

Вообще-то, всякая принадлежность к европейцам всегда определялась просвещенностью.

Скажем, в 1862 году именитые петербургские купцы направили царю ходатайство «о предоставлении равноправия» всем окончившим гимназию, потому что гимназисты «не могут же не считаться людьми, получившими европейское образование».[35]

Так вот, в XX веке к крестьянам тоже пришло просвещение. «В царствование Николая II народное образование достигло необыкновенного развития. Менее чем за 20 лет кредиты, ассигнованные Министерству народного просвещения, с 25,2 млн рублей возросли до 161,2 млн. Сюда не входили бюджеты школ, черпавших свои кредиты из других источников (школы военные, технические), или содержавшихся местными органами самоуправления (земствами, городами), кредиты которых на народное образование возросли с 70 миллионов рублей в 1894 г. до 300 миллионов в 1913 г. В начале 1913 года общий бюджет народного просвещения в России достиг по тому времени колоссальной цифры — полмиллиарда рублей золотом».[36]

Первоначальное обучение в 1860 году было бесплатное по закону, а с 1908 года оно делалось обязательным. С этого года ежегодно открывалось 10 000 школ. В 1913 году их число превысило 130 000.

Где открывались новые школы? В основном в деревнях, в том числе в самых медвежьих углах. И вот результат: «Анкета, проведенная Советами в 1920 году, установила, что 86 % молодежи от 12 до 16 лет умели читать и писать. Несомненно, что они обучались грамоте при дореволюционном режиме».[37]

86 % молодежи? Но в 1913 году крестьянство составляло 83 % населения России. Большинство этой молодежи 1920 года были детьми крестьян.

Высшее образование тоже было очень демократичным.

В 1910–1913 годах плата за обучение в высших учебных заведениях США и Британии колебалась от 750 до 1250 долларов в год, а в Российской империи — от 50 до 150 рублей, то есть от 25 до 75 тогдашних долларов. При этом многие неимущие студенты освобождались от платы за обучение.

По количеству женщин, которые обучались в высших учебных заведениях, Россия в начале XX века занимала первое место в мире.

Это все тоже очень облегчало путь из крестьянства в интеллигенцию. И изменение сознания самого крестьянства, даже без изменения его внешнего положения.

Скажу откровенно: мне было очень трудно простить Григорию Соломоновичу одно из его уже приводившихся высказываний — о «неолитическом крестьянстве» России, дожившем до XX века.

Заинтересованного читателя я могу отослать как минимум к двум книгам, написанным выходцами из крестьянства, — к работе В. А. Солоухина[38] и П. А. Жадана[39] для того, чтобы он сам судил, насколько русское крестьянство к XX столетию было похоже на неолитическое.

То есть было, конечно, всякое. В XX столетии крестьяне были очень разными и выбирали самые разные судьбы. Были и жутчайшие типы, начисто отвергавшие вообще всякое просвещение, любое изменение действительности. Но ведь и то крестьянство, которое описывает Владимир Алексеевич Солоухин: читавшее книги, с совершенно городским бытом, вступавшее в браки с горожанами и даже с дворянами, — оно было, и не в таком уж маленьком числе.

Просвещение крестьян было первым в Российской империи по-настоящему массовым «просвещением», в которое оказались вовлечены миллионы, очень может быть — десятки миллионов людей. Уже в силу масштаба событий это было самое судьбоносное, самое значимое из «просвешений». Чем бы оно ни окончилось, этому «просвещению» суждено было определить судьбы страны на века.

Получилось так, что «просвещение крестьянства» завершилось не полной европеизацией страны, а попыткой вырастить на месте России некую диковинную утопию. О причинах этого можно гадать сколько угодно, выдвигая разнообразнейшие предположения:

— Россия пала жертвой масонского заговора;

— Россию погубили евреи;

— накопилось слишком много деклассированного элемента;

— страна, проходя критическую точку развития, не смогла удержаться в рамках естественного развития;

— сказалась славянская привычка «сигать в утопии»;

— угнетаемое большинство прогнало помещиков и капиталистов и стало строить счастливую жизнь.

Независимо от того, какой из предложенных вариантов любезнее сердцу читателя, приходится признать: европеизация, модернизация страны — этот естественный, если угодно — «естественноисторический» процесс в России протекает в совершенно неестественных исторических условиях. Почему столько этапов «просвещения»? Зачем несколько раз подряд выращивать слой, который смотрит снизу вверх на тех, кто начал раньше, а сам повторяет на новом витке духовные искания, важные поколением раньше?

Почему Россия не могла, как западные страны, «модернизироваться в целом, всей системой, переходя от эпохи к эпохе, успевая „просветиться“ до низов, до санкюлотов»? Так, чтобы «не было надобности повторять пройденное»?

Я могу увидеть тут только одну закономерность: хроническая модернизация, искусственное сдерживание развития в тех слоях, которым по воле русских европейцев суждено было навеки оставаться русскими туземцами.

Малочисленность слоя

«Россия незадолго перед Катаклизмом была многообразна и многогранна… Была Россия студенческая и офицерская, морская и таежная, пляшущая и пьющая, пашущая и бродяжья».[40]

Все верно… но сильнее всего Россия разбивалась на Россию туземную и Россию европейскую. Сам строй понятий людей этих России был различен, различались даже основные категории, в которых они осмысливали сами себя и жизнь.

Наверное, будут сторонники считать русских туземцев и европейцев вообще разными народами. Я так не считаю.

Во-первых, тогда особым народом русских европейцев может считать себя каждый европеизированный слой, — сам по себе, без всех остальных. И дворяне, и интеллигенция, и городское мещанство конца XIX века порой претендуют именно на это: быть «народом», а всех остальных считать просто быдлом, подножием для своего величия. И ведь различия действительно есть — в том числе между всеми этими «народами».

Во-вторых, каждый этот слой жил в тесном общении с другими, не был отделен от них непроницаемой гранью. Не было никаких причин не дружить, не работать вместе, не вступать в браки, не понимать друг друга.

С 1905 года сословный строй ослабел, никто, кроме придворных кругов, не держался круга «своих», не коснел в снобистских предрассудках. И началось такое смешение сословий, такое перетасовывание и перемешивание всех групп русских европейцев, что о каких-то гранях смешно было и говорить.

Семейная история сохранила память о людях, пришедших из разных сословий. Академик Гришко происходил из крестьян. Сама община послала его, умненького подпаска, учиться — и не прогадала. Профессор Гоф — из немецкого мещанства. Член-корреспондент АН СССР Федоров — из поповичей. Товстолес — из коренного украинского шляхетства, с большим имением под Черниговом. Профессор Бородин — из мелкого, никогда не имевшего собственных имений дворянства. Все эти люди сходились в доме моего прадеда, Василия Егоровича Сидорова — из мелкого провинциального купечества, ели за его столом и пили вишневую наливку, которую мастерица была делать его жена, Елизавета Николаевна — из крупного питерского купечества.

Если бы изолировать каждый такой народец «русских европейцев» и друг от друга и от туземцев — вполне возможно, родился бы и новый народ. Но в исторической реальности ничего такого не произошло.

Русские европейцы порой даже в первом, а уж тем более во втором-третьем поколении становились похожи друг на друга — порой совершенно неотличимо.

Русские европейцы состоялись скорее как субэтнос — то есть как часть народа, как почти отдельный народ… но пока не осознавший себя и вовсе не желающий отделяться. Но в то же время отлично осознающий и свою особость, способный в случае общественного катаклизма отделиться от русских туземцев.

И вот еще что надо очень четко оговорить: даже и к началу XX века «русские европейцы» были маленьким народом, численностью примерно в 5 или 6 миллионов, не больше; а очень может быть, что и в 4. Таких народов в Европе несколько, и не все они такие уж незначительные. Норвежцев живет на земле порядка 4 миллионов человек, шотландцев и каталонцев — порядка 6 миллионов, португальцев — 3,5 миллиона.

Русские европейцы даже в начале XX столетия — это как раз такой небольшой народец, где все знают если и не всех, то всегда можно найти общих знакомых.

Читатель может считать мои слова признанием в снобизме, в какой-то исторической извращенности, склонности к измене… как вам, почтенные мои, будет угодно. Но вот появилось у меня несколько лет назад такое развлечение: стал я перечитывать русскую классику в поисках своих семейных знакомых. И знаете, очень даже удается отыскать! Последний раз я развлекался таким образом позавчера: взял книгу Н. Н. Берберовой «Люди и ложи», о русском масонстве.[41] В этой книге приведен длинный список русских масонов начала XX века. Читаю этот список… Так, готово!

Вот знакомая фамилия — это дед старого друга нашей семьи. Вот еще одна — отец нашей недавно умершей знакомой. Если первый — из мелкого украинского шляхетства, то второй — из крупного титулованного дворянства, из придворных кругов. Я часто прикидываю — а если бы не революция, сиживал бы я за их столом или нет? Вряд ли…

Третья знакомая фамилия — этот из немецкого прибалтийского мещанства, известный специалист, друг одного из моих прадедов. На снимке 1903 года, изображающем профессуру Лесного института, есть лица и его, и прадеда.

Четвертая фамилия — известный петербургский профессор. Я был знаком с его внучкой, а в конце 1970-х даже чуть-чуть ухаживал за его правнучкой.

Ну вот! Коротенький список — и сразу четверо семейных знакомых. Тесен круг русских масонов, страшно далеки они от туземцев. Круг интеллигентов если и шире — не намного. Тесен потому, что всех «русских европейцев» очень мало.

Помню, летом 1993 года, незадолго до расстрела Белого дома, какой-то журналист зашелся в заполошном крике: Хасбулатов лично знает чеченских мафиози!!! Он сам видел, как Хасбулатов подавал кому-то из них руку!!! Не оправдывая Хасбулатова (будет нужно, он сам оправдается), позволю себе только пожать плечами. Сколько на земле всех вообще чеченцев?! Тысяч 700, не больше. Все знают всех, а родственные связи каждого охватывают процентов 5 или 10 всего народа. Так каким же образом, расскажите вы мне, Хасбулатов мог НЕ знать всех чеченских мафиози в лицо?! И каким он образом мог не здороваться за руку с пятиюродным братом, с соседом троюродного дяди или с троюродным братом мужа восьмиюродной сестры, который к тому же сосед пятиюродной тети?! При чем тут мафия?! Обычнейшие родственно-дружеские разборки внутри маленького народа.

Мы, русские европейцы, тоже состоялись как совсем маленький народ. Наша судьба сложилась трагически, как и судьба большинства первых анклавов модернизации. Несколько миллионов наших братьев и сестер были попросту физически уничтожены, убиты во время Гражданской войны 1917–1922 годов, а потом во время пресловутых «репрессий». Численность русской эмиграции 1920-х годов определяют по-разному — от 900 тысяч до 2 миллионов.

Но если бы даже наша судьба сложилась более благоприятно, если бы нас даже не истребили и не рассеяли по свету коммунисты, нас все равно было бы мало. Очень мало.

Глава 5 ХАРАКТЕР НАРОДА РУССКИХ ЕВРОПЕЙЦЕВ

Мы не поступимся своим священным правом владеть людьми!

Князь Щербатов
Европейцы, но русские

Многое одинаково в поведении и русских туземцев, и русских европейцев. Это одинаковое объясняется природой и климатом России; о том, как природа формировала народный характер великороссов, я подробно пишу в другой книге.[42] Если коротко — люди всех сословий жили в громадной, малонаселенной стране, с короткими осенью и весной, суровой континентальной зимой.

Там, где паводки каждый год сносят мосты, где два-три месяца в году можно увязнуть в грязи посреди собственного поместья, где даже в провинциальных городках можно слышать волчий вой из ближайшего леса, — там приходится учиться терпению, воспитывать в себе неприхотливость и умение довольствоваться малым.

Там, где расстояния огромны, а почвы бедны, богатых людей никогда не будет слишком много. Большинство дворян удивительно мало заботились о накоплении богатств, о материальной стороне жизни.

Живя в стране короткой весны и осени, они так же любили работать на рывок, соединяя периоды невероятного, чрезмерного напряжения всех сил с периодами полного безделия.

Живя в стране, где горе одному, они считали важным входить в корпорацию «своих», быть понятным и однозначным, не вступать в конфликты.

В этих и во многих других отношениях русские европейцы разделяли взгляды и вкусы всего остального народа.

В родных ландшафтах

Естественно, они любили свою Родину, им нравилось проводить время в ее лесах и лугах. Теплое время года старались проводить не в городе, и всегда велико было число тех, кто любил жить в деревне весь год. Семьями, дружескими компаниями ходили по грибы, по ягоды. Мальчикам лет 10–12 давали в руки ружье: если не на крупного зверя, то на уток, на вальдшнепов. Охотничья забава не воспринималась как жестокая. Шло приучение нового поколения к образу жизни предков, к ландшафтам и природе, к оружию, к стрельбе, зрелищу крови и смерти.

У любого русского классика, особенно у Тургенева и Толстого, легко найти места с многостраничными описаниями: как искали грибы, стреляли вальдшнепов и как главный герой попадает-промахивается, находит-собирает-не получается… Все эти попадания и промахи по крохотной птичке, вставания до света, многочасовые блуждания по лесам и лугам — занятия вовсе не вынужденные, это развлечения людей, вовсе не обреченных на такой образ жизни.

Конечно, они были одеты лучше, отличались от простолюдинов красивым оружием и расписными каретами…

Но:

Вязнут спицы золотые
В расхлябанные колеи.

В весенней грязи вязнут и роскошные ботфорты, брызги русских дорог — на расшитых камзолах и длинных, до пят, «робах» со шлейфами.

Взрослые любили путешествовать по своей колоссальной стране. Выезжая в Европу, сражаясь на юге и востоке с турками и татарами, россиянин зримо, очень реально оказывался между востоком и западом.

Русские — но европейцы

Русские европейцы XVIII века могли позволить себе быть не так маниакально трудолюбивы, как крестьяне. Но не могли позволить себе быть глупыми, необразованными, малокультурными. Этого требовал их род занятий: управление страной и народом, военное дело и политика.

Жизнь просвещенного сословия, обитающего в мало освоенной, мало населенной стране, формировала дворян как людей неприхотливых, умеющих жить в дикой природе… и образованных. Сочетание того, что в Европе почти не сочеталось.

Стоит побывать в старинных поместьях коренного русского дворянства. Поражает сочетание неприхотливости, скромности материальных запросов и высокого уровня культуры. Полы не крашены. Одежда очень простая. В каждой комнате имения жил не один человек, а по двое-трое. Большую часть года ели и пили очень скромно. Удобства? Баня и деревянная будочка.

Но при этом стены украшены картинами, в библиотеке книги на нескольких языках и почти обязательно пианино или фортепиано. Даже в наше время, с автомобилями и подъемными кранами, было бы не так просто привезти этот тяжелый и хрупкий инструмент из Петербурга и установить его в барском доме. Но это было сделано — на телегах и руками, наваливаясь впятером.

Про крепостной театр писали много… Но гораздо чаще молодежь сама делала представления, развлекалась сложением стихов или пением, игрой на музыкальных инструментах.

Да-да! Возразят мне. А как же с образами, которые тоже вывела русская классика?

Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет тридцать с ключницей бранился,
В окно глядел и мух давил.

Но случайно ли, что и этот образ, и любой другой такой же из русской классики — образ сугубо отрицательный и комедийный? Сам Пушкин в деревне как-то больше писал стихов и пьес (и в Болдине, и в Михайловском); образ пожилого болвана, который тридцать лет кряду давит мух, мог вызывать у него только смех. В семье не без урода…

Дворяне были настолько обеспечены и обеспечены таким способом, что могли не заботиться о своем-пропитании, о заработках. То, что они называли бедностью, показалось бы сказочным богатством не только крестьянину, но и большинству купцов.

Кому много дано, с того и спросится. На то и дано, чтобы получал образование, служил, работал много и тяжело. Потерял здоровье? Ранили? А имение на что? Даже самое плохое и бедное имение уж никак не даст пропасть от голода.

Даже если погибнешь — о твоих детях позаботятся. Светлая память предка даже поможет — всякий примет участие в сироте, отец которого погиб при штурме Измаила или под Рымником, правительство даст образование за свой счет, примет на службу.

Дворянин делал карьеру, но стараясь не для себя — для отечества. Не то что сознательно скапливать богатства — просто заботиться о самом себе, о своем личном благополучии сверх минимально необходимого было даже как-то и неприлично… А вот о благе общества — очень даже почетно. Благородство и стремление к «общему благу» для них были совершенно естественны.

Личное устроение в жизни не могло быть достигнуто накоплением или созданием новых богатств… Но могло быть создано карьерой чиновника и особенно военного.

Это порождало специфический конфликт: мораль звала вперед, на штурм турецких крепостей, на службу матушке-Екатерине и не жалеть живота своего.

А здравый смысл и житейская опытность звали совсем в другом направлении: пристроиться подальше от пуль и поближе к начальству, жить потише и делать карьеру.

Конфликт был совершенно неразрешим без изменений всего строя жизни. Решали его литература и искусство… Так и решали все двести лет императорского периода, а потом и при советской власти.

Вот в пьесе Д. И. Фонвизина положительный герой Стародум узнает, что объявлена война, и обращается к товарищу: «Вот случай нам отличить себя. Пойдем тотчас в армию и сделаемся достойными звания дворянина, которое нам дала порода».[43]

Чем отличается этот диалог (1782) от диалога героев романа или телевизионной постановки 1960-х годов? Где положительный герой рвется на периферию, а отрицательный — пристроиться на кафедру в большом городе?

Ю. Герман в своих романах провозглашает чисто интеллигентские ценности, причем очень позднего периода — 1930–1950-х годов. Что называется, «почти наше время». Более того, Ю. Герман человек очень советский, лютый враг всех «посторонних», — то есть любого, кто не захлебывается от восторга перед советской властью.

Но все его герои — жертвенные делатели своего дела, героические служаки, посвящающие всех себя «делу, которому они служат», «…люди, которые не играли в винт, не устраивали „суаре“ и не выколачивали ученые степени ради того, чтобы жирно есть, мягко спать и ходить веселыми ногами в часы величайших народных бедствий…».[44]

Положительные герои Ю. Германа сами воинствующе бескорыстны и никому другому не позволят воспользоваться знаниями и талантами для более сытой и приятной жизни. Они крайне агрессивно относятся к любому уклонению от курса «сгорая сам, светить другим».

…И в этом они очень мало отличаются от презираемого и ненавидимого ими дворянства.

Психология интеллигенции

Интеллектуалы Европы были своеобразной, но частью бюргерства. Они несли в себе ценности предпринимательства, частной жизни, личной свободы, индивидуализма.

Мещанство в России не включало в себя интеллектуалов, и это оказалось трагичным для самого мещанства. Везде и во всех странах слабые стороны мещанства — дефицит воображения, крылатости мысли, избыточная фиксация на материальной стороне жизни. В России эти черты стали просто гротескными: ведь все умники, люди с подвижной психикой и хорошими мозгами быстро перекочевывали в интеллигенцию.

В среде интеллигентов словом «мещанин» просто ругались.

Интеллигенция родилась как младший, несколько неполноценный братик дворянства, и в ее поведении, психологии легко увидеть те же черты — порой доведенные до абсурда.

Тот же идеал бескорыстия, неумения и нежелания стяжать богатства. Интеллигенция небогата, особенно сельская. Но и в ее истории нередки люди, просто органически не способные не то что разбогатеть — просто позаботиться о самом необходимом. Мама и тетка Михаила Амосова, сельские акушерки, были как раз такими сельскими интеллигентами, и бабка говорила про тетку: «У той хоть две пары штанов, а у твоей матери вечером стираются, ночью сохнут…».[45]

Для интеллигентов типично такое же, как у дворян, сочетание высокого уровня культуры и низкого уровня потребления.

То же сочетание некрашеного пола и картин на стенах, простой одежды и прекрасных библиотек.

Порой эта простота доводилась до полного идиотизма. Елизавета Николаевна Водовозова описывает происшествие лично с ней: как-то на вечеринке к ней подошел «некий господин» с вопросом: нет ли у нее кольца в носу?[46]

Дело в том, что у девушки в ушах были серьги, и это-то вызвало раздражение «некого господина». Мол, «у нас, у интеллигенции», очень уж украшать себя не принято.

Дворяне осознавали себя европейцами, несущими просвещение… просвещение XVIII века.

Интеллигент нес в себе Просвещение XIX века, невозможное без медицины, техники, паровых машин, стука молотов, прочих не изящных явлений. Дворянин поклонялся изящному Разуму. Интеллигент — прогрессу и науке. В сборнике «Вехи» прекрасно показано, как наука и прогресс превращались в светскую религию, в фетиш интеллигенции. Воистину: «одни интеллектуалы разумом пользуются, другие ему поклоняются».[47]

Интеллигенты не то чтобы совсем не пользовались разумом… но все-таки больше поклонялись.

Как и дворяне, интеллигенты хотели служить некой высшей силе, положить на невидимый алтарь свои силы, жизни, и уж по крайней мере — познания.

Дворянство знало такой общий алтарь: Отечество. Для талантливого, увлеченного юноши охотно делали исключение: пусть служит Красоте или Познанию, излечению людей или чему-то другому, более частному. Но как только сгущалась опасность, дворянин готов был бросить эти занятия — до того, как опасность исчезнет.

Граф Алексей Константинович Толстой находился в конфликте со своим обществом. Человек из высшей, придворной знати, лично знакомый с Николаем I и наперсник детских игр будущего Александра II, он не хотел делать никакую вообще карьеру, и меньше всего — придворную. Пусть отстанут от него все эти люди! Он не хочет ни почестей, ни власти; он хочет только, чтобы ему позволили спокойно жить в своем имении и делать, что он хочет: писать стихи и поэмы на исторические темы.

Исполнен вечным идеалом,
Я не служить рожден, а петь!
Не дай мне, Феб, быть генералом,
Не дай безвинно поглупеть![48]

«Что поделать тому, кто желает лишь одного: быть художником?!» — писал он жене. Государю Александру II он писал более определенно: «Служба, какова бы она ни была, глубоко противна моей природе… Я надеялся… победить мою природу художника, но опыт доказал мне, что я боролся с нею напрасно».

Но в годы Крымской войны он сначала формирует партизанский отряд: на случай, если британцы высадят десант на Балтике, под Петербургом. Опасность Петербургу больше не угрожает, и в 1855 г. Толстой (ему — 38 лет) становится майором в стрелковом полку. В Крым Алексей Константинович не попал — заболел тифом во время стоянки под Одессой. Нет худа без добра — страшно представить себе русскую литературу без этого громадного и доброго таланта. Но сам-то Толстой так не думал.

В рядах интеллигенции немало людей с примерно такими же убеждениями, но ведь служить можно не только России, не только Богу. Интеллигенция формировалась на сто лет позже, когда мир уже изменился и стал намного сложнее и многограннее. Служить можно Красоте и Истине… И уже не обязательно отвлекаясь на спасение Отечества, угодившего в опасность. Служить можно самому себе и своей семье, строя «мещанское счастье», как герой Помяловского.[49]

Служить можно отвлеченной идее, служить можно и народу…

Дворянство вроде бы тоже служило народу, но как-то всегда так получалось, что под служением народу оказывалось служение государству. А интеллигенция служила народу так, что обычно получалось служение отвлеченной идее.

Вот чему интеллигенция служит с особым упоением — так это отвлеченным идеям. «Отрыв от народа», «болтливость», «пустозвонство», «непонимание реальности» — это обычные слова, легко бросаемые в ее адрес, — и дворянством Российской империи, и правителями Советского Союза. Но разве это свойственно только одной интеллигенции?

Глава 6 ВЫДУМЩИКИ ИЗ РУССКИХ ЕВРОПЕЙЦЕВ

— Народ этого не позволит…

— Так уничтожить народ!

Ф. М. Достоевский
Отрыв от реальности

Весь Петербургский период, весь советский период нашей истории образованный человек естественно находился как бы вне России и лишь частично относился к ее народу. То есть против такого положения восставали много раз, со времен князя Щербатова с его «О повреждении нравов в России». Но все, кому не нравились формулы «дворянство и народ», «интеллигенция и народ», от князя Щербатова до писателей-деревенщиков, оставались критикующим меньшинством, а нормой было именно это — осознавать себя «интеллигенцией», существующей вне «народа».

Стало недоброй традицией считать отрыв от действительности, способность жить в своих надуманных теориях типично интеллигентской чертой. Мол, такая вот она, гнилая интеллигенция. Не буду спорить — у интеллигенции эта черта, бесспорно, есть. Вопрос только, что это такое — интеллигенция, где граница этого слоя? Далеко не все 3–4–5 миллионов «русских европейцев», живущих на земле к началу XX века, считают себя интеллигенцией, но этот отрыв от реальности характерен для них для всех. В том числе и для обитателей царского дворца.

Ведь все образованные русские европейцы поколениями жили вне народа, в каких-то искусственных конструкциях. И притом жили в стране, которая от традиционной жизни уже ушла, а в Европу еще не пришла. В этом смысле вся Россия, целиком, висела между двух реальностей, до конца не принадлежа ни одной из них. Вся Россия, целиком, весь императорский период нашей истории.

А образованный слой находился вне того, что тоже находится вне нормальной человеческой жизни. Отклонение от отклонения, и не в сторону нормы — а в сторону чего-то еще более безумного.

Стоит ли удивляться, что русские европейцы не столько изучали и объясняли, сколько выдумывали действительность? Да еще и пытались втиснуть реальность в свои выдумки.

Первый интеллигент

Если «копать поглубже», то чисто интеллигентские черты отрыва от реальности мы легко найдем у многих русских царей, а первым интеллигентом придется признать Петра I. Назови он Московию Россией, Русью, таки получилась бы претензия на объединение исторической Руси, и только. Претензия тоже не слабая, но Петр назвал новое государство Российской империей… И начал вести завоевания далеко за пределами коренных русских земель.

Он послал Бек-Булатовича в Среднюю Азию — разведать, как лучше ее завоевать, да заодно — как пройти в Индию.

После Русско-персидской войны 1722–1723 гг. в руках у Петра оказалось все южное побережье Каспийского моря, почти весь исторический Азербайджан.

Анна Ивановна с легкостью необычайной вернула Персии Южный Прикаспий — лишь бы Персия помогла в Русско-турецкой войне 1735–1739 годов. Из одного этого видно, до какой степени это было непрочное завоевание и как неорганично входил Азербайджан в состав Российской империи.

Но Петр-то уходить отсюда совершенно не собирался; он создавал плацдарм на Каспии для рывка в Персию и в полусказочную Индию, мечту всех европейских завоевателей. Чтобы создать такой плацдарм, он собирался переселить неизвестно куда сотни тысяч мусульман из Южного Прикаспия, а на «освободившиеся» земли поселить христиан (откуда? Из Средней полосы?) — пусть будут оплотом Российской империи на Востоке!

Во-первых, чем это лучше депортации крымских татар или чеченцев при Сталине?

Во-вторых, безумие затеи сделает честь любым интеллигентам всех времен. Полная потеря чувства реальности, совершеннейшая беспочвенность, окончательно сформировавшаяся способность жить только в надуманных измерениях, в искусственно созданном мире. Остается радоваться, что этот чудовищный идиотизм так никогда и не был реализован.

Мало кому известно, что Петр планировал присоединить к Российской империи и остров Мадагаскар. Для этого в 1723 году вполне серьезно готовилась секретная экспедиция адмирала Д. Вильстера.

Строительство империи? Да. Но и строя империю, можно оставаться в рамках задач реально достижимых и осмысленных. Здесь же ставятся задачи совершенно безумные, ни для чего не нужные ни России, ни ее правящему слою, ни для решения каких-то важных задач.

Петр I, пожалуй, был все-таки первым на Руси (по крайней мере, из ее царей), кто психологически и духовно жил вне всякого учета реальности. Но эта черта оказалась родовой метой вообще всего слоя «русских европейцев»; многие из них, как это ни печально, оказались не русскими и в то же время европейцами, а ни русскими и ни европейцами.

Просто в начале XVIII века таких людей были единицы, а к концу XIX века — уже сотни тысяч и миллионы, толща, и вовсе не только дворян. Тоже развитие, по-своему.

Интеллигенты на престоле

А если уж о типично интеллигентских замашках обитателей императорского дворца…

Вот Петр III, образованный и умный человек, не понимавший и не любивший страны, в которой ему надлежало править. Человек, оказавшийся не способным понять роль русской гвардии в политике… не способный понять собственную жену, смысл всего происходящего вокруг. Чем это не «апофеоз беспочвенности» середины XVIII века?

Стало общим местом обвинять интеллигентов начала XX века, особенно членов Временного правительства, в масонстве. Ну, а Павел I, масон на престоле? Человек, вообразивший, что надо вернуться во времена Петра?

Чем он-то не интеллигент?

Сын Павла, Александр I…

4 ноября 1805 года в Потсдаме прусский король Фридрих Вильгельм III, его жена Луиза и Александр I Павлович ровно в полночь спустились в склеп, где покоились останки Фридриха Великого. Они поклонились останкам, а затем «оба государя взялись за руки и, глядя друг другу в глаза, поклялись в вечной дружбе».[50]

Что думали король и королева, мы не знаем. Мы знаем, что они много раз цинично использовали то, что Александр честно и доверчиво отнесся к совершенному обряду. Александр же, судя по всему, искренне верил в эту «дружбу навек», мистически подтвержденную этим полуночным приключением. Было ему тогда 28 лет… Не такой уж и юный. Если инфантилизм — то на грани психического заболевания. А скорее всего — тот самый апофеоз беспочвенности, когда реальность и собственные выдумки причудливо переплетаются.

В 1815 году короли и министры Европы съезжаются в Вену, чтобы решить: какой быть Европе после наполеоновских войн? По акту 14 сентября монархи Австрии, Пруссии и Российской империи создали Священный союз, чтобы помогать друг другу и вместе творить справедливость.

По мнению Александра, этот союз должен был вносить в международные отношения начала любви и правды, взаимопомощи, братства и христианской любви.[51] Александру — 42 года. Как в анекдоте: «большой, а в сказки верит».

С. Г. Пушкарев приводит потрясающие примеры того, как Александр прямо действует во вред России, но подчиняется реалиям Священного союза и его главного толкователя, австрийского вельможи Меттерниха.

Благодаря анекдотическому отношению Александра I к реальности Россия потеряла все свои завоевания на Балканах. Это пример тем более потрясающий, что Россия со времен Екатерины активнейшим образом интриговала на Балканах, готовила восстание христианских подданных султана, организацию их независимых государств. Реализация этого плана значила бы расширение пределов Российской империи и зависимых от нее государств до пределов Средиземного моря, а быть может — и окончательное поражение Турции. Навсегда!

Султан подписывает договор о безоговорочной капитуляции. Русская армия входит в Константинополь. Крест над Софийским собором древней Византии, превращенным мусульманами в мечеть Айя-Софию.

Весной 1821 года адъютант Александра I, генерал русской службы Александр Ипсиланти вторгся в Дунайские княжества и провозгласил начало воины за независимость Греции. Греческое восстание 1821 года было подготовлено и организовано тайным обществом «гетеристов», а центром «гетеристов» была Одесса.

Турки начали резню православных. 74-летний константинопольский патриарх Григорий и 3 православных греческих митрополита повешены в первый день Пасхи. Больше 20 тысяч греков и славян вырезаны на острове Хиосе, практически полностью обезлюдел квартал Фанария в Константинополе.

Русский посланник в Константинополе Г. А. Строганов направил три ноты, требуя прекратить резню, убийство священников и женщин, не уничтожать хотя бы православных, не участвующих в восстании. Не получив ответа, Строганов заявил о разрыве дипломатических отношений с Высокой Портой, и русское посольство вскоре выехало из Константинополя.

Все общество ждало помощи грекам. Война с Турцией заранее была популярна, грекам сочувствовали, готовы были их любить. Казалось бы — вот оно, плод созрел.

И вот тут начинается самое загадочное!

Александр I не только не оказал помощи грекам, но в официальном послании к турецкому правительству осудил восстание, а Ипсиланти исключил из русской службы.

Почему?! А потому, что Пруссия и Австрия не велели… Вернее, король Пруссии император Австрии, так точнее. И австрийский канцлер Меттерних тоже против.

Результаты?

Лорда Байрона, умершего в 1824 году от лихорадки, принято изображать эдаким одиноким и непонятым. Якобы от мятежного лорда отступился свет, уезжая в Грецию, он действовал вопреки всему обществу… Не может быть ничего более неверного! Речь Байрона в пользу греков — одна из самых популярных за всю историю британского парламента.

В 1823 году глава внешней политики Британии лорд Каннинг писал лорду Странгфорсу: «Россия покидает свой передовой пост. Англия должна воспользоваться этим и занять ее место, тем более что человечество этого требует».

И заявил, что Британия не может быть равнодушна к борьбе греков, которые несколько веков стонали под игом варваров.

В 1823 году Британия признала за греками права воюющей стороны, то есть признала их не повстанцами, а народом, ведущим национальную войну.

Лорд Байрон ехал в Грецию одним из более чем 3000 добровольцев. Ехал в страну, которую правительство его страны официально признало союзником. Какое уж тут одиночество…

Николай I был куда решительнее брата, но время упущено. 6 июля 1827 года три великие державы подписали Лондонский договор о признании автономии Греции и прекращении резни: Российская, Британская и Французская империи. В конце концов на престол Греции посадили немецкого принца. А «русское политическое влияние в Греции… рухнуло быстро и безвозвратно».[52]

Николай I вроде еще может что-то сделать… Но в 1832 году турецкий султан просит Николая I о помощи против восставшего вассала, султана Египта. Николай заявляет, что он «всегда останется врагом мятежа и верным другом султана».

Русский царь в качестве «верного друга» турецкого султана — это само по себе зрелище! А тут в 1833 году русское войско разбилось лагерем недалеко от Константинополя, и что характерно — столица Турецкой империи чувствовала себя под защитой. В конце концов султан договорился с вассалом (отдал ему в управление Сирию) — но получается, и тут Россия не воспользовалась случаем. Николай продолжал свой шизофренический поход против призрака революции — а 500-летняя задача русской истории так и осталась нерешенной.

Жандарм-неудачник

Можно понять Николая I, его страх перед революцией. В конце концов, само восшествие его на престол вызвало восстание 14 декабря.

Но откуда Николай Павлович взял, что «Европе нужен жандарм»?

Революция во Франции 1830 года… Революция во Франции и Германии 1848 года… По поводу каждой из них Николай I считал себя обязанным издавать манифесты примерно такого содержания: «Мятеж…имеет дерзость угрожать России… Мы готовы встретить врагов наших». А заканчивался манифест так: «С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтесь, яко с нами Бог!»

Что никому из «мятежников» и в голову не приходило угрожать Российской империи — очевидно. Другое не очень понятно — уж не собирался ли Николай I Павлович распространить власть своей империи и на страны Европы? А то к чему это «покоряйтесь, языцы»?

В 1848 году венгры объявили Габсбургов низложенными и создали собственное государство. Свое выступление венгры специально приурочили к межвременью: умер прежний император, новому императору Францу-Иосифу было всего 18 лет. Венгры нанесли поражение австрийским войскам. Франц-Иосиф обратился к Николаю I за помощью.

Николай I издал еще один нервный манифест, в котором утверждал, что «мятежники угрожают и нашим пределам» (что вообще полная фантастика), после чего бросил против венгров сто тысяч солдат под командованием И. Ф. Паскевича. Вместо инструкции главнокомандующему было сказано всего три слова: «Не щади каналий».

После короткой летней кампании 13 августа 1849 года венгерская армия капитулировала под Виллагоушем. Паскевич послал Николаю донесение: «Венгрия у ног Вашего Величества», после чего передал всех пленных австрийскому правительству. Естественно, австрийцы перевешали венгров, как изменников. Русская армия выступила в роли помощника палача.

Николай I искренне полагал, что Австро-Венгрия будет вовек ему благодарна за несение палаческих функций и не вмешается в события Крымской войны. Но как и в случае со Священным союзом, австрийцы преследовали свои эгоистические цели, а не плыли вслед за выдумками Николая.

Еще недоуменные вопросы: с чего Николай I взял, будто Российской империи нужно любой ценой избегать технического и общественного прогресса? То есть понятно: царь хотел любой ценой сохранить крепостное право, феодальную систему, власть бюрократии, незыблемость самодержавия. Но с чего он взял, что «подмораживание» России не приведет ни к каким последствиям?

Крымская война 1853–1855 годов показала полную неспособность Российской империи воевать с серьезным противником. Какой там «жандарм Европы!». Мгновенно, в первые недели войны выяснилось, что у Российской империи нет союзников. Что ее усиления, ее победы над Турецкой империей не хочет никто. Не только Франция и Британия — но и «дружественная» Пруссия, и Австрия, спасенная в 1849 году, — даже они в 1853 году заключают между собой оборонительный союз на случай агрессии Российской империи.

А отсутствие дорог, пароходов, железных дорог, современного вооружения делают бессмысленным массовый героизм защитников Севастополя, мужество русских солдат и матросов.

Ну, так чем он не интеллигент, этот Николай I? Чем он от них отличается? Короной на голове?

Николай, правнук Николая

Николай II Александрович никогда не признал бы себя интеллигентом; если бы его назвали этим ужасным, до такой степени не соответствующим для царя, не подобающим самодержцу словом, он бился бы, как лев, чтобы не иметь ничего общего с презренными интеллигентами. Но давайте посмотрим, что он делает?

Еще в молодости он женится на женщине, у которой в роду — гемофилия. То есть он знает, что его мужское потомство будет больным и, скорее всего, не сможет наследовать престол. И тем не менее женится, готовый погубить династию ради своего «хочу». Это поступок монарха? Или все-таки интеллигента?

Он идет на развязывание Мировой войны с Германией, прекрасно зная, что в нем самом почти нет ни капли русской крови, что его жена ненавидит русский народ и что самые разумные люди (не только Столыпин) давно советуют — любой ценой избегать крупной войны.

В стране нарастает волна протестов против самодержавия; все образованные слои и все большее число представителей народа присоединяется к требованиям интеллигенции — дайте право выбирать и быть избранными!

А царь вполне серьезно убежден, что чуть ли не Господь Бог лично вручил ему Российскую империю, чтобы он сохранил ее средневековый общественный строй. Ввести конституцию?! Пусть оставят «бесполезные мечтания»!

Крестьяне, «оказывается», почему-то не любят помещиков… Это же неправильно, что не любят! Крестьяне не могут не любить таких милых помещиков! Это, наверное, жиды испортили добрый русский народ, изгадили его своей пропагандой!

А чтобы быть поближе к народу, самодержец всероссийский завел у себя в Зимнем дворце, так сказать, народного представителя, полпреда трудового народа — беглого конокрада Гришку Распутина. Что, тоже поступок адекватного человека?!

