загрузка...
Перескочить к меню

По следам кочевников. Монголия глазами этнографа (fb2)

- По следам кочевников. Монголия глазами этнографа 4859K, 338с. (скачать fb2) - Андрас Рона-Таш

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



А. Рона-Таш По следам кочевников Монголия глазами этнографа


Предисловие к русскому изданию

Можно не сомневаться в том, что предлагаемая вниманию советского читателя книга будет прочитана им не только с интересом, но и с удовольствием. Дочитав книгу до конца, он почувствует признательность к автору за то, что тот сумел так живо, так ярко и увлекательно показать повседневную, будничную жизнь и быт трудолюбивого монгольского народа — нашего соседа и стародавнего друга.

Не прошло и 45 лет с тех пор, как этот народ, вдохновленный Великим Октябрем, порвал с оковами колониализма и феодального средневековья и ныне, поддерживаемый народами СССР и других социалистических стран, успешно строит светлое здание социализма, вполне и окончательно миновав при этом капитализм.

Изумительны победы, одержанные народом Монголии, в борьбе за преодоление многовековой отсталости, за прогресс, за подъем экономики, за расцвет национальной культуры и искусства, за достижение уровня передовых стран современного мира. Эти победы очевидны, они бросаются в глаза каждому мало-мальски непредубежденному человеку, посещающему Монгольскую Народную Республику. Излагая свои впечатления об этой стране, сопоставляя ее настоящее со сравнительно недавним прошлым, люди, побывавшие в Монголии, часто не могут обойтись без слова «чудо».

И в самом деле. Разве не чудесны те перемены, которые произошли за послереволюционные годы на древней монгольской земле, перемены, затронувшие все без исключения проявления личной и общественной жизни людей? Величие этих перемен, их огромный исторический смысл и большое международное значение объясняют тот неослабевающий интерес, который проявляют к современной Монголии (исследователи различных стран. Особенно интересуются ею ученые-историки и экономисты, равно как и публицисты разных толков. В своих исследованиях и статьях они стараются дать более или менее обобщенную картину современного положения страны, ее социально-экономической и культурной эволюции, раскрыть причины и закономерности ее развития и т. д. В зависимости от мировоззрения авторов статей и исследований их труды различаются степенью приближения к объективной истине или ухода от нее, служением целям общечеловеческого прогресса, борьбе за мир, свободу и социализм на земле или интересам разжигания розни между народами. Но поскольку темы этих статей и исследований требуют от их авторов привлечения возможно большего количества документов, цифр, таблиц, диаграмм и т. п., то меньше всего места в них уделяется людям, вполне реальным, живым людям в их действительной, повседневной, будничной жизни. Историк и экономист вправе отвлечься от отдельного человека: их внимание приковано к массам людей; место индивидуума в их трудах занимают классы и крупные социальные группы, В этом — достоинство, но в то же время и недостаток трудов по экономике и истории народов.

Книга Рона-Таша — не историческое исследование. Автор не случайно дал ей второе название «Монголия глазами этнографа». И главную ее ценность составляют именно этнографические зарисовки. Истинное наслаждение доставят читателю те страницы, на которых автор рассказывает о своих встречах и беседах с людьми, с монгольскими горняками и железнодорожниками, педагогами и учеными, детьми и взрослыми, общественными деятелями и государственными служащими, работниками общественного питания, и государственной торговли, врачами и шоферами, горожанами и степняками-кочевниками, кооперированными и некооперированными, кочующими и оседло живущими, богатыми и бедными, халхасами и казахами, бурятами и ойратами.

Читая эти страницы и увлекаемые талантом автора, вы как бы вместе с ним входите в юрту, знакомитесь с ее обитателями, участвуете в беседе и трапезе, рассматриваете убранство, хозяйственный и бытовой инвентарь, знакомитесь с распорядком трудового дня членов семьи. Постепенно вы забываете, что читаете чужую книгу; вам начинает казаться, что вы сами вместе с автором путешествуете по стране, поднимаетесь на горные вершины и спускаетесь в долины, коченеете от холода я изнываете от жары под куполом изумительно синего монгольского неба.

Вместе с автором вы на каждом шагу ощущаете в монгольской жизни сочетание старого, идущего от древних времен феодальной эпохи и колониального господства, с новым, рожденным в революционных боях 1921 года и в последовавшей за ними коренной ломке всех устоев. Знамением времени, символом периода, переходного от феодализма к коммунизму, нам представляется рассказ автора о наличии в Сайн-Шанде старого и нового города.

Много интереснейших фактов, характеризующих сегодняшний день Монголии, найдет читатель в книге Рона-Таша. Электролампочки и рамки с фотографиями, украшающими стены юрт; радиоприемники и мотоциклы в этих древних жилищах кочевников; девочки-школьницы в белых передничках, сидящие за низенькими столиками и готовящие школьные уроки; почта с телефоном и радиосвязью; санитарная авиация и общественное питание; кукуруза в нолях и автотранспорт, заметно потеснивший и заменивший быков, верблюдов и лошадей; детские сады и детские ясли и многое, многое другое, что было бы долго и утомительно перечислять, характеризуют народный быт в сегодняшней Монголии.

Но наряду с этим новым читатель найдет в книге немало картин старого, что уже отмирает, но еще не умерло, что обречено на исчезновение, но еще не исчезло. Борьба между новым и старым — закон жизни, закон всякого движения; эта борьба — закон развития монгольского общества, Удивительно не то, что еще сохраняются там и тут те или иные пережитки прошлого, удивительно другое — в такой стране, как Монголия, бывшей до революции одной из самых отсталых в мире, за столь исторически короткий отрезок времени так пышно расцвело новое, и это новое уже властно вторглось во все области общественной и личной жизни монголов, в их производственную деятельность и личный быт. Показательна в этом отношении история превращения молодого кочевника в кадрового промышленного рабочего, рассказанная автором в 14-й главе. Переворот, происшедший в жизни этого молодого монгола, символичен для всей страны. Будучи внимательным и пытливым этнографом, Рона-Таш отметил, что подобные истории ому приходилось наблюдать и слышать на каждом шагу, что об их