И уже перед самым Катаклизмом царя, императора Российской империи волнует вовсе не перспектива поражения в войне, не аграрные беспорядки, не потеря управляемости Империей, а то, что афонские монахи ведут себя неправильно… Не соблюдают эти монахи всех требований православия и тем самым влекут к гибели весь православный мир…

Я называю только самые очевидные, самые известные из безумных и нелепых поступков Николая II. Поверьте мне на слово, читатель, я мог бы рассказать гораздо больше и привести еще более красочные примеры. Просто и так ведь все ясно.

Вот и получается, что по крайней мере по одному параметру Николай II — типичный интеллигент. Тот же «апофеоз беспочвенности», то же неприятие реальности такой, какая она есть. Та же первичность собственных выдумок, под которые и перестраивается действительность.

Интеллигенты — дворяне

Личности Витте и Столыпина доказывают: среди верхушки дворянства были люди трезвейшего ума, реалистичные и умные политики. Но большая часть окружения и Николая I, и Николая II точно таковы же, как монархи. Тот же «апофеоз беспочвенности», та же жизнь в мире выдумок, которые кажутся реальнее самой реальности.

Спор западников и славянофилов в 1830–1850-е годы… В то время мало кто не из дворян мог принимать участие в серьёзных интеллектуальных спорах. Лидеры славянофилов: П.В. и И. В. Киреевские, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин, А. С. Хомяков — все помещики, служилая знать.

Они сделали много полезного: например, начали собирать русский фольклор (как делали это Андерсен в Дании и братья Гримм в Германии). Они поставили проблему, о которой я и пишу в этой книге: о расколе русского этноса чуть ли не на два разных народа.

Славянофилы куда образованнее, культурнее, умнее большинства западников. И гораздо демократичнее, чем их принято представлять. Не зря же многие из них работали в комиссиях, подготавливающих отмену крепостного права.

Но стоит им начать излагать свои взгляды… Ну откуда славянофилы взяли, что русский народ так невероятно предан православию и монархии? Откуда представления об идиллии, царившей в Московии XVII века? С чего они вдруг решили, что русская женщина, по характерной для славянки скромности, не может быть хорошей актрисой?

Выдумки, выдумки, выдумки…

Западники… Тоже почти сплошь дворяне. П. Я. Чаадаев, И. С. Тургенев, Б. Н. Чичерин, Н. А. Мельгунов, А. И. Герцен и другие. Эти-то откуда взяли, что в России необходимо ввести парламентское правление и что крестьяне ждут не дождутся права избирать и быть избранными? К чему эта неумеренная, нелепая идеализация Петра I и всего им совершенного? И какова фразеология!

Виссарион Белинский: «Для меня Петр — моя философия, моя религия, мое откровение во всем, что касается России. Это пример для великих и малых, которые хотят что-либо сделать, быть чем-то полезным».

В том же духе и Герцен: «Петр, Конвент научили нас шагать семимильными шагами, шагать из первого месяца беременности в девятый».

Интересно, что большинство западников на самом деле вовсе не интересовались реальным Западом… Поразительные свидетельства оставил Иван Тургенев — он пытался показать В. Белинскому Париж… Белинский же совершенно не интересовался этим, вполне реальным Парижем и все время говорил о вреде крепостного права и самодержавия.

Герцен обожал Европу на расстоянии, сидя в России. Но стоило ему туда попасть, как он тут же начал культивировать некие причудливые гибридики социализма и патриотизма: как бы так показать прогрессивность русской крестьянской общины?!

Энгельс писал о Герцене так: «…Герцен, который был социалистом в лучшем случае на словах, увидел в общине новый предлог для того, чтобы в еще более ярком свете выставить перед гнилым Западом свою „святую“ Русь и ее миссию — омолодить и возродить в случае необходимости даже силой оружия этот прогнивший, отживший свой век Запад. То, чего не могут осуществить, несмотря на все свои усилия, одряхлевшие французы и англичане, русские имеют в готовом виде у себя дома».

Что же тогда все святые идеалы, замечательные благородные убеждения, выношенные дворянской интеллигенцией в годы, когда разночинцы не были в силе, а слово «интеллигенция» не родилось? А ничего!

Все эти «высшие истины» есть не что иное, как благоглупости, сочиненные в салонах, признанные истиной в последней инстанции на сходках единомышленников. Салоны в Москве 1840-х годов мало похожи на профессорские пятницы солидных питерских интеллигентов, тем более — на легендарные московские кухни советского времени. Но способ осмысливать мир, основные подходы к жизни — те же.

Может быть, таковы только дворяне — идейные борцы? А охранительный лагерь разумнее? Но тогда кто выдумал шизофреническую формулу «Самодержавие. Православие. Народность»? Случайно, не князь С. С. Уваров, министр народного просвещения?

Кто в Казани похоронил по православному обряду анатомический кабинет? Кто предлагал вообще «торжественно разрушить» здание Казанского университета?

Верный сын самых реакционных идей М. Л. Магницкий. Разрушить Казанский университет он все-таки не успел — был уволен со службы за воровство. Но похоронить анатомический театр все же успел, сукин сын.

Кто всерьез рассуждал о вреде образования и предлагал сразу ссылать в Сибирь всякого простолюдина, который станет учиться грамоте? Кто увольнял из Московского университета профессоров, которые не ходили в церковь каждое воскресенье? Кто боролся, как лев, с преподаванием теории эволюции?

Нет-нет, это не интеллигент! В чем не замечен, в том не замечен. Коренной русский дворянин, сын сенатора Д. М. Рунич! Как и Магницкий, он выгнан со службы за вульгарное воровство в 1826 году, за 36 лет до рождения самого слова «интеллигенция».

Или вот текст барона Дубельта, который я не буду комментировать: «Не заражайтесь бессмыслием Запада — это гадкая помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите. Не верьте западным мудрствованиям, они ни вас и никого к добру не приведут… Не лучше ли красивая молодость России дряхлой гнилой старости Европы? Она 50 лет ищет совершенства и нашла ли его? Тогда как мы спокойны и счастливы под управлением наших государей».[53]

В общем, все русские европейцы хороши — от царей и министров до врачей и телеграфистов.

Глава 7 ВЗГЛЯДОМ КОЛОНИЗАТОРА

Африканцы действовали с обычной для них ослиной тупостью.

Г. М. Стенли, пересекший Африку в 1874–1877 гг.

Всегда поразительна скотская тупость местных мужиков и казаков.

И. Г. Гмелин, в 1733–1743 гг. совершивший путешествие по Сибири
Дураки и сумасшедшие

Постоянный конфликт русских европейцев и туземцев (как и всех вообще туземцев и европейцев) — это конфликт двух культур, двух систем ценностей, двух этических систем. В системе оценок русских европейцев туземцы — это своего рода «глупые», или «недоразвитые европейцы». Нужно им разъяснить всю глубину заблуждений, просветить — и они начнут жить «правильно».

Для туземцев же русские европейцы — это безумцы, просто не понимающие вещей, очевидных даже для ребенка. Например, они не понимают, что земля — Божья, ее нельзя покупать и продавать. С тем, кто этого не понимает, нечего и говорить.

Такого рода конфликт «дурака» и «сумасшедшего» великолепно описывает Ю. М. Лотман, в весьма своеобразной форме: «Человек строит свой образ животного как глупого человека. Животное образ человека — как бесчестного животного…. В „нормальной“ ситуации животные совсем не стремятся контактировать с человеком, хотя бы даже с целью его поедания: они устраняются от него, в то время как человек с самого начала как охотник и зверолов стремился к контактам с ними. Отношение животных к человеку можно назвать устранением, стремлением избегать контактов. Приписывая животным человеческую психологию, это можно было бы назвать брезгливостью. Скорее, это стремление инстинктивно избегать непредсказуемых ситуаций, нечто похожее на то, что испытывает человек, сталкиваясь с сумасшедшим».[54]

Но ведь точно такой же конфликт возникает вообще при всяком столкновении культур разного уровня. Характерно, что для язычника христиане — это «сумасшедшие язычники», которые поклоняются нелепому богу с ослиной головой, зачем-то полезшему на крест.

А для христиан язычники — это «недоделанные христиане», и сама идея проповеди основана на том же, что и поступок генерала Анрепа: на убеждении, что достаточно рассказать язычнику о христианстве — и он моментально «исправится».

Можно сколько угодно осуждать колониализм, но этот спор «дурака» и «сумасшедшего» в нем воспроизводится постоянно, как нормальное положение вещей. Колонизаторы постоянно обнаруживают в традициях туземцев «глупость», подлежащую искоренению… для блага самих же туземцев, что характерно. Туземцы отказываются видеть собственную глупость, но как раз поведение колонизаторов для них бессмысленно до безумия.

«Сумасшедшие» колонизаторы пытаются изменить традиционное общество и помочь «дуракам» стать умнее. «Глупые» туземцы отказываются принимать участие в безумии «сумасшедших».

Так еще галльские друиды отвергали безумие — отказ от человеческих жертвоприношений. А центурионы Юлия Цезаря хотели рассказать «глупцам», как на самом деле надо жить.

Сразу видно!

Русского европейца было сразу видно в XVIII веке; видно даже и в начале XX. Русские европейцы по-другому одеваются, живут в иначе организованных домах, иначе едят иначе приготовленную пищу.

В. А. Гиляровский описывает особые, русские рестораны в Москве второй половины XIX века, в которых меню было экзотическое, русское. Разделение даже забегаловок на «нормальные», не требовавшие особого определения (скажем, «европейские»), и «русские» было в Москве в конце XIX века совершенно обычным делом.[55]

«С тех пор, как я стал превосходительством и побывал в деканах факультета, семья наша нашла почему-то нужным совершенно изменить наше меню и обеденные порядки. Вместо тех простых блюд, к которым я привык, когда был студентом и лекарем, теперь меня кормят супом-пюре, в котором какие-то белые сосульки, и почками в мадере. Генеральский чин и известность отняли у меня навсегда и щи, и вкусные пироги, и гуся с яблоками, и леща с кашей».[56]

Ну, ясное дело, если человек «превосходительство», то не может же он есть леща с кашей, как вонючий мужик! Хочет он или не хочет, а должен есть почки в мадере…

Но и «превосходительством» не нужно становиться, чтобы очень четко знать — ты вовсе не часть народа. Для этого достаточно быть фельдшером, и даже скверным фельдшером, которого в конце концов выгоняют из больницы. В другом рассказе А. П. Чехова именно фельдшер, заблудившись из-за метели, выезжает случайно к постоялому двору и оказывается в одной компании с мужиками-конокрадами.

Их кормит, для них танцует дочь хозяина, Любка, и фельдшер любуется красивой Любкой. Он тоже хотел бы поухаживать за ней, но ведь ему нельзя: он образованный человек, фельдшер!

«Он жалел: зачем он фельдшер, а не простой мужик? Зачем на нем пиджак и цепочка, а не синяя рубаха с веревочным пояском? Тогда бы он мог смело петь, плясать, обхватывать своими руками Любку, как это делал Мерик…».[57]

Впрочем, примеров можно собрать сколько угодно, вплоть до восхитительного «Лодырь из господ, только все же из наших».[58]

Но, по-моему, и так все уже ясно.

Среди дураков и дикарей

Русские европейцы постоянно чувствовали себя окруженными со всех сторон дураками и дикарями. Это отношение очень хорошо прослеживается во всей интеллигентской литературе конца XIX — начала XX веков. Профессор Преображенский из булгаковского «Собачьего сердца» — попович, а отнюдь не дворянин. Но под его эскападами о людях, которые взялись решать проблемы человечества, а сами на триста лет отстали от Европы и не научились уверенно застегивать штаны, под требованием стать «полезным членом социального сообщества» подписались бы многие дворяне XVIII столетия.

Когда в начале XX века маленький Лева Гумилев, сын Николая Гумилева и Анны Ахматовой, начинает интересоваться «дикими», некая дама, подруга его знаменитой матери, недовольно заявляет мальчику: «Да что ты все с этими дикими?! Они же такие же, как наши мужики, только черные».

Ну, и чем позиция этой дамы отличается от ставшего классикой «…и крестьянки любить умеют?!» Н. М. Карамзин написал «Бедную Лизу» в 1796 году, и меня всегда равным образом восхищало и смущало пресловутое долготерпение русского народа… Поразительно, что собственный кучер не двинул по башке Николая Михайловича за эту чудовищно оскорбительную фразу. Или он просто не умел читать? Наверное, кучер просто не знал, что и он сам, и его жена для барина — те же людоеды из Центральной Африки или с Сандвичевых островов, только белые. Но ведь и приятельница Анны Ахматовой говорит Левушке Гумилеву то же самое…

Сначала дворянство, потом и интеллигенция чувствуют себя европейцами, эмигрантами если не по крови, то по духу, живущими в туземной стране и окруженными дикими туземцами.

Великолепен образ чеховского «злоумышленника», тупо выкручивающего гайки из полотна железной дороги — на грузила.[59]

Не менее великолепен «интеллигентный мельник» М. А. Булгакова, сжирающий сразу все лекарства, полагающиеся на месяц, — чего долго мучиться, слопать их, да и все….[60]

Меньше всего я сомневаюсь, что нечто похожее вполне могло быть! Но интонации обоих рассказов (и множества других! И не только Чехова и Булгакова!) таковы, что сразу видно — их авторы чувствуют себя колонизаторами среди диких туземцев.

Эти туземцы имеют белую кожу, носят одежду, похожую на европейскую, нательные кресты, ходят в христианские храмы и читают книги… но это видимость. Ведь слова барыньки, недовольной пристрастиями Левы Гумилева, имеют и обратную силу. Если негры — такие же мужики, только черные, то ведь получается — интеллигентов окружают туземцы, такие же, как негры и индусы, только белые.

Характерно название рассказа М. А. Булгакова: «Тьма египетская». Ассоциация и с тьмой в головах, и в глазах интеллигентов, уставших от дикости народа.

Очень любопытен рассказ А. П. Чехова, отличающийся от приведенного только одной буквой: «Злоумышленники» — то же слово, но во множественном числе.[61] Объем такой же, пять страниц убористого текста, сюжет крайне прост: население провинциального городишки обвиняет астрономов в том, что они устроили затмение солнца. Забавно? Наверное. Чехова ведь принято считать забавным, веселым писателем. Но интонация рассказа, все это столкновение цивилизованных, чистоплотных, приличных интеллигентов с местными дикарями, с их обсиженными тараканами, грязными и темными домами, их первобытными нравами таковы, что даже Киплинг и Стэнли писали об Индии и Африке в более уважительном тоне.

Эта колонизаторская позиция ничем не отличается от политики дворянства. Она даже хуже, потому что дворянство по крайней мере не только зубоскалит, но и пытается цивилизовать народ. Как? Колонизаторскими средствами.

В 1830-е годы правительство заставляет крестьян сажать картофель. Именно так — заставляет! Попросту говоря, государственным крестьянам выдают мешки с картофелем — но ни как сажать, ни что собирать, ни что есть — не объясняют. Дают картошку, и все. А потом требуют, чтобы мужики собрали урожай, и сделали это правильно. Отказываются?! Местами «дикари» стали есть ягоды картофеля и отравились?! После этого начался бунт — баре нам подсунули отраву?!

Ничего по-прежнему не объясняя, правительство вводит войска и массовыми порками, стрельбой по людям и захватом заложников заставляет сажать картошку.

В Соловецком лагере особого назначения в 1929 году висел плакат: «Железной рукой загоним человечество в счастье!». Почему бы не повесить этот или такой же плакат над правительственным учреждением, где несчастным мужикам всучивают эту самую картошку?!

Как видно, присущие интеллигенции черты не меньше характерны для дворянства. Ведь в Российской империи 1830-х годов было ничуть не меньше хихиканья и подсмеивания, потешек над «серым дурачьем» и «дикарями», чем в Российской империи 1900-х годов, во времена «Злоумышленника» и «интеллигентного мельника».

И заставляя сажать картофель под дулами артиллерийских орудий, и рассуждая о «темноте непросвещенного народа», и отказывая «народу» в праве самому решать, что для него хорошо, а что плохо, дворянство и интеллигенция последовательно ведут себя, как колонизаторы в туземной стране.

Очень многие из эксцессов, описанных во 2-й главе, не были бы возможны, считай дворянство крепостных хоть в какой-то степени ровней себе. Своих единоплеменников не расстреливают забавы ради, не запарывают насмерть, не формируют из них гаремы; новорожденных детишек СВОЕГО народа не топят.

Но дворянство вовсе и не считало крестьян представителями СВОЕГО народа, что поделать. Еще в 1730 году, формируя проекты конституции, оно выразило это очень ясно, заявляя о себе, и только о себе, именно как обо всем народе.[62]

Позже интеллигенция вполне усвоит этот взгляд, а кое в чем даже его усугубит.

Взглядом колонизатора

Оба эти слоя, дворянство и интеллигенция, не считают себя частью народа своей страны, а на народ смотрят стальным взглядом белого сагиба из-под серого пробкового шлема. В конце концов, в Индии жили и работали не только вице-король Индии, второй человек после короля в Британской империи, не только генералы, высокопоставленные чиновники или богатые плантаторы. Р. Киплинг вывел образы рядовых солдат или мелких чиновников, вплоть до потомка ирландского волонтера О'Хара, который вырос в Индии и после смерти отца почти перестал отличаться от индусов: и внешне, и по поведению.[63]

Индусский раджа может быть очень богат: настолько, что он может купить в Англии замок или целый завод. Бедный клерк или солдат не имеют и тысячной доли богатств раджи, восседающего верхом на слоне, в тюрбане с алмазами. Но бедный клерк или рядовой смотрят на раджу тем самым взглядом из-под пробкового шлема, поглаживают затворы скорострельных винтовок и обмениваются замечаниями по поводу «бесхвостых павианов» и «черных макак», не знающих цивилизации.

Уездный телеграфист беден и зашуган; бедного фельдшера даже и полноценным-то интеллигентом не считают. И они, и даже мелкий чиновник могут быть несравненно беднее хуторянина, купца или оборотистого подрядчика. Студент настолько беднее иного крестьянина, что если мужик его накормит — сделает доброе дело.

Но все они смотрят на мужика тем же нехорошим взглядом колонизатора, и чем «сиволапое дурачье» лучше «бесхвостого павиана», мне, право же, трудно понять.

Россия, Русь — это только их страна! И когда в огне Катаклизма исчезла их Русь, Русь европейцев, они таки поняли, что «Русь слиняла в два дня… Поразительно, но она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… остался один подлый народ».[64] А этот «подлый народ» кто? Не русские?

Российская империя, а потом СССР справедливо гордились, что в них не было бытового расизма. Но поразительное дело! К концу просвещенного XIX века в речах русских европейцев начинает сквозить самый натуральный расизм, причем по отношению к своему же собственному народу.

«Перед присутствием по воинской повинности стоял низенький человек с несоразмерно большим животом, унаследованным от десятков поколений людей, не евших чистого хлеба, с длинными вялыми руками, снабженными огромными черными и заскорузлыми кистями. Его длинное неуклюжее туловище поддерживали очень короткие кривые ноги, а всю фигуру венчала голова… Что это была за голова! Личные кости были развиты совершенно в ущерб черепу, лоб узок и низок; глаза, без бровей и ресниц, едва прорезывались; на огромном плоском лице сиротливо сидел крошечный круглый нос, хотя и задранный вверх, но не только не придававший лицу выражения высокомерия, а, напротив, делавший его еще более жалким; рот, в противоположность носу, был огромен и представлял собой бесформенную щель, вокруг которой, несмотря на двадцатилетний возраст Никиты, не сидело ни одного волоска…

— Обезьяна, — сказал полненький живой полковник, наклоняясь… к члену земской управы, — совершенная обезьяна.

— Превосходное подтверждение теории Дарвина, — согласился член управы, на что полковник одобрительно промычал и обратился к доктору.

— Да что, конечно, годен! Парень здоровый, — сказал тот.

— Но только в гвардию не попадет, ха-ха-ха! — добродушно и звонко закатился полковник».[65]

Таковы же многие оценки из «Окаянных дней» И. А. Бунина. Порой просто страшно читать: «Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: „Cave furem.“{6} На эти лица ничего не надо ставить — и так все видно».[66]

И далее в том же духе: «Какие-то мерзкие даже по цвету лица, желтые и мышиные волосы».[67] «Все они (эти лица. — А. Б.) резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и вся».[68] «Глаза мутные, наглые».[69]

Это он исключительно о красных? Не совсем… Если в повествовании Бунина появляется студент — то это не «сахалинский тип», а изможденный, сжигающий сам себя фанатик. Его скорее жаль, этого нелепого юношу. Ни одного слова, где восприятие любых «русских европейцев», даже Ленина и Троцкого, выглядело бы по-колонизаторски, в духе «павиана бесхвостого».

Пишет и о «глупости, невежестве» образованных людей, проистекавших «не только от незнания народа, но и от нежелания знать его».[70] Пишет о том, что русские европейцы «страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали о его патриотическом подъеме даже тогда, когда и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела».[71]

Но все это — про ошибки, глупости, нелепости. «Свои» не вызывают дрожи омерзения. У них не бывает мутных глаз, ни у одной интеллигентной барышни не может быть волос мышиного цвета.

А вот крестьянские повстанцы на Украине, ведут войну с красными, разрушили железную дорогу и прервали связь с Киевом: «Плохо верю в их „идейность“. Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как „борьба народа с большевиками“ и ставиться на один уровень с добровольчеством… А все-таки дело заключается больше всего в „воровском шатании“, столь излюбленном Русью с незапамятных времен, в охоте к разбойничьей вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч отбившихся, отвыкших от дому, от работы и всячески развращенных людей».[72]

В общем, если интеллигент примыкает к Добровольческой армии Краснова — это светлый подвиг, и дело тут никак не в «охоте к разбойничьей вольной жизни», которой «охвачены отбившиеся от дому, от работы и всячески развращенные люди». Но если то же самое делает крестьянин — бросает дом и работу и идет воевать с большевиками — это уже не герои, а разбойники и воры.

Иван Бунин объясняет: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь, Меря».[73]

Как всегда в таких случаях, возникает вопрос: а как их различать, Русь и Мерю? По цвету глаз? По форме половых органов? В ком конкретно Русь, а в ком Меря? Надо ли сравнивать форму их черепов, носовые хрящи или состав крови? Was noch? Извините, невольно заговорил по-немецки — очень уж вспомнился Геббельс.

Но как бы ни разделять «Русь» и «Чудь», по каким бы признакам — все равно ведь расизм получается.

ЧАСТЬ III ТУЗЕМНАЯ РОССИЯ

Бесправное большинство народа на всем протяжении империи оставалось равнодушными к тому, что происходило в Петербурге. До него не касались жестокие меры, угрожавшие дворянству.

М. Фонвизин

Глава 1 ТУЗЕМЦЫ РОДОМ ИЗ МОСКОВИИ

Даже татары и турки не так страшно ненавидят латинян, особенно латинских священников, как московиты.

Поссевино

Московия — это и есть та туземная цивилизация, которую собирался европеизировать Петр. Это в Московии началась и была оборвана модернизация в начале—середине XVII века. Это Московия стала ядром Российской империи, а в ней самой население жестко разделилось на европейцев и туземцев.

Европейцы Российской империи — это московиты, которые европеизировались по законам, созданным и придуманным Петром.

Русские туземцы — это те московиты, которые… нет, будет неправильно сказать, что они вообще не европеизировались. Ведь и в Российской империи московиты, то есть русское простонародье, становились европейцами — порой даже в большей степени, чем дворяне, — но далеко не всегда по тем правилам, которые устанавливало правительство.

А кроме того, можно еще поспорить, была ли Московия частью Европы или не была. Почему нужно считать Европой только группу протестантских стран, которые в XVII–XVIII веках сделали резкий рывок? Да, рывок был.

Но, во-первых, импульс этого рывка к началу XX века почти перестал сказываться, по крайней мере в остальной Европе. И Гарин-Михайловский во время своих путешествий по Китаю и Америке вынужден был прийти к выводу: «Меня воспитывали на представлении о превосходстве Франции во всех решительно областях жизни. За время путешествия я вынужден был от этого представления отказаться».[74]

Во-вторых, если в Северной Франции и в Голландии даже происходит какая-то важная работа, то разве это причина уже не считать европейскими странами Южную Францию, Лангедок и Прованс или Германию? Это Европа, но какая-то другая…

Для стран «восточнее Эльбы» (то есть и для доброй половины Германии) придумано много словесных уродцев: «Вторая Европа», «Восточная Европа», «Православная Европа». Все эти уродцы и неверны (Восточная Германия, Польша, Чехия — не православные страны), и неточны — Италия и Испания находятся не в Восточной Европе.

Но и «Вторая Европа» — как-то неопределенно… Потому что возникает вопрос — какая из них вторая, а какая и на каком основании — первая?

Честнее всего признавать Европой и Московскую Русь. Своеобразная это часть Европы, кто же спорит — но часть. Этой части Европы приходится догонять другую часть… но ведь и это не мешает признавать Московию частью Европы — ведь догоняют и Италия и Польша. А Германию даже называют иногда «критической страной европейской модернизации».

Московия как страна

Один из любимых приемов фантастов: отправить современного россиянина в некое прошлое — отдаленное или не очень. Не будем давать волю фантазии, заставляя читателя или выдуманного героя разгуливать по улицам Москвы XVII века. Сделаем проще: представим себе, что Московия XVII века существует в данный момент. Что можно пересечь границу, оставив на ней радиотелефон, одежду из нейлона и кожзаменителей, что задумчивый дьяк с бородищей бабахнет на ваш иностранный паспорт огромных размеров печать… И вы, уже на лошадях, поедете в глубь новой для вас страны, познавать ее быт и реалии. Благо, язык ее понятен без переводчика.

Но все же это совсем другой язык…

Мы привыкли считать, что в XVII веке в Московии говорили на русском языке. Так-то оно так, но ни читать, ни писать, ни даже говорить на русском языке XVII века без специальной подготовки мы бы не смогли.

Начать с того, что русский язык XVII века нам все же придется учить: потому что и словарный запас, и грамматика сильно изменились. Не надо считать это «чисто русским» явлением — современные британцы не могут читать в подлиннике Шекспира. Приобщение к жемчужине британской литературы уже не первый век требует перевода на современный английский. Точно так же переводят немцы «Фауста»: а ведь Гете — уже самый конец XVIII столетия.

Даже овладев разговорным языком, выучив его, как иностранный, мы говорили бы с довольно сильным акцентом (а московит XVII века говорил бы с акцентом на современном русском языке). Ведь что такое акцент? Это неумение произносить звуки чужого языка. Человек выучивает, скажем, английский язык и, в общем-то, вполне может на нем объясняться, его понимают. Но простейшие слова «mather» или «father» он произносит так, что все окружающие сразу видят в нем иностранца. Потому что в русском языке нет звука, который передается буквами «th».

Рано или поздно россиянин научится произносить этот звук правильно, почти как природный британец, но для этого ему потребуется немало времени — гораздо больше, чем выучить слова «mather» и «father». Сначала из его гортани будут вырываться вообще непотребные звуки, что-то вроде «мава» и «фава». Но даже очень долго после того, как он научится воспроизводить такой звук, а окружающие (в России) начнут восхищаться его произношением, британцы будут слышать акцент.

Точно так же и мы слышим иностранца даже тогда, когда он-то считает, что все в полном порядке. Стоит заволноваться эстонцу, который получил образование в Москве и ученую степень в Петербурге — и исчезает разница между «п» и «б» в его речи. А общение с грузинами, с которыми вы по-русски обсуждаете профессиональные проблемы, становится еще приятнее и увлекательнее из-за их гортанно-певучего «кавказского» акцента — при том, что они живут в России много лет и их знание грамматики по меньшей степени не хуже, а словарный запас, пожалуй, и побольше моего.

За три века в русском языке исчезло несколько букв — ижица, фита, ер, i, юз большой и юз малый, юз большой йотированный, юз малый йотированный. Ижица, скорее всего, передавала вполне современный звук «и», фита — звук «ф», но в словах греческого происхождения. Но тогда, получается, в русском языке XVII века было несколько звуков «и», потому что была и такая вот буква — «i», и i с двумя точками сверху — как в современном украинском языке, где и правда существует до сих пор несколько звуков «и». И несколько звуков «е».

А буквы ер большой и ер малый передавали два редуцированных звука, о которых вообще нельзя определенно сказать, какими они были.

Даже слова, которые как будто не изменились, произносились порой несколько по-другому. Например, в словах «книжного» происхождения — Господи, благо, благословить, благодать, благодарить, богатый — звук «г» произносился примерно так, как он произносится в современном украинском (ученые называют это «произношение фрикативного „г“»). Очень возможно, это следствие влияния ученых киевских монахов-малороссов.

В современном же русском языке есть буквы, отсутствовавшие в XVII веке: я, ю, е, ы.

Исчезновение или появление всех этих букв из алфавита доказывает ровно одно — изменился сам язык. В нем появились звуки, которых не было раньше, а другие звуки исчезли. Сменилась же чуть ли не треть алфавита, без малого.

Русские имена Ульян и Ульяна — память о временах, когда предки не выговаривали звук «ю». Мы-то легко произносим имя Юлиана, упростив его до Юлии… Имя то же самое — но по крайней мере до XVIII века московиты произносили его с акцентом: Улиана, Улия, Уля.

Кроме того, всякий образованный человек в Московии просто не может не владеть церковнославянским языком. С точки зрения людей XVII века, русский язык — это «простая мова», примитивный, мужицкий язык. Нормы этого языка еще толком не устоялись, грамматика неопределенная, и часто слово пишется в нем так, как слышится, как удобно.

Церковнославянский же считается совершенным языком, имеющим строгие, ненарушаемые правила. Это — священный язык, и некоторые договариваются даже до того, что на церковнославянском языке не может быть произнесена ложь. Все «высокое», тем более все священное, должно быть выражено именно на церковнославянском. На этот язык переходят собеседники, как только речь заходит о важном — о государственных делах, проблемах церкви или о привезенных из Малороссии и Польши книгах.

В своей «Русской грамматике» (1696) немецкий ученый В. Лудольф сообщает: «Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше славянских выражений (в смысле — церковнославянских. — А. Б.) примешивает он к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи».[75]

Конечно, если «все люди, окончившие школы… на Руси, говорили на „древнеболгарском“ (церковнославянском) языке»,[76] то вовсе не обязательно знали его низы общества — те 99 % населения Московии, которые «гимназиев не кончали». В лучшем случае могли вставить несколько слов, ухваченных в церкви, вырванных из речи образованных людей.

Но и тут, при попытке имитировать речь этих людей, нас подстерегают свои трудности. Дело в том, что в каждой из областей Московии царит свой говор или говорок. На севере, в центре страны, на ее западе говорят на совершенно особых диалектах, и очень часто эти диалекты так расходятся, что уже и непонятно — не особые ли это языки?

Жутковатая и очень полезная нам для понимания языковых проблем история… В 1741 году Елизавета, дочь Петра I, ссылает и заключает свергнутую ею в 1741 году Анну Леопольдовну и ее мужа, Людвига Брауншвейгского, в заточение. Уже коронованного императора Ивана-Иоганна VI (ему не исполнилось и года) отделяют от семьи, и мать и отец никогда его больше не увидят.

Остальную семью содержат в крепости под Архангельском, в полутемном подвале, изолировав от всего внешнего мира, — ведь это семья законного императора! Очень опасные типы…

В заточении у супругов рождается несколько детей… Учить этих детей, возможных претендентов на престол, немецкому языку запрещено. Грамоте — тем более запрещено. Дети учат русский язык от солдат, охраняющих их, а отец (Анна Леопольдовна вскоре умирает) тайно учит их немецкой грамоте по оставленному у него молитвеннику. Вскоре умирает и Людвиг, так и не увидев солнечного света в отведенном ему подземелье.

Елизавета, восходя на престол, поклялась «не казнить смертию» ни одного человека, если ее переворот окончится удачно, и клятву сдержала. Екатерина, восходя на престол, перешагнула и через труп мужа, и через требования морали, даже элементарных внешних приличий.

При ней погибает Иван VI, и до сих пор неизвестно — не стояла ли за его гибелью сама Екатерина.

Новая царица рада избавиться от членов Брауншвейгской династии, и она принимает предложение датской королевы Юлианы, родственницы Анны Леопольдовны: отпустить этих несчастных в Данию. Отпускают, правда, заставив отречься от русского престола и взяв с датской королевы клятву — эти люди не будут проживать ни в Копенгагене, ни вообще в больших городах, а их общение с датским дворянством будет как можно сильнее сокращено…

Не маленькой Дании тягаться с могучей Российской империей; условия Екатерины принимаются, братья и сестры несчастного императора, давно уже взрослые люди, получают разрешение выехать в Данию. И вот тут-то оказывается, что разговаривать с окружающими они не могут! Не только датского языка, но и немецкого они не знают — этому языку их было запрещено учить. Говорить по-русски, через переводчика? Но и русские переводчики НЕ ПОНИМАЮТ детей несчастной Анны Леопольдовны.

Сами-то эти бедняги искренне убеждены, что разговаривают по-русски, но учили-то их языку солдаты и унтер-офицеры, набранные из архангельских деревень и мелких городков. Эти люди общались на наречии, которое принято считать диалектом русского языка… И этот диалект так отличается от литературного русского языка, что общаться между собой люди, владеющие этим «диалектом» и русским языком, не способны…

Напомню, что русский человек вполне может разговаривать с украинцем или сербом, который ни слова не знает по-русски: хотя бы общий смысл сказанного понятен. Автор лично присутствовал на докладе, который читал этнический серб на сербском языке, а слушали его русские ученые… Было вполне понятно практически все сказанное, и после доклада завязалась оживленная дискуссия на двух языках. Значит, в XVIII веке два «диалекта» русского языка различались между собой значительно больше, чем в наше время различаются русский и сербский языки.

Пока что мы говорили только о самом простом владении языком: о возможности на нем говорить, и только. Научиться говорить на русском языке XVII века так, чтобы не вызывать насмешки, будет непросто. Уж конечно, никакие шпионские штучки с попыткой выдать себя за русского никак не пройдут — с первой фразы все поймут, что вы иноземец.

Два языка, и оба русские

С начала XVIII века язык русских европейцев начал отличаться от языка туземцев. К концу XVIII столетия он вобрал в себя множество заимствований из немецкого, латыни, французского, голландского, английского. Не будем о грустном: о дворянах, которые буквально разучились говорить на родном русском языке, для которых французский стал привычнее и роднее.

Но даже не обсуждая таких крайностей, заметим: русский человек говорит, используя слова, которых не было в языке московитов… и нет в языке русских туземцев XIX века. Бутерброд, горизонт, бифштекс, циркуль, патруль, офицер, фамилия, медицина, шофер, бензин, одеколон… В общем, такие слова перечислять можно долго, очень долго. В нашем языке они есть, но в языке русских туземцев их не было.

А в языке туземцев были слова, пришедшие из Византийской империи, из церковнославянского, и почти забытые в русской европейской среде.

К середине—концу XVIII века русский народ явственно разделяется на два… ну, если и не на два народа в подлинном смысле, то по крайней мере на два, как говорят ученые, субэтноса. У каждого из них есть все, что полагается иметь самому настоящему народу — собственные обычаи, традиции, порядки, суеверия, даже свой язык… Ну, скажем так, своя особая форма русского языка.

Каждой из этих двух форм русского языка можно овладеть в разной степени. Барышня-крестьянка, Лиза Муромцева, достаточно хорошо владеет «народной» формой русского языка — по крайней мере достаточно хорошо, чтобы Алексей Берестьев действительно принял ее за крестьянку.[77]

Самого Алексея она уличала: «Баешь не по-нашему».

Алексей действительно «бает» совсем не по-крестьянски. Простонародное слово «баять» никак не может произнести дворянка! Парень убежден на сто пудов…

…Но будь на его месте крестьянский парень, он легко разоблачил бы Лизу. Ведь сойти за «настоящего англичанина» в России и в самой Англии — как говорят в Одессе, «две большие разницы».

Ведь русские туземцы не только употребляют другие слова… Они произносят совсем другие звуки! Вряд ли Лиза могла говорить на крестьянском языке без акцента.

Она говорит и ведет себя, как иностранка. Ведь для нее все обороты речи, употребляемые в обличье Акулины, — это не «настоящий» русский язык, использование его — только девичья игра, увлекательная, пряно-рискованная. Девушка прекрасно знает, что «на самом деле» по-русски говорят совсем не так.

И дело ведь не только в языке. Другие привычки, другие движения тела, языка и души. Другая память, в том числе память о детстве.

По крайней мере народовольцев, «идущих в народ», крестьяне разоблачали сразу же, и разоблачали именно так, как ловят незадачливых шпионов: по неправильному ношению одежды, по бытовым привычкам, по незнанию характерных деталей. И конечно же, по языку.

У Николая Семеновича Лескова описана его собственная бабушка, которая свободно произносила такие сложные слова, как «во благовремении» или «Навуходоносор», но не была в силах произнести «офицер» иначе, чем «охвицер», и «тетрадь» иначе, нежели «китрадь». То есть, называя вещи своими именами, эта туземная бабушка цивилизованного Н. С. Лескова говорила по-русски с акцентом. Сама она была русская? Несомненно! Но ведь и образованный человек, пытаясь говорить на «народном» языке, тоже говорит с акцентом. Он, выходит, тоже иноземец?

Даже в начале XX века в двух русских языках сохранялся разный звуковой строй. Сохранилась история уже 1922 года: колчаковский офицер под Красноярском отстал от своих, заболел тифом. Выздоровев, он бежит в Китай, в Русскую Маньчжурию. Переодевается крестьянином, отпускает бороду и от работы к работе идет на восток. После долгих странствий доходит он до Амура и видит на реке рыбаков….

— Добрые люди, перевезите меня!

— Садись, барин.

— Что вы! Что вы! — пугается несчастный. — Я такой же крестьянин, как и вы!

— Не лги нам, барин, — смеются мужики, — ты говоришь не по-нашему.

— Я говорю те же самые слова…

— Говоришь те же, а выговариваешь иначе…

То есть у барина — акцент, и крестьяне прекрасно улавливают этот акцент{7}.

Жилища европейцев и туземцев

Петербург с самого начала застраивался в европейском стиле. С середины—конца XVIII века и другие русские города украшены особняками в стиле классицизма, барокко, романтизма… Сохранившиеся в Москве сооружения этого типа красивы, интересны, благоустроенны.

«Доходные» дома XIX — начала XX веков, в которых сдавались квартиры, поскромнее. Только для верхушки интеллигенции доступны дома с резными каменными скульптурами и колоннадами у входа, с привратниками и с водопроводом, ванными комнатами, а к концу XIX века — с туалетами. Но и скромные дома для рядовых интеллигентов или рабочих с квалификацией, верхушки мастеровых и купцов — явно европейские дома.

Эти дома выглядят как европейские, внутри них — европейская же планировка, и обставлены они тоже по-европейски, только богаче или беднее.

Но 99 % населения России в конце XVIII века, 90 % в середине — конце XIX, 80 % в начале XX живут в совершенно других домах: в деревянных избах, построенных так же, как это делали в Московии.

Представление о таких домах дают музеи-заповедники деревянного зодчества в Суздале или под Новгородом. Это избы разных размеров, на Севере бывают и в два этажа.

Избы красивы, соразмерны, украшены резьбой; в них прохладно летом и тепло в зимнюю стужу.

Но распланированы они совершенно непривычно для нас. Традиционная русская изба не разделена на разные комнаты, основное место в ней занимает русская печь. На печи можно спать, к ней пристроены деревянные полати для сна.

В избе почти нет знакомой нам мебели. То есть стол и скамейка — это родные, что называется, предметы. Хуже то, что в доме почти ничего другого нет… Не только шведской стенки или удобного современного кресла; не только нет дивана, на котором можно было бы свернуться и подремать после обеда — изобретение этих обычнейших предметов таится в дали не познанных еще времен.

Но и шкафы, шифоньеры, трюмо, кровати, письменные столы, стулья — всех этих элементарнейших, повседневно необходимых вещей нет в доме у московита, до конца XIX века нет их и в доме крестьянина.

Нет, например, шкапов или столов с выдвижными ящиками, комодов и стульев. Есть сундуки — то есть в дворянском быту они тоже есть, но играют не такую значительную роль. А тут вещи класть больше и некуда.

По современным представлениям, все эти сундуки и скамейки добротны, надежны, прочны, но очень уж грубы и примитивны.

Чтобы жить в избе, нужно уметь пользоваться ухватом, спать на лавке, обметать сажу куриным крылышком, шить и прясть ночью, и даже не при свече, ведь свеча — это дворянская и городская роскошь. А при лучине.


Крестьянский быт — это совершенно иные объемы жилища, другие помещения, другие предметы. В 1997 году старенький академик в музее деревянного зодчества под Суздалем обронил:

— На полатях теплее… Помню, соберемся там, прижмемся друг к другу, ветошкой накроемся…

Старичок блаженно улыбался, вспоминая золотое, невозвратное детство. Он был русским европейцем, который провел первые годы жизни в туземной избе, жил жизнью туземного мальчишки.

Что характерно, на полатях он не имел никакого представления о ночной рубашке или пижаме, а укрывался не простынями и одеялом, а ветошью. Что не только беднее, но и куда менее опрятно.

Великая Гигиеническая Революция

Эта революция началась с того, что Луи Пастер открыл — болезни переносятся микробами! Он научился готовить вакцины и бороться с такой страшной болезнью, как бешенство. Но первой страной, где люди начали всерьез верить в микробов и в исходящую от них угрозу, стала Германия.

Немцы сделали практические выводы из исследований Пастера. Они первыми начали держать в чистоте себя, свою одежду, свой дом и по возможности весь город. Сначала немцы, потом и все европейцы начали мыть руки перед едой, готовить пищу чистыми руками.

Сделалось нормой принимать ванну, мыть ноги, подмываться, чистить зубы. В прусской армии одно время новобранцу выдавали вместе с мундиром и шнурованными ботинками еще и две пары трусов, зубную щетку, кисет с табаком и второй кисет — с зубным порошком.

Европейцы привыкали носить нижнее белье, и притом регулярно стирать его и менять.

В домах появилась канализация, а в окнах — форточка.

Стало нормой регулярно делать влажную уборку, проветривать, выметать мусор. Насекомые — все эти блохи, вши, тараканы, клопы — сделались признаком дурного воспитания и чем-то неприличным для сколько-нибудь культурного дома. Бедных паразитов начали изводить всеми мыслимыми способами, и даже мухи стали редкостью в Германии.

Детей стали регулярно мыть, стирать им пеленки, проветривать их комнаты и не давали им грызть собачьи кости и лакать из кошачьего блюдца.

В больницах стали применять методы антисептики, начали стерилизовать инструменты перед осмотром пациента, мыть с хлоркой посуду больного.

Сейчас даже трудно себе представить, что может быть вообще иначе и что не так можно жить… Но ведь еще в Версале XVIII века платья придворных дам снабжались блохоловками, нечистоты накапливались в ночных горшках и выливались прямо в сад, нижнего белья не носили, а менять ночные рубашки чаще, чем раз в полгода, считалось совершенно не обязательным.

Версаль выглядит очень привлекательным в сочинениях Голонов[78] и в других исторических романах, но как-то не любят современные авторы упоминать: не было в огромном Версале, во всем комплексе роскошных дворцов и парков, ни единой уборной. Не только ватерклозета — но даже деревянной сельской будочки. А «прекрасные дамы» по утрам пили шоколад, но притом вовсе не имели привычки умываться и чистить зубы, а ложась спать — мыть ноги… и другие части тела.

Великая Гигиеническая Революция совершенно изменила образ жизни людей; все представления о том, как человек должен выглядеть, в каком жилище обитать и что считать важным для себя. Мы — дети Великой Гигиенической Революции и ее последствий.

Самым важным последствием Великой Гигиенической Революции стало почти полное исчезновение детской смертности. Великая Гигиеническая Революция сначала уменьшила, а потом фактически отменила детскую смертность. И смертность женщин при родах.

В конце XIX века смерть рожениц в Германии упала с обычных 4 % до 0,3 %. Смертность детей с обычных 60–70 % до 7 %. Ко времени Первой мировой войны детская смертность во всей Европе составила 4–5 % родившихся.

Русские европейцы — часть Европы. Для них в середине XIX века свершилась и принесла свои плоды Великая Гигиеническая Революция. В красивых особняках XVIII века не сразу появились форточки, в XVIII и начале XIX века в этих домах было душно. Герой «Капитанской дочки» Петруша Гринев зубов не чистил, а мылся в основном раз в неделю, в бане — по субботам. А Маша Миронова представления не имела о таком полезном изобретении, как трусы и тем более как гигиенические пакеты и прокладки.

Но для их внуков все быстро изменилось! А для потомков Савельича и других крепостных Гриневых — нет. Великая Гигиеническая Революция произошла и для русских туземцев — но много позже, в начале XX века. А для многих — уже при советской власти.

Без Великой Гигиенической Революции

Жизнь в традиционной русской избе — это и привычка спать в спертом воздухе — ведь в избе спят множество людей, а форточек в ее окнах нет. И летом, когда в доме прохладно, и зимой, в натопленном доме, попросту говоря, душно. По-видимому, привычные люди вовсе не испытывают от этого особых страданий, но с тем же успехом могу сказать — и в современной… ну, почти что в современной России, еще в 1970–1980 годы по крайней мере некоторые сельские жители закупоривали на ночь свои дома так, что городской, привычный к форточкам человек в них попросту начинал задыхаться.

В большинстве сельских домов тогда форточки уже были — но люди вовсе не видели в них такой уж острой необходимости. В точности как описанные М. Е. Салтыковым-Щедриным мелкие дворянчики 1850-х годов: помещики экономили топливо и не напускали в дома холода. В их домах чаще всего было душно, особенно зимой.

Для современного россиянина… по крайней мере для абсолютного большинства россиян, невозможность проветрить помещение была бы неприятной и даже попросту мучительной. Мы — уже безнадежные, законченные европейцы.

Во всех традиционных культурах в доме полно крыс, мышей, тараканов, а в постелях и в головах — насекомых. В Московии изобилие тараканов было признаком богатого дома — от бедняков «и тараканы сбегали». Потолок шевелится от тараканов? Хорошо! Значит, в доме достаток. А если тараканы падают во щи — можно и выловить, невелико дело.

В Японии реклама новых пластмассовых столиков показывала, какие они практичные: крысы не могут перегрызть крепкие пластмассовые ножки!

Еще М. Шолохов в «Поднятой целине» описывал обычнейшее занятие сельских жителей — «искаться». «Искались» близкие друзья, супруги, влюбленные пары, мамы и дети. Один или одна из «ищущихся» ложится на колени головой к другу (подруге), а та/тот перебирали волосы, выцепляя там насекомых, в первую очередь вшей. Выглядит не очень «аппетитно», согласен, но таких малоприятных деталей довольно много в жизни людей того времени. Искались ведь не только на Руси. В Европе этот обычай тоже бытовал все Средневековье, а уничтожила его только Великая Гигиеническая Революция.

До Великой Гигиенической Революции во всех традиционных обществах встречается очень много всего «неаппетитного». Описание, скажем, традиционного дома скандинавского крестьянина способно вызвать попросту тошноту, в том числе у современных шведов и норвежцев. Было в этом доме почти всегда холодно (экономили древесину для протопки), и сильно пахло несвежей мочой — в моче стирали, и потому в земляном полу делалось углубление, в которое мочились все домочадцы; так сказать, не покидая жилья, впрок запасали необходимое в хозяйстве.

А обычай молодых мам высасывать сопли из носа младенцев исчез совсем недавно; в Британии он отмечался в эпоху Наполеоновских войн (как яркий признак некультурности батраков, мелких фермеров и прочих малообразованных слоев населения); в Германии он описывался в конце XIX века, а в России зафиксирован последний раз еще в 1920-е годы, уже перед коллективизацией.

В Соединенных Штатах в середине XIX века герой повести Сетон-Томпсона, Ян, не может поесть в доме у старой прислуги… Он-то уже привык к другим правилам, а добрые хозяева «одним пальцем намазывали ему масло на хлеб, а другим мешали в чашке с кофе».[79] Тогда и в Штатах Великая Гигиеническая Революция еще не до конца завершилась.

В качестве навязчивого штампа из книги в книгу воспроизводится одно и то же, достаточно забавное утверждение: мол, на Руси жили чистоплотнее! «У них в Европе» и бань-то не было, жили грязнулями, а вот у нас что ни неделя, то в баню ходили! В баню ходили, а между?

Так вот — мыть руки перед едой, умываться и подмываться, чистить зубы, менять носки и трусы, спать раздетыми крестьяне начали только в начале XX века — и то далеко не все. Еще в 1930-е годы женские трусы казались чем-то неприличным в сибирской деревне, каким-то издевательством над женщинами. Спали же в нижней рубашке: в ней ходили весь день, делали всю работу — в ней же, пропотевшей, ложились спать.

Результат: в России детская смертность у крестьян оставалась очень высокой до конца Второй мировой войны, даже до начала 1950-х годов. Еще доживают свой век женщины, которые родили по 10 и по 12 детей, а сохранили 2 или 3. Одна сотрудница и ученица моей мамы родилась в 1932 году. В семье их было двое: она и брат. Но мама Кати родила то ли 15, то ли 17 детей — она сама не помнила, сколько именно. Все умерли во младенчестве, кроме этих двоих.

Для русского крестьянства Великая Гигиеническая Революция полностью победила только к концу 1950-х годов. До этого времени даже структура семьи у разных частей русского народа была разная: у туземцев она и была туземная.

Бытовые привычки

Европеец привык к обилию зелени на столе, к «колониальным» товарам: кофе, чаю, шоколаду. Привык к блюдам французской и немецкой кухни, уже считает их своими. В XVIII — начале XX века ничего этого нет — и не только в домах бедняков, но и в доме богатого купца.

Повседневная еда крестьян, купцов и священников убийственно однообразна, что во всей полноте отражено в двух народных поговорках: «Щи да каша — пища наша» и «Надоел, как пареная репа». Эта пища скучна, как всякая пища локальной цивилизации, появившаяся до колониальных захватов, океанских плаваний и знакомства с растениями и животными всего мира.

И вкус у народной пищи, и ее биохимический состав отличается от дворянской еды. Это еда, состоящая из совершенно других блюд, которые приготовлены другими способами и совсем иначе поедаются.

Европейцы и туземцы по-разному одеваются.

Во многих произведениях русской классики (у Майкова, у Сумарокова, у Лажечникова) упоминается такая одежда, которая после Петра совершенно исчезла в дворянской или чиновничьей среде. До Петра сарафан, кафтан, шапка, однорядка или ферязь, — обычная одежда всех слоев общества. Теперь же в них одеваются только «туземцы»; «русские европейцы» не знают таких деталей туалета.

Совсем по-разному, как люди двух разных цивилизаций, одеты рабочий и колхозница на фотоснимке 1930-х годов. Тогда только стали исчезать эти различия… Но еще до 1980-х годов жили на свете деревенские старухи в черных юбках и в платках на головах.

Одежда московитов, а потом русского простонародья вплоть до XX века — это еще и разные бытовые привычки, разные жесты и движения. Женщина в головном платке совсем не так поворачивает голову, как женщина в шляпке. Сарафан вырабатывает совсем другую походку, чем платье «в талию». Человек в легких лаптях идет не так, как в сапогах или в ботинках: кожаная обувь тяжелее. Но человек в сапогах гораздо решительнее шлепает по лужам, чем в лаптях: ведь лапти промокают намного сильнее кожаной обуви.

Нет карманов — деньги и мелкие предметы носят завязанными в узелок или во рту. С точки зрения русских европейцев, это очень неопрятная привычка, и они пытаются отучать от нее прислугу.

Нет носовых платков — значит, есть привычка сморкаться в два пальца, с точки зрения европейцев, категорически неаккуратная.

Облик московита, его одежда не произвели бы на нас впечатление чего-то родного и знакомого. Даже детали туалета, о которых мы вроде «что-то слышали», — это знакомые незнакомцы. Московия — совершенно другая страна, непривычная нам Россия. Народ этой страны не только говорит на другом языке — он одет непривычно и странно.

Одним словом, туземца сразу видно — и по одежде, и по привычкам двигаться, одеваться, есть, спать, сидеть и лежать. По всему.

Быт русских европейцев и туземцев различается, как быт людей традиционного и городского, урбанистического общества. В Европе такие различия есть между жителями самой Европы и менее современных областей мира. С домами без форточек и с обилием насекомых британец сталкивается в Индии или в Южной Америке, но все же не в собственной стране.

В Британии традиционное общество исчезало постепенно, но к началу XIX века от него совершенно ничего не осталось. Богатые консерваторы конца XVIII века пытаются «сажать на землю» городскую бедноту, восстановить любой ценой уже умершее британское крестьянство. Не получилось…

В исторических романах англосаксов оживает общество до Великой Гигиенической Революции — во всей красе. Взять хотя бы смачные описания Джона Карра кухонь, еды и постелей Старой Англии XVII века![80] Но в актуальной памяти народа уже не хранится ничего.

Личность… Отсутствие личности

В традиционном обществе нет личности в нашем понимании этого слова. Человек — часть семьи, клана, сословия, и он делает не то, что хочет, а то, что он должен делать. Уклоняется? Всегда найдутся силы, которые его обуздают.

Сохранилось потрясающее описание того, как племянник знаменитого Дмитрия Михайловича Пожарского, беспутный Федька, «у нас на твоей государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает».

Д. М. Пожарский и его двоюродный брат, Д. М. Пожарский, принимали меры: «всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали».

То есть дядюшки не кого-то, а воеводы, вполне могут приехать к племяннику, служилому человеку, и по месту прохождения службы вломить ему и даже заковать в цепи. Зрелище разъяренных родственников, лупящих по заду можайского воеводу… это сильное зрелище! А ведь Пожарские действуют вполне «по правилам», совершенно в духе своего общества.

В 1634 году старшие мужчины рода Пожарских подали царю челобитную: «Поместьице твое, царское жалованье, давно запустошил, пропил все, и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства вперед от тебя в опале не быть».

Всем духом традиционного общества, всем строем жизни они просто вынуждаются действовать именно так. Ведь спившийся Федька, заворовавшийся на службе и забросивший свое поместье, опасен не только для самого себя. Если сами Пожарские не смогут его унять и превратить в полезного члена общества, то получится — это все Пожарские такие! По крайней мере, всякий имеет право так думать, и треклятый Федька бросает тень на весь род.

Вот Пожарские и пытаются принять необходимые меры, и общество вполне сочувственно наблюдает, как два пожилых дядюшки лупят и заковывают взрослого, самостоятельного племянника, не последнего из служилых людей Московии. Даже государство, всемогущее государство Московии, признает права рода над своим членом и отказывается от частицы своей власти, чтобы род мог осуществить свой собственный, родовой суд!

А когда унять Федьку «семейными средствами» оказывается невозможно, Пожарские — тоже вполне мотивированно — обращаются к царю. Все правильно — раз род бессилен, нужно, во-первых, передать слово верховному арбитру во всех делах, царю, а во-вторых, необходимо отмежеваться от поведения Федьки. Чтобы никто не мог сказать, что «все Пожарские такие» и чтобы царь не наложил опалу на весь род (о чем пишется, кстати, вполне откровенно).

Чем отличаются действия знаменитого рода Пожарских от действий любой крестьянской семьи, которая под контролем общины и волости «разбирается» с «нецелой» девкой или тем же запойным, забросившим свой надел парнем? Разбирается такими же средствами и с той же целью: чтобы не думали, будто все девки в деревне Клюевке такие плохие. Чтобы все знали, этот парень из Калиновки — пагубное исключение, а все остальные — хорошие.

На мой взгляд, разницы тут нет совершенно.

Разница в том, что к концу XIX века дворяне уже не чувствуют себя частью клана или корпорации. То же самое происходит с первым не поротым поколением разночинцев, интеллигентов, купцов…

Европейцы — индивидуалисты, им дико поведение людей, не выделяющих себя из семьи и общины.

Туземцы — стихийные коллективисты, им дико поведение европейцев.

Власть обычая

В традиционном обществе человек не нарушает обычаев. Даже в начале XX века крестьянин довольно легко нарушает писаный закон. Но не обычай!

Мало того, что обычай не нарушается… Человек не только ДЕЛАЕТ, он еще и ЧУВСТВУЕТ то, что должен. В Московии, а потом у русских туземцев обычай определял и поведение человека, и его эмоциональную жизнь, внутреннее психологическое состояние.

Русский туземец раз и навсегда и на веки вечные знал, как «надо» относиться к самому себе, к своим родственникам, всему роду, общине, к иностранцам восточным и западным, к царю и его указам, к птицам в небе и к рыбам в воде. Известно было для всех и навсегда, на правах непререкаемой истины в самой последней инстанции.

Человек не подчиняется обычаю, стискивая зубы от гнева. Нет! Он следует обычаю с удовольствием, легко… и легко изменяет свое внутреннее состояние на «должное».

Во время традиционной русской свадьбы на протяжении нескольких дней изменяется внутреннее состояние невесты и ее подружек; в каждый момент оно должно быть таким, какое предписывает обычай.

В первый ритуальный день девушки оплакивали девичество невесты. Действительно — вот жила себе и жила девушка у батюшки с матушкой в качестве ребенка, члена многодетной семьи. И вот — отдают замуж. Это ведь не как в наше время — по собственному желанию, порой очень пылкому, и если что-то не так, всегда можно прервать брак, уйти обратно, жить самой. В XVII веке все решают даже не батюшка и матушка, а большак, главные в большой семье (не всегда батюшка девицы из них, из решающих), руководители общины. На втором месте — сговор батюшки и матушки с родителями жениха. Мнение невесты? А оно вообще не имеет никакого значения.

Собственно, и мнение жениха не намного более важно. В высших классах общества жених еще мог быть спрошен, хочет ли он жениться на той вон девице, которую ему тайком покажут в церкви или из-за забора, в саду? Но не невеста.

Итак, невеста вовсе не ИДЕТ замуж, ее ОТДАЮТ, что совсем даже не одно и то же. Звучат грустные, лирические песни, и кое-что из этого репертуара мы и сейчас можем слышать: хотя бы «Матушка, матушка, что во поле пыльно» или «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

Ведь отдают! Отдают из родной семьи, из родной деревни, отдают навсегда, и непонятно — на какую же судьбу… Дай Бог, чтобы на счастливую, чтобы слюбилось… а если нет?! Если будет так, как в других, уже женских деревенских песнях, вроде «Догорай, моя лучина»?! И ведь отдают-то НАВСЕГДА!

Соответствующие выражения лиц, задумчивая печаль в жестах, медленные лирические движения.

Второй день — день церковного венчания. Радость — венчаются! Создается новая семья! Но радость эта тихая, цивилизованная, потому что контролируется церковью. В церкви и вести себя надо сдержанно, и петь, — именно петь, а не орать. Это не как на каждом шагу сейчас: «Ах, эта свадьба! Свадьба!!! Сваа-адьба!!!! Пела и плясала-а!!! А-ааа!!!!».

Так что радость, но без чрезмерности, без обезуменья, без впадения в крайность. Радость, передаваемая не столько громким смехом и отбиваемой чечеткой, сколько улыбкой.

Третий день начинается с того, что на забор вешается брачная рубаха невесты… вернее, уже молодой жены. Вся община и все вообще желающие должны убедиться, что она вышла замуж «честной», что муж и его семья не обмануты, что все «по правилам». Федор Шаляпин описывает, как этот обычай исполняется в семье его приятеля. Было ему тогда лет десять — значит, дело было примерно в 1883 году. Описание, от которого кружится голова у бедного русского европейца: старухи задирают юбки и вопят непристойности, все весело орут, тыкая пальцами в кровяное пятно, молодые стоят тут же со счастливыми лицами, а вокруг бегают дети…[81] Ужас, ужас…

Как часто молодой муж бывал вынужден ткнуть себя или жену ножом (как-нибудь так, чтоб в незаметном месте, чтобы ранку потом не отследили…), мы, наверное, уже никогда не узнаем.

Причем хорошо, если все кончилось веселым утренним кровопусканием, совершенно не нужным для супругов, но необходимым для обычая. В конце концов, общая тайна сближает… Но смех смехом, а ведь девственность могла быть невероятно важной и для самих парня и девушки… Мы никогда не узнаем, сколько семей не стали счастливыми ровно потому, что муж, может быть, ножом и ткнул, но счел себя и всю свою семью обманутой.

Вот какое число можно назвать, так это процент невест, которые оказывались «нечестными» вовсе не потому, что посмели быть с кем-то до мужа (вот ужас-то!!!), а в силу чисто физиологических или анатомических особенностей. Таких девушек, у которых отсутствует девственная плева, довольно много — порядка 2 %. Их судьба в Московии XVII столетия и в русском простонародье XVIII–XIX веков могла оказаться очень трагичной.

Но была плева или не было, «виновата» невеста или не «виновата», а в любом случае — кровяное пятно должно быть. Чтобы все видели и убедились — невеста была «честной», муж вступил в свои законные права. Только если оно будет, это пятно, свадьба считается состоявшейся уже не только по представлениям христиан, но и по старым языческим понятиям.

Свершился фактический брак, и настало время совсем другой, уже вовсе не цивилизованной радости. Все беснуются, орут, прыгают, пляшут! Разница в поведении такая же, как между литургией и безумным шаманским камланием.

Поются песни, чудовищно непристойные, шокирующие по понятиям цивилизованного человека. Пляшутся пляски, способные вогнать в краску самого бывалого человека… В прошлом столетии бывало так, что фольклористы — здоровенные опытные мужики средних лет, вовсе не домашние мальчики и уж тем паче не ханжи, попросту не понимали, о чем поют вполне приличные, вполне патриархальные деревенские женщины. А то и смущались фольклористы, элементарно впадали в тоску от непристойностей, которые по вековечной традиции просто ПОЛАГАЛОСЬ петь и выкрикивать. Ну, и чувствовали себя соответственно.

Так что по умению «двигать душой», управлять своим внутренним состоянием россиянин в традиционной культуре, пожалуй, дал бы еще фору иудею, который не должен сердиться в один из религиозных праздников.

Традиция контролировала, как и к чему он должен эмоционально относиться, а вся община бдительно следила, как бы его душевные движения оставались в рамках предписанного обычаем. Если человек переживал «не то» или «неправильно» — община наказывала, причем вовсе не обязательно физически или наложением штрафов. Человека, который ведет себя «неправильно» — ведет себя не так, как надо, в каждый день брачного обряда, например, — такого человека вышучивали, высмеивали, воспитывая всем миром (уж как умеют).

Тот, кто не ходит в церковь, не гадает в баньке, не оставляет блюдце молока для домового, не надевает чистую рубаху в воскресенье, не смеется и не плачет там, где надо, — на того обрушивается целый шквал презрения, насмешек, пренебрежения, глумления. И если человек не начинает исполнять обычая во всей его полноте, общество демонстративно отторгает такую заблудшую овцу.

Два народа… Две эпохи…

Московия была локальной цивилизацией великороссов с XIV по конец XVII века. С рубежа XVII–XVIII веков и до начала XX века московиты оттеснены от управления страной, от сложных форм книжной, элитной культуры. Лев Гумилев хорошо сказал о таком процессе обезглавливания культуры: «вытеснение в крестьянство». Московитов «вытеснили в крестьянство» и поставили в положение неравноправного большинства.

Но и после Катаклизма 1917 года их положение не сделалось лучше: в деревнях московитская цивилизация дожила до 1930-х годов и была уничтожена под корень, уже окончательно. Люди даже и остались — но они уже не были потомками московитов: русскими туземцами. Все, конец.

И в других странах сменялись культурно-исторические эпохи. В Китае династия Тан в 618 году сменила династию Цзун. После падения династии Тан возник невероятный хаос, метеорами на туманном небе мелькнули несколько новых династий. В 960 году новая династия Сун установилась вместо Западной Чжун.

Сун и Тан — это периоды истории Китая с разными традициями, ремеслами и разной литературой, даже с немного разным языком. Китайцы так и говорят об этих периодах: «эпоха Тан», «эпоха Сун», и все понятно.

Смысл здесь такой же, как в России — «Московский период» и «Петербургский период». Разница в том, что в Китае никогда «сунцы» не порабощали и не подчиняли себе «танцев».

В Японии есть понятие «эпоха Нара» — время, когда столица страны находилась в этом городе (710–784). С 794 года наступил «период Хэйан». Столицу перенесли в город Киото, и очень многое изменилось.

Но и в Японии в период Хэйан «люди Нара» не считались туземцами и не служили «передовому сословию». В России же было именно так. Почему?

Глава 2 КОЛОНИАЛЬНАЯ СИСТЕМА, РУССКИЙ ВАРИАНТ, ИЛИ ВЕЧНЫЙ ПУТЬ В ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Дамы в городе N были одеты так же модно, как в Париже… Даже более модно, чем в Париже.

Н. В. Гоголь
Хроническая модернизация

Даже в таких далеких от Европы странах, как Индия, Филиппины или Япония, модернизация не занимала больше двух-трех поколений. Это был мучительный, жестокий катаклизм, унесший много жизней и поломавший много судеб; это была беспощадная ломка привычного уклада жизни. Но этот катаклизм завершался менее чем за столетие.

В России—Московии мы столкнулись со своим отставанием во время Ливонской войны (1569). Московия начала модернизироваться в начале—середине XVII века. XVIII–XIX века прошли под знаком модернизации Российской империи. В XX веке — тоже сплошные проблемы модернизации, до самого конца столетия. Четыре века, срок жизни 16–20 поколений, огромный отрезок истории — все сплошная модернизация. Какое-то вечное движение в цивилизацию, хронически подвешенное состояние.

Несколько веков русской истории все никак не может завершиться модернизация… И порождает отрыв от реальности русских европейцев — тех, кто живет в полной духовной изоляции от всего остального народа.

Но дело в том, что во всех этих странах не сложился общественный слой, кровно заинтересованный в том, чтобы модернизация никогда не кончалась. А в России такой слой сложился — это порожденное Петром дворянство, объявленное «русскими европейцами» среди полчищ «русских азиатов». Русские европейцы были созданы как слой, призванный европеизировать весь народ… но кровно заинтересованный в том, чтобы никогда его до конца не европеизировать.

Ведь дворянство имеет хоть какое-то право на свои привилегии только до тех пор, пока ведет общество к сияющим вершинам просвещения, оно у дела. Как только модернизация кончится, исчерпывается цель самого существования дворянства, моральное оправдание его власти и влияния.

В этом же положении оказываются и все остальные слои «русских европейцев», все «европеизированные» и «цивилизованные». Например, русская интеллигенция, жаждавшая просвещать народ. Но что она стала бы делать, если бы народ и впрямь просветился? Единственный способ для нее уцелеть и получить возможность продолжения — это вечно просвещать, а народ чтобы вечно не просвещался и никогда не просветился… Ведь как только модернизация закончится — интеллигенция тут же станет ему (и вообще никому) совершенно не нужна.

Потому дворянство, а потом и интеллигенция приложат все усилия, чтобы любой ценой не изменилось главное условие их существования — не окончилась бы модернизация страны.

Каждое из то ли пяти, то ли шести русских «просвещений» модернизировались примерно одинаковыми темпами, в те же сроки, что японцы и филиппинцы. Но вместо одного — одного на всех — просвещения у нас был их целый каскад, растянувшийся на века. Пять или шесть раз русские европейцы садились на шею московитам и уже не хотели с нее слезать.

Они даже жили в той же стране, но в устроенных по-другому, иначе организованных городах.

Европейские города, туземные деревни

Принято считать, что в XVI–XVII веке сложилась радиально-концентрическая планировка Москвы. Все улицы продолжают тракты и сходятся к громаде Кремля, на Красную площадь. Все улицы ведут к храмам. А система концентрических улиц несколько раз пересекает радиальные улицы-тракты, охватывая центр несколькими исполинскими кольцами.

Все так, но и в Москве между радиальными улицами застройка велась хаотично, стихийно. Кривые улички, тупички, пустыри, огороды, усадьбы, и опять — причудливая вязь улиц, улочек и переулочков.

А провинциальные города? Тверь, Псков, Владимир, Калуга XVI–XVII веков — это хаотичная застройка средневекового города, где над скопищами деревянных изб возвышаются каменные громады храмов с золотыми и разноцветными главами.

В Средневековье и города Европы росли так же хаотично, а многие из них устроены по все тому же радиально-концентрическому принципу. Города Московии вовсе не были исключением.

В Новое время, с XVII века, началась коренная перестройка городов Европы по совершенно новым градостроительным принципам.

Новое время

Обычно гранью эпох Реформации и Нового времени считают конец Тридцатилетней войны в Германии — 1648 год. Завершилось Новое время в 1914 году, под сполохи Первой мировой войны.

В эту эпоху вместилось многое, и вовсе не только хорошее: и колониализм, и чудовищной жестокости войны, и начало машинного производства, и обнищание миллионов крестьян, лишившихся земли и с нею — средств к существованию.

Новое время — это стремление познать мир и убеждение, что познать его можно, даже необходимо. Жажда подчинить себе мир — и убеждение, что мир должен быть подчинен человеку. Стремление сделать мир «полезным» — и накопление знаний и умений для извлечения этой пользы. Более того — провозглашение этого познания, покорения, «борьбы с природой», извлечения пользы главным смыслом человеческого существования, смыслом самой истории — вот что такое нововременная цивилизация.

Нововременная цивилизация создала науку как особую форму общественного сознания, естественнонаучную картину мира, выделила личность человека из любой общественной группы и научилась уважать ее так же, как группу в целом. Для нововременной цивилизации самоутверждение личности было важнее социальной гармонии, деятельность человека — важнее сохранения природного наследия.

Она дала европейцам неимоверно высокий уровень жизни, спасение от большинства болезней и избавила 90 % мужского населения от тяжелого ручного труда, а все женское население — от беспрерывного рождения детей.

Эта цивилизация считала себя вовсе не одной из цивилизаций Земли, а цивилизацией универсальной, а свои ценности — необходимыми для всего человечества. Нововременная цивилизация видела себя ЕДИНСТВЕННОЙ цивилизацией, стоящей над другими странами и культурами — локальными и дикими, как устремленное в бесконечность самосовершенствование и распространение. Эта цивилизация не признавала права других культур быть независимыми от нее, иметь свою местную специфику.

Европейцы всерьез думали, что мир должен перенять их модель цивилизации. Триста лет, вплоть до середины XX века, нововременная культура действительно занимала особое положение в мире и постепенно «втягивала» в себя региональные культуры.

Как и всякая цивилизация, нововременная цивилизация имела собственные представления о том, как устроен мир, и о ценностях человеческой жизни. Неизбежно упрощая, постараюсь выразить те философские основы, на которых держался весь фундамент этой эпохи.

1. Человек — не часть остального мира; он — сам по себе. На него почти или совсем не распространяются законы, по которым живет остальной мир.

2. Мир — не единое целое. Он — склад не связанных между собой явлений и процессов, которые существуют каждый сам по себе.

3. Мироздание представляет собой гигантский склад природных ресурсов, которые не могут быть исчерпаны и которые человек полномочен использовать в любых масштабах.

4. Мир абсолютно познаваем. В нем нет ничего, что было бы принципиально непознаваемо или слишком сложно для рационального познания.

Для такого сознания все «слишком природное», «чересчур естественное» казалось малоинтересным, да и попросту некрасивым. Природа, не измененная человеком, никак не использованная для его блага, представлялась скучной, как склад, хаотично заваленный полезными, но пропадающими без дела предметами.

Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал.[82]
Новое время и градостроительство

Новое время требовало других оснований для планировки городов — рациональной, простой и понятной. Хаотично растущий город с кривыми улицами и обилием храмов уподоблялся непривлекательной природной сущности, без всякой «соразмерности начал».

Надо было, чтобы улицы стали чистыми и ровными, пересекались под прямыми углами. Чтобы кварталы были примерно одинаковыми по размеру, имели правильные геометрические формы. Чтобы улицы расходились от площадей и сходились к площадям, а на этих открытых, издали видных площадях возвышались крупные общественные здания.

Европейцам пришлось нелегко: ведь их города уже были построены в Средневековье, в совершенно другую эпоху. Приходилось или строить совершенно новые города, или перестраивать старые, уже существующие.

Но новых городов в XVII–XVIII веках в Европе построено немного. В основном это «королевские города» типа Версаля — роскошные города-резиденции монархов. Построено еще несколько военных городков и портов… Небольших. Основные города Европы, ее столицы по регулярному принципу не строились, у них куда более долгая история.

При Наполеоне перестраивали Париж — прорубали новые широкие улицы и площади в хаосе кривых улочек средневекового города. Нелегкая работа — ведь и средневековый Париж был каменный, сложенный на века.

В России

Как ни парадоксально, но в Российской империи оказалось легче воплотить в жизнь идеал нововременного города: места у нас было больше, чем у европейцев. К тому же империя и в XVIII веке росла, возникали новые, с иголочки, города — и вовсе не маленькие, малозначительные.

По нововременным принципам в России построены новые города, в недавно присоединенных землях. По этим принципам организован Петербург, Таганрог, Новороссийск, Одесса, Мариуполь, Севастополь, Владивосток, Харбин.

Эти города строились на голом месте, без оглядки на историческое прошлое. Даже если на территории будущего города и была какая-то застройка, это нимало не волновало тех, кто возводил на этом месте город Нового времени.

В конце XVIII века градостроители Российской империи старались перестроить в духе Нового времени все русские города. В большинстве старинных русских городов нововременные принципы планировки легли на уже сложившийся облик города. Далеко не все здания в центре Владимира и Новгорода возведены в конце XVIII — в XIX веке. Прямые улицы и красивые площади в Новгороде буквально прорубали в массиве более ранней застройки.

Следы перестроек XVIII–XIX веков легко заметить во Владимире, Новгороде, Киеве, Курске… и даже в малых уездных городах типа Шуи (Владимирская губерния), Сольцов (Новгородская губерния) или Каргополя (Олонецкая губерния).

Во всех этих городах даже зрительно, без изучения планов, видно одно и то же: та же, в основном прямоугольная, планировка кварталов, те же ровные, по ниточке проведенные улицы, расходящиеся от площадей прямоугольных очертаний.

Перестраивать русские города очень помогали пожары. И без них деревянную застройку гораздо легче разрушить и убрать, чем каменную. А пожары могли за считаные дни и часы вообще уничтожить большую часть города, оставить удобный для новой застройки пустырь.

В качестве примера — мой родной Красноярск. До 1773 года это был типично средневековый русский город с остатками крепостных стен, узкими кривыми улочками, хаотичной застройкой.

25 июня 1773 года Красноярск почти полностью сгорел. Из примерно 400 домов осталось стоять только 30. В числе погибших зданий были и все здания общественного назначения, кроме каменного Воскресенского храма. Крепостные стены безнадежно погибли, погиб административный центр. Одним словом, 25 июня 1773 года всего за несколько часов исчез город, заложенный в 1628 году и перестроенный в 1688–1689 годах.

Город предстояло отстраивать на пустом месте. Отстраивать Красноярск начали по плану. Составил этот план геодезист из Тобольска Петр Моисеев. В основу этого плана была положена прямолинейная схема. Такая схема была типична для Сибири и для всей Российской империи конца XVIII века. За этой схемой стояла другая культурно-историческая эпоха — эпоха Нового времени.

С градостроительной точки зрения 25 июня 1773 года погиб один город, и летом — осенью 1773 года на его развалинах начали строить совершенно другой. Оба эти города носили одно название — Красноярск, но это были два совершенно разных, по-разному организованных городских урочища.

Тверь, Владимир и Калугу тоже перестраивали после пожаров.

Больше Европы, чем в Европе

Русские европейцы становились более рьяными делателями прогресса, чем сами европейцы: ведь для них прогресс был не естественным состоянием, а идеологией. Тем, чего нет, но что нужно внедрить.

Русские города — более нововременные, чем города Европы XVII–XIX веков. В европейских-то городах смешивалась застройка разных времен… Как в России — в Киеве и в Москве.

В Европе опора регулярности — деревни и маленькие городки. То, что не имеет длинной средневековой истории. Странные чувства охватывают в словно бы распланированных по линейке, ровненьких деревушках Германии, на пересекающихся под прямыми углами улицах ее микроскопических городков.

В России все крупные города — нововременные. Архитектурных сооружений более раннего времени в них мало, они вписываются в сетку улиц, созданных за короткий период — с конца XVIII до начала XX века.

Разве что в Москве много участков хаотичной средневековой застройки, а огромное количество храмов позволяет написать Есенину:

Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах.

Не зря же патриархальная, мягкая, добродушная Москва противостоит чиновному, холодному, застегнутому на все пуговицы Петербургу… Вплоть до того времени, когда сама Москва станет столицей, центром и городом, который «слезам не верит».

А вот застройка русских деревень и многих уездных городишек — хаотична. Их никто не перестраивал по регулярному принципу, они продолжали сохранять в себе Московию.

У Чехова есть прекрасный рассказ, в котором питерский студент приезжает к отцу — священнику в маленьком городке. Ну и заблудился в тумане, вышел к незнакомой деревне. Из тумана выступает почерневший от дождей сруб, колодезный журавль, разбитая копытами дорога… И парень думает, что и во времена Ивана Грозного, и даже Ярослава Мудрого эта деревня выглядела бы так же… Такой же деревянный сруб, где между бревен всунут мох, такой же мокрый колодезный журавль, такой же босоногий мальчишка, шлепающий по лужам.

К XX веку хотя бы некоторые деревни становятся богаче, ярче, современнее. Но и они распланированы и организованы так, словно московский период нашей истории еще не сменился петербургским.

Русские туземцы часто бывают в больших европейских городах. В 1800 году из 220 тысяч жителей Петербурга не менее 110 тысяч — горожане в первом поколении, как правило — бывшие крестьяне. В Москве 1811 года из 275 тысяч населения — 150 тысяч «новоприбывшие». Большинство постепенно ассимилируется, и их потомки станут европейцами.

Но даже и в начале XX века одни россияне будут жить в домах с лифтами, в квартирах с разными комнатами. Они будут выходить на ровные проспекты и гулять по аллеям и в парках, где играет оркестр, продают мороженое и разносят вечерние газеты.

А другие россияне будут жить в бревенчатых домах, не разделенных на комнаты, за деревянными заборами. В усадьбе — собачья конура, за усадьбой — огород, полузаросшая травой улица, пустыри и усадьбы, звук оркестра с аллей из европейского квартала еле доносится. Вопли из кабака куда слышнее.

Глава 3 ГЛАЗАМИ ЕВРОПЕЙЦЕВ

— В Европе не так.

— А нам Европа не указ.

— И в Америке не так.

— А нам и Америка не указ….

Н. Г. Гарин-Михайловский
Разная история туземцев и европейцев

Во все времена, во всех цивилизациях, историю пишут люди образованные, принадлежащие к верхушке общества. Везде и всегда верхи могли не понимать низы; повсеместно низы могли не одобрять поведение верхов.

В благополучной Британии некий лодочник перевозил пассажиров через реку Твид — граница между Англией и Шотландией. Англичанин по национальности, он очень радовался присоединению Шотландии к Англии, и тогда лорд Кларендон бросил лодочнику:

— Ну и чего ты радуешься? Ведь станет Шотландия английской или нет, ты-то как был, так и останешься перевозчиком.

Но даже и в Британии верхи и низы не принадлежали к разным цивилизациям.

История европейцев и туземцев в России — разная. Одни и те же события совершенно по-разному видны с туземной и европейской точек зрения.

Эпоха Анны Ивановны, правление временщика и фаворита Анны Бирона вошло в историю как чудовищный эксцесс. Называют разные цифры угодивших в Тайную канцелярию за 10 лет правления Анны, с 1730 по 1740 год: от 10 до 20 тысяч человек. Вторая цифра, пожалуй, даже более точна, хотя тоже примерна. Полной же цифры мы не узнаем никогда, потому что многие дела совершенно сознательно сжигались — чтобы никто и никогда не узнал, кто и за что казнен или сослан.

Но вот в чем совершенно уверены практически все историки — что не меньше половины этих 20 тысяч, а может быть, и 60–70 % составляло русское дворянство. И получается, что за 10 лет правления Анны Ивановны на коренное русское дворянство пришелся чудовищной силы удар. Из сословия, общая численность взрослых членов которого была чуть больше 100 тысяч человек, то ли 10 тысяч, то ли даже 15 тысяч было казнено, сослано, подверглось пыткам, сечено кнутом. Зловещая деталь: в этот период появились женщины-палачи — казнили и пытали дворян целыми семьями. До 5 тысяч людей было сослано так, что потом нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы: нигде не было сделано записей, а ссыльным переменяли имена, чтобы потом нельзя было их найти. Целые семьи пропадали без вести, и до сих пор мы не знаем, какова судьба этих людей.

10 тысяч жертв — это невероятно много, это 10 % всех вообще взрослых дворян.

Но 10 тысяч из 15 миллионов недворян — это 0,06 % — ничтожная, исчезающе малая часть. К тому же абсолютное большинство этих 10 тысяч репрессированных простолюдинов — солдаты, разночинцы, священники, богатые купцы… Городской, верхушечный слой простолюдинов, оказавшихся в опасной близости к государству. А для 95 % населения, для живущих общинами крестьян, Тайная канцелярия вообще совершенно не опасна.

В эпоху Анны и Бирона недоимки вышибались по законам военного времени — посылались военные команды. Но ведь это началось вовсе не при Анне и Бироне…

Эти военные команды — лишь прямое продолжение политики Петра, размещавшего воинские части на территории губерний, фактически оккупировавшего собственную страну собственной армией. Карательные экспедиции за недоимками предпринимались и при Петре I, и при Екатерине I, и при Петре II. Даже нельзя сказать, что масштаб явления стал другой.

Политика делалась в Петербурге, и все дела царского дворца, механизм принятия решений, постановления коллегий и интриги высших чиновников оставалась тайной за семью печатями для 99 % российского населения.

Что мог видеть народ в годы правления Петра и его преемников? Воинские команды вышибали недоимки в 722 году, при жизни Петра. И в 1726-м, при Екатерине… В 1728-м, при Петре II, внуке Петра I. Посылались и в годы правления Анны. Разница?

Для дворян десять лет правления Анны — непреходящий кошмар. Для русских туземцев — такое же время, как и любое другое, наполненное теми же проблемами и делами. Это время вовсе не было эксцессом для 15 миллионов россиян.

Европа, Наполеон и туземцы

Возьмем совершенно другую эпоху: самый конец XVIII — начало XIX века. Эпоха войн с Наполеоном. Судьба двух поколений — война, участие в больших европейских войнах. В XX веке войны такого масштаба назвали бы Мировыми. 1799 год — поход Суворова в Италию, разгром французов на реке Ада и взятие Нови, знаменитый переход через Альпы, штурм Чертова моста, Сент-Готарда.

1805–1807 годы: Аустерлиц, Шенграбен, Прейсиш-Эйлау, Креме, Пултук (это только места крупных сражений, в которых участвовали десятки тысяч человек).

Лето 1812 года: война с Наполеоном перехлестывает из Европы в Россию.

1813–1815 годы — бесконечная война с Наполеоном в Европе.

Историки справедливо замечают — странный провал зияет в дворянских фамилиях. В 1820, в 1825 году, в 1830-х годах действуют или старики, родившиеся в 1760–1770 годах. В эпоху войн с Наполеоном им было за сорок — очень солидный возраст по понятиям того времени. Или действуют люди совсем молодые — люди, родившиеся с 1795 по 1810 год.

Под Аустерлицем ревели пушки, и всадники на всем скаку рушились, встречая картечь. А им было от силы 5 или 7 лет.

Пылала Москва, пылила Старая Калужская дорога под сапогами, Кутузов произносил свое знаменитое: «Потеряем Москву — спасем Россию. Защитим Москву — потеряем армию и погубим Россию». А защитникам было от 5 до 15 лет. Самые старшие уже хотели в армию, остро чувствовали себя обнесенными чашей на пиру жизни… Так ощущал себя и Александр Сергеевич Пушкин в 1812 году.

К 1820 году поколение, опоздавшее бить Наполеона, повзрослело, сделалось заметной частью общества. С ними, с племенем младым, незнакомым заметны те, кому уже за 50, за 60. И очень мало людей, родившихся между 1775 и 1790 гг. Войны с Наполеоном — это совсем не войны с Турцией или с дикими кочевниками. Целое поколение выхлестано в войнах с Наполеоном.

Какое поколение? Дворянское. Трудно найти дворянскую семью, в которой нет по крайней мере одного-двух убитых. В некоторых семьях вообще не осталось мужчин. Масштаб потерь такой же, как во всем народе во время Первой и особенно Второй мировых войн.

Но ведь нет ничего подобного для остальных 40 миллионов населения Российской империи! В рекруты брали одного из тысячи, во время войн с Наполеоном — пятерых из тысячи. Жребий не бросали среди единственных сыновей и среди первых сыновей. Из русских туземцев воевали и сложили головы немногие, буквально единицы. Сто — сто пятьдесят тысяч человек на 40 миллионов всего населения — это совершенно другой масштаб, чем 10–15 тысяч на сто тысяч дворян.

Крестьяне воевали и в партизанских отрядах, Смоленск зажгли сами же его жители… Все так, но ведь достаточно посмотреть на карты того времени, и видно — война шла узкой полосой в сто-двести верст. В ста верстах к северу или югу от этой полосы никакой войны не было. Самое большее 1 миллион русских туземцев (2–3 % общего числа) жили в этой полосе и вообще видели французского солдата или офицера — а не то что воевали с французами.

Из русских европейцев воевали 20–30 % всего мужского населения.

Из туземцев — от силы 2 %, в десять раз меньше.

К тому же кто сказал, что все крестьяне поголовно воевали с Наполеоном? Или скажем так — что они воевали ТОЛЬКО с Наполеоном? О патриотизме русских крестьян написано и сказано много. Старостиха Кожина, ведущая пленных французов, крестьяне, сжигающие хлеб и угоняющие скот, лишь бы не достался французам… Это было.

Но было и явление, которое некоторые историки называют «вторым изданием пугачевщины»: как только рухнула власть Российской империи, так крестьяне начинают войну и с французами, и с русскими войсками. Они жгут помещичьи имения, не пускают на свою территорию никаких вооруженных людей — обеих армий.

Говорить, писать, даже упоминать о таких действиях считалось глубоко непатриотичным, даже неприличным. Есть туманные упоминания о крестьянской войне в «Войне и мире» Льва Толстого: история бунта в имении князей Болконских, в Богучарове. Мужики этого села все время руководствуются какими-то неясными слухами (потому что дикие); толкуют про то, что еще в 1797 году воля выходила, до господа отняли; пытаются переселяться на «тёплые реки», то придумывают еще какую-нибудь несусветную глупость. Слух о приближении Наполеона соединяется для них «с такими же неясными представлениями об антихристе, конце света и чистой воле».[83]

Этот пересказ «неясных слухов» не так уж трудно понять, без всяких ссылок на непостижимость народного инстинкта… Крестьяне Богучарова хотели свободы, бежали на Кубань и ничего не имели против прихода Наполеона. Помещику же своему от души желали провалиться под землю, быть унесенным вихрями враждебными или погибнуть в войне с французами.

В истории, которую рассказывает Л. Толстой, всё «правильно»: и мужики дикие, и поступки их нелепые; сами не понимая, зачем это нужно, мужики пытаются удержать княжну Марью… и мгновенно приходят в себя, стоит Николаю Ростову дать главному зачинщику по морде и заорать классическое:

— Шапки долой![84]

Но современники описанных событий (и современники Льва Толстого, поколением младше) могли читать эту историю совсем по-другому.

В XX же веке о крестьянском сопротивлении того времени написана даже специальная книга Василия Ивановича Бабкина… Но ее — уже в советское время, в 1970–1980 годы, никто не хотел печатать, несмотря на лояльнейшее название: «Специфика классовой борьбы в эпоху 1812 года».[85]{8} Ведь «как известно», крестьяне были невероятными патриотами!

Многие стороны Отечественной войны 1812 года скрываются до сих пор. Читатель! Слыхали ли вы хоть что-то про Русский легион армии Наполеона? И знаете ли вы, кто в нем сражался и с кем? А основу этого легиона (порядка 8 тысяч человек, не крупинка) составляли, во-первых, военнопленные в войнах 1798–1807 годов и, во-вторых, беглые русские крепостные.

Замечу — военнопленных никто не принуждал воевать со своим Отечеством. Они преспокойно жили во Франции или в германских городах, получая довольствие от властей и не подвергаясь никаким репрессиям. Даже к труду их никто и не думал принуждать. Участие военнопленных в войне на стороне Наполеона было совершенно добровольным.

Что до крепостных… Большинство из них происходили из Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики — оттуда ближе до Польши и Германии. Но порой на Запад бежали и крестьяне из Великороссии. Шли ночами, прибивались к шайкам воров, приставали к гуртовщикам и мелким торговцам…

Эти люди шли в армию Наполеона из идейных соображений — ведь сами-то они уже бежали, они-то уже не крепостные! Эти спасшиеся из рабства хотят освободить уже весь народ, для этого и идут к Наполеону.

Сам-то Наполеон колебался. Ему хотелось стать освободителем, спасителем русского народа от средневековья и феодализма… Нес же он Кодекс Наполеона в Германию! Итальянский скульптор Конора изобразил Наполеона в виде Аполлона, дарующего Северной Италии свободу. Четырехметровая статуя из черного мрамора до сих пор стоит в Музее изящных искусств в Милане.

Две очень похожие статуи, только белого мрамора, везли в обозах французы, вступая в Москву. На обеих статуях работы Антуана-Дени Шодэ Наполеон изображался в римской тоге и в руках держал свиток — декрет об отмене крепостного права в России.

Действительно, уже готов был и текст такого декрета, позаботились и о наглядной агитации… А вот приведен в действие декрет не был. Невольно напрашивается мысль: может быть, Бонапарт своим хваленым звериным чутьем почуял — в России это не пройдет?

Кстати говоря, символика этих статуй — что в Милане, что в обозах Великой армии — вполне понятна любому европейцу, в том числе и малограмотному. В России же — только русским европейцам, в то время на 90 % — дворянам. У русского туземца император, изображенный чуть ли не нагишом — без штанов! — мог вызывать разве усмешку.

Вообще-то декретов об отмене крепостного права очень боялись и помещики, и правительство Российской империи. Для очень многих армия Наполеона была эдакими переодетыми в мундиры якобинцами, идущими в Россию для продолжения Французской революции 1789–1793 годов.

А тут и без призывов Наполеона к гражданской свободе — Русский легион и второе издание пугачевщины. Право же, у русских европейцев и их правительства были причины бояться русских туземцев и не особенно доверять им.

Начиная с эпохи Николая I историю лакировали и выглаживали, строили соборы и памятники (включая храм Христа Спасителя и Бородинскую панораму), превращали реальную историю в пропагандистскую схему — ту, которая устраивала правительство и русских европейцев. Схему, в которой не было никакого Русского легиона, не было никакой пугачевщины, а дикие мужики, по своей туземной тупости, чего-то не поняли и попадали на колени при первом рыке дворянина: «Запорю!» То есть пардон, этот рык тоже неправильный, надо было «Шапки долой». А то что про нас подумает Европа? Схема, в которой старостиха Кожина есть, а Русского легиона нет, дожила до наших дней.

Но современники-то ведь помнили, как было дело. Даже в эпоху Николая I, в 1830 или в 1840 году, живы были многие участники событий. Тем более они были живехоньки сразу после окончания событий, и уж тогда-то их воспоминания были очень свежими. Не этим ли объясняются многие странные события, которые трудно объяснить иначе?

На торжественном параде 1815 года, подводя итоги войнам с Наполеоном, Александр I, раздавая всем сестрам по серьгам, благодаря все сословия и население всех областей страны, произнес: «А народ наш мзду свою получит от Бога»… Фраза из тех, которые трудно забыть и простить.

Во время этого же парада был момент: на плац вылетел растерянный, обалдевший мужичонка, заметался… И царь лично поскакал на него, прогоняя прочь. Это была, наверное, очень символичная картина: перепуганный до смерти мужик, на которого тяжело скачет всадник в расшитом, сияющем золотом мундире, в высоком, тоже сияющем на солнце кивере{9} — русский царь.

Сцена, конечно, мрачная и тяжелая, вполне в духе «мзду свою получит от Бога». Деятели «освободительного движения», начиная с декабристов, делали свои выводы — про несчастный забитый народ, царских сатрапов и вред самодержавия.

Но ведь получается — у царя были основания видеть в мужике эдакого «внутреннего француза», символически одолеть которого — тоже доблесть. И современники событий могли читать эту сцену именно так.

«Вторая пугачевщина» скрывалась как страшный сон, но ведь уж участники событий прекрасно знали: крестьяне вовсе не были поголовными и рьяными патриотами, вовсе не стремились любой ценой защищать царя, своего батюшку. Получается: в час торжества, на параде по случаю победы, прорывается загнанное в подсознание, но известное современникам: победа 1812 года имеет отношение только к русским европейцам! Русские туземцы — вовсе не победители в этой войне, и к тому же далеко не все они — ее участники. 90 % русского простонародья в войне 1812 года не участвовало!

Война с Наполеоном вошла в историю как Отечественная война 1812 года. Под этим псевдонимом ее проходят во всех программах по русской истории, и в школах и в вузах, так названа она и в Галерее 1812 года в Эрмитаже.

Русский народ навсегда запомнил 1812 год. 1812 год остался в народной памяти как час торжества русского оружия, час патриотического подъема, героических свершений. И как время напряженной героической борьбы, время пожаров над Смоленском и Москвой, общего напряжения в борьбе с внешним врагом… Это отношение освящено колоссальными потерями народа: слишком большой кровью полита эта победа.

Пафос борьбы, смерти, победы, преодоления, освящение ее кровью чуть ли не двух третей трех мужских поколений — неотъемлемая часть русской культуры на протяжении ста пятидесяти лет. Еще автора этих строк в 1960-е воспитывали на ритуальном, чуть ли не религиозном отношении к событиям 1812 года.

Но все это — и дела, и память, и культура одних лишь русских европейцев.

У русских туземцев нет оснований присоединиться к нам в ТАКОМ отношении к событию. Русские туземцы и вели себя иначе, и запомнили все по-другому.

История, которую мы изучаем

Это не единственный пример того, как русская история пишется от имени исчезающе малого процента россиян. 1–2 % русских людей, живших в 1812 году, — это уже как бы и есть ВЕСЬ русский народ.

Вся русская история XVIII, XIX, начала XX века написана людьми из народа русских европейцев. Читая книги об истории Российской империи, впору решить: в России жили одни дворяне и разночинцы, потом появились еще образованные купцы и ремесленники… но немного.

99 %… 90 %… 80 % русского народа не участвует в этой истории.

Действительно, а чем жили русские туземцы весь XVIII, XIX века, начало XX века? Что волновало их, к чему они стремились? Как они-то воспринимали разделы Речи Посполитой и вступление русской армии в Варшаву? Взятие русскими войсками Берлина в 1760 году? Войну на Кавказе?

К середине XIX века между русскими европейцами и русскими туземцами уже возникли какие-то промежуточные группки, прослойки, «пропасть между дворцом и хижиной заполнена „мещанством“, „третьим сословием“, буржуазией»…[86] Как в Европе!

Все усложнилось, но поразительным образом история по-прежнему пишется «от имени меньшинства» — пусть это меньшинство все же и увеличилось в числе.

И это меньшинство очень плохо представляет себе — а каково оно, большинство?

Скажем, на Манифест от 17 февраля 1861 года, об Освобождении крепостных крестьян, русские европейцы отреагировали в основном восторженно. Даже те, кто владел крепостными, зачастую хотели освобождения, воспринимали его с энтузиазмом. Известны случаи, когда помещики добровольно раздавали землю, сами давали много больше, чем обязаны. А ведь к тому времени владельцы крепостных — от силы 5–10 % всего народа русских европейцев. Не владельцы ликовали тем более искренно и горячо.

Наверное, правительство, да и 99 % либеральных русских бар ждали волны народных восторгов, массового умиления, приступа монархической верноподданности. То есть и это все было… Но реакция крестьянства оказалась, по крайней мере, более сложной.

На Освобождение 17 февраля 1861 года крестьянство реагировало по-разному: одни восторженно, другие недоуменно и даже с протестом. Были повстанцы, бунтовщики, с точки зрения которых Манифест от 17 февраля «баре подменили», не донесли до народа настоящую волю царя. Не мог же царь «на самом деле» одной рукой освобождать крестьян, другой рукой отнимать у них землю?! Ясное дело, по приказу бар на сходках читают «неправильный» манифест…

В 117 деревнях и весях Российской империи произошли самые настоящие восстания — в них то священник, то грамотный мужик читали «настоящий манифест», в котором чаяния крестьян получали, конечно же, полное удовлетворение. Прошла волна самозванчества: люди в поддевках и шапках называли себя «статскими, значица, советниками» и «анаралами» и приносили «прям от царя-Освободителя» текст настоящего, «правильного» манифеста. Многое в этом прямо напоминает пугачевщину — в первую очередь само самозванчество и «настоящие» манифесты.

То есть получается — мы крайне плохо представляем себе духовную жизнь крестьянства…

В конце XIX — начале XX веков приходится спрашивать точно так же, как о разделах Польши в XVIII веке: а как оценивали крестьяне, вообще все русские туземцы поражение Российской империи в Крымской войне? Русско-турецкую войну 1878–1879 годов? Политику Победоносцева?

Известно, как популярны были среди крестьян реформы Столыпина. Но… простите, среди каких именно крестьян? Среди какого их количества? Известно, что из общины вышли примерно 25 % мужиков. Эти «народные русские европейцы» боготворили Столыпина и вешали в домах его портреты. Когда Столыпин приехал в Новороссийск, крестьяне выпрягли лошадей и на себе повезли своего кумира в гостиницу. Они до поздней ночи мешали Петру Аркадьевичу спать, он несколько раз выходил на балкон, и толпа встречала его ревом…

Все так — но был ли Петр Аркадьевич таким же кумиром и для 75 % крестьян, которые НЕ вышли из общины? Эти-то как его воспринимали и как о нем говорили?

Неизвестно…

Неизвестно потому, что и для XX века русскую историю пишут так, словно русские европейцы — и есть весь русский народ. Остальные как бы и не существуют.

По отношению к началу XX века мы изучаем уже историю не 1 %, а 20–25 %… Но ведь все равно — меньшинства.

Европейская версия русской истории

По-своему это логично: каждый новый слой русских европейцев присваивает себе сделанное прежним слоем или слоями — как часть своей собственной истории. Он гордится победами 1812 года, как своими победами, он чтит Ломоносова и Сумарокова как своих поэтов и ученых.

Граф Алексей Константинович Толстой пишет в приступе аристократического снобизма:

Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор[87]{10}

В других местах он в сатирических произведениях позволяет себе поминать «чиновников пятнадцатого класса» (несуществующего! что называется, «ниже пола»!) или писать про «триста зловонных подмастерий».[88]

Но следующие поколения русских европейцев становятся на сторону не этих «трехсот зловонных подмастерий» или чиновника «пятнадцатого класса» — они с удовольствием учат стихи А. К. Толстого, в том числе и те, которые содержат самые уничижительные слова об их предках.

Так было всегда — и французы ведь «простили» римлянам завоевания галлов, стали учить историю Римской империи как историю своих предков… Но тут-то ассимиляция туземцев европейцами происходит внутри одного и того же народа!

Везде европейцы «в упор не видят» туземцев, ые считают их в полной мере людьми, не замечают их представлений об окружающем, не изучают их истории. Так и в России — при том, что тут-то речь идет вовсе не о британцах и об англичанах, а о людях, которые сказали на русском языке свое первое «мама»!

В 1826 году по рукам начала ходить эпиграмма, которую упорно приписывали Пушкину:

Едва царем он стал,
То разом начудесил:
Сто двадцать человек тотчас в Сибирь сослал,
А пятерых повесил.[89]

Авторство эпиграммы не доказано… Но стиль, знаете ли, стиль… И еще: царь Салтан в «Сказке о царе Салтане» тоже «в гневе стал чудесить», — слово использовано то же самое. Сказка же появилась на свет в 1822 году — до эпиграммы. Поэтому в авторство Пушкина я верю.

Впрочем, если писал и не Александр Сергеевич, не менее важна мысль, выраженная в стихах. Простите, Александр Сергеевич, скольких «он» (то есть Николай I) сослал в Сибирь? 120? А повесил? Пятерых?

То есть в чем-то Вы правы, великий, по заслугам чтимый нами поэт… ведь туземцев не судили и не вешали, их расстреливали и прогоняли сквозь строй.

14 декабря на Сенатской площади стояли 3000 солдат под командой 30 офицеров-декабристов. Собравшуюся толпу оценивали по-разному — от 5 до 15 тысяч человек. В любом случае обывателей было намного больше, чем солдат. Солдаты плохо понимали, зачем и куда они пришли! Им приказывали кричать «Ура Константину!» — они кричали, выполняя приказ. Им приказывали кричать «Ура конституции!» — и они старательно кричали и это, а потом спрашивали:

— А кто такая Конституция?

— Жена Константина! — отвечали им более «сведущие», и все становилось понятно.

Днем солдаты (опять же — честно выполняя приказ) несколько раз отражали атаки верной правительству конницы. Убитых пока немного — то ли 7, то ли 12 человек. Как видите, этих погибших современники даже не удосужились посчитать — но в любом случае их было больше, чем повешенных после дворян.

Постепенно правительство подтянуло верные войска, и около пяти часов Николай I приказал разогнать собравшихся картечью — «дабы волнение не передалось черни». Солдат не стал делать первого залпа. «Свои, ваше благородие!»{11} — крикнул он. Офицер оттолкнул солдата, сам приложил пальник к пороховой дорожке. Грянул первый залп.

То ли более 80, то ли даже более 120 человек были убиты в день 14 декабря. Что же до простолюдинов, то число убитых занижалось в официальной версии. Есть свидетельства, что правительственные войска ДОБИВАЛИ раненых солдат и даже случайных свидетелей, попавших под удар картечи. Люди бежали через лед на Неве, и орудия Петропавловской крепости тоже выпалили несколько раз — по бегущим. Этих раненых на льду реки тоже добивали и сбрасывали в проруби: чтоб скрыть масштаб злодеяния.

Дворянин из них один, и это не декабрист, а защитник царского режима, генерал-губернатор Петербурга Милорадович: он подъехал к каре стоявших солдат и пытался заговорить с ними, склонить на сторону правительства. Герой 1812 года, Милорадович был широко известен в войсках, его слова могли изменить настроения солдат. Декабрист князь Оболенский штыком ранил Милорадовича, заставляя вернуться. Когда раненый Милорадович уже отъезжал прочь, другой декабрист, Павел Каховский (дворянин), убил его в спину из пистолета.

Милорадовича поминает в своих записках А. Герцен — как очень плохого человека, который «умер и хорошо сделал»[90] — но ведь поминает!

Что же до всех остальных покойников, то о них русские европейцы не пишут ни прочувствованных стихов, ни критических заметок. Их вообще не замечают — как будто эти люди и не жили на свете!

Что до повешенных… Солдат судили военно-полевым судом, сразу же после восстания. Больше 1000 человек (из 3 тысяч участников — по большей части не понимавших, что вообще происходит) было прогнано сквозь строй: тысяча, пять тысяч, восемь тысяч ударов, и сослано в Сибирь. Умерло на плацу под ударами не менее 100 человек. По другим данным — сто пятьдесят. Очень может быть, что одни современники считали умерших и во время, и после порки шпицрутенами, а другие — только умерших во время, отсюда и разница в цифрах. Вообще же никто толком не посчитал этих солдат, не удосужился сохранить для истории их имена.

И Пушкин о них не написал.

Следствие же над дворянами и разночинцами заняло почти полгода. По делу декабристов были привлечены к суду 579 человек, и большинство из них оправданы. Пятеро повешены, 121 человек сосланы на поселение в Сибирь.

Эти казненные и сосланные ох как помнились русскими европейцами! Начал уже Пушкин: «Не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье».

Тут много вопросов можно было бы задать Александру Сергеевичу — в том числе и про «дум высокое стремленье». Но спрошу только одно: как он ухитрился просто «не заметить» гибели нескольких десятков, а то и сотен человек? А он, как видите, ухитрился: «пятерых повесил».

Но что интересно: это «пятерых повесил» повторяло несколько поколений русской интеллигенции. Профили пятерых повешенных А. Герцен изобразил на обложке издававшегося в Лондоне альманаха «Северная звезда». Так сказать, первые русские революционеры, символ зверства царского режима{12}.

Тарас Шевченко всякий раз, как видел это изображение, — начинал пылко его целовать. Не все лобызали — но в каждом поколении революционеров любители находились.

Не сумели в те поры мы смело
Поддержать их дело.
И сложили головы за братии
Пестель и Кондратий.

Такими чудовищными по форме, но оч-чень идейными стихами присоединяется к декабристам Добролюбов.

Легко показать, что вовсе не за «братии» сложили голову Пестель и Кондратий Рылеев. Что его самого, Добролюбова, они брезгливо велели бы спустить с лестницы — и то не собственноручно, а поручили бы денщикам. Но главное — и этот невероятный «демократ», попович Добролюбов, в чем-то думает так же, как «хороший дворянин» Пушкин — там, где погибли сотни людей, он видит только этих пятерых.

Далеко не все русские интеллигенты были революционерами, но и они поговаривали о «пятерых повешенных» как символе. В числе прочего — как доказательстве чистоты нравов «романтического» XIX века. Вот ведь какое впечатление на современников оказала казнь всего пяти человек! ПЯТЕРЫХ повесил — а какая реакция?! Не ждало это общество гибели аж пяти своих членов… гуманное оно было и хорошее, не то что в XX веке — в пору сплошного упадка, когда всех убивай — никто и не почешется.

Это не ирония автора и не попытка оболгать бедных русских европейцев. Просто мы тут вступаем во времена, которые автор уже помнит. В 1960-е годы, в золотом невозвратном детстве, меня воспитывали не только на сказках Пушкина, на культе 1812 года, но и на памяти о пятерых покойных декабристах, — именно как символе не ожидаемого обществом, пугающего общество МАССОВОГО убийства.

А убитых-то было вовсе не пять… Их было то ли «всего» 180–200, то ли «целых» 250–300 человек. Вот дворян — всего шестеро, и обо всех помним! Это пятеро дворянских махновцев и генерал Милорадович.

Но русская интеллигенция и конца XIX века, и советского времени осознавала себя русскими европейцами и принимала все, что говорили другие русские европейцы до нее — в том числе Пушкин и Толстой.

Испугавшись разрыва

Разумеется, русские европейцы прекрасно видели, что происходит. Первым это сумел выразить А. С. Грибоедов. Написано это про поездку недалеко — Парголово находилось в двадцати верстах от Петербурга, но от имени «южного жителя»: так Александр Сергеевич подчеркнул, что в заметке выражает не «северную», то есть не петербургскую точку зрения.

Вот пляшут и поют простолюдины, и странны чувства наблюдающих это дворян:

«Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими!.. Наш народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким случаем был занесен сюда иностранец, который не знал бы русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил, что у нас господа и крестьяне происходят из двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами».[91]

«Загородная поездка» написана в 1827 году. Мне не известно более раннее произведение, в котором замечался бы именно культурный разрыв между русскими европейцами и туземцами.

В 1830-е годы созрело движение славянофилов…

Скажем, в XVII–XVIII веках французские, потом и немецкие ученые начинают изучать народные легенды, сказки, обычаи, представления. Они собрали огромный пласт народного фольклора, бытовавшего в среде людей, которые были менее образованны, менее богаты и больше времени проводили в полях, лугах и лесах. У них тоже будет прорываться порой просветительский раж, но вот чего им и в голову не придет, так это что перед ними — люди другого народа или выходцы из другой эпохи. Ни сборщики улиток в Южной Франции, ни сборщики хвороста в Северной, ни пастухи и дровосеки Германии не вызывают подозрений, что они в чем-то главном больше похожи на народы колоний, чем на городских французов и немцев.

В первой половине XIX века русские ученые тоже начнут собирать фольклор, в точности как французы и немцы, но очень быстро осознают — они имеют дело не «просто» с простонародьем, с сельскими низами своего собственного народа, а с какими-то совсем другими русскими! У которых не просто меньше вещей, которые больше времени проводят в природе и которые меньше образованны, а людьми, у которых… у которых… ну да, в строе жизни и в поведении, в мышлении которых вся атмосфера совсем другая.

Конечно же, это чистой воды эксцессы, события 1812 года, когда казаки или ополченцы обстреливали офицерские разъезды. Когда русские солдаты, затаившись в кустах у дороги, вполне мотивированно вели огонь по людям в незнакомых мундирах, которые беседовали между собой по-французски.

Конечно же, это крайность, осуждавшаяся и в самой дворянской среде. Но ведь Л. Н. Толстой называет «воспитанной, как французская эмигрантка» именно национальную Наташу Ростову, уж никак не позабывшую родной язык, а не патологического дурака Ипполита, не способного рассказать по-русски простенький анекдот. Случайно ли? Ведь можно понимать каждое слово, даже любить звуки русского языка, самому свободно говорить, думать, писать, читать и сочинять стихи по-русски, но какое это имеет значение, если сам строй мыслей русских туземцев, сам способ мышления, если стоящие за их словами бытовые и общественные реалии ему малопонятны?

Славянофильство и возникнет как реакция на понимание того, что «русские туземцы» — это иностранцы для русских европейцев, и наоборот. К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, И.В. и П. В. Киреевские, другие, менее известные люди делают то же самое, что делал Шарль Перро во Франции XVII века, что делали братья Гримм в Германии и Г. Х. Андерсен в Дании. Но европейцы не обнаружат в своем простонародье людей другой цивилизации, а славянофилы — обнаружат. Можно соглашаться, можно не соглашаться с их идеологией — дело хозяйское, но славянофилы по крайней мере осознали и поставили проблему. Для людей «своего круга» решение прозвучало как «вернуться в Россию!», «стать русскими!». При всей наивности этого клича в нем трудно не увидеть положительных сторон.

Я вынес в эпиграф четверостишие из недописанного стихотворения А. К. Толстого; к славянофилам как к общественному движению Алексей Константинович отродясь не примыкал, но позволю себе привести еще одно четверостишие, которым и завершается это недоконченное стихотворение:

Конца семейного разрыва,
Слиянья всех в один народ,
Всего, что в жизни русской живо,
Квасной хотел бы патриот.[92]

«Слиянья всех в один народ» не произошло, но граф Алексей Константинович это очень хорошо видел и свои выводы делал.

Так же хорошо понимали это и самые законченные мракобесы, в том числе и легендарный Победоносцев. Только вот выводы они делали другие… Славянофилы сами хотели бы обрусеть, а народ — просветить; сделать, так сказать, два шага навстречу друг другу.

А вот К. П. Победоносцев хотел другого: «Поменьше школ. Русскому народу образование не нужно, ибо оно научает логически мыслить». Как говорится, коротко и ясно.

«Какой мы видим плод от просвещения? Мы видим непокорение власти, видим крамолу, видим бунты», — вторит всесильному министру просвещения митрополит Серафим.

Эти русские европейцы последовательнее других: они искренне боятся, что народ просветится и перестанет нуждаться в «отеческом» руководстве европейцев. Ведь «крамола и бунты» — это и есть попытки русских туземцев изменить систему власти.

И вот ведь странность какая! Туземцы упорно хотят просвещения.

Выдуманные туземцы

Русские дворяне XVIII — начала XIX века начинают выдумывать туземцев. А почему бы и нет? Если их императоры выдумывают свои союзы с монархами других стран, придумывают самые фантастические причины и следствия в международной политике… почему им-то нельзя?!

Дворянин, который считает себя либералом и европейцем, а сам заводит крепостной гарем, живет в насквозь искусственных, совершенно надуманных координатах. Но ведь это можно сказать и о декабристах, которые всерьез задумывают отвергнуть всю прежнюю историю Российской империи и построить на ее месте какую-то выдуманную ими на своих сходках страну. Они честно предупреждают, что готовы действовать так же, как во Франции: террором расчищать место для своих выдумок. А сами эти выдумки не имеют ничего общего ни с реальностью, ни с настроениями народных масс.

Князь Трубецкой предполагает ввести какой-то диковинный гибрид парламента и советской власти и всерьез полагает — крестьянство и купечество будут работать в этом удивительном органе правления.

К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев сочинили песню как бы в народном стиле: «Царь наш, немец русский». Сам стиль этой песни предвосхищает «народный» язык, на котором интеллигенты 1914 года обращаются к мобилизованным крестьянам. А смысл песни… Народ на 99,9 % — добрые монархисты, им это явно не близко.

Якушкин предполагал убить царя и поголовно истребить его семью. Мол, это для блага народа… Народ, правда, думал иначе.

А. Барятинский в поэме «О Боге» писал:

О, разобьем алтарь, которого он не заслужил.
При виде зла, покрывающего весь мир.
Если бы даже Бог существовал —
нужно было бы его отвергнуть.[93]

К. Рылеев и А. Бестужев тоже собирались поднять «нож на попов, на святош».

Уж эти-то потуги наверняка вызвали бы колоссальный протест народа — вплоть до новой пугачевщины, но декабристы так уверены, что атеизм «нужен народу», что даже не пытаются выяснить: а как сам народ относится к их «замечательным» планам?

Пестель подробно описывал, какую часть земель у каких помещиков следует передавать в общинный фонд, сколько земли в каждой волости должно быть в частной собственности и так далее. Все эти планы и его туманные рассуждения об общественной пользе, добре, служении народу и о цели государственного существования предельно далеки от народных представлений.

Так же далеки от всего на свете теории налогов Н. Тургенева и М. Орлова.

Самое удивительное — все эти люди искренне верят, что действуют в интересах народа, выражают его мнение и что народ их поддержит.

И славянофилы, и западники первой половины XIX века не столько изучают, сколько выдумывают народ. Славянофилы все-таки пообразованнее, с наукой у них как-то получше. А западники откуда-то взяли, что народ должен жить так же, как во Франции, и что народу только этого и надо. Откуда?! Да просто потому, что так хочется.

В салонах Москвы и Петербурга сталкиваются прямо противоположные мнения… И все они — со ссылками на народ, на его мнения и интересы. Возможно это только в одном случае — если никто этого самого народа не знает, а только придумывает, для подтверждения своего мнения.

Но дворяне, особенно живущие в деревне, — это еще что! «Образованный дворянин неплохо знает народ (много лучше, чем, скажем, буржуа), потому что все время имеет с ним дело: как помещик — с крестьянами, как офицер — с солдатами».[94]

Русская классика хорошо показывает это: и Ларины у Пушкина, и Ростовы у Толстого окружены морем крестьян. Они с детства плотно общаются хотя бы с некоторыми из них — в первую очередь с прислугой-дворней.

А. С. Пушкин — вовсе не литературный персонаж, но он сильно любил Арину Родионовну, звал ее «мамка», пил с ней в Михайловском вино и с удовольствием слушал ее сказки, превращая их в литературные произведения.

Дворянский недоросль вырастает и просто вынужденно, даже без особого желания, общается с приказчиками, с видными деревенскими людьми, выделившимися богатством или умом. Он служит — и, естественно, ему необходимы порученцы, унтер-офицеры, исполнители его приказов. Это люди другой цивилизации, но если офицер не дурак и не подонок, он легко заметит среди подчиненных надежных, умных и полезных для дела людей. С ними — тоже естественно, в ходе общего труда, у дворянина могут складываться личные, чуть ли не дружеские отношения.

Так офицер Оленин и его слуга Ванюша «очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того не зная».[95]

К середине XIX века выросли новые поколения русских европейцев — не дворян: типичные горожане, которые народ видели, конечно, но имели с ним дело очень мало. Разночинцы, интеллигенты, у которых нет поместий, видят крестьян в деревне, на даче — но не как своих крепостных, не как подчиненных или как людей, с которыми исторически связаны. А как соседей, как владельцев соседних участков земли… Живущих совсем другой, не очень понятной жизнью.

Разночинец идет служить — в гражданскую службу, в большом городе. Он видит дворников, извозчиков и фонарщиков, он нанимает прислугу — но уже нет той интимной, личной связи со «своими» крепостными, как у Пушкина с Ариной Родионовной.

Именно в этой среде рождается представление о «вине интеллигенции перед народом» и о том, что народ надо «освободить». И само желание «освобождать», и выбор способов «освобождения» рождается на кружках, сборищах единомышленников — и, уж конечно, без всякого участия «освобождаемых».

В 1848 году Петрашевский пытается вовлечь простонародье в работу своего революционного кружка и с этой целью предлагает дворникам по полтиннику за вечер — лишь бы сидели и слушали. Вскоре приходится вводить еще одно условие — чтобы не засыпали. А то ведь народ смертельно скучает, слушая, как о нем надо заботиться.

Герцен первым стал утверждать, что русский мужик — это стихийный социалист и что община — готовая ячейка будущего общества равенства и братства. Уже в его времена многие мужики как раз спали и видели, как бы им сбежать из этой самой общины, но вот этого Герцен «в упор не видит» и продолжает свои диковинные рассуждения о «стихийных социалистах».

В 1860-е годы народовольцы начинают свои «хождения в народ». Они верят, что народ нужно просвещать; как только он узнает «истину», так тут же проникнется революционными убеждениями.

Но Желябов, Аксельрод, Перовская, Аптекман, Засулич, Михайлов, Фридман — все они все время сталкивались с какими-то «неправильными» крестьянами. Интеллигенты им про эксплуатацию и про нехорошую власть — а мужики зевают и отвечают: мол, мы сами виноваты, запились и Бога забыли.

Проповедовать социализм? Но крестьяне твердо убеждены: социализм — это что-то очень плохое! Это — против царя и Бога! Не раз и не два они связывают агитаторов и передают их полиции, как страшных смутьянов.

Спрашивают как-то у деревенского мужика:

— Ты народ?!

А тот шапку ломает и скромно:

— Да как прикажете…

В общем, почти как у Некрасова:

В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война.
А там, во глубине России —
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив…[96]

Возможно, как раз понимая это, Некрасов (радетель за народ! Культовая фигура, почитавшаяся выше Пушкина!) и не стал народовольцем. Ну, а другие становились. Разочарования времен «хождения в народ» не помешали членам «Народной воли» верить в то, что надо только убить царя — и тут же грянет революция. Убив Александра II, они никак не могли понять — почему же не поднимается народ?! И тем более ударом стала казнь народовольцев — убийц царя-Освободителя и на эшафоте проклинали те самые мужики, за чье счастье они отдали свои жизни. Дело не только в монархических настроениях: в конце концов, народовольцы убили умного, интеллигентного человека, отца нескольких детей. Той же бомбой был убит и мальчик 12 лет — об этой смерти как-то забыли, а зря… Народ, плевавший на Желябова, Фигнер и Перовскую на их пути к эшафоту, помнил и это. Ну, отсталые они, русские туземцы, никак не могут проникнуться идеями собственного блага. И очень не любят, когда убивают людей.

«Народничество отражало протест пореформенного крестьянства России против помещиков и остатков крепостничества», — утверждает авторитетный справочник.[97]

Несколько странно — протест крестьянства, но выражают его почему-то вовсе не крестьяне, а городские интеллигенты. И сказано это через сто лет после народников… Объяснить могу лишь одним способом: коммунисты середины XX века — тоже русские европейцы. Они пришли позже и честно осознают себя принявшими эстафету. Ну конечно же, они принимают главное в положении русских европейцев: надо вести за собой народ — для его же собственного блага. Народники так и делали…

Не зря же они пели сами про себя, объясняя, почему угодили на каторгу:

Не за пьянство за буянство и не за ночной разбой,
А за то, что заступился за крестьянский люд честной.

Отмечу еще раз искусственный, псевдонародный язык песни. Прямо как у Рылеева с Бестужевым. И как у интеллигентов, выходящих к солдатским теплушкам в августе 1914 года.

Но самый фантастический пример того, как интеллигенция придумывает туземцев, — это история с «народной» песней про утес Стеньки Разина. Сочинил эту песню напрочь забытый писатель А. А. Навроцкий — кстати говоря, вовсе не народник, не революционер, а тип насквозь «реакционный». Но реакционеры такие же выдумщики, как и революционеры, и в главном их выдумки — общие. Например, выдумка, будто Степан Разин — это народный герой и что крестьяне хотят повторения разинщины.

«Утес Стеньки Разина» сочинен в 1870 году. В 1896 году сам автор положил эти стихи на музыку, и они стали «народной песней, широко распространенной в революционных кругах».[98]

Песня эта сегодня почти забыта, и я приведу ее текст, но не полностью — очень уж она длинная. Кто хочет — пусть читает оригинал.

Есть на Волге утес, диким мохом порос
Он от края до самого края,
И стоит сотни лет, только мохом одет,
Ни нужды, ни заботы не зная.
На вершине его не растет ничего,
Там лишь ветер свободный гуляет,
Да могучий орел там притон свой завел
И на нем свои жертвы терзает.
Из людей лишь один на утесе том был,
Лишь один до вершины добрался,
И утес человека того не забыл,
И с тех пор его именем звался.
И хотя каждый год по церквам на Руси
Человека того проклинают,
Но приволжский народ о нем песни поет,
И с почетом его вспоминает.
Раз ночною порой, возвращаясь домой,
Он один на утес тот взобрался
И в полуночной мгле на высокой скале
Там всю ночь до зари оставался.
Много дум в голове родилось у него,
Много дум он в ту ночь передумал,
И под говор волны средь ночной тишины
Он великое дело задумал.
…………………………………………………………
И поныне стоит тот утес, и хранит
Он заветные думы Степана
И лишь с Волгой одной вспоминает порой
Удалое житье атамана.
Но зато, если есть на Руси хоть один,
Кто с корыстью житейской не знался,
Кто неправдой не жил, бедняка не давил,
Кто свободу как мать дорогую любил,
И во имя ее подвизался,
Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет
И к нему чутким ухом приляжет,
И утес-великан все, что думал Степан,
Все тому смельчаку перескажет.[99]

В этих стихах куда ни кинь — все мифология. Тут и поэтика «почвы и крови», земли, помнящей «героев». И способность земли передать заветные мысли достойному — как меч Эксклибур поднимался из земли не как-нибудь, а именно для короля Артура. И способ отбора достойного — ритуально чистого аскета, эдакого юрода XIX века — который «с корыстью не знался». И сомнение, что хоть один достойный есть на Руси.

Текст, после которого не знаешь, кому звонить: в политическую полицию, доносить на духовное окормление террористов, или в «Скорую помощь», в психбригаду.

Впрочем, и после Навроцкого Шаляпин пел не менее знаменитое и на этот раз забытое не в такой степени:

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны.

Тут такой же абсурд, уже хотя бы в том, что речные корабли-струги, с палубами и мачтами, несущими паруса, названы «челнами». Никогда не назвали бы их так ни разинцы, ни люди, вообще хоть что-то понимающие в предмете.

Но главное — Степан Разин никогда не был народным героем, образцом для подражания и объектом восхищения. Никто и никогда не пел о нем песен и с почетом его не вспоминал, все это придумал Навроцкий. В народном сознании Степан — разбойник и страшный преступник, поправший все законы божеские и человеческие. В аду Степан Разин вечно грызет раскаленные кирпичи — такое ему наказание за содеянное.

Нет ничего более нелепого и дикого, чем считать сочиненные интеллигентами песни о Разине проявлением народного духа, откровением души русских туземцев.

Глазами этнографов

Европейцы считали, что история происходит у народов «исторических», — динамичных, как говорил Карл Ясперс — «осевых»,[100] то есть начавших развитие, движение от исходной первобытности.

А народы «неисторические», первобытные, и должны описываться совсем другой наукой — этнографией, от «этнос» — «народ» и «графос» — «пишу». То есть народоописанием. История повествует о событиях, пытается анализировать их причины. Этнография — об обычаях, нравах и поведении, об одеждах и еде. То есть о статичных, мало изменяющихся состояниях.

О русских туземцах и не писали исторических сочинений; в истории их как бы и не было. О русских туземцах писали исключительно этнографические сочинения — о его домах, одежде, пище, хозяйстве, суевериях.[101][102][103] Книги эти написаны с разной степенью достоверности, в разной мере интересны, и в них проявляется весьма разная мера таланта автора. Но вот что в них несомненно общее, так это сугубо этнографический подход. Самое большее, фиксируются именно этнографические изменения: появился картуз вместо шапки; стали меньше носить сарафаны, больше платья «в талию»; смазные сапоги вытесняют лапти… и так далее. Так же вот и Николай Николаевич Миклухо-Маклай фиксировал, что изменилось на побережье Новой Гвинеи между двумя его приездами,[104] а В. Г. Тан-Богораз очень подробно описывал, как изменяется материальная и духовная культура чукчей под влиянием американского огнестрельного оружия и металлических ножей и скребков.[105]

И при советской власти эти вопросы не ставились.

Такие же подходы к русским туземцам проявляют и при советской власти. Пока разделение на «интеллигенцию» и «народ» еще достаточно остро, в 1920–1940 годы достаточно остро, это имеет и политические последствия. В более позднее время — теоретически.

Но что характерно: до сих пор материальная культура русских туземцев изучена куда лучше духовной. Коллективизация поставила последнюю точку в их истории.

Русские туземцы, десятки миллионов человеческих существ, ядро которых составляло русское крестьянство, так и исчезли с лица земли, не получив того, чего так хотели: обычнейшей лояльности, признания их права быть такими, какими они хотят и считают нужным быть. Ведь и проводившие коллективизацию не видели в них особого народа, не считали важным их образ мышления, систему ценностей, взгляды, оценки. Разве что выдумывали, какими они должны быть с точки зрения русских европейцев.

Еще в 1960–1970-е годы в России жили крестьяне. Но всем им, последним русским туземцам, было по 70, по 80 лет. Люди моего поколения еще помнят крестьян, но уже слабо — так, детские воспоминания времен достаточно давних. Сейчас крестьян в России больше нет, остались разве что долгожители.

Справедливости ради — почти нет и русских европейцев, но история этого слоя все же получила продолжение.

Русские туземцы ушли с исторической арены не изученными. Это совершенно таинственный народ, изученный крайне поверхностно. То есть мы достаточно хорошо знаем его этнографию: как одевались, как сидели, на чем, что ели и так далее. И это все.

Мы очень мало знаем о русских туземцах и совершенно не знаем их истории. Ведь строй понятий, миропонимание русских туземцев вовсе не оставались неизменными весь Петербургский период нашей истории. Полагалось исходить именно из этого — что изменяющийся, живущий в динамичной истории и сам творящий историю слой русских европейцев живет среди вечно неизменного, пребывающего вне истории народа русских туземцев. А туземцы ведь тоже изменяются, и они тоже живут в истории.

Сегодня написана даже Всемирная история с позиции фундаментальных ценностей народа сомали. Профессора, происходящие из перуанских племен индейцев кечуа и аймара, пишут историю этих народов. Не как Писсаро и другие конкистадоры покоряли индейские империи, не как жившие в городах креолы воевали с Испанией, и не как правительство Перу принимало решения и вело войны. А как и какими ценностями жили сами индейцы, когда их завоевывали или когда они воевали на стороне то Испании, то Перу.

В России такая работа еще не проделана. Иногда историки ставят весьма интересные задачи. Например, Н. Я. Эйдельман предположил: а что, если дворянская консервативная позиция в эпоху Екатерины II как-то соотносится с позицией хотя бы части крестьянства?![106] Но даже и здесь поставлен вопрос — и не более. Ответа же на него нет и не предвидится.

Таинственные туземцы

Естественно, неведомые туземцы постоянно делают что-то такое, чего не ожидают европейцы. Ведь их отношение к историческим событиям остается совершенно непонятным для русских европейцев: и для политических деятелей, и для историков. Взять то же освобождение крестьян 1861 года… Реакция крестьянства на это событие оказалась по крайней мере более сложной, чем планировали «баре».

Даже зная об этих событиях, мы крайне плохо представляем себе духовную жизнь народа, причины тех или иных явлений. Какие группы крестьян и почему были «за» Манифест? Какие хотели радикального освобождения «с землей»? Кто и почему не хотел выходить из крепостного состояния? Тут кроется множество социально-психологических проблем, которые сегодня не то что решать, их и ставить почти невозможно — потому что нет никакой базы: нет никаких сведений о том, что вообще думали, чувствовали, хотели от жизни мужики, как воспринимали они окружающее?

Нет ответа. Общественная и историческая психология «русских туземцев» совершенно не изучена, практически не известна и для второй половины XIX, даже и для XX века. Например, вот очень загадочный вопрос: почему народ в своей массе так не хотел Первой мировой войны?

Массовый энтузиазм? Простите, но чей энтузиазм? Русские европейцы и правда хотели войны.

Начало Первой мировой войны — 1 августа по новому стилю… 19 июля — по старому. 20 июля 1914 года улицы Петербурга запрудили ликующие толпы. Состоялся и немецкий погром: толпа громила кафе и магазины под вывесками с немецкими именами или названиями. На Литейном проспекте вытащили из трамвая и чуть не линчевали немецкого офицера: бедняга приехал в Россию в гости к родственникам, в гражданской одежде. Теперь он направлялся на Финляндский вокзал, чтобы уехать домой… Изрядно побитый немец еле добрался до германского посольства, но и там не было безопасно: вечером 22 июля германское посольство взяла штурмом толпа, вооруженная ломами и железными крючьями. К тому времени дипломаты уже уехали, но остался привратник Адольф Катнер. Привратника убили, здание посольства ограбили и подожгли. К ночи оно пылало, как свечка.

В эти же дни празднично одетые толпы с криками ура и с пением патриотических песен сходились к Зимнему дворцу, танцевали на мостовой. К этим веселым, разряженным, выходили царь с царицей, слушали верноподданнические восторги.

Подобное происходило не только в России! Справедливости ради: в Берлине не сожгли русское посольство, но ликование было массовым и распространялось от столицы до самых до окраин.

В Вене и в других городах и весях империи Габсбургов «необозримые толпы людей» запрудили площади и аллеи, кричали войскам: «Вы наши герои! До встречи под Рождество! Ждем с победой!»

Ну ладно — Германия и Австро-Венгрия начали войну, но ведь и в Англии, во Франции начало войны встречали с таким же энтузиазмом. Между прочим, читателю наверняка знакомы тексты, свидетельствующие об этом энтузиазме! Взять хотя бы рассказ Конан Дойла «Его прощальный поклон». Действие рассказа происходит в «самом страшном августе за всю историю человечества», и в нем повествуется, как Шерлок Холмс обманул и в конце концов сдал властям немецкого агента фон Борка. В конце рассказа, после слов о том, что «англичанин существо терпеливое, но сейчас он несколько ощерился», Шерлок Холмс обращается к Уотсону с такой речью: «Скоро поднимется такой восточный ветер, какой никогда еще не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Уотсон, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но все же он будет ниспослан Богом, и когда буря утихнет, страна под солнечными лучами станет лучше, чище, сильнее».[107]

Вся Европа готовила Первую мировую войну. Вся Европа радовалась, когда она началась, и все предвкушали победу. Но ничего подобного не возникло «во глубине России». Не было там ликования, не было нарядных толп, не было всплесков патриотического восторга. Была лояльность — готовность выполнять долг, но уже осенью 1914 года число дезертиров превосходило всякое вероятие.

Можно как угодно относиться к этому — но у народов Европы дезертирство было очень, очень непочтенным явлением. В книгах и Джона Голсуорси, и Пьера Даниноса комплиментом звучит: «Он безупречно вел себя во время войны».[108]

В России был слой, в котором Георгиевский крест почитался, а вернувшихся инвалидов почитали. Но гораздо больший процент крестьян воевать не хотели и только терпели призыв, как «налог кровью», и то пока армия побеждала. К концу же 16-го года великое множество дезертиров делали почти неуправляемой ситуацию в прифронтовой полосе, а в некоторых деревнях число дезертиров превысило число призывников.

В начале 1917 года толпы дезертиров хлынули с фронта, а в Петербурге стала возможна Февральская революция, опиравшаяся на части, которые не хотели попасть на фронт.

С чего я взял, что это были именно русские туземцы?

Во-первых, потому, что в Европе не было ничего подобного. В том числе в Германии и в Венгрии, где в 1918 году тоже произошли революции. Но вот массового дезертирства, дезертирства как политической проблемы в них — не было.

Во-вторых, интересно поведение этих дезертиров, этих массовых беженцев с фронта: они громят не только помещичьи усадьбы, но и хутора крестьян, которые выделились из общины. Дезертиры явно враждебны как раз всем проявлениям русской Европы, в том числе и в крестьянской среде.

Вот громадная загадка истории: почему русские туземцы в начале XX века так не хотят воевать? Вся Европа хочет — а они не хотят! Эти туземцы сопротивляются то пассивно, всячески уклоняясь от призыва, а потом бегут от воинской повинности, и наконец, доведенные до крайности, бросаются на русских европейцев.

Загадка огромной значимости, решение которой позволило бы гораздо лучше понять нашу историю — причем такую недавнюю! Понять это — значит, совсем по-новому посмотреть на историю России, а быть может — и на самих себя.

Слава еще ожидает того, кто напишет хотя бы начало истории русских туземцев — пусть в самых общих чертах. Историю не государства Российского и не историю России с точки зрения русских европейцев, а историю народа, которого как бы и не существует: русских туземцев. Историю их участия в войнах с Наполеоном, в Первой мировой войне, в Гражданской войне 1917–1920 годов. Пока такая история даже не начала писаться.

Глава 4 ТУЗЕМНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

— В Европе не так.

— А нам Европа не указ.

— И в Америке не так.

— А нам и Америка не указ….

Н. Г. Гарин-Михайловский
Какие были туземцы?

И в Московии, и в петербуржской Руси русские туземцы были необычайно разнообразны. Ни малейшего единства! Основную часть их составляли крестьяне. По первой ревизии 1719 года их 90 % всего населения, по десятой ревизии 1857 года ― 83 % всего населения Российской империи. Поданным Всероссийской переписи населения 1897 года их 74 %, больше 93 миллионов человек обоего пола и всех возрастов. В 1926 году, уже в Советской России, крестьян 75 % населения, к 1939 году ― 67 %. Только после Второй мировой войны крестьяне перестали составлять большинство населения России.

До 1861 года эти миллионы людей, основное население России, фактически принадлежат к разным сословиям. Дворцовые крестьяне принадлежат царской семье. Государственные и церковные крестьяне считаются лично свободными, но в законе неравноправны и уходить со своих наделов тоже не могут. Помещичьи… Тут все понятно.

Число дворцовых с 1719 по 1857 год уменьшилось с 7,7 до 3,9 % общего числа крестьян, церковных с 12,4 % в 1719-м до 8,5 % в 1811-м (когда их передали государству). Число же государственных возросло с 25 % в 1719 году до 49 %. Число помещичьих крестьян за тот же срок уменьшилось с 54 % до 47 %.

Александр I ввел новое сословие вольных хлебопашцев. Между 1804 и 1861 годами число вольных хлебопашцев колебалось между 2 и 4 % всего крестьянского населения.

Но и эти крестьяне не были равны! Среди помещичьих крестьян была бесправная дворня, не имевшая никакой вообще собственности. Были сидевшие на барщине ― особенно в черноземных губерниях, и были оброчные крестьяне. У этих жизнь была посвободнее, повольнее.

Не все окончилось в 1861 году. Крестьяне, которые не могли сразу выплатить выкуп за свою землю (а фактически и за себя), оставались временно-обязанными и не могли уйти от помещика, пока не выкупятся. И продолжалось это до 1885 года.

До 1903―1905 годов все крестьяне оставались неравны в правах. Ни получить паспортов, ни выехать за границу, ни переселиться в город. Все строго с разрешения начальства. Суд присяжных введен в России с 1866 года. Но крестьян до 1903 года судил особый волостной суд, и именно для этого сословия сохранялись телесные наказания. Окончательно крестьян уравняли в правах только к 1905 году.

Имущественное неравенство было у крестьян даже в XVIII веке, но до середины XIX столетия деньги не имели большого значения… для большинства. В 1800 году каждый житель Российской империи тратил 17 копеек в год. Впрочем, в 1850 году он тоже тратил всего 3 рубля 40 копеек. В двадцать раз больше, но тоже ведь очень мало. Если учесть, что были ведь и богачи, в том числе и крестьяне, если вспомнить, что «бедный», постоянно нуждавшийся Пушкин просаживал по тысяче и по две рублей в карты, а долгов оставил на 100 тысяч… Если это учесть ― понятно, что на основную массу крестьян приходились сущие гроши. Многие барщинные крестьяне, которые денег не зарабатывали, годами вообще не видели никаких таких денег, да деньги им и не были нужны.

Во второй половине XIX ― начале XX века крестьянство беднеет: с 1860 по 1900 год сельское население вырастает в два раза, а запашка ― всего на 12,5 %. Правда, возрастает урожайность ― с 29 пудов (4,6 центнера с гектара) до 39 пудов (7,2 центнера с гектара) на десятину, но это не решает проблемы. Количество скота тоже возросло ― но на одного крестьянина оно уменьшилось.

Чтобы крестьяне (и все жители России) стали богаче, несмотря на рост населения, нужны совершенно другие технологии, другой уровень обработки земли, другой образ жизни. В частности, нужны другие общественные отношения ― например, частная собственность на землю. А ведь право крестьянина уходить из общины признано только Столыпиным после 1905 года.

Нужны индустриальные способы ведения сельского хозяйства, техника, семена, другие породы скота, система сбыта продукции… Нужно намного больше покупать и продавать, копить деньги и вкладывать их в производство. А как это все можно сделать, если русских туземцев и в начале XX века искусственно держат в общине, секут по приговору суда и не выпускают из средневековья?

Но главное ― к концу XIX века основной критерий разделения крестьян ― уже не феодальный, по правам и повинностям, а по имуществу. К 1917 году в России было 2 млн кулацких, 3 млн середняцких и 10 млн бедняцких крестьянских хозяйств. Между 1860 и 1917 годом число батраков возросло с 700 тысяч до 4,5 млн человек.

Различались крестьяне и по этнографии. В разных губерниях был разным покрой штанов, сарафанов и рубах, по-разному плели лапти. Знающие люди по форме и покрою шапки, по вышивке на женских рубахах и платках определяли губернию и чуть ли не волость, из которой происходит человек.

Мещане

По сравнению с громадным миром крестьян «свободных городских обывателей», мещан, было немного. В 1811 году в Российской империи жило 950 тысяч мещан (35 % всего городского населения), а крестьян в том же 1811 году ― больше 18 миллионов. В 1897-м мещан было 7500 тысяч (44 % городского населения), а крестьян ― за 93 миллиона.

Вообще-то, слово «мещанин» ― не московитское. Мещанами называли горожан в Речи Посполитой ― от слова «место», то есть город. Горожане. В Московии жителей городов-посадов называли «посадские люди».

По губернской реформе 1755 года к мещанам отнесли всех посадских людей, у которых было собственности меньше чем на 500 рублей.

Исходно мещане были типичными туземцами: могли не брить бород, одевались по-русски, не могли свободно переезжать с места на место, платили подушную подать и несли рекрутскую повинность.

Интеллигенция очень не уважала мещанство. Интеллигенции вообще было глубоко несимпатично проявление любых «буржуазных» черт поведения. А ведь мещане имели собственность, работали на рынок и зарабатывали деньги.

«В переносном смысле мещанами называют людей, взглядам и поведению которых свойствен эгоизм и индивидуализм, стяжательство, аполитичность, безыдейность и т. п.» — так определяет эти интеллигентские претензии авторитетный справочник.[109]

Получая образование, мещане вливались в ряды интеллигенции и становились европейцами… и тоже проникались неодобрительным отношением к скучному, «неправильному» мещанству.

Купцы

В Московии не было особого сословия купцов. Его создал Петр I, чтобы легче было собирать денежки с подданных. Купцы никогда не были многочисленны; в 1840-е годы их было порядка 219 тысяч человек, в 1897 году ― 226 тысяч человек.

Купечество разделялось на гильдии ― по размеру объявленного капитала. Со временем суммы эти возрастали: в 1756 году к I гильдии относились купцы с капиталом в 10 тысяч рублей и больше. В 1863 году ― с капиталом больше 50 тысяч.

Какая-то ничтожная часть высшего купечества смогла выйти в дворяне: Демидовы, Строгановы, Гончаровы. Основная масса оставалась туземцами еще в середине XIX века. Купеческий быт строился по древнейшим традициям, восходившим к Московии.

Купцы и мещане европеизировались быстрее крестьян потому, что жили в городах, были поневоле современнее, активнее. Крестьян они чаще всего глубоко презирали и почему-то считали себя выше.

К концу XIX столетия эти городские туземцы европеизировались почти полностью, но еще в 1860―1880 годы жив был строгий, крайне замкнутый купеческий уклад, далекий и от крестьянского, и от дворянского.

Духовенство

По ревизии 1719 года числилось 97 413 душ духовенства обоего пола. Численность этого сословия почти не росла: в 1912 году в Российской империи жило 110 тысяч священников, в общей сложности порядка 250 тысяч человек обоего пола.

Церковь оставалась могучим общественным и государственным институтом, владела немалой собственностью. В 1890 году в Российской империи было 28 769 наделенных землей церквей, а в их распоряжении ― больше 2 млн. гектаров земли.

В XVIII ― первой половине XIX века священники в абсолютном большинстве оставались ярко выраженными туземцами. Но особыми… Туземцами с образованием. Образование это было чисто гуманитарным, средневековым; это было московско-византийское образование, в котором необходимо было знать церковнославянский и греческий языки, которое строилось на изучении православной философии, богословия, риторики, ― как в XV―XVI веках.

Но ведь до создания Московского университета в 1755 году в России не было и такого! Гимназия и университет при Санкт-Петербургской де сиянс ― Академии наук оставались фикцией. Чтобы получить серьезное современное образование, Ломоносову пришлось ехать в Германию…

А Славяно-греко-латинская академия в Москве, созданная в 1687 году при Богоявленском монастыре, все же давала высшее образование. Учили в Академии латинский, греческий, славянский языки, богословие, «семь свободных искусств»: грамматику, риторику, диалектику, арифметику, музыку, геометрию и астрономию. Как в средневековых университетах Европы… Впрочем, в Западной Европе греческого и славянского не учили.

Но в Европе систему «семи свободных искусств» в XVI―XVII веках вытеснило классическое образование в гимназиях, а университеты создавали новые факультеты и все дальше уходили от Средневековья. Ни Русь, ни Византия не переживали этого переворота. Славяно-греко-латинская академия оставалась пережитком уже умершей Византии и уже умирающего русского Средневековья. Своего рода загробная жизнь уже почившей цивилизации.

Этот пережиток даже развивался, по-своему! В середине XVIII века в Славяно-греко-латинской академии стали изучать еще физику, философию, медицину, немецкий и французский языки.

Академия давала не такое уж скверное образование. В ней учились не только деятели церкви, но и купцы, мещане ― все группы русских туземцев, которым законы Российской империи разрешали вообще где-то учиться. В начале XIX века в ней училось больше 1600 человек.

До Петра учились в ней и лично свободные крестьяне, но потом правительство запретило им поступать в учебные заведения. Михайло Ломоносов был вынужден врать, притворяясь то «купецким», то «дворянским сыном».

Славяно-греко-латинская академия подготовила нескольких крупных чиновников, первых профессоров Московского университета. В ней учился поэт В. К. Тредиаковский и математик Л. Ф. Магницкий.

С появлением Московского университета Академия стала проигрывать более современному конкуренту. В эпоху Александра I появились еще 6 университетов… Славяно-греко-латинская академия окончательно превращается в чисто богословскую школу и теряет свое общенародное значение. В 1814 году ее переименовали в Московскую духовную академию и перевели в Троице-Сергиеву лавру.

К началу XX века в России было 4 духовные академии и 58 семинарий, в которых обучалось 19 900 человек для занятия церковных должностей. В духовных семинариях часто учились дети купцов и мещан ― их ведь не пускали в гимназии, семинария оставалась единственным путем получить хоть какое-то образование.

Но, конечно же, никакой конкуренции семинария с гимназией не выдерживала, как и духовная академия с университетом. Общежития при духовных семинариях назывались польским словом «бурса», и это слово стало мрачным символом. Советую прочитать прекрасную книгу Н. Н. Помяловского,[110] но честно предупреждаю ― запаситесь заранее корвалолом. Очень тяжелая книга.

Духовенство оставалось в сложном, подвешенном положении до самого Катаклизма. Многие священники, и уж по крайней мере верхушка, быстро европеизировались, но основная масса священников, особенно сельских батюшек, жила непросто… Они и русские европейцы ― уже в силу того, что образованны. В 1840―1870 годы, когда стремительно формировалась русская интеллигенция, выяснилось ― сыновья священников, поповичи, лучше других юношей готовы получать образование, становиться специалистами. В конце концов, хоть какое-то образование в их семьях получило уже несколько поколений.

И в то же время они туземцы! Дворяне и потомственная интеллигенция смеются над поповичами, полученное в семинариях образование несовременно и недостаточно; поведение, одежда и внешний вид священников ― чисто туземные.

Многие священники к XX веку становятся русскими европейцами из народа, которые никак не связаны с государством и с высшими слоями русского общества.

Туземцы, как и было сказано

Все эти люди были даже внешне не похожи друг на друга, вели разный образ жизни и даже по-разному молились Богу. Могло бы показаться ― у них совершенно нет ничего общего! Но общее как раз очень даже было ― и состояло оно в том же, что и у всякого народа: в каких-то самых общих представлениях о жизни, в подходе к действительности.

Ведь и немцы очень разные в разных землях, а их дворяне отличались от крестьян и от бюргеров даже внешне. Но общее ― было. В мирное, спокойное время оно может быть незаметно, но вот грянул гром, и общее проявилось. Даже не в том, что все сразу объединились ― но в том, что все стали вести себя примерно одинаково.

Так же и русские туземцы, последние московиты, доживающие свой век под пятой русских европейцев. Чуть произойдет что-то по-настоящему важное ― и множество людей, никак не связанных между собой, будут действовать одинаково ― хотя и совершенно не сговариваясь.

Монархисты Московии

Монархистами были почти все русские люди XVIII ― начала XX веков. Даже большинство кадетов в начале XX столетия были или монархистами, или людьми, легко принимавшими и монархическую, и республиканскую форму правления. Убежденные республиканцы даже перед Катаклизмом 1917 года, даже в народе русских европейцев, оставались в явном меньшинстве.

Но только монархистами московиты были не такими, как русские петербургского периода. Их монархизм был архаичнее, глуше и корнями уходил в культ вождя древних славян, в восточную деспотию князей русского северо-востока, в культ византийских императоров.

Для русских европейцев (в точности как для голландцев, норвежцев или англичан) монарх был своего рода пожизненным, наследственным президентом. Формально царь был неограниченным монархом и мог делать решительно все, чего хочет. Фактически стоявшие у трона высшие царедворцы, да и масса дворян, ограничивали его власть, и очень сильно.

Известно, что, начиная с правления Павла, правительство собрало в общей сложности 43 специальные комиссии, чтобы дать, наконец, личную свободу крепостным. 43 комиссии за 70 лет! И только в 1861 году император решился… А до того ― императоры не решались, потому что прекрасно знали ― и на них есть управа.

Один французский посол точно определил, что в России «неограниченная монархия, ограниченная удавкой». Все верно. Русские европейцы не могли ограничить власть императора законным путем ― ну, они и ограничили его удавкой.

Из всех князей северо-востока Руси, с XI по XIV век, только один был убит своей же знатью ― основатель деспотического правления во Владимирском княжестве, Андрей Боголюбский.[111] И это ― единственный пример.

Ни один из великих князей московских за XIV–XVII века не был убит заговорщиками! 16 монархов ― и ни одной насильственной смерти. Даже такие чудовища, как Иван III и Иван IV, умерли своей смертью. В те же века в Европе можно привести много примеров королей и императоров, которые до старости не доживали.

В императорскую эпоху удивляет скорее естественная смерть. Начиная с Петра I и до 1917 года на престоле сидело 14 императоров. Из них наверняка умерли своей смертью только Екатерина I, Петр II (хотя в их ранних смертях явно повинны избытки спиртного), Анна Ивановна, Елизавета Петровна, Екатерина II. Меньшинство.

Петр I, возможно, был отравлен ближайшими к нему людьми.

Петр III и Павел I убиты заговорщиками.

Иван VI убит при попытке освободить его из заточения, в котором он провел всю свою жизнь.

Смерть Александра I окутана легендами, и до сих пор неизвестно, умер ли он или бежал под именем старца Федора Кузьмича.

До сих пор неизвестно, умер ли своей смертью Николай I или покончил с собой.

Александр II убит народовольцами.

Смерть Александра III тоже окутана легендами, явно преждевременна, непонятна. Возможно, он был отравлен.

Николай II убит коммунистами.

В отличие от европейского монарха царь московитов был обожествляемый владыка. Иван Грозный вполне серьезно считает себя Богом, спрашивая у Курбского: «Кто убо тя постави судию или владетеля надо мною?… Про что не изволил еси от мене, строптиваго владыки, страдати и венец жизни наследити?»

Переведем? Царь вполне серьезно считает, что его подданный должен страдать и принять смерть по воле царя. Так же, как должен принять судьбу, даваемую ему Богом. Для подданного он, Иван IV, ― то же самое, что Бог. Общественное мнение Московии XVI века даже сами «бесчинства» Грозного считало показателем его божественности. Царь имеет право на полный произвол, и нельзя ждать от него разумности, логики, доброты, вообще ― постижимости земным разумом.

Сам способ изображения царя, способ писать о царе в Московии свидетельствует об обожествлении ― и совсем не в каком-то переносном смысле. Изображения Царя в настенных росписях, на фресках производятся по тем же правилам, что и изображения святых.

На Московской Руси писание титула Царь в официальных текстах производится по тем же правилам, что и Бог. Писец не различает Царя Небесного и земного царя ― человеческую личность, сидящую на престоле. По-видимому, для всего общества эти две личности перестают различаться, по крайней мере принципиально.

В эпоху Московской Руси умерших в «государевой опале» хоронили вне кладбища ― так же, как казненных преступников, опившихся, самоубийц, утопленников. То есть как людей, умерших не христианской смертью.

С точки зрения московского общества, служение царю есть религиозная норма, и царь сам решает, соответствует ли эта служба предъявляемым к ней требованиям. «Отлучая» от своей особы и от службы себе, он тем самым отлучает от церкви и ввергает преступника в ад (то есть проявляет власть, равную власти Бога). А «отлучаемый» от службы впадает в смертный грех, сравнимый с грехом самоубийства.

На царя даже переносятся самые натуральные литургические тексты. Феофан Прокопович встречает появившегося на вечеринке Петра I словами тропаря: «Се жених грядет во полунощи» ― относимыми к Христу. И никто не выражает возмущения, не останавливает Феофана ― в том числе и сам Петр.

В «Службе благодарственной… о великой Богом дарованной… победе под Полтавою», написанной в 1709 году по заданию Петра Феоктилактом Лопатинским и лично отредактированной царем, Петр прямо называется Христом, его сподвижники ― апостолами, а Мазепа ― Иудой.[112]

Получив благословение от священника, православные целуют руку священнику, как благословляющему. Византийский император тоже целовал руку священнику. Но русский царь и император сам получал поцелуй в руку от священника! Кто же кого благословляет?!

Набожный Александр I в селе Дубровском поцеловал руку священника, поднесшего ему крест. Все общество восприняло поступок царя как нечто совершенно особенное и экстраординарное. Священник так изумился «поступком благочестивого христианского царя, что он до самой смерти своей ни о ком более не говорил, кроме Александра, целовал руку свою, которой коснулись царственные уста».[113]

Архимандриту Фотию Александр тоже поцеловал руку. Но когда Фотий, благословив уже другого императора, протянул свою руку для поцелуя Николаю I, тот велел вытребовать его в Петербург, «чтобы научить его приличию».[114]

Сошлюсь еще на письмо Екатерины II Н. И. Панину: «В одном месте по дороге мужики свечи давали, чтобы предо мною их поставить, с чем их прогнали».[115] Видимо, для крестьян императрица была своего рода живой иконой, а может быть, и живым божеством.

Да, именно что для крестьян! И для священников ― то есть для русских туземцев. Русские европейцы резали, свергали, убивали своих императоров, не говоря уже о том, что в частной переписке называли их «дураками», «чертями», «уродами», «говнюками» и так далее.

Московитам и в голову не могло прийти произнести такое про «почти бога», а уж тем более покуситься на его жизнь и здоровье… Долгое время не приходит в голову и духовным потомкам московитов, русским туземцам.

Правда, обожествляемый царь должен еще быть «настоящим» ― то есть ложиться в матрицу народных представлений о царе. «Истинный» царь ― это почти что истинный бог! Настоящий царь и ведет себя соответственно, и даже внешне отличим ― на его теле должны быть особые «царские знаки». Что это за такие особенные знаки, никто толком не мог объяснить, но все русские туземцы «точно знали» ― знаки быть обязательно должны! В результате Емельян Пугачев легко показывал на себе такие «знаки» ― следы прошедшей по его груди картечи.

Если царь не соответствует народным представлениям ― значит, он не настоящий царь! Настоящий ― это тот, кто как раз соответствует. Ненастоящего ― свергнуть! И посадить на престол настоящего…

В этом смысле очень характерно самозванчество. Ни какой «классовой борьбой» невозможно объяснить появление более сорока одних «Петров третьих», а потом больше десятка «Павлов первых». Не объяснишь и «дикостью народа»: в Европе XVII―XVIII веков народ был чудовищно необразован, но «людовики» и «карлы» не бродили по Франции толпами. Это в Казани как-то солдаты побились об заклад, сколько «императоров» одновременно сидит в городской тюрьме: шестнадцать или восемнадцать. Пересчитали ― семнадцать!

Но самозванчество очень легко объяснить этой народной установкой на «настоящего» царя. Для русских туземцев совершенно не важно было то, что значимо для европейцев ― например, внешность и поведение как настоящего царя, так и самозваного «царя». Самозванец вел себя «как надо» и тем самым становился как бы «настоящим», «правильным» царем.

Самозванцами были не только беглый казак Емелька Пугачев, но и приближенные «Петра III» — Пугачева. Есаулы и подхорунжие лихо присваивали себе титулы и чины высшей российской аристократии, называли себя «государевыми анаралами» (генералами) и «графьями», причем присваивали не только титулы, но и конкретные дворянские фамилии. Произносили их одним словом, слепливая титул и фамилию, но «анарал Князьчернышов» или «анарал Графорлов» вовсе не понимали, что эти имена звучат комично. Для них тут не было ничего смешного или нелепого.

Ведь подлинный князь Чернышов вел себя «не как подобает» ― то есть как и царь, оказался «ненастоящий». Так долой того, питерского Чернышева, и многие лета, «настоящему»! Который ведет себя как надо… А уж «княжеские знаки» при желании можно отыскать на любом месте…

Настоящий царь в представлениях московитов был не только живым богом, но и народным вождем. Справедливым верховным арбитром, воплощением народных представлений о разуме и порядке.

С царем можно (и должно) было спорить, убеждать его в чем-то, договариваться. В тяжелую годину царь обращается к народу и вместе с ним обсуждает общие дела. Если народу плохо и голодно ― народ идет к царю, и тот обязательно поможет. Главное ― чтобы царь был «настоящий».

Самое удивительное ― в московское время такие цари и правда были! Алексей Михайлович, второй царь династии Романовых, не раз обсуждал с народом государственные дела. Когда почти все поместное войско погибло под Конотопом (в 1656 году), царь вышел на улицы Москвы, плакал и причитал вместе с людьми, слушал их советы, как лучше организовать оборону… Не уверен, что все это ― чистой воды лицемерие.

1 июня 1648 года царь возвращался из Троице-Сергиевого монастыря в Москву, когда толпа людей перегородила ему дорогу. Люди потребовали, чтобы царь их выслушал, оттеснили свиту и даже схватили за повод его лошадь. Люди рассказывали, что «сильные людишки» «затесняют и изобижают многими обидами» «черный люд».

Назывались имена главных «врагов народа» ― Морозова, Траханиотова, Плещеева, дьяка Чистова, придумавшего ввести на соль пошлину, его тестя Шорина, который якобы повышал цены на соль, князей Львова и Одоевцева, как главных захватчиков пригородной земли, и так далее.

Тут «выяснилось», что царь вообще ни о каких народных бедах знать не знает и завтра же начнет разбираться во всем. Народ стал кланяться, благодарить царя, возглашать ему здравицу и «многая лета»…

Во время восстания 1662 года, знаменитого «медного бунта», когда огромная толпа бунтовщиков приближалась к Коломенскому, царь спрятал тестя, Милославского, в покоях царицы, а сам вышел к толпе и одновременно послал за стрельцами. «Те люди говорили царю и держали его за платье, за пуговицы: „Чему де верить?“, и царь обещался им Богом и дал им на своем слове руку, и один человек и с тех людей с царем бил по рукам, и пошли к Москве все».

Память о ТАКИХ царях московиты донесли до XX века. О царях, которые, с одной стороны, ― живые боги, а с другой ― воплощение народной справедливости, правды для всех и для каждого.

Почти забытые эксцессы времен правления Николая II ― давильня на Ходынском поле и Кровавое воскресенье 1905 года, с которого и началась Революция 1905―1907 годов.

Ходынка ― это обширный пустырь, на котором проводились учения Московского гарнизона. Весь изборожденный брустверами, траншеями, рвами, ямами, колодцами, он представлял собой настоящую ловушку. Власти решили именно там организовать встречу Николая II с народом и даже заготовили 400 тысяч «царских подарков» ― кульков с сайкой, куском колбасы, пряником, леденцами и орехами.

В ночь на 18 мая 1896 года на Ходынке собралось то ли 500 тысяч человек, то ли даже больше миллиона. Вряд ли эти люди шли за грошовым «царским подарком». Эти последние московиты шли к своему царю: выразить верноподданнические чувства, приобщиться к своей живой иконе.

Люди стояли всю ночь, чтобы быть первыми, а все прибывали новые и новые толпы. Уже в 5 часов в страшной давке появились ослабевшие, потерявшие сознание, задавленные до смерти. К исходу шестого часа утра началось движение в разных концах поля, часть людей оказалась сброшена в ямы. По ним шли другие. «Колодцы превращались в могилы; оттуда раздавались вопли полуживых, перемешавшихся с мертвыми… живые волны … перекатывались, раздавливая тех, кто нечаянно попал в яму, кто ослабел, изнемог и падал. Трупы, словно жертвы кораблекрушения, всплывали то там, то здесь, на поверхности этого моря искаженных лиц, бессильно всплескивающих рук, сжатых кулаков, среди стонов, проклятий и криков умирающих».[116]

Известный богач Савва Морозов был сброшен в яму и орал оттуда, предлагал тому, кто его вытащит, 18 тысяч рублей. Почему именно 18? История умалчивает. Но вот что именно на Ходынском поле он навсегда излечился от монархизма ― это факт.

По официальным данным, погибло 1389 человек. Печать называла другие цифры ― 4 тысячи и 4800 погибших. Цифра примерные ― ведь точно никто не считал.

Ожидали, что царь отменит празднования, удалится из города, велит расследовать причины катастрофы… Несомненно, так и поступил бы любой из царей Московии, а уж тем более ― Алексей Михайлович. Но ничего этого не сделал Николай II (и последний).

«Толпа, ночевавшая на Ходынском поле в ожидании обеда и кружки, наперла на постройки, и тут произошла давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около тысячи трехсот человек… Отвратительное впечатление осталось от этого известия», ― записал в свой дневник Николай.

Ему приписывали порой какие-то невероятные душевные страдания… Но вечером того же 18 мая он был на балу у французского посла Монтебелло, где танцевало 7 тысяч гостей. Не отменил торжеств, не отказался лично принять участие.

Великому князю Сергею Александровичу даже была объявлена благодарность «за образцовую подготовку и проведение торжеств».

Коронационные торжества 1896 года обошлись в 100 миллионов рублей. Семьям погибших ассигновали 90 тысяч рублей, из которых московская городская управа взяла себе 12 тысяч ― расходы на похороны погибших.

Не Алексей…

Еще более невероятная картина расстрела рабочих 9 января 1905 года. В это воскресенье больше 140 тысяч человек пошли к Зимнему дворцу. Шли вместе с женами и детьми, весело, с пением песен, с иконами и монархическими черно-красно-золотыми флагами. В первые же часы шествия сделано много фотографий…

И хоть убейте, я не могу себе представить ничего более страшного, чем эти фотографии. Не потому, что на них изображено что-то чудовищное… Как раз наоборот ― потому, что, сделанные утром, они передают редкое ощущение мира, добра и покоя.

Вот девушки в белых блузках (полушубки расстегнуты ― тепло) несут огромную икону, поют. Хорошие русские лица, торжественные и ясные. Вот красивый, благообразный старик обнял за плечи двух подростков, явно внуков, что-то показывает им. Мальчики смотрят и смеются.

Фотографии страшны, ужас накатывает при мысли, что вот сейчас в этих людей начнут стрелять… За что?! Получается ― за то, что они пошли к своему царю! Пошли так же, как москвичи в 1648, в 1656 годах… ― обсудить общие дела, понять друг друга, поспорить, ударить рука об руку…

Эти последние московиты идут к царю по своему народному обычаю, ― в точности так шли их предки в 1648, 1656, 1662-м… И царь принимал их, беседовал, бил рука об руку.

Но теперь-то не XVII век, эти заблудившиеся во тьме веков московиты идут не к «правильному», не к «настоящему» царю. Они идут к русским европейцам, для которых они ― вовсе не сородичи, не «свой добрый народ», а взбунтовавшееся быдло. Сейчас они в этом убедятся.

И тогда, и в наши дни иные монархисты пытаются представить дело так, словно страшные события произошли против воли царя и его окружения, чуть ли не случайно. Но это неправда.

Заранее были подтянуты войска из Пскова, Ревеля, Нарвы, Петергофа, Царского Села. К 9 января в Петербурге находилось больше 40 тысяч солдат ― в пять раз больше обычного. Войска не стягиваются «случайно».

Первый раз в толпу стреляют еще у Нарвских ворот, в 12 часов дня. Солдаты отстрелялись и ушли в полном порядке, на новые позиции. Как по врагу, по всем правилам воинской науки. Был план, было командование ― не случайное, а вполне рациональное. И не было солдатика, который крикнул бы: «Ваше благородие, свои!»

В 2 часа дня огонь открыт на Дворцовой площади: залпы по плотной толпе. Специально расстреливают мальчишек, забравшихся на деревья Александровского сада, чтоб лучше видеть. Тоже по правилам воинской науки ― снять засевших на деревьях разведчиков. Все логично, никакой случайности. Мертвые дети падают на мостовую, в подтопленный от их крови снег, висят на ветвях. Фотографии сохранились, есть показания очевидцев ― я ничего не придумал.

Толпа бежит. Площадь пред дворцом русских царей завалена трупами. Опять же ― ничего особенно ужасного, за XX век всякого навидались: ну, мертвые люди лежат. Страшно вспоминать фотографии, сделанные час или два назад, соотносить их с этими трупами. Белые блузки пробиты пулями, сивая борода старика залита кровью; наверное, он и мертвым обнимал убитых внуков. Как жертвы Пугачева «сползались», чтобы умереть вместе.

А за бегущими гонятся. Конные жандармы рубят саблями детишек и женщин, топчут конями, добивают упавших. Случайно? Или без приказа?

Как видно, не один царь, не кучка приближенных хочет смерти этих людей, ― если и был приказ, он выполняется истово, с чувством полной своей правоты. Как под Бородином и Смоленском.

В дневнике вечером царь напишет: «В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных частях города; много убитых и раненых».

А уже через несколько строк: «Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракал со всеми». И назавтра: «Завтракал дядя Алексей. Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрой».

Казаков с икрой царь принял. Приятного аппетита, Ваше Величество. А расстрелянных рабочих он… простил. Через 10 дней царь лично принял «депутацию» из 34 отобранных полицией рабочих и говорит: мол, заявлять о своих нуждах мятежной толпой преступно. «Я верю, ― говорит царь, ― в честные чувства рабочих людей и непоколебимую преданность мне, а потому прощаю им вину их».[117] Прослезились ли рабочие от умиления, история умалчивает. Простили ли они царя ― тоже осталось неведомо.

По поводу 9 января Савва Морозов высказался очень просто: мол, «эти идиоты» сделали для пропаганды революции больше, чем все народовольцы, вместе взятые.

Мы же добавим: московитам окончательно показали, что этот царь ― не «настоящий». Вряд ли этим их отучили искать «правильного» царя… Они и искали его, пока не нашли наконец в Сталине.

Враги просвещения

Русских европейцев буквально убивает тупость и непросвещенность туземцев. Туземцы не желают учиться! Они ни в грош не ставят просвещение!

К сожалению, это почти правда. Русские туземцы мало ценят книжное учение, квалификацию, образование. Они мало и плохо учатся и относятся к учению критически, а то и насмешливо. Между прочим, это отношение есть в России и до сих пор! Вы никогда не слыхали, читатель, в свой адрес или в адрес иных лиц что-то в духе «совсем мозги свернешь» или «заучился, дураком стал»? Если не слыхали ― я вас поздравляю, вы мало имели дело с русскими туземцами.

Эта особенность русских производит отталкивающее впечатление на европейские народы. В России ты никто, если ты «всего лишь» хороший специалист, а не племянник и не фаворит какого-нибудь знатного лица, рассуждает дипломат XIX века Мартенс, эстонец по национальности ― в романе современного эстонского писателя Яана Кросса.[118] Естественно, устами Мартенса говорит современный эстонец. Европейцам это просто дико.

А в XVIII–XIX веках ― тут вообще туши свет. Известен случай, когда Пугачев «бежал по берегу Волги. Тут он встретил астронома Ловица и спросил, что он за человек. Услыша, что Ловиц наблюдал течение светил небесных, он велел его повесить поближе к звездам. Адъюнкт Иноходцев, бывший тут же, успел убежать».[119]

Во время того же пугачевского бунта в Казани «среди убитых находился директор гимназии Каниц, несколько учителей и учеников».[120]

Очевидно, что ни гимназисты, ни их учителя не опасны для бунтовщиков, их убивают никак не из военной необходимости. Очевидно, любая наука, образование ― все это «барские затеи» для мужика, вызывающие раздражение уже тем, что они ― «барские». Кроме того, образование делает новых бар, воспроизводит народ русских европейцев.

Картофельные бунты еще можно понять ― никто не разъяснил крестьянам, что такое картофель и зачем он вообще нужен. Ну а как насчет холерных бунтов? Когда народ поднимался, вдребезги разбивал холерные бараки, убивал врачей, разливал и растаптывал лекарства? Потому что народ был уверен ― врачи вовсе не лечат, они травят народ, и вообще разносят холеру. Холерные бунты вспыхнули в Одессе в конце XVIII века, в Москве в 1830 году, случались и позже ― вплоть до XX века.

«Тьма египетская», о которой с такой иронией пишут русские литераторы от Некрасова до Булгакова, ― тоже ведь не вымысел злонамеренных клеветников. Они имеют своих прототипов. Это и «интеллигентный мельник», который разом глотает все лекарства, отпущенные на неделю. И чеховский «злоумышленник», физически не понимающий (и не желающий понять), как вообще ходят поезда. И крестьяне, которые предпочитают идти к колдунам, а не к врачам. И обыватели, которые хватают астрономов за то, что они «устраивают затмение».

Плохо даже не то, что люди необразованны. По-настоящему плохо их полное нежелание учиться, издевательски-насмешливое отношение к науке, знанию, квалификации. Отношение, которое легко перерастает в травлю тех, кто как раз хочет учиться. Когда Андрей Воронихин хочет стать художником и архитектором, его поддерживают образованные петербургские аристократы. А «свои» ― односельчане, даже родственники ― против! Учиться вообще не нужно, даже вредно. Тот, кто учится, выхваляется, хвастается, хочет «быть сильно умным» и так далее. Он ― плохой, «неправильный» человек.

Конечно, бывают и исключения. В конце XIX ― начале XX века иные крестьянские общины посылали учиться своих членов, оплачивали учение: чтоб умный мальчик получил образование. Так поступили и сибирские купцы в моем родном Красноярске ― собрали денег, чтобы отправить учиться в Петербург Василия Сурикова. Здесь важно, что хотя бы иногда крестьяне поступали точно так же.

Но куда чаще бывало иначе, до полного «наоборот». Гаршин рассказывает страшную историю парня, деревенского пастуха, который сам по себе, без всякой поддержки, становится классным математиком. Его готовы, в нарушение всех правил и законов, принять в университет без гимназического курса. Надо только, чтобы община дала согласие, отпустила этого парня… А община ― категорически против! «Что, умнее дедов-прадедов хочешь быть?! Врешь, не будешь!»

Крайность? Преувеличение? Но вот история моего прадеда, Василия Егоровича Сидорова. Его отец был мелким купчиком во Ржеве, и отец отдал его в гимназию ― на три года. Почему на три? А потому, что этого достаточно, больше не нужно. Читать-писать умеет, счет знает… Ну, и пусть помогает отцу в лавке.

Василий Егорович хотел учиться дальше, и добрый папочка «вразумлял» его вожжами, пока сын наконец не сбежал. Стал жить у одного из учителей гимназии, поступил в Лесной институт, стал довольно известным специалистом… В начале XX века прадед работал в Великоанадольском лесничестве, вместе с великим В. В. Докучаевым.

Но еще гимназистом, во Ржеве, мой прапрадед проклял моего прадеда ― по всем правилам, торжественно, в церкви. За то, что «пошел против отца», решил учиться. И между прочим, с точки зрения всего «хорошего общества» Ржева, прав был скорее прапрадед, Егор Сидоров, а не прадед, Василий Егорович. В системе ценностей провинциальных простолюдинов еще в конце XIX века непререкаемое подчинение отцу было важнее учения.

Это не европейская черта! Для Европы рациональное знание, наука, квалификация ― дело очень серьезное и важное, особенно века с XVII. Вот в Московии все это не так…

Православие вообще, и особенно его москввитская версия, в лучшем случае безразличны к рациональному знанию. В католицизме знание ― это очень важно. Бога надо познать, как познается объект изучения в науке.

Православие выработало совсем другие, чисто мистические способы богопознания. Рациональное знание для них не священно, не осмысленно. Можно учиться ― а можно и не учиться. Знание ― не священно, не свято. Ученость даже лишнее, потому что будит грех гордыни и мешает смирению духа.

Отношение к просвещению в Московии прекрасно выражено в одном письме протопопа Аввакума к одной его духовной дочери, Евдокии. Эта самая Евдокия захотела учиться… И вот отповедь: «Евдокея, Евдокея, почто гордого беса не отринешь от себя? Высокие науки исчешь, от нее же отпадают Богом неокормлени, яко листвие. Дурька, дурька, дурищо! На что тебе, вороне, высокие хоромы? Грамматику и риторику Васильев, и Златоустов, и Афанасьев разумом обдержал. К тому же и диалектику, и философию, и что потребно, ― то в церковь взяли, а что непотребно ― под гору лопатой сбросили. А ты кто, чадь немочная? И себе имени не знаешь, нежели богословия себе составляит. Ай, девка! Нет, полно, меня при тебе близко, я бы тебе ощипал волосье за грамматику ту».

Уже в XX веке граф Лев Николаевич Толстой выводит типы святых, которые потому и святы, что не учены и дики. В одном из его рассказов ходить по водам может только монах-отшельник, который и молиться Богу не может, потому что рот у него зарос волосом так, что слова не выговариваются. В другом его творении наука и искусство так прямо и названы: «ненужные глупости».[121] Вполне в духе протопопа Аввакума.

Или описанный И. Шмелевым поразительный случай, когда образованные вроде городские люди завидуют маме маленького юродивого: ведь он угоден Богу, этот дебильчик…[122]

Европейская цивилизация породила образ страшного «сумасшедшего ученого» ― невероятно талантливого, но преступного и не вполне вменяемого. Этот сумасшедший ученый придумывает что-то невероятно интересное, но использует в духе своего общества ― для собственного обогащения или приобретения власти.

Российская цивилизация породила скорее комедийные образы ученых ― нелепых дураков не от мира сего. Таков некий профессор в «Детях солнца» Горького ― «каблуком их… каблуком по глупым мордам!». Профессор Персиков в «Роковых яйцах» Булгакова одновременно и сумасшедший ученый европейцев ― и комедийный дурак-профессор из России.

Но то, что весело, почти на уровне шутки у русских европейцев, в среде туземцев выглядит просто устрашающе. В их фольклоре даже совершенно реальные исторические личности ученых превращаются в образы чернокнижников или колдунов.

Вот хотя бы Яков Виллимович Брюс ― сподвижник Петра I и в отличие от прочих сподвижников этого жуткого царя очень образованная личность. Он подписывает договоры, составляет уставы, руководит войсками… Во время Северной войны Брюс организует артиллерию; командовал он артиллерией и в Полтавском сражении. Это он обрушил огонь 72 русских орудий на шведов, которые могли огрызаться только из 4 полевых пушек.

Он же, Яков Брюс, представил на суд профессоров Амстердамского университета труд «Теория движения планет» и получил ученое звание магистра наук.

Яков Брюс еще в 1696 году составил карту земель от Москвы на юг, до Малой Азии. Составил так квалифицированно, что карта вышла в Амстердаме.

Это Яков Брюс в 1702 году создал Школу навигацких и математических наук в Москве и оборудовал обсерваторию в Сухаревой башне Кремля.

Это Яков Брюс перевел книгу X. Гюйгенса «Космотеорос», изданную в 1717 и 1724 годах с его предисловием. Эта книга и карта В. Киприянова знакомили русских с основами учения Коперника.

С 1706 года в ведении Якова Брюса находилась Московская гражданская типография. Он редактировал глобусы Земли и небесной сферы, географические карты и книги. В Гражданской типографии, при самом непосредственном участии Брюса, изданы «Лексикон», «Математика навигаторской школы», «Описание города Иерусалима и Афонской горы», «Изображение глобуса небесного земного», «Баталия при Пруте» и многое-многое другое. Перевод и издание книг он считал самым важным из своих дел.

Яков Брюс собрал огромную, в несколько тысяч томов, библиотеку и коллекцию предметов старины ― русской и европейской. Библиотеку и коллекцию он завещал Академии наук.

В 1709―1715 годах Брюс выпускал календарь, содержавший расчеты церковных праздников, предсказания затмений и движения созвездий на столетие вперед. «Брюсовым календарем» пользовались еще в начале ― середине XIX века.

Но вовсе не этим он произвел впечатление на современников и не этим запомнился потомкам. В глазах народных масс он был чернокнижником и колдуном.

Не менее интересна и репутация Якова Виллимовича ― причем репутация и прижизненная, и посмертная, ― репутация чернокнижника и колдуна.

По России ходило невероятное количество историй примерно такого рода:

1. Яков Брюс делает человека из цветов.

Яков Брюс делает служанку ― почему-то уточняется, что «из цветов». Служанка ― ну совсем как человек, только вот говорить не умеет. Жена Якова Брюса начинает ревновать: «А все равно не без того, что ты с ней живешь». Ну и доводит наконец до того, что он вынимает у служанки из волос заколку ― и девушка рассыпается ворохами цветов.

2. Яков Брюс делает железного орла, который умеет летать. В одном из вариантов легенды он даже улетает на этом орле «неведомо куда» от ополчившегося на него царя Петра.

3. Яков Брюс изобретает эликсир для оживления и дает царю пузырек с этой жидкостью ― на всякий случай. После смерти он становится нужен царю ― некому больше дать ему совет. И тогда царь вскрывает гробницу Брюса; труп Брюса совершенно не разложился, царь капает эликсиром и получает нужный совет от ожившего Брюса…

Я очень советую читателю найти книгу Е. Баранова, давшего себе труд записать московские легенды (в том числе о Якове Брюсе), ходившие еще в 1920-е годы в Москве.[123]

По-видимому, для московитов не очень понятно, кто такой ученый и чем он вообще занимается. Яков Брюс занимался вещами непонятными и непривычными: смотрел в небо, на звезды, через «стеклянный глаз» (телескоп). Читал книги на «незнаемых языках». Ставил химические эксперименты, пугая до полусмерти прислугу зрелищем меняющих на глазах цвет, «кипящих без огня», удивительно пахнущих растворов в разноцветных колбах самого что ни на есть «волшебного» вида.

Что было известно о плодах деятельности Брюса? То, что он рассчитал затмения Солнца на сто лет вперед (легендарный «Брюсов календарь»). Что он перевел и издал много еретических иноземных книг, враждебных «истинному православию». Что он раздавал царю странные советы, которые почему-то всегда оказывались верными.

Чтобы правильно оценить такого рода плоды учености Якова Виллимовича, у московитов того времени попросту не было необходимых интеллектуальных и культурных представлений.

…Потому что Московия духовно продолжала жить в средневековье, и московитам гораздо ближе и понятнее образ колдуна в балахоне, расшитом звездами, чем типаж ученого Нового времени. Знания им куда проще было объяснить получением их от каких-то потусторонних существ, чем увидеть в них плоды собственного учения и собственного труда.

Это в Германии, в Голландии изменился средневековый сюжет легенды о докторе Фаусте, который продал душу дьяволу. В XVI веке Фауст выглядит примерно как чернокнижник Брюс в России, даже еще более зловеще. В XVII, особенно в XVIII веке рассказывают о нем уже иначе ― как о человеке, который сумел обмануть дьявола, силой своего ума привлек внимание светлых небесных сил.

Для русских европейцев такой духовный переворот тоже произошел, М. А. Булгаков пишет истории типичных сумасшедших ученых ― Преображенского и Персикова.

А для русских туземцев такой переворот не произошел, и они фактически до нынешнего момента сомневаются ― а стоит ли тратить время и силы на учение? Не дай Бог, еще мозги свихнешь…

Патриархальный народ

Еще одна, и на мой взгляд, очень симпатичная черта русских туземцев ― они крайне патриархальны. Семья для них священна без всяких оговорок. Именно ― священна в самом прямом, религиозном значении слова.

Парни и девушки встречаются, играют, выбирают друг друга. Некоторые из этих игр довольно грубы, примитивны на вкус образованных. Но вот в чем молодые люди были тверды, так в уверенности ― девушку нельзя лишать невинности! Если даже молодые люди увлечены друг другом и остались одни ― парень должен сдержаться. Девушка должна отбиться и убежать. Если нет ― девица опозорена, ее ворота вымажут дегтем, никто не захочет на ней жениться.

Туземцы были совершенно уверены, что женщина должна выйти замуж невинной и сохранять верность мужу до гроба. Эта верность была основой для оценок нравственности женщины.

К парню предки были менее строги, но и для него «гулять» было не престижно. Тем более никто не считал, что парень должен до брака пройти какую-то школу. А супружеская неверность для мужчины считалась не мелкой оплошностью и мелкой же радостью, а серьезным нарушением порядка, тяжелым оскорблением жены и всей ее семьи.

Эта строгость кажется чем-то чрезмерным, избыточным современному человеку… Но мы не учитываем важной детали: контрацептивов-то не было. А люди хотели растить и воспитывать собственных детей, а потом передать им имущество.

В христианстве невинность, воздержание ― не обсуждаемые, очевидные ценности. Непререкаемый идеал: дева Мария, которая родила Христа, оставаясь невинной девушкой. Но и помимо христианства все патриархальные народы стремились передавать собственность сыновьям ― и потому мораль у них осуждала и преследовала «вольное» поведение женщин.

Разумеется, у дворян XVIII века, интеллигенции XIX тоже не было контрацептивов, они тоже хотели передавать собственность своим детям, и они тоже были христианами. У них тоже считалось само собой разумеющимся, что девушка должна выходить замуж без опыта половой жизни.

Но, во-первых, ни у дворян, ни у интеллигентов семья не была производственной ячейкой. А. С. Пушкин любил Наталью Гончарову, но писать стихи он вполне мог и без нее. А вот его собственный кучер или оброчный мужик из Михайловского не мог бы нормально прожить без жены: без женских рук в доме, в огороде, со скотиной.

Во-вторых, образованные слои общества жили сложнее, изысканнее ― в том числе и эмоционально. Они знали и ценили супружескую любовь ― но слыхивали про любовь романтическую, про пение серенад, про обожание на расстоянии. Романтическая любовь трубадура к прекрасной даме не должна была заканчиваться браком и к браку никак не вела… Но считалось, что пережить ее ― просто необходимо.

Русские верхи знали и про «добросовестный, ребяческий разврат» Версаля, когда супружеские пары явно или тайно тасуются самым причудливым образом… и никого уже не волнует, от кого на самом деле кто рождается.

В-третьих, русские европейцы, как и полагается европейцам, были страшными индивидуалистами. Частная жизнь у них уже в XVIII веке все больше становилась именно что частной; происходящее между двух людей все меньше выносилось напоказ, все меньше считалось, что любовь, личные отношения, супружество ― дело не только личное, но и общественное.

Вы можете себе представить брачную рубашку Натальи Гончаровой на заборе? Общество питерских интеллигентов середины XIX века, вслух, гласно выясняющих, что именно происходит между Сашей Блоком и Надей Менделеевой? Старых интеллигентов ― профессуру Санкт-Петербургского университета, зовущих эту пару на «разборку» и задающих вопросы типа: а уж не спали ли они вместе?! А греха между ними не приключалось ли?! А то если будут охальничать, профессора и адвокаты Петербурга велят старику Менделееву вооружиться хворостиной и хорошенько поучить гулящую дочку! Сами же будут стоять и подсказывать ― как бить, сами решат ― хватит ли.

Та-ак… А теперь иди-ка сюда, Сашка Блок! Изволь-ка не охальничать, не путать девицу, не целоваться с ней, когда старшие не видят! А то ведь в других городах, скажем, в Москве и в Берлине, будут думать: в Питере все парни такие. В общем, пусть Сашка валять дурака перестанет и женится на Надьке без разговоров, хватит тянуть с этим делом. Не хочет?! А вот мы его…

Читатель, наверное, уже веселится ― очень уж дико представлять себе верхушку русских европейцев в виде деревенских стариков. Но почему нет? Именно так и поступали русские туземцы еще в начале XX века. Что доказывает только одно, очевидное: русские европейцы и русские туземцы ― люди разных цивилизаций.

Люди каждой цивилизации одинаково эмоциональны ― но у каждой цивилизации свой способ проявления эмоций. Китайцы не знают любви в европейском смысле слова. Они не ухаживают и не назначают свиданий, не обещают любимой достать Луну с неба и не пишут любовных стихов. Но дружба у китайцев чем-то неуловимо похожа на европейскую любовь… Причем без малейшей гомосексуальной стороны! Эмоциональная жизнь, и только…

Индусы, по их собственным словам, «сначала женятся, потом любят». Такая любовь к не выбранному человеку, к тому, кого навязали родители, кажется дикой европейцам, но у индусов-то получается! У них человек не изливает свои чувства на того, кого выбирает сам и чьего ответа добивается. Он ждет, когда ему выберут, а там уже и изливает.

Европеец требует права самому выбирать… В чем есть свои как хорошие, так и плохие стороны. Начиная с XVIII века дворяне, потом и интеллигенты ведут добрачную жизнь, разводятся и разъезжаются.

А. С. Пушкин очень сомневался, что способен на семейное счастье ― все его предки были в браке неудачливы и в конце концов расходились с женами. Встречались и двоеженцы. Александр Васильевич Суворов тоже разъехался с женой и жил отдельно.

Причем русские дамы оставались недостаточно современны и прогрессивны. Вот во Франции… Бальзак приводит девиз этих светских… опустим эпитет: «Условности существуют, чтобы их нарушать».

У Куприна проститутка Тамара так объясняет разницу между собой и «порядочными женщинами»: «Неужели вы и взаправду думаете, баронесса, что мы хуже так называемых порядочных женщин? Ко мне приходит человек, платит мне два рубля за визит или пять за ночь, и я этого ничуть не скрываю ни от кого в мире. А скажите, баронесса, неужели вы знаете хоть одну семейную, замужнюю даму, которая не отдавалась бы тайком либо ради страсти ― молодому, либо ради денег ― старику? Мне прекрасно известно, что пятьдесят процентов из вас состоят на содержании у любовников, а пятьдесят остальных из тех, кто постарше, содержат молодых мальчишек. Мне известно также, что многие… из вас живут со своими отцами, братьями и даже сыновьями, но вы эти секреты прячете в какой-то потайной сундук. И вот вся разница между нами».

Куприн написал свою «Яму» в 1909 году. Его книгу общество встретило в штыки: исковеркало цензурой, начало против автора судебное дело за растление молодежи, безнравственность и оскорбление приличий.

Элемент преувеличения тут, несомненно, есть ― Куприн, объявивший в эту пору своей жизни себя анархистом, изо всех сил «ниспровергал основы».

Но вот свидетельство П. Н. Краснова ― царского генерала, любимого писателя эмиграции 1920-х годов: он подробно описывает, как торговали собой светские дамы во время Первой мировой войны.

У людей второй половины XX века сложился стереотип представлений о патриархальном прошлом в XVIII―XIX веках как о поре высокой нравственности, истовой религиозности, страха, что «Бог накажет», прочных семей и редких, осуждаемых всеми внебрачных связей. Но все было гораздо сложнее, особенно в Европе, где христианские идеалы, нравы патриархального общества вступили в жесточайшее противоречие с индивидуализмом Нового времени, с разнообразием и сложностью самого человека.

В Европе XVII―XIX веков личные судьбы людей все хуже укладываются в узкое ложе традиционной морали ― и Россия вовсе не исключение из общего правила.

…Но русские туземцы ― вовсе не европейцы, в их мире и правда поменьше свободы, менее важны индивидуальные решения. Простонародье, русские туземцы в ту же эпоху стояли за брак, может быть, и примитивный ― но крепкий. За чувства, может быть, и простенькие ― но крепкие и цельные.

Туземцы не целуют дамам ручек и не танцуют вальса, но наивно видеть в них людей без богатой эмоциональной жизни. Возьмем народные песни. Чаще всего они и сочинялись, и исполнялись женщинами; перед нами ― целое море народной поэзии, красивой и сильной. Девушка, которую разлучили с любимым и которая «унесла скуку в дремучие леса», уж по крайней мере не глупа и не примитивна.

В лесах нет спокою,
Деревья шумят…
Древа, как нарочно,
Попарно стоят…

Как хотите, но чтобы сочинить такую песню, нужно иметь и глубокую, и тонкую душу. А редкая из народных песен не глубока и не изящна.

Стоит подойти к русским туземцам без предубеждения, без предвзятого «знания», какие они примитивные ― и сразу же обнаруживаешь целый пласт индивидуальных и притом сильных, глубоких эмоций.

В качестве примера: в конце XVIII века алтайский крестьянин Егор Тропинин сбежал с горнозаводских работ. Проступок очень серьезный, многим грозивший; крестьянин же сбежал с единственной целью: «с намерением повидаться с женой». Повидавшись, Тропинин пришел к волостным властям и повинился: мол, ушел с работ, «не стерпя необыкновенной тоски», которая напала на него в разлуке с женой.[124] К сожалению, мы не знаем, ни отвечала ли Тропинину жена, ни наказали ли его за самовольную отлучку от работ.

И таких случаев немало. В крестьянской среде не знали романтики, насмешливо относились к «галантерейному» ухаживанию. Но при этом любовь считалась делом очень серьезным и вызывала не насмешки, а уважение. В этом смысле Тропинина скоре поняли бы туземцы, чем европейцы, куда больше привыкшие скрывать чувства, мельчить, вести параллельные романы, высмеивать «слишком» привязанных к женщине.

Во всех нормальных обществах верхи приучались к большей сдержанности, жили целомудренней и строже низов. Только в воспаленном воображении марксистов могло появиться представление о народе как хранителе нравственных ценностей (народе в специфически русском понимании ― как простонародья, необразованных). Как ни безобразен Версаль, как ни мало привлекательны нравы дворов германских князей, а в хижинах крестьян, в домах городского плебса разврата, грубости и свального греха было гораздо больше.

В России ― наоборот, потому что здесь развращенным европейцам противостояли наивные, малокультурные, но цельные и душевно здоровые туземцы. Разумеется, далеко не всякий помещик заводил крепостной гарем… Но ведь и не всякая крестьянская девушка так уж рвалась в такой гарем. Не так редки самоубийства девиц ― при том что атеисток среди них не было, а утопленниц и удавленниц хоронили вне ограды церкви, как принявших нечистую, не христианскую смерть.

И европейцы, и туземцы знали, что туземцы порядочнее и приличнее европейцев. Европейцы то иронизировали, то уважали, то даже завидовали… Но поделать-то ничего не могли.

Как туземцы оценивали бар… Тоже по-разному, и самый приличный вариант оценок: «дело барское». Мол, нам не понять… Но Бог с ними. А попадаются и высказывания типа «охвицеры те ― что коты мартовские», и «кобеля разодетые». Так современный человек может насмехаться над тем, у кого половая «проблема» сделалась главным содержанием всей жизни в целом.

То же самое и в отношениях родителей и детей. Екатерина II не проявляла к своим детям особой любви. Многие из ее окружения тоже были очень прохладными папами и мамами и практически не проявляли родительских чувств.

Для русских туземцев это было совершенно дико. В их представлении связь родителей и детей священна и неразрывна, и она ― на всю жизнь, даже если у самих детей серебро в бородах.

На пирах Емельян Пугачев частенько говаривал, глядя на портрет Павла I: «Ох, жаль мне Павла Петровича, как бы окаянные злодеи его не извели». Иногда он даже говорил, что сам править не хочет, пусть правит Российской империей его «возлюбленный сынок, Павел Петрович».

И такие слова, и разговоры пьяного Пугачева, советы с приближенными: что ему делать с «негодной Катькой»? Голову ей отрубить, сослать в монастырь или попросту излупить плеткой, да и продолжать с ней жить тихо-мирно… Все это очень располагало к Пугачеву, туземцы читали в этом понятный и привлекательный для них «код» человеческих отношений. Вот поведение Екатерины, подбросившей в сиротский дом одного младенца, фактически отвергнувшая другого… Это понять было труднее.

Уже в XX веке ― такое же взаимное непонимание. Во время Гражданской войны в крестьянском восстании в Меленковском уезде (Черноморье) были «замешаны» 8 реалистов, то есть учеников реального училища ― подростки от 12 до 16 лет. Они были взяты в заложники и расстреляны. Крестьяне могли не очень разбираться в том, что такое реальное училище, но убийство детей ― этого крестьянин, по своей скотской сущности, не понимает. Не вникая в детали, крестьяне растерзали двух комиссаров-убийц. Ответ ― убийство еще 260 заложников.[125]

Если бы кто-то из этих 12-летних мальчиков украл горошину из мешка или прикурил от лампадки, крестьянин мог бы выпороть его до кровавых рубцов (то есть, с точки зрения европейца, проявить ненужную, избыточную жестокость). Но вот парадокс! Русские европейцы, городские люди, способны расстреливать детей. А туземцы (явно уже не думая о последствиях) приходят в ужас и бросаются на палачей.

Различие между семейной жизнью европейцев и туземцев проявлялось чаще и обнаженнее, чем кажется… Взять хотя бы легендарный «подвиг» жен декабристов. Напомню ― весь «подвиг» состоял в том, что жены декабристов поехали в ссылку за мужьями. Да, лишаясь сословных прав и прав состояния, да, оставляя родителей и детей почти без шанса когда-либо увидеться. Но и правда ведь ― весь подвиг состоял всего-то в супружеской верности. На протяжении российской истории миллионы женщин совершали такие же точно поступки, и никто не считал их героинями, а сам поступок ― невероятным подвигом.

Тут, правда, речь шла еще о декабристах, с которых началось «освободительное» движение в Российской империи… Конечно же, все деятели и все сочувствующие охотно приписывали женам сосланных особенный героизм ― как-никак, поддержали политических заключенных! Н. А. Некрасов в своих «Русских женщинах» нашел много прочувствованных слов о княгине Волконской и княгине Трубецкой.[126]

Для очень многих эти двое ― и есть те самые жены декабристов, совершившие свой невероятный, помрачающий ум подвиг. Но декабристов было, как мне помнится, не двое. Как-то побольше.

Верховный суд признал виновными по делу 14 декабря и приговорил к различным мерам наказания 121 человека. Из них 23 были женаты (считая Ивана Анненкова, который официально не оформил брак). То, что женатых было немного, можно объяснить сравнительной молодостью осужденных: из 23 женатых декабристов семеро не достигли 30 лет… Офицеры, состоящие на службе, в большинстве случаев связывали свою женитьбу с выходом в отставку. Это обстоятельство также объясняет незначительное число женатых.[127]

Так вот ― жены дворян-декабристов выборы сделали очень и очень различные.

А. И. Давыдова рассовала по богатым родственникам шестерых детей (!). А. Г. Муравьева поручила заботам бабушки двух маленьких дочек (старшей три года) и новорожденного сына. Н. Д. Фонвизина, единственная дочь престарелых родителей, оставила их с двумя внуками, двух и четырех лет. М. Н. Волконская уехала в Сибирь, когда ее сыну не было и года. А. В. Розен, по настоянию мужа, задержалась с отъездом, ожидая, когда подрастет сын. М. К. Юшневской не разрешили взять с собой дочь от первого брака. У будущей жена Анненкова, Полины Гебль, также была дочь, оставшаяся с бабушкой.

Расставалась, имея очень мало надежд на то, что когда-либо свидятся.

В Петропавловской крепости умер Иван Поливанов, его жена, 19-летняя Анна Ивановна, урожденная Власьева, уже во время суда над мужем «теряла от печали рассудок».

Бывали и случаи, когда жены хотели ехать за мужьями, но им этого не позволяли.

Трагично сложилась жизнь Анастасии Васильевны Якушкиной (урожденной Шереметевой). 16-летней девочкой по страстной любви она вышла замуж за друга своей матери, Надежды Николаевны Шереметевой (урожденная Тютчева, тетка поэта), Ивана Дмитриевича Якушкина, который был старше невесты на 14 лет. Через четыре года Якушкина приговорили к смертной казни, замененной 20-летней каторгой. По дороге в Сибирь Якушкин узнал, что брать с собой детей женам ссыльных запрещено. Полагая, что только мать, даже при всей ее молодости (ей шел 21 год), может дать им должное воспитание, Иван Дмитриевич не разрешает жене сопровождать его на каторгу.

Мучительные переживания Якушкиной сохранились в ее дневниках, обнародованных потомками декабриста через сто с лишним лет. Дневник Анастасии Васильевны (с 19 октября по 8 декабря 1827 года) предназначался одному мужу, который получил его, вероятно, через Н. Д. Фонвизину. В письмах Якушкина не могла быть так откровенна: их перечитывали не только совсем посторонние люди, но и мать, имевшая обыкновение дописывать половину листа после дочери. Дневниковые записи за два месяца ― это страстное объяснение в любви, написанное искренне и просто, это беспрерывные мольбы к мужу разрешить ей приехать в Сибирь… Через четыре года Якушкин разрешил жене оставить детей. Но было уже поздно: Николай I категорически отказал Анастасии Васильевне. Она прожила еще 14 лет после 1832 года, умерла 40-летней, за 11 лет до мужа, с которым ей так и не суждено было свидеться. Иван Дмитриевич, узнав о смерти жены, в память о ней открыл первую в Сибири школу для девочек.

Княжна Варвара Михайловна Шаховская более десяти лет считалась невестой П. А. Муханова. Еще за несколько лет до восстания им не был разрешен брак по церковным правилам: сестра Муханова вышла замуж за брата Шаховской. После лишения Муханова гражданских прав оба надеялись на возможность соединения. И пока эта надежда теплилась, Варвара Шаховская жила в Сибири, в доме мужа своей сестры А. Н. Муравьева. Именно Варвара Михайловна способствовала нелегальной переписке декабристов. Брак был окончательно запрещен в 1833 году. Через три года Шаховская умерла.

Обрученных на родине В. Кюхельбекера, А. Вагелина, К. Игельстрома и Н. Крюкова ждала участь Муханова, хотя Мария Николаевна Волконская пыталась писать невестам, убеждая их приехать, но получила свои письма возвращенными с внушением Бенкендорфа, «…что ей не следовало бы завлекать новых жертв в несчастие и бедствие». Жены Якушкина, Артамона Муравьева, Бриггена, как и невеста Муханова, хотели, но не смогли соединиться с любимыми.

Владимир Лихарев и Иосиф Поджио были женаты на сестрах Бороздиных, дочерях сенатора Бороздина.

Иосиф Викторович Поджио (1792―1848) ― штабс-капитан в отставке, член Южного общества, был приговорен к 12 годам каторжных работ. По особому распоряжению царя он 7 лет просидел в одиночном заключении в Свеаборгской и Шлиссельбургской крепостях. Этим тяжелым заключением Поджио был «обязан» отцу своей жены ― сенатору Бороздину.

Дочь последнего (кстати, двоюродная сестра Марии Волконской) во что бы то ни стало хотела последовать за мужем в Сибирь. Но против этого решительно выступал ее отец. Он и обратился с соответствующей просьбой к Николаю I. Царь приказал заключить Поджио в крепость на все годы каторги и место заключения держать в строгом секрете.

Только через два с лишним года Поджио разрешили переписку с родными, без указания при этом места его нахождения. Через восемь лет, в 1834 году, его отправили на поселение в Сибирь. Но к этому времени Мария Андреевна Бороздина уже стала женой князя А. И. Гагарина.

Екатерина Андреевна Бороздина-Лихарева первые несколько лет делала попытки как-то помочь мужу. Но уже весной 1833 года Лихарев «получил печальное известие, что жена его вышла замуж… Это обстоятельство сокрушило Лихарева так, что при блестящих способностях, при большом запасе серьезных познаний, он не смог или не хотел употребить их с пользой».[128] Когда в 1840 году он погиб на Кавказе в битве с горцами под Валериком, среди его вещей нашли «портрет красивой женщины превосходной работы» ― Е. А. Шостак, бывшей Лихаревой…

Подполковник П. И. Фаленберг женился за несколько месяцев до восстания. Его женой стала Евдокия Васильевна Раевская, дальняя родственница генерала Раевского. Жена сразу же тяжело заболела. При аресте, не желая волновать больную жену, он уверяет ее, что едет в Бессарабию по делам службы. А в Петербурге, в отчаянии от состояния жены, надеясь поскорее вернуться к ней, дает ложные показания: заявляет вопреки истине, что знал о «замыслах на цареубийство», и тем самым обрекает себя на каторгу. К тому же не только себя, но и А. П. Барятинского, принявшего его в Южное общество. Однако подлость не принесла желанных результатов. В Читинском остроге Фаленберг узнал, что жена его, благополучно выздоровев, вышла замуж за другого.

Якушкин так и не увиделся с женой. Артамон Муравьев не дожил до возвращения на родину. Бригген, Тизенгаузен и Штейнгель встретились с женами и детьми уже старцами, после 30-летней разлуки. При этом Штейнгель оставил в Сибири внебрачных детей, сына и дочь. Бригген после амнистии увез с собой сына, а двух дочерей оставил в Туринском монастыре.

А. Е. Розен в «Записках декабриста» пишет, что в Сибири оказалось восемь мужей, отторгнутых от жен и детей, и семь женихов с обручальными кольцами без надежды на сочетание браком с невестами.

Итого статистика: из 23 жен ― 3 овдовели, 12 поехали, 2 не поехали «не по своему желанию». Процент «поехавших» или «хотевших поехать» ― 74 %. Четвертая часть сделала другой выбор… О чем Некрасов не написал.

Мы хорошо знаем, кто из жен и невест поехал, кто не поехал, какие у кого были обстоятельства, какие приключения ожидали и мужчин и женщин. Потому что все эти русские европейцы, их родственники и друзья были грамотны, занимали высокое положение в обществе, к ним было приковано внимание других людей.

Мы не знаем никаких подробностей о других сосланных в Сибирь по «делу 14 декабря»: о солдатах и унтер-офицерах. Их то ли 600, то ли 800… Никто, как всегда, не считал. Но вот что известно вполне достоверно: солдатки ВСЕ поголовно пошли за мужьями в Сибирь.

Вот и различие.

Еще один штришок: любитель и ценитель народа, обличитель его врагов и страшный борец с его обидчиками, Некрасов-почти-народоволец, не сделал этих солдаток героинями своей поэмы. Он писал ее в 1871 году, когда живы были еще очень многие участники событий, живые свидетели. Вот и обличил бы проклятых крепостников, рассказал бы о великом «подвиге» нескольких сотен русских женщин!

…Но он рассказал про двух княгинь.

…А солдатки, захоти Некрасов «воспеть их подвиг», хохотали бы до колик и до слез.

Императоры хорошие и плохие

Но может быть, самое яркое различие между русскими европейцами и туземцами ― в их отношении к разным императорам, а в советское время ― к генсекам.

Если последовательно изучать историю России как историю этих 0,1–1–2–3 % населения, нам придется согласиться: Екатерина II была самым лучшим из монархов XVIII века! И чуть ли не лучшей из царей и цариц за всю нашу историю. «Золотое время Екатерины» ― говорило дворянство. А у всего остального народа была ли причина ее хоть немного любить? Не было…

В истории до сих пор сохраняется представление, что Петр III был намного «хуже» Екатерины, и ему приписывается даже многое такое, чего он никогда и не думал устраивать. Дворяне не любили его и нуждались в объяснениях переворота: ведь если Екатерина убила мужа и уселась на его престол, Петр III должен быть сущим чудовищем!

Екатерина для дворян была хороша тем, что дала им неправдоподобно громадные привилегии, фантастическую власть над крепостными. Такого не имели на французские дворяне времен Людовика XIV, ни немецкие дворяне даже в самом диком германском княжестве.

Но эпоха Екатерины ― время невероятного бесправия крестьян, крайне жестокой эксплуатации, насилия и произвола. Классическая эпоха конюшни, крепостных гаремов, время Салтыковой и Струйского.

Что же до Петра III… По мнению крестьян, знаменитый «Манифест о вольности дворянской» был только первой частью реформы. Если дворян «раскрепостили», освободили от службы государству, то ведь тогда и крестьян пора освободить от службы дворянам, раскрепостить. Логика железная, спорить с ней крайне трудно.

Что характерно ― и в придворной, самой что ни на есть дворянской среде ходили упорные слухи, что Петр III готовил и второй Манифест ― «Манифест о вольности крестьянской». Якобы даже такой Манифест уже и был в проекте… Когда Алексей и Григорий Орловы задушили императора, из обшлага его треуголки торчала бумажка… Потянули ― исписанные листы с проектом такого Манифеста… Если верить слуху, Алексей Орлов пулей кинулся к Екатерине: «Вот, матушка, гляди, что отыскали…» Императрица кинулась к свечке, трясущимися руками жгла опаснейший документ…

Если это даже только легенда ― то очень характерная легенда. Еще раз напомню ― легенда это сугубо дворянская.

А уж на уровне народных представлений не было и тени сомнения: был, был «правильный» документ, да, понятное дело, баре его подменили! Народную веру в хорошего царя и плохих бояр, в подмененные документы видно хотя бы по «Сказке о царе Салтане» ― там ведь тоже «ткачиха с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой перенять гонца велят» и суют ему, пьяненькому, «неправильную» царскую грамоту.

Гадкие ткачиха с поварихой даже и названы в этой сказке не по именам, а по роду занятий ― то есть «по службе». Вполне «производственная» ситуация, и как вот завидущие бабы погубили царицу с сыном, так и жадные бояре губят «крестьянский люд честной», «переняли» Манифест о вольности крестьянской.

Пугачев и восстанавливал «правильный» документ, жаловал крестьян землей и волей, а «негодную Катьку» обвинял в сговоре с барами и в подлоге написанного им Манифеста.

Последним из Лжепетров третьих был основатель секты скопцов, некий Кондратий Селиванов. В 1802 году, в Петербурге, о нем полз упорный слух ― мол, это «чудом спасшийся» Петр III. Что характерно, сам Селиванов никогда не подтверждал, но и не отрицал этого слуха.

Для дворян Павел I был ничем не лучше, а пожалуй что и похуже, чем Петр III. Трудно найти императора, у которого репутация гаже! Он взбалмошен, и груб, и жесток, и «ефрейтор на троне», забивал насмерть солдатиков в своей Гатчине…

Но стоит присмотреться поближе ― и 90 % всех историй о Павле окажутся просто дворянскими анекдотами. Слухами, которые охотно преувеличивали и распространяли те, кто Павла I не любил.

История с полком, который прямо с плаца пошел в Сибирь? Сказки, не было такого полка.

Собирался завоевывать Индию? Тут сильное преувеличение, сам же план достался Павлу в наследство от Екатерины.

Чудовищная жестокость службы в гвардейцах Павла в Гатчине?

И это совершеннейшая сказка. Служба в Гатчине отличалась как раз большим демократизмом. Во-первых, в гвардейские полки набирали и простонародье. «Гатчинскую сволочь» ― как изволили отзываться о них «блаародные».

Во-вторых, в числе ближайших к Павлу людей находим казаков Грузиных, брадобрея Кутайсова, прочее простонародье. Оценки дворян ― о плохом вкусе Павла, его неумении искать себе приближенных.

В-третьих, служба у Павла была строже, тяжелее, суровее, чем чисто парадная, веселая и нетрезвая служба в гвардейских полках Екатерины. Это факт. В Гатчине учились воевать, проводили смотры и маневры, там не было «командиров», которые видели свой полк два раза в год. В Гатчине действительно служили; в духе времени того солдат, случалось, и наказывали.

Но нравы были не суровее и грубее, а мягче и добрее, чем в армии.

К тому же Павел знал лично многих и офицеров, и солдат, порой беседовал с ними лично, с иными и пил вино. Вы можете представить себе Екатерину, которая лично руководит войсковым парадом в 6 часов утра? А Павел очень даже руководил. Он соответствовал по крайней мере одному требованию к «народному» московитскому царю: он служил вместе со своим народом, личным примером показывал, «как надо», и был со всеми остальными.

Чем еще так не угодил дворянам Павел I? Был мелочен, издавал дурацкие указы с запретами носить сюртуки английского покроя и круглые шляпы?

Но почему Петру I можно запрещать штаны испанского покроя, и его еще именуют гением, а Павлу I ополчиться на шляпы нельзя? Как ополчился ― так сразу называют самодуром и негодяем, толсто намекают на то, что, мол, сумасшедший…

Был он непредсказуем и груб… «Павел I явил собой отвратительное и смехотворное зрелище коронованного Дон Кихота».[129]

Но, во-первых, если Павел срывался, кричал, позволял себе истерики, то вовсе не так уж на пустом месте, не по пустому произволу. Царь требовал службы! Неукоснительного выполнения и приказа, и устава, и всех неписаных правил. Почему полк идет плохо?! Кто не научил солдат ходить церемониальным шагом?! Или: положено на парадном мундире ленты синего цвета, а этот неисправный офицер ошибся и нацепил красные! Па-ачиму?! Ка-ак посмел?!

Чрезмерно грубо, несоразмерно с проступком… Но ведь по делу.

Во-вторых, Павел не мог не чувствовать дворянского отношения к себе, пассивного сопротивления, несогласия… Каждая мелочь казалась ему сознательным сопротивлением. А ведь он требовал не просто личной преданности… Службы.

Павел жестоко расправлялся со знатью и вообще со всяким, кто попадался под руку.

Верно! При нем 15 кавалергардов разжалованы в рядовые за «дурное несение службы», а такой заслуженный царедворец, как Г. Державин, уволен от службы «за непристойный ответ, им пред Нами учиненный».

Но масштабы этих расправ сильно преувеличены. «Подверглись гонениям 7 фельдмаршалов, 333 генерала и 2261 офицер», ― пишет исследователь.[130] И далее Валишевский утверждает, что Александр «амнистировал 12 тысяч человек»!

Эти слухи характерны, как типичные для дворянского сознания. Повторяется история с Петром III ― если уж свергают императора, он должен быть сущим чудовищем! Свергнутого надо ославить на все века, чтобы оправдать самих себя.

Действительность же скромнее: за все 50 месяцев правления Павла тайная экспедиция завела всего порядка 700 политических дел. Это почти столько же, как за все 35 лет правления Екатерины ― при ней завели 862 политических дела.

Это намного больше, чем при Александре: за первые 50 месяцев его правления заведено 289 дел.

Но все же полчища репрессированных при нем ― чистой воды мифология.

При Павле дворян опять начали пороть?

Это правда! В сравнении с солдатами не так уж и страшно их наказывали: поручик Лаптев получил 50 палочных ударов за ошибку в строе. Унтер-офицер Николай Олсуфьев получил 15 ударов (позже дослужился до генерала). Только штабс-капитан Кирпичников наказан вполне «по-солдатски» ― сквозь строй из тысячи человек.

Полувеком раньше никто бы и не подумал возмущаться, но за эпоху Екатерины выросли два непоротых поколения дворян. Порки дворян вызывали сильнейший протест, и Павел издал Разъяснение от 3 января 1798 г.: «Коль скоро снято дворянство, то и привилегия его не касается» Было и другое разъяснение: «Дворянином является тот, с кем я разговариваю, и пока я с ним разговариваю». Опять же ― привыкли к гарантиям, а Павел их взял и отнял. Возникла «ситуация дворянской неуверенности…»,[131] по поводу которой декабрист М. Фонвизин внес уточнение: дворяне хотели бы гарантировать «своевольную и безнравственную жизнь времен Екатерины».[132]

Павла действительно не любили и боялись. Известный впоследствии В. Н. Каразин пытался бежать за границу. Поймали. Он разъяснил: «Желал укрыться от жестокостей правления и хотя не знает за собой вины, но уже его свободный образ мыслей мог быть преступлением».[131]

Что характерно ― Павел Каразина простил, определил на службу, бегства никогда не поминал. Но ведь боялись… Давайте разберемся ― кто боялся? Как велико число тех, кого вообще касались указы о круглых шляпах и запрете носить сюртуки английского покроя? От силы двести—триста тысяч человек, а в Российской империи жило все же побольше людей ― порядка 33 миллионов.

Какой процент населения России вообще видел в глаза императора? Какой процент служил и мог потерпеть от его взбалмошности и самодурства?

Сколько людей рисковали увидеть трясущееся от ярости лицо императора, страшились кибитки, увозящей в Сибирь, боялись сделать лишний шаг на вахт-парадах? Еще меньше ― порядка 20―25 тысяч человек.

Они действительно имели основания бояться: 300 дворян, наказанных телесно, разжалованных, сосланных и посаженных в тюрьму ― это очень много, учитывая, что общее число офицеров и генералов было не больше 15 тысяч человек.

Но получается ― мы до сих пор пишем (и изучаем) историю этого меньшинства. Ведь 33 миллиона россиян не писали истории по очень простой причине ― они не умели писать. Но была ли причина бояться именно у них?

Из 566 арестованных при Павле Тайной экспедицией 308 дворян (из них 10 ― женщины), 66 ― духовные лица, 96 ― купцы, разночинцы и мещане, 66 ― солдаты, 96 ― крестьяне, казаки.

И получается ― не было у русских туземцев причин бояться императора Павла. А вот причин любить его было немало.

Павел принимал на службу, приближал к себе простолюдинов, создал несколько учебных заведений для детей солдат и мещан. Гораздо меньше отгораживал себя от народа, чем Екатерина. При нем собрались первые комиссии, чтобы обсудить вопрос об отмене крепостного права (слухи об этом доходили и до крестьян).

Павлу приносили присягу и крепостные ― впервые со времен Анны Ивановны! Пятьдесят лет был «крестьянин в законе мертв» ― по словам Александра Радищева. А тут вдруг их признали гражданами! Тут же прошел слух, что «близка свобода» и даже что свободу уже дали, но баре царский указ скрывают. В 17 губерниях возникли волнения ― крестьяне требовали прочитать им «настоящий» указ.

Павел ограничил барщину тремя днями и запретил работать в воскресенья. До сих пор спорят о смысле этих указов: хотел ли Павел лишь облегчить положение крепостных или постепенно готовил полную отмену крепостного права?

Во всяком случае, это вызвало в народе новые волнения и надежды.

Сами репрессии, рухнувшие на дворянство, делали Павла очень популярным в народе.

Он требовал службы? Но это и справедливо. Почему солдат должен служить, а офицер может бездельничать? В эпоху Екатерины никто простолюдинов от службы и не освобождал! Одинаково относясь к обязанностям офицера и солдата, Павел уравнивал их. Это была крайне популярная мера.

Павел начал пороть дворян? А солдат беспощадно пороли и все 35 лет правления Екатерины. Уравнивание в правах такого рода ― не лучшего свойства, но ведь можно понять и солдатское злорадство по этому поводу.

Своим поведение Павел ясно показывал, что хочет править в интересах всего народа, быть царем не только для дворян.

В среде старообрядцев всерьез спорили ― а не является ли Павел I царем Развеем? Предсказано, что будет на Руси такой царь… Развеет он дворянское самовластие и утвердит «правильное» управление, в совете с народом.

Средневековое мышление старообрядцев вполне допускало появление такого заранее предсказанного царя… Так Развей он или не Развей?!

«Недовольны все, кроме городской черни и крестьян», ― доносит своему правительству прусский посланник Брюль.

Из своего путешествия по России Павел пишет жене: «Меня окружает …бесчисленный народ, старающийся выразить свою безграничную любовь».

Получается, что у русских европейцев и туземцев совсем разные представления о том, кто из императоров «хороший», а кто «плохой». Дворяне считали, что «хорошими» были Елизавета и Екатерина, потом Александр I. Петр III и Павел I считались «плохими», и большинство историков думают так же ― ведь именно дворяне оставили основную массу документов.

Елизавета, Петр III, Екатерина II, Павел I оцениваются нами только с дворянских позиций. Большая часть всевозможных «открытий» ― «а оказывается, о Павле-то вот еще что думали!!!» ― связана именно с этим: историк привлекает материалы не дворянских источников. И обожание «матушки-Екатерины», и отвращение к «голштинскому чертушке» и к «уродцу» Петру III, и неприязнь к Павлу I и его политике на поверку оказываются чисто дворянскими феноменами. Получается, что мы и впрямь, вовсе не в переносном смысле слова и не в порядке художественного образа, изучаем историю 1 % населения России так, словно этот 1 % и есть все 100.

Для XIX века ― тоже совершенно иные оценки. Критическое отношение дворян, категорически отрицательное отношение интеллигенции к Александру II, Александру III, Николаю II ― и народная любовь (по крайней мере, готовность к любви) к этим императорам.

Даже в XX веке произошло нечто похожее, хотя и на совсем другой основе. Для городской интеллигенции Сталин ― личность категорически непривлекательная, даже решительно неприятная.

Но в народе, даже после колоссальной по силе пропаганде времен «перестройки», «большинство русских имеют какого-то своего Сталина, который совсем не похож на Сталина западных людей и российской интеллигенции».[133]

Действительно, ведь репрессии рухнули в основном на образованный, городской слой. В среде интеллигенции многие люди имеют много оснований предъявить Сталину личные, семейные счеты ― как Булат Окуджава, в своих стихах оплакивавший брата. А в среде «простых людей» таких меньше, жителям тамбовской глубинки попросту наплевать, кого и за что именно, за какой «уклон» погребли в 1937-м.

К тому же не забудем ― Сталин стал диктатором в 1929 году, всего через 24 года после Кровавого воскресенья. Вряд ли весь народ в полном составе за эти годы перестал быть народом монархистов. Скорее можно предположить, что народ отшатнулся от «ненастоящего» царя Николая II и всей его «ненастоящей» династии. А Сталин соответствовал народному представлению о «правильном» царе, который живет вместе с народом и заботится о народе. Как там насчет «царских знаков», непонятно, но хоть в каком-то смысле ― настоящий…

Глава 5 ЕЩЕ ОДИН ТУЗЕМНЫЙ МИР

Это факт — но этого не может быть.

Ю. Герман
И Поток говорит:
Со присяжными суд
Был привычен и нашему миру…
Граф А. К. Толстой

В степях Южной Руси жил свой особый мир русских туземцев — казаки. Екатерина II считала, что казаки — это вооруженные крестьяне. Но не надо путать казаков с крестьянами, считать их эдакими вооруженными, лично свободными мужиками. Различия между ними видны даже по облику деревень, по внешности и поведению людей.

Наполеон очень интересовался казаками. Известен случай, когда ему подвели пленного казака, и французский император долго с ним беседовал. По словам французских историков, казак «с чрезвычайной фамильярностью разговаривал об обстоятельствах настоящей войны».

Поведение казака французы отличили от поведения других русских простолюдинов. Казак вполне почтителен — но независим, самостоятелен, полон собственного достоинства.

Лев Толстой не мог не пнуть лишний раз Наполеона… А может, ему как раз были неприятны вольно ведущие себя казаки — и он предполагает, что этот «казак» был не кто иной, как вечно пьяный денщик Николая Ростова, Лаврушка.[134] Это совершенно невероятно, потому что казака было видно сразу, по внешности и поведению.

Правительство ценит казаков, старается использовать их в своих целях… Но для русских европейцев они скорее мало понятны и даже мало приятны: очень уж сами по себе, нет в них «подобающей» почтительности. В 1846 году адмирал Невельской велел высечь казака Хабарова{13}. Казаки отказались выполнить приказ.

— Он же заснул на посту! Если за дело — так и меня пороли.

— Небось, Ваше Благородие, маленьким еще, в кадетском корпусе? Дело казенное… А мы казаки, люди вольные, товарища бить сами не будем и другим не позволим…

И не позволили. Такие поступки не могли радовать русских европейцев, привыкших командовать туземцами.

Впрочем, и русские цари порой «нарывались». В составе гатчинских войск в 1788 году оказался 18-летний казак Евграф Грузинов. Он очень понравился Павлу и сделал блестящую карьеру, выполняя весьма ответственные поручения принца. К 1798 году он уже полковник, дворянин, обласканный императором.

И вдруг — полный разрыв: Евграф Грузинов категорически отказался принять царский дар — несколько тысяч крестьянских душ в Московской и Тамбовской губерниях! Отказывается от того, что десятилетиями выслуживают, выклянчивают, выподличивают коренные дворяне!

Разумеется, эту логику не понять русским европейцам, но парадоксально — как раз европейскому дворянству Средневековья эта логика может быть близка. В истории Британии, Франции, западной Германии бывали случаи, что барон не принимал у короля титула графа. Ведь бароном он был и так, сам по себе, а приняв титул, он становился более высоко поставленным, но и зависимым от короля. Вольнолюбивые бароны предпочитали иметь меньше, но зато зависеть только от самих себя.

Павла поступок Грузинова приводит в ярость: он ведь строит строгую государственную иерархию, чтобы все зависели от него и подчинялись ему! Эт-та что еще за независимость?! Сначала Евграфа сажают в Ревельскую крепость, потом высылают на Дон, под гласный надзор полиции.

В 1800 году происходит новый виток казацкого вольнолюбия: брат Евграфа, отставной подполковник Петр, заявляет, что «ни генералов, ни фельдмаршалов не слушает». Его арестовывают — и тогда Евграф начинает ругать начальство «самыми поносными и матерными словами», и даже в адрес императора «коснулся произнести такое же злоречивое изречение», и «повторил оное неоднократно». Его тоже арестовали.

В ходе долгих допросов братья, особенно Евграф, удивляли следователей «словами, нимало не сходными с его состоянием». Они-то ждали слов и поведения русского дворянина, а перед ними оказался казак, дворянин в первом поколении, сохранявший все традиционные представления казачества.

Евграф не особенно скрывал свои убеждения: казаки — люди вольные, от престола независимы, присягают воинской присягой, а не присягой на вечную верность, и вообще — почему это казаков считают подданными российских императоров?! Казаки — вовсе не подданные императора! Грузинов требовал от следователя Кожина ответа: почему это «государь император есть законный его государь»?! В общем, начал Грузинов с оскорбления правящей династии, а кончил чуть ли не государственной изменой.

Конец истории нехороший: в сентябре 1800 года оба брата Грузиновы, по одним данным, обезглавлены, по другим — засечены насмерть.

Позже Павел отнимет патент и отдаст под суд своего царедворца генерала Репина — мол, он не выполнил приказа Павла, не заменил смертную казнь более мягким наказанием. Может, Павел пытался и Грузиновых казнить, и обвинить в их смерти «плохих генералов» — то есть сохранить к себе народную любовь. Может, и правда разозленные дворяне не простили Грузиновым — ишь, выхваляются, не принимают крепостных, да еще ругаются плохими словами! Сам способ казни свидетельствует: Грузиновых не считают дворянами. Возможно, дворяне и таким способом подчеркивают — вот что бывает с негодяями, которым выпала честь войти в их круг, а те отказались.

Во всяком случае, трудно им вместе, вольнолюбивым степным туземцам и европейцам! Страшно далеки они друг от друга…

Казачьи войска — отдельные туземные миры

В начале XVIII века было всего три казачьих войска: Запорожское, Донское и Уральское. Это, если можно так выразиться, «исторические казаки» — те, кто был еще в Московии.

В конце XVIII — начале XIX веков в Причерноморье вспыхнули Бугское, Черноморское, Екатеринославское, Вознесенское, Украинское, Буджакское, Усть-Дунайское, Новороссийское, Новая Сечь, Отдельное запорожское войска. Большая часть этих войск оказались недолговечны.

В 1860-е создали Уссурийское и Амурское войска, а еще позже — Енисейское и Иркутское.

К началу XX века насчитывалось 11 казачьих войск: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Семиреченское, Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Были еще отдельные красноярские и иркутские казаки, которые в 1917 году образовали Енисейское казачье войско и Якутский казачий полк. Всего было казаков порядка 4,4 млн.

Казачество было удобно, дешево, надежно обороняло русские границы. Правительство хотело использовать их для пограничной службы. Ведь казаки почти не требовали расходов, обеспечивали себя сами. Служили все мужчины с 18 до 38 лет; с 38 лет казаки считались отставными и призывались только в случае войны.

Стоило пробежать по станице казаку с горящим факелом — и все бросали сельскохозяйственные работы, семейные дела, любые другие занятия. Все собирались на специальные пункты, конные и с оружием. Только ружье давала казаку власть, сабля у него была своя.

При Александре I велись «параллельные» войны с Турцией, Ираном, Швецией, Австрией, наполеоновской Францией и ее многочисленными союзниками.

При этом было казаков много. В 1836 году числилось донских — 430 тысяч, черноморских — 111 тысяч, линейных — 134 тысячи, астраханских — 133, азовских — 6 тысяч, оренбургских — 96 тысяч, уральских — 46, сибирских — 92, дунайских — 7 тысяч человек. А всего получается более миллиона… Чуть ли не больше, чем мещан, и намного больше, чем духовенства.

Император Павел приравнял казацкие чины к офицерским, то есть сделал верхушку казаков дворянами, но и они (как видно на примере Грузиновых) оставались туземцами. А уж тем более рядовые…

И притом весь этот изменчивый, динамичный казачий мир — мир лично свободных, самостоятельных людей с изрядной склонностью к индивидуализму.

Каждое казачье войско имело свою символику, свои атрибуты, свою историю.

К казакам прилипли как банный лист два стереотипа. Мол, казаки — вернейшие служаки, отчаянные сподвижники русских царей, невероятные монархисты. Насколько это правда, видно из истории Грузиновых… А историю целого казачьего войска я расскажу немного ниже.

Русские люди XIX века вовсе не считали казаков такими уж невероятными монархистами и патриотами! Скорее был другой стереотип: где казаки, там обязательно смута. Или точнее — где смута, обязательно появятся казаки. Это отношение неплохо выразил граф Алексей Константинович Толстой:

Вернулися поляки, казаков привели.
Поляки и казаки, поляки и казаки…
Нас паки бьют и паки,
Мы ж без царя как раки горюем на мели.

Второй стереотип — казаки, мол, полуграмотные монархисты, душители народной свободы, насильники над рабочим и крестьянским движением.

Насчет полуграмотных: казацкие школы работали с начала XIX века, к XX веку казаки были грамотны поголовно, а Александрийский политехнический институт был высшим учебным заведениям в казацких землях. Что же до истового, с явным удовольствием разгона забастовок и демонстраций… Между казаками и русскими европейцами маловато взаимной симпатии, это следует честно признать. Наверное, казакам нравилось лупить плетками и рубить шашками несимпатичный им русский народ. А тот им отплатил по-своему — ославил на весь белый свет.

А самое главное, история каждого казачьего войска — это вроде истории небольшого самостоятельного народа. Расскажу историю одного из них, очень уж красочный пример.

Приключения некрасовцев в России и в Турции

Петр I лишил донских казаков права избирать атаманов на кругах — их стали назначать, как и верховного (наказного) атамана. В 1707–1708 годах вспыхнуло восстание Кондрата Булавина. Казаки требовали признать их право на старинную демократию, выбор старейшин, признавать решения казачьего круга.

7 июля 1708 года Кондрат Булавин то ли застрелился, то ли был убит старейшинами. После его гибели новый атаман Илья Зершиков полностью подчинился царю и присягнул «верно служить головами своими без всякой шалости и измены». Произошло это в июле 1708 года. Но не все казаки были согласны служить московскому царю как его верные слуги.

Два атамана — Игнат Некрасов и Иван Павлов, «оставя тягости и побросав свои пожитки», с отрядом в 2 тысячи человек ушли на Кубань. Формально это была территория Турции, а в действительности земля принадлежала частью адыгейским племенам, частью — давно жившим тут казакам. Теперь там поселилась часть булавинцев, то есть самых самостоятельных, самых «идейных» казаков. Позже атаман Семен Селиванов был послан Некрасовым и увел с Дона еще 4 тысячи человек.

Игнат Некрасов составил устав жизни и службы — «Игнатову книгу» и велел за миролюбивое гостеприимство турок служить верно султану. Умер он очень быстро после переселения, загадочно, и стал фольклорным героем.

По договору с султаном крымский хан в случае войны получал 500 всадников из «некрасовцев», а часть их даже стала личными телохранителями хана. Кара-Игнатказаки — так называли их татары.

Некрасовцы честно, старательно воевали на стороне Турции против Российской империи. Сообщаю это с особенным удовольствием — как подтверждение байки про неимоверный патриотизм казачества.

Войска Российской империи продвигались на Кубань — и под натиском царских войск некрасовцы уходили в глубь Крыма и Турции. При Анне, между 1730 и 1740 годами, они ушли с Кубани к Анапе, на Черное море. В начале XIX века русская армия появляется и здесь… Некрасовцы на ладьях переправились в Крым, но там не задержались. Часть из них вскоре ушла к Синопу, а оттуда на ладьях — к горлу Дуная.

Некрасовцы очень конфликтовали с другими подданными султана — с запорожцами, потому султан счел полезным перевести их на Мраморное море, где некрасовцы основали 7 станиц. Переселялись они и на Днестр.

В 1768 году в составе ханского войска некрасовцы воевали с Российской империей.

В 1770 году стояли в битве под Вулканештами (Кагульская битва) на стороне Турции, и против генерала Румянцева действовали некрасовцы, конница из жителей Дунайских княжеств, запорожцы, ногайцы.

Некрасовцам, как военным людям, не полагалось заниматься сельским хозяйством, кроме коневодства. Основные источники доходов — рыболовство, коневодство, ловля медицинских пиявок, торговля «с возу» — то есть оптовая торговля. Но даже огородничеством занимались наемные люди, болгары.

До 1828 года, до ухода в Малую Азию, столицей была станица Бинесла, где хранились орудия, стрелковое оружие, знамена, сабли, седла и сбруя, а также личные вещи Игната Некрасова — как священные реликвии.

Турки признавали самоуправление казаков, выбор атаманов и старшин, во время войны давали жалованье, продовольствие и фураж, во время длительных войн сменяли боевые подразделения поочередно. До середины XIX века казаки на турок не обижались.

Войсковой атаман И. С. Солтан 39 лет занимал эту должность. За участие в войне 1828–1829 годов получил специальную награду султана — золотую булаву.

В 1832 году 50 казаков послали в Египет, для усмирения египетского паши.

Но с этого времени начались трения между казаками-некрасовцами и турецким правительством. По одним данным, турки ждали, что казаки поголовно перейдут в ислам. Не дождались и очень рассердились. По другим данным, во время войны 1828–1832 годов казаки плохо воевали с греческими повстанцами — мол, христиане ведь, свои… Почему раньше они воевали под Кагулом против русских христиан, а теперь не хотели выступить против греков, может быть три версии:

1. Для некрасовцев русские были страшными врагами, а греки — «свои», единоверцы.

2. Новые поколения некрасовцев изменились и хотели отойти от мусульман.

3. Некрасовцы охотно воевали, но не хотели нести полицейскую службу и быть карателями. А в Греции от них требовались карательные операции.

Третья версия самая реальная.

С 1830-х годов некрасовцы считают, что турки обижают их, и хотят вернуться в Россию.

Последний атаман некрасовцев на территории Добруджи Осип Семенович Гончар говорил генералу С. А. Тучкову о круговой поруке, которую ввело турецкое правительство, о «тиранстве» и побоях, что силой отправляли на усмирение греков.

«Когда начну пером писать — рука моя не может пера держать, когда начну языком говорит, и язык мой оцепеневает от горести. Хочу удержаться от слез, но само мое внутреннее рыдает во мне».[135]

О. С. Гончар вел переговоры с графом Воронцовым (начальником Пушкина), с другими военными и гражданскими чинами Российской империи.

Генерал С. А. Тучков по согласованию с командованием и с царем дал Лист о правах и льготах переселенцам, «вступавшим в казаки» уже на территории Российской империи.

По мнению одесского историка А. Д. Бачинского, который опирался на записки И. Липранди, в 1830-е годы казаков-старообрядцев на территории только Молдавии и Бессарабии (то есть отошедших к России) было до 15 тысяч человек. Стало вдвое больше.

Дальнейшая история некрасовцев тесно связана с человеком по имени Михаил Савельевич Чайковский. Родился он в 1804 году в деревне Гальчна Житомирского уезда Волынской губернии. В 1829 году сделался уездным предводителем дворянства… А 1831 год уже застает Чайковского в роли офицера повстанческого войска в Польше. Разгром поляков, эмиграция, дипломатическая работа у князя Адама Чарторыйского.

Этот человек, автор нескольких книг по истории Польши и России, по заданию Чарторыйского едет в Турцию — формировать казачьи части против Российской империи.

В канцелярии султана Абдул Межида Михаил Савельевич трудится на дипломатической работе, потом становится «казак-баши» — так называется специальная должность в правительстве Турции для управления казачьими войсками. В это же время Чайковский становится придворным, доверенным советником султана.

В Крымскую войну 1853–1855 годов он турецкий дивизионный генерал под именем Мехмед-Садык-Паша, участвовал в военных действиях. Получил новые награды «За заслуги, оказанные турецким вооруженным силам казаками в эту войну».

Под началом Чайковского — Мехмед-Садык-Паши воевали оставшиеся в Турции некрасовцы (еще одно воздушное лобзание рассказчикам об их верности России). Их осталось немного, и число все сокращается: казаки или принимают ислам, или возвращаются в Россию. В Крымскую войну некрасовцев только 4 эскадрона, а еще в начале XIX века были тысячи воинов.

В 1879 году Чайковский, всегдашний заступник казаков, вышел в отставку, уехал в Россию и был амнистирован.

Некрасовцы же и другие казаки, служившие Турции, жили «нелучезарно» — страдали от иноверного окружения, от откупщиков рыбных угодий, от климата и эпидемий. Похоже, что для них в Турции было просто еще и жарко.

Накануне войны с Турцией 1877–1878 годов их было примерно 1500 семей. Две православные епархии, два монастыря — мужской и женский, по 100 человек в каждом.

В Белой Кринице, на территории Австро-Венгрии, была целая Белокриницкая старообрядческая митрополия — до начала XX века.

Такая вот история, больше всего напоминающая историю небольшого народа…

Туземцы или европейцы?

По поведению некрасовцев трудно отнести их к европейцам или туземцам. Казаки ведь вообще-то скорее европейцы — а эти сохранили старую, еще дониконианскую веру, образ жизни московитов, ушедших от погромов эпохи Петра.

Скорее всего это небольшой народ, в котором продолжается та естественная, спокойная европеизация, что шла в Московии до Петра.

Ведь «туземцы» могут европеизироваться разными способами, и совершенно не обязательно путем включения в число «русских европейцев». До сих пор ни одно историческое исследование не посвящено этому важнейшему вопросу: самостоятельной модернизации не дворян в Российской империи.

Но, конечно же, для русских европейцев это «не свои». Это своеобразная группа туземцев, и только.

Русские европейцы вообще не признают европейцами никого из русских, кто не связан с государством и кто европеизируется не так, как они.

Русские европейцы понимают, что Древняя Русь, особенно Новгород — это Европа… Но полагается делать вид, что не было Великого княжества Литовского и Русского, что европейство Древней Руси не получило продолжения.

Точно так же они делают вид, что Московия была сплошным царством дикости и мракобесия, что в ней не шло никакой европеизации и что казаки и старообрядцы — просто дикари, и ничего больше.

Ведь и русское образованное общество, и правительство не хотят считать европейцами людей из простонародья — а то ведь будет не за чей счет жить.

Государство не признает европейцами всех, кто не связан с ним! Старообрядцы — крестьяне и мещане, многие даже из крепостных крестьян — европейцы не меньше, чем Александр. Но это — неофициальные европейцы.

Глава 6 КРЕПОСТНЫЕ ЕВРОПЕЙЦЫ

Кому мор да холера, а нам надо, чтобы вашего дворянского козьего племени не было.

Из показаний молодого бунтовщика 1832 года
Взгляд барина на мужика

В числе неофициальных европейцев могут оказываться и крестьяне — в том числе даже крепостные. Но русские европейцы отказывают им в праве быть «ровней» точно так же, как отказывают старообрядцам или казакам. Вся аргументация очень проста и сводится к перечислению чисто внешних, формальных различий:

— Нельзя же считать европейцами людей, не имеющих образования!

…Как будто все население Европы получило образование не менее чем в гимназии!

— Не знают французского!

…А во Франции простонародье пишет диссертации по русской грамматике.

— Они не знают элементарных вещей!

…Как и батраки во Франции, сельскохозяйственные рабочие в Англии.

— Они же дикие!

…А что такое дикость? Где границы дикости и цивилизованности? В чем они?

При этом русский европеец может относиться к туземцам очень хорошо — например, как к носителям каких-то «нужных» барину качеств. Но замечая или просто выдумывая эти качества, барин ни за что не заметит того, что делает крестьян европейцами.

Лев Толстой очень хорошо описывает, как помещик Левин, несмотря на самые замечательные намерения, еле-еле сводит концы с концами. Для Левина было важно, чтобы «каждый работник сработал как можно больше, и притом… старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное — беззаботно и забывшись, не размышляя».[136]

В результате «он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины… — ему скашивали подряд лучшие семянные десятины, и оправдываясь тем, что так сказал приказчик, и утешали его тем, что сено выйдет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины косить было легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено — ее ломали на первых рядах, потому что скучно мужику было сидеть на козлах, под махающими над ним крыльями. Все это делалось только потому, что всем хотелось весело и беззаботно работать».[137]

Лев Толстой извел немало чернил, доказывая: это национальная черта! Но словно в насмешку над собой тут же выводит семью мужиков, которые ведут рациональное хозяйство и делают то, чего Левин никак не может заставить.[138]

Из истории известно, что одновременно с мужиками, которые ломали косилки Левину, жили и мужики-предприниматели. И мужики — превосходные работники. Легендарный Левша, подковавший блоху, — старший современник этих убежденных бездельников.

Противоречие!

Исключения? Или не совсем?

История сохранила множество примеров того, как туземцы — стоит им дать хоть какую-то возможность — проявляют совсем неплохие качества и легко сами становятся европейцами. Наверное, бывали и случаи, когда крестьянских ребятишек воспитывали вместе с дворянскими, но они не проявили никаких способностей и личных качеств. Бывало, конечно!

Совершенно отвратительно вела себя крепостная любовница Пушкина, Ольга Калинина: выклянчивала себе и своим родственникам вольную, канючила, прося об услугах, выпрашивала и враньем вымогала деньги, и так далее. Прямо скажем — рабыня, и поведение лукавой рабыни без чести, без собственного достоинства. Общаясь с ней, Александр Сергеевич как раз написал «Сказку о рыбаке и рыбке», где вывел Ольгу в виде старухи-рыбачки{14}.

Но, во-первых, чем поведение Ольги отличается от поведения дворян — блестящих петербургских гвардейцев? Тех, что спали и видели, как бы им «попасть в случай», пополнить собой мужской гарем очередной императрицы, Елизаветы или Екатерины. Эти-то чем лучше: дворяне, мужчины, офицеры, гвардия?

Во-вторых, никто и не пытался рассказывать сказки, что народ русских туземцев — это такое племя гигантов духа и ангелов по своим личным качествам. Было очень и очень даже всякое. Главное — история помнит имена многих по заслугам знаменитых, сделавших очень много выходцев из русских туземцев.

Из них — и знаменитый Иван Петрович Кулибин (1735–1818): автор более чем сорока изобретений, в числе которых проект арочного моста через Неву, паровой машины — за полвека до англичанина Уатта!

А кто он, своим трудом и талантом ставший в ряды самых известных русских XVIII столетия? Он — сын мелкого торговца из Нижнего Новгорода. Не крепостной, но и явный туземец из провинциального города. Представитель податного сословия — бороду не брил, подушную подать платил, к дворянам должен был обращаться стоя и с «превосходительством».

К сожалению, я ничего не знаю о человеке, который первым в мире начал давить из подсолнечника подсолнечное масло. А был это некий Бокарев — крепостной крестьянин слободы Алексеевка Бирючинского уезда Воронежской губернии. В 1835 году он приспособил жом для выжимки масла из семян рыжика для семян подсолнечника… До него подсолнечник разводили только для декоративных целей да щелкали семечки. Бокарев заметил, что в семечках много масла, попробовал давить… Дело оказалось таким выгодным, что с тех пор подсолнечник завоевал весь мир, а вот площади под культурой рыжика сильно поуменьшились.

Жаль, что о судьбе Бокарева я не знаю совершенно ничего.

Глядя на Казанский собор и Горный институт в Петербурге, трудно поверить — это построил человек, до 26 лет бывший крепостным мужиком. Правда, Андрею Никифоровичу Воронихину повезло — в родном селе Усолье Пермской губернии он не был с самого босоногого детства. Владелец Воронихина был разумен, добр, щедр и 17-летнего способного парня отправил учиться на художника. Тот и учился в Петербурге и за границей, а в 1786 году был выкуплен почитателями его таланта.

Уже под конец жизни, в начале XIX века, построил он эти потрясающие здания: Казанский собор и Горный институт. Творчество Воронихина — и его постройки, и написанные им портреты — считается одной из вершин русской и мировой архитектуры.

Воронихину повезло — он всю жизнь прожил в среде образованных и умных людей, ценивших его талант и уважавших в нем человеческую личность. Вероятно, были трудности со знанием языков, обычные сложности интеллигента первого поколения. Но Андрей Никифорович не побывал под розгами на барской конюшне, не ломал шапку и не бросался в ноги, не был сослан в дальнюю деревню на барщину. А ведь мог бы… Это — повезло с барином, который дал образование, а потом согласился выкупить. У Воронихина был барин, с которым он пил кофе и вел умные беседы об искусстве; этому барину он был, судя по всему, искренне благодарен и уже вольным рисовал виды дворца и дачи Строганова под Петербургом; а за акварель «Вид картинной галереи в Строгановском дворце» получил звание академика.

Спасибо графу Строганову, что еще в юности не отправил Воронихина пасти гусей или рубить дрова для кухни. А то вот «прогневался» бы — и отправил! Иди даже выучил бы — и держал при себе, чтоб знал свое место и выполнял бы мелкие поручения. А что? Случаи бывали.

В Калужской области мне показали церковь, с которой связана мрачная легенда. Мол, строил эту церковь крепостной архитектор. Барин был так доволен, что обещал дать вольную, а пока уехал в другую деревню — охотиться. Без барина молодой специалист проверил расчеты… и оказалось — надо перестраивать купол! Иначе он может рухнуть… Не сейчас — так лет через пятьдесят, сто…

Подождать бы ему барина — но, видимо, уже привык крепостной к некоторой власти, к свободе… Сам, самовольно велел начать разборку купола — и что характерно — послушались! Вернулся барин — а работы в разгаре, вовсю разбирают его церковь.

— Кто дозволил?!

— Архитектор.

— Выпороть!

Парню не дали и слова сказать, поволокли на конюшню. По одной версии, архитектор не встал со скамьи, хотя секли не так уж сильно — не выдержало сердце. По другой, после порки лег он лицом к стене — и не встал, умер. То ли опять же сердце, то ли уморил сам себя голодом.

Вроде бы барин после понял, в чем дело, раскаялся. Вроде бы он даже дал вольную жене и сыну архитектора, заплатил за учение сына «на художника». В своем роде почти что идиллический конец.

Не поручусь, что история крепостного архитектора — истинная правда. Вполне возможно, ее придумали «для интереса»… А скорее всего, что-то да было — а потом это «что-то» расцветили множеством выдуманных деталей.

Главное же, за сто самых глухих лет крепостничества их были тысячи, десятки тысяч — крепостных актеров и актрис, художников и архитекторов, поэтов и механиков, мастеров в самых разных областях. Иногда кончалось хорошо — как с Воронихиным. А иногда случалось и похуже.

Мемуары Николая Шилова

Потрясающую историю рассказывает бывший крепостной, Николай Шилов. Он вырос в слободе, в которой крепостные крестьяне разворачивают масштабные дела. За считанные годы они богатеют на торговле и начинают закупать овец в Башкирии, перепродают их в России. Для этого нужны немалые капиталы, большие организаторские способности! Гнать гурты трудно, дорога «опасна от грабителей», но доходы очень велики. Достаточно сказать, что слобода, в которой вырос автор мемуаров, в год платила помещику 105 000 рублей оброка.

«Однажды помещик, и с супругою, приехал в нашу слободу. По обыкновению, богатые крестьяне, одетые по-праздничному, явились к нему с поклоном и с различными дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и украшенные жемчугом. Барыня с любопытством все рассматривала и потом, оборотясь к своему мужу, сказала: „У наших крестьян такие нарядные платья и украшения; должно быть, они очень богаты и им ничего не стоит платить нам оброк“. Не долго думая, помещик тут же увеличил сумму оброка».[139]

Некий крестьянин Прохоров вышел на оброк и жил большую часть года в Москве, вел там небольшую торговлю. В 1815 году он предложил хозяину отпустить его на волю… Мол, московские купцы готовы внести за него деньги… Барин согласился. А Прохоров, не успев выйти на волю, тут же построил большую фабрику и купил в Москве каменный дом.

«Как-то раз этот Прохоров встретился в Москве со своим бывшим господином и пригласил его к себе в гости. Барин пришел и немало дивился, смотря на прекрасный дом и фабрику Прохорова; очень сожалел, что отпустил от себя такого человека».[140]

В другом случае «один крестьянин нашей слободы, очень богатый, у которого было семь сыновей, предлагал помещику 160 000 рублей, чтобы он отпустил его с сыновьями на волю. Помещик отказал».[140]

Дело в том, что помещик прослышал о Прохорове и вовсе не хочет резать курицу, несущую золотые яйца.

Крестьяне работают, организуют производство, а барин получает немалые деньги только за то, что крестьяне — его собственность… Уже несправедливость, уже все это очень неприятно.

Но у Н. Шилова есть много мест, в которых показано — часто помещик хочет вовсе не получать деньги. Он стремится к разорению крестьян! Богатство крестьян его раздражает, вызывает тягостное ощущение своей собственной никчемности. Ведь барин не в силах вписаться в новый экономический строй. Он не умеет, да и не хочет зарабатывать деньги. Он не в состоянии хоть как-то использовать и приумножить богатство, которое у него под рукой — ту же землю, да еще с покорной и даровой рабочей силой. Процветание его крепостных, их умение стать предпринимателями выглядит как укор ему, образованному и знатному.

Причем власть помещика почти абсолютна! Никак не нарушив закона, он может разорить, замучить, довести до самоубийства, искалечить самого богатого из своих крестьян. Было бы только желание.

Настанет момент, и Николай Шилов убежит. С очень небольшими деньгами, а то и буквально без копейки денег, он организует все новые ремесла, все новую торговлю то в Одессе, то в Кавказской армии, закупает товар то в Константинополе, то у калмыков. По-видимому, это очень талантливый, невероятно энергичный человек — все-то ему удается.

А помещик вовсю ищет Шилова… Законный владелец тратит все больше средств, чтобы разослать своих агентов по всей России и в конце концов поймать беглеца. Он имеет полное прав искать и ловить. Это Шилов не имеет права уйти от барина и живет без документов или по подложному паспорту.

Подчеркну — барин тратит по-настоящему большие деньги, тысячи и десятки тысяч рублей! Зачем? Если бы помещик хотел получить от Шилова денег — не было бы ничего проще! Шилов охотно выкупился бы на свободу, платил бы любой по размерам оброк — лишь бы никогда не видеть помещика.

Но барин ловит его вовсе не за этим. Пойманного разоряют, все организованное им предприятие идет по ветру. Шилова доставляют в поместье, из которого он убежал, беспощадно порют, сажают на цепь, морят голодом. Должным образом смирив, Шилова отправляют на какие-то грубые, не требующие никаких знаний и талантов работы — копать землю, вколачивать сваи, рубить и таскать дрова. Чтоб знал свое место, не был «шибко умным», не высовывался, был «как все». Словом — не раздражал бы барина своими талантами и успехами.

Шилов опять и опять бежит, снова и снова помещик тратит все большие деньги, буквально разоряется, чтобы поймать Шилова и показать, кто тут главный.

Помещик действует не для заработка, он не в силах вернуть денежки, потраченные на поимку Шилова. Он не только ничего не получает от работы Шилова, но готов еще и потратиться — все ради удовольствия поймать и жестоко расправиться, а потом снова сделать Шилова бессловесным рабом.

Еще раз скажу — как повезло Воронихину!

Европейцы, которые могли быть

Не менее потрясающую историю рассказывает и дворянин Терпигорев. Главные участники этой истории — дядюшка автора, которого он называет Петр Васильевич Скурлятов. А то, мол, называть настоящим именем не стоит — многие его знают{15}. У дядюшки в имении большая библиотека в основном из французских книг, отличный повар, готовивший, уж конечно, не «простонародные» кушанья, знаменитый на всю Россию конный завод…

Второй участник событий — крепостной дядюшки — «Степанкин сын, который в поверенках был». Этот парень долго жил в Петербурге, выучился на художника. Наверное, этот человек от петербургского житья несколько утратил чувство реальности. Сидеть бы ему тише воды, ниже травы, а он «вдруг присылает из Петербурга письмо… хочу, говорит, ехать за границу, там учиться, так пришлите мне паспорт и не отпустите ли совсем на волю? …А барин-то, изволите помнить, хотели три года тому назад и сами за границу ехать — им не разрешили, а этот-то сдуру напомнил о себе, да еще говорит, за границу еду… Ну, они и прогневались. Велели написать ему, чтоб он сперва сюда к нам приехал, а потом они его и отпустят…».[141]

Художник же не только сдуру напомнил о себе, но еще и «письма какие-то привез барину из Петербурга, от князей, графов, генералов… Говорит, со всеми он знаком, и все просят барина за него…».[141]

Решение барина просто: заманить из Петербурга в имение, остричь, сшить ливрейную лакейскую куртку, сделать покорным рабом.

Кстати, решение барина очень поддерживает дворня:

«— Ну, попомни мое слово, если он завтра не отдерет его!

— То есть вот как… утром же!

— Как услыхал колокольчик, стал бы у крыльца на колени, и в ноги…

— Господин какой появился!

Все это они говорили весело, смеясь, с шуточками».[142]

А что? Не надо считать русских туземцев лучше, чем они есть… вернее — были. Для них самостоятельность, желание сделать карьеру, осознание своей личности сами по себе неприятны и подозрительны.

Туземцы во всем мире (не в одной России) не верят в выдающиеся личности. Для них существуют не личности, а группы людей. Нечего тут выхваляться, выделяться из семьи, сословия и деревни! Что это будет, если каждый сам станет решать — кем ему быть и что делать?

Для туземцев важны не люди, а их общественные роли. Они убеждены: кем человек родился — тем и должен оставаться всю жизнь! Степанкин сын пусть и будет всегда Степанкиным сыном. Если он захотел стать художником — он как бы изменяет «своим», становится или пытается стать выше других. А это они осуждают со всей беспощадностью людей родоплеменного общества.

Поэтому барин, усмиряющий такого «наглеца», в их глазах совершенно прав. «Надо же себя помнить». Художник «себя не помнит» — ходит по барским комнатам, сидит с барыней за одним столом, и нет бы ему упасть барину в ноги, смиренно просить прощения за то, что посмел быть умнее и успешнее помещика.

Ведь причина «прогневления» барина совершенно очевидна, ее прекрасно объясняет Фиона, его крепостная любовница: «Очень это им обидно, что им разрешения не было дано, а ему дадут… Они раз пять об этом вспоминали…»[143]

Художник бежал, надеялся добраться до Петербурга. Поймали, отвели обратно к барину. Расплата за побег — известная. Второй раз убежать не смог или не захотел.

Так и сидел художник в имении своего законного владельца шесть лет — до Манифеста от 18 февраля 1861 года, об освобождении крестьян. Сидел и рисовал, что прикажет барин… хозяин. Начал пить, и чем дальше, тем больше. Как говорили дворовые: «его накажут, а он еще пуще».

Не очень большой срок, эти шесть лет? Можно было и не сломаться, еще подняться после освобождения? Ну да, можно было — особенно если знать заранее, когда будет освобождение. Знать и ждать своего часа, как ждут заключенные конца срока. А художник ведь этого не знал.

Ну, и можно было еще пустить барину «красного петуха», да попросту прирезать негодяя, зарубить его топором — уж если принять, что погиб, не быть ему живописцем, то идти до конца, прихватить с собой и виноватого в своей погибели.

Но художник не смог ни отомстить, ни сохранить себя. Что поделать, людям отпущена разная внутренняя сила.

Дядюшка прожил весь отпущенный ему на земле срок и умер уже после освобождения крестьян 1861 года. Его имение перешло к матери рассказчика, и получается — несчастного живописца освободили дважды: смертью мерзавца-дядюшки и Манифестом императора Александра II от 18 февраля 1861 года, который делал его свободным человеком.

Но к тому времени живописец совершенно спился, опустился, и начавшаяся было карьера художника — давно, в далеком Петербурге, ему и самому уже казалась каким-то причудливым сном. Герой пытается помочь ему, заговаривает о Петербурге, об учении в Академии… Но уже и сам художник знает, что поздно, человек он конченный, ни на что не годный и погибающий. Он пережил дядюшку на небольшой срок — года на два.

По его собственным словам, «и траву какую можно в порошок растереть, и человека». Так и вышло.

Самое худшее

Получается, что уже в России XVIII–XIX веков был слой людей, которые фактически давно стали европейцами — не по названию, по сути. Но их не признают в этой роли, не выпускают из положения туземцев.

Во-первых, это крепостные предприниматели. И те, кто накопил огромные средства и боится их показать, чтобы барин не отнял денег, а то и не разорил бы из чистого самодурства. Таковы предки многих купеческих семей середины—конца XIX века: Гучковых, Морозовых, Ивановых.

Таковы же и «просто» хорошие ремесленники, специалисты, предприниматели. Грянул 1861 год — и «вдруг» в России как из-под земли появились сотни тысяч и миллионы лавочников, фабрикантов, торговцев, ремесленников очень высокого класса. Не по царскому же велению и чьему-то хотению они возникли из небытия, и не с неба же свалились.

В числе этого множества людей был и один из моих предков, Николай Спесивцев. Происхождение фамилии почти анекдотично: бездетный тверской помещик Спесивцев отпускал на волю без выкупа всех крестьян, которые соглашались взять себе его фамилию.

В Петербурге Спесивцев сделался купцом II гильдии, владельцем шелковой мануфактуры, и владел лавками в Гостином дворе. В июля 2004 года я последний раз стоял на Смоленском кладбище — на Васильевском острове, поминал прапрапрадедушку.

Как видите, и у меня — интеллигента в 6-м поколении, потомка известных ученых (сыновей Николая Спесивцева) есть причины искать глазами в поместьях, превращенных в музеи: а где здесь могла быть конюшня?

Во-вторых, непризнанными европейцами была вся крепостная интеллигенция — те же актеры и художники. Такие люди были прекрасно известны дворянам, их судьбы разворачивались на глазах у всех. Пушкин в лицейские годы бегал в крепостной театр местного помещика и был увлечен некой актрисой Натальей. Однажды застал ее в слезах: сильно высекли за то, что поскользнулась на сцене. Одно из впечатлений подростка…

Наверное, самое худшее тут вот что: русских людей приучали смотреть на самих себя как на туземцев.

Европейцы верили, что русские туземцы несовершенны, далеки от цивилизации, подлежат переделке, перевоспитанию. Ведь переделывал же Петр дворянство?! Так почему бы уже переделанному, «сменившему кожу» дворянству не проделывать то же самое с крестьянами? Такая цивилизаторская работа даже и благородна. Не просто «мы» мордуем «их» как нам нравится, но «мы» «их» превращаем в цивилизованных людей.

В том же гареме Кошкарова «одевались все конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье», а в случае проступка девушку возвращали в ее семью, и в ВИДЕ НАКАЗАНИЯ ей было «воспрещено носить так называемое барское (европейское) платье».

Девушки в этот гарем доставлялись, разумеется, из числа крепостных — из рядов «народа». Попадая в гарем, они как бы возвышались до «европейской» среды, а за проступок низвергались обратно, в необразованную народную толщу.

Логично: если мальчиков в наказание заставляют одеваться в русскую одежду, то и сарафан становится позорной одеждой.

Но к этой мысли постепенно приучают и туземцев. То есть сами туземцы, уж наверное, до такого никогда не додумаются — они мыслят в совершенно других категориях. И европейцы с ними никогда не станут обсуждать ни судеб России, ни тяжких проблем взаимоотношения с Европой. Но стоит человеку чуть-чуть подняться над туземной деревней, и даже сам механизм «возвышения» уже показывает ему — Россия, Русь неполноценна.

Так же, как плыла крыша у русского дворянина XVIII века, в XIX столетии множество полутуземцев начинают искренне считать свою страну дикой и глупой, а русский народ — сборищем дегенератов. Вплоть до блистательно описанного Достоевским устами лакея с говорящей фамилией Смердяков:

«— А когда неприятель придет, кто нас защищать будет?

— Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с».[144]

Лакейские бредни? Да. Правда, примерно те же мысли высказывал Чаадаев, а порой и Герцен… В более литературной форме, конечно, покрасивее, но в этом ли главная соль?

Кто тут европейцы и туземцы?

И еще один загадочный вопрос: кто тут европейцы и туземцы?!

Помещик, разоряющий крепостного предпринимателя, искренне верит, что он европеец, а как раз Николай Шилов — туземец. Не очень понятно, правда, как именно помещик должен его перевоспитывать и цивилизовывать. Сердиться на то, что «туземец» его превосходит, и мстить ему за это — как-то неубедительно получается.

Дядюшка Терпигорева, «Скурлятов» — тоже, наверное, европеец: французские книги в библиотеке, французская кухня, конный завод… Правда, своего крепостного дядюшка выманивает из Петербурга с хитростью совершенно азиатской. И расправляется с ним с жестокостью восточного владыки.

«Степанкин сын» доверчив, как европеец, — привык в своем Петербурге, что если взрослый дядя что-то обещал — значит, исполнит. Не понимает он восточной хитрости, прямолинейный болван.

К тому же интересно — а что бы делал дядюшка Скурлятов, не будь у него имения и этих сотен людей, обеспечивших ему безбедную, бездумную жизнь? Судя по рассказам автора — решительно ничего он не умеет и не знает.

И тут «Степанкин сын» имеет огромное преимущество — он-то обладает природными талантами и способен сделать карьеру специалиста. Он может стоять перед миром один на один и не пропасть — независимо от наследства, от положения в обществе, даже от денег — он их способен заработать.

Один из этих двоих услышал могучий зов Европы и отозвался на него — и это совсем не Скурлятов.

Когда Пушкин умирал, возле его квартиры стояла толпа в несколько сотен человек. В этой толпе было немало дворовых девок, кучеров, дворников, лакеев. Хотя бы часть из них были грамотны, читали Пушкина и понимали — кто умирает. Дантес, может быть, и не понимал. М. Ю. Лермонтов, по крайней мере, думал, что:

Не мог щадить он нашей славы,
Не мог понять он в миг кровавый,
На что он руку поднимал![145]

А эти, тихо стоящие на улице, в своих армяках и сарафанах, — они-то как раз понимают.

Дантес, как будто, француз? Но кто же тут европеец, господа?! Дантес — или крепостной дворник?!

Глава 7 ГРАНИЦА В ДУШАХ И В ГОЛОВАХ

Мастер на заводе, который едет по железной дороге, чтобы проверить, как ему строит дом строительная компания, — кто он, эксплуататор или эксплуатируемый?

Г. Уэллс

Чем сильнее все изменяется, тем сильнее остается без изменений.

Французская поговорка
Между цивилизаций

Дворянин XVIII века любит Россию и служит Отечеству. Среди всего прочего, служит и со шпагой в руках, воюя с врагами Российской империи, идет на риск и получает раны. А одновременно смотрит на Россию откуда-то извне и искренне считает ее «серой», «лапотной» и «сермяжной». Он — патриот и иноземец одновременно.

Последнее поколение дворян, лучше говорившее по-французски, чем по-русски, участвовало в Отечественной войне 1812 года. В начале этой войны бывали случаи, когда казаки обстреливали офицерские разъезды: мундиры в те времена были у каждой части свои, всех не упомнишь. А говорили-то «их благородия» по-французски. Так что все правильно: огонь!

Но и в более позднее время дворянин ел бланманже и туртефлю{16}, читал по-немецки и по-французски газеты, журналы и книги, одевался в сюртуки, жилетки и фраки, фабрил усы и брил бороду. Даже когда в Европе пошла страшная мода на бороды, когда во Франции появилась поговорка «бритый, как актер» — и тогда в России считалось необходимым бриться.

А одновременно дворянин в деревне купался в реке, собирал грибы, ловил рыбу… и использовал народные слова для тех явлений, которых нет во Франции и в Германии. Те, кто бывал в Петербурге, наверняка обратили внимание — надписи на стенах домов, показывающие уровень очередного наводнения, сделаны не по-русски, а по-французски и по-немецки. Но по-французски не скажешь ни «банька», ни «плес», ни «пороша», ни «масленок». Приходилось по-русски.

Весь XVIII век шло жуткое изувечивание русского языка, дикое смешение французского с нижегородским… Но начался и процесс обогащения русского языка. Да, именно что обогащения! В русском языке есть слово «вид». Французское «пленер», хоть убейте, именно это и обозначает — «вид». Но французское «пленер» укоренилось в голландском, немецком и русском, как слово из лексикона художников.

А еще в немецком есть слово «ландшафт». Обозначает оно то же самое, но укоренилось в русском языке как научный термин, который разные школы ученых используют немного в разных смыслах.

Уже к началу XX века в языке русских европейцев были и «вид», и «пленер», и «ландшафт». В немецком были и «ландшафт», и «пленер», а во французском — только «пленер». Ну, и чей язык стал богаче?

А кроме того, дворянин соблюдал хотя бы некоторые народные обычаи. Например, подходил к руке священника — то есть, даже стоя в церкви на особом, почетном месте, он делал то же, что и крестьянин.

Кроме того, дворянин соблюдал посты, знал приметы и гадал. Гадал не только на картах и на кофейной-гуще, но и в баньке, бросая башмачок через дом, спрашивая первого встречного об имени — «на суженого». Примерно как пушкинская Татьяна:

Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит,
На месяц зеркало наводит;
В темном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
Чу… снег хрустит… прохожий; дева
К нему на цыпочках летит
И голосок ее звучит
Нежней свирельного напева:
«Как ваше имя?» Смотрит он,
И отвечает: Агафон.[146]

Да и как все Ларины:

Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
они два раза в год говели,
Любили круглые качели,
Подблюдны песни, хоровод.[147]

И получается — туземная Россия не только окружает этих русских европейцев, она внутри их сознания. Они знают, что народные обычаи — дикие и отсталые, но сами им следуют. Они слыхали, что «цивилизасия — она во Франсии»… Но поступают «нецивилизованно», водя хороводы и поедая блины — солнечные знаки русского язычества.

И Наташа Ростова, «воспитанная как французская эмигрантка», легко пляшет русский танец в гостях у дядюшки.

Точно так же купец, солдат и все чаще и чаще даже крестьянин учатся самым что ни на есть европейским реалиям. Учатся и использовать их, жить в них, называть их словами, которых до того времени не было в языке русских туземцев.

Бабушка Лескова могла себе позволить не выговаривать слова «офицер». Но солдат произносил это слово вполне четко, как и «документ». Его отец и брат, оставшиеся в деревне, произносили «тугамен» — но не солдат и не унтер-офицер.

Мораль: граница между туземной и европейской Россией проходила не только между людьми… Она проходила через сознание отдельных людей — даже тех, кто вроде бы вполне однозначно принадлежит к одному из народов.

Интеллигенция XIX века ничуть не меньше несет в себе, в глубине своих умов и душ туземную Россию. Кричит о «безначалье народа» и лезет к народу в самозваные начальники, ругает за дикость и исповедует прогресс… Но постоянно в умах самих интеллигентов всплывают реалии, которые вообще не имеют никакого отношения к Европейской России.

Тот же «Утес» написан с таким ощущением «крови и почвы», с таким острым переживанием языческих традиций, что об этом можно написать целую специальную работу. Или когда народовольцы, враги официальной церкви, венчаются не по православному, а создавая свой, и тоже языческий обряд. По этому обряду молодые весной обходят, с зажженными свечками в руках, вокруг березы, а потом вокруг дуба.

Такой обряд был распространен в среде народников, и немало людей венчались по языческому обряду… в середине—конце XIX века. В их числе, кстати говоря, и Ленин с Крупской.

Откуда-то из глубин «коллективного бессознательного» городских образованных людей всплывают образы и обряды русского, славянского язычества.

Ассимиляция

По мнению товарища М. Горького, национальное лицо русского барина — это «лицо неясное, вроде слепо и без запятых напечатанной страницы перевода с иностранного языка, причем переводчик был беззаботен и малограмотен».[149] Это глубоко несправедливо.

Ко временам Горького умные туземцы уже сто лет как учились у европейцев… Но и умные европейцы не гнушались учиться у туземцев, очень многое брали от них.

Весь XIX век все усиливается взаимное влияние — именно что «взаимное»! Не только европейцев на туземцев, но и туземцев на европейцев.

Киплинг рассказывает об англичанах, которые легко используют «туземные» индусские словечки.

— Пагал ты такой! — кричит мама сыну.

— Не надо быть сарвари… — говорит один чиновник другому, и они понимают друг друга.

Британцы не становятся индусами оттого, что хорошо знают Индию, могут говорить на местных языках и приспособились к климату. Но знание Индии очень их обогащает и сильно меняет их сознание.

Британцы могут признать моральное превосходство туземцев — как это делает все тот же Киплинг в своей «Лиспет», но им очень трудно выработать нечто общее. Этнические британцы, как бы хорошо они ни знали и как бы ни любили Индию, не становятся одним из ее народов. А русские европейцы — один из народов России… По крайней мере к середине XIX века это так.

Много написано о том, как происходило слияние культуры варваров, завоевавших Римскую империю, и римской культуры. На это потребовалось несколько веков, но наступает момент, когда слились римская, городская и книжная, культура с культурой завоевателей-варваров. Показатель этого сам по себе довольно мрачный: процессы над ведьмами.

И раньше простой народ верил в ведьм — но в них не верил книжник, ученый, церковник. Когда к Григорию Турскому привели «ведьму» — пусть епископ расправится с ней! — Григорий отнесся очень сочувственно к избитой девушке и велел немедленно ее отпустить:

— Что вы придумали, негодные?! Я, епископ вашего города Тура, доктор богословия, и то не могу летать на метле! А вы придумали, будто глупая баба это может?!

К XV веку и книжные люди верят так же, как простолюдины. Для ученого монаха, для епископа или графа ведьма становится реальностью, и эти ученые люди пишут даже специальные трактаты, как выявлять, пытать и сжигать ведьм.

Русские европейцы не стали туземцами, не слились с ними в один народ… Но заимствовали много чего. Например, они стали брать с собой горсть русской земли, когда выезжали на чужбину. Хороня Шаляпина в Париже, русская эмиграция — интеллектуальный цвет народа — сыпет в могилу русскую землю, совершает древний, и тоже языческий, обряд.

Какой уж тут текст, слепо переведенный с французского…

Найденный выход

Один из парадоксов русской истории: европеизированный слой не хочет завершения модернизации: тогда он потеряет свою власть.

Другой, не менее важный такой же судьбоносный парадокс: очень многие русские европейцы хотели бы привести Россию не в реальную капиталистическую Европу XIX века, а в некое умозрительное состояние. Такое, чтобы все было и «как в Европе», и в то же время оставалось бы… как в России. Как у туземцев. В какой-то степени они и мыслят, как туземцы, потому что туземная Россия живет в их сознании.

Министр из «Сна Попова» — несомненно, сатирический персонаж… Но если это до сих пор смешно — значит, есть над чем смеяться, верно ведь?

Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Страшнейшее меж всеми преступленье!
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и став на сей гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?[150]

Декабристы создают свои утопии, главная родовая черта которых: чтобы вроде все было и как в Европе, и в то же время как в туземной России.

Герцен — западник и социалист… Но стоит ему выехать на Запад, и он приходит в ужас от тамошнего «мещанства» — слово это используется в самом ругательном смысле, как символ самодовольного и ограниченного человека, живущего одними материальными ценностями. А мужики в России кажутся Герцену готовыми социалистами, только сами они этого пока не понимают.

Уже в начале XIX века возникает царство русской утопии — явление поразительно мощное и, как ни странно, жизнеспособное. Возникает оно в среде и европейцев, и туземцев, у туземцев даже чуть пораньше: за два поколения до декабристов Пугачев и его приспешники хотят быть «анаралами Графчернышевыми» — чтобы все было одновременно и как в европейской России, и как в туземной.

Верноподданнейший министр Алексей Константинович в чем-то главном мыслит не только так же, как Герцен, но и так же, как восставшие казаки-самозванцы… Любопытно!

Сейчас модно считать, что Россия перед Катаклизмом была европейской страной, хотя во многом и специфичной. Считается, что только кучка каких-то сбесившихся личностей хотела прыжка в утопию и что только законченные коммунисты могут считать большевизм или народовольчество чем-то естественным для России.

Не хочу сойти за «красного» и потому сошлюсь на человека, у которого побольше моего заслуг в белом движении — на сына знаменитого историка С. Г. Пушкарева, главу Народно-Трудового Союза российских солидаристов, Бориса Сергеевича Пушкарева:

«Октябрьская революция у нас произошла не на пустом месте. Идейно она готовилась чуть ли не сто лет, начиная… с декабриста Пестеля, чей образ желаемого будущего был весьма тоталитарным. И уж несомненно психология большевизма утверждалась у нас с шестидесятых годов прошлого века».[151]

Н. А. Бердяев полагал, что перенос столицы из Петербурга в Москву очень символичен — восстанавливается многое, что было характерно для московского периода русской истории. Осмелюсь лишь в одном дополнить Николая Александровича: тут идет не только возвращение к каким-то прошлым, уже отжившим идеям. Происходит слияние двух одновременных цивилизаций.

«Интеллигенция наша дорожила свободой и исповедовала философию, в которой нет места для свободы; дорожила личностью и исповедовала философию, в которой нет места для личности; дорожила смыслом прогресса и исповедовала философию, в которой нет места для смысла прогресса; дорожила справедливостью и всякими высокими вещами и исповедовала философию, в которой нет места для справедливости и ни для чего высокого. Это сплошная, выработанная всей нашей историей, аберрация{17} сознания».[152]

Вряд ли можно доказать, что в истории России была абсолютно неизбежна попытка воплотить в жизнь любую из утопий и попытаться построить насквозь искусственное общество. Но ведь и «аберрация сознания» выработана «всей нашей историей»… Ну пусть не всей, сто двадцать лет — тоже немало.

Только почему же аберрация? Совместить ценности двух цивилизаций русскому европейцу Бердяеву кажется не только невозможным, но и просто несусветной глупостью. Но это только его мнение — для миллионов людей мир выглядит совсем иначе.

Да, в России начала XX века были «Вехи» — но какой процент интеллигенции был сторонниками «Вех», а какой — против? Стоило этой книге попасть на прилавки — и поднялся многоголосый вой, прямо какой-то шабаш!

«Мерзейшая книжица за всю историю русской литературы», — писал Горький.

Кадет Милюков — вовсе не единомышленник и партайгеноссе Горького, но он поехал в лекционное турне по России, чтобы «опровергнуть „Вехи“».

Мережковский в религиозно-назидательном стиле «обличал» авторов «Вех» — они «соблазняют малых сих» (правда, в чем соблазн — не объяснил).

Общество распространения технических знаний вынесло резолюцию со словами: «продукт романтически-реакционного настроения».

Это еще ничего! «Духовный маразм», «подгнившие вехи», «плоская, недостойная книга», «нестерпимое зловоние реакции», «ядовитые семена» — это все из отзывов на «Вехи».

Черносотенцы орали про «козни злобесного Бердяева», а Ленин разразился картавыми воплями про «энциклопедию либерального ренегатства».

По особому сборнику, направленному против «Вех», выпустили такие разные партии, как кадеты и эсеры.

Причем никто из «оппонентов» не спорил с «Вехами» по существу. Для интеллигенции важно было не прочитать сборник и выработать собственное отношение, а «занять позицию» — то есть присягнуть ордену «своих».

Европейцы — но в чем-то мыслят как туземцы.

Утопия примиряла две России. Это было некое «третье состояние», в котором находилось свое место и для русских европейцев, и для туземцев.

Кто чего хотел?

Нынче все так полюбили царскую Россию и династию Романовых, что просто неприлично сказать вслух, напомнить общеизвестное — а ведь свергнуть ее хотели решительно все… Ну, почти все. Инородцы не любили ее, как «тюрьму народов». Черная сотня — как государство, где правят инородцы. Рабочие — как государство, в котором их не ставят ни в грош и всячески унижают. Буржуазия — как государство, в котором будь ты хоть миллиардер — а оставаться тебе навсегда выскочкой и нулем, презираемым аристократией. Крестьяне — как государство помещиков. Помещики — как государство, которое мало поддерживает помещиков.

Интеллигенция (почти все) и дворяне (большинство) как государство, в котором нет свободы и где не допускают до власти таких замечательных людей, как они.

В сущности, все политические силы, какие только были в государстве Российском к началу XX века, хотели социальной революции, хотя и по разным причинам. Мне уже доводилось показывать в других книгах: сторонников у царского режима почти не было.[153]

Даже силы, которые сегодня кажутся лояльными, чуть ли не охранительными (например, правые кадеты, любившие одновременно и либеральную идею, и царя-батюшку), в те времена вовсе не считали себя и не считались другими такими уж лояльными царизму. Ведь даже для того, чтобы воплотить в жизнь программу правых кадетов, нужно было самым коренным образом переделать, изменить до полной неузнаваемости все русское государство.

Итак, все были радикалами, все хотели перемен — но только разных, в разном направлении. И что характерно, совсем разных вещей хотели русские европейцы и русские туземцы.

Глава 8 ТУЗЕМЦЫ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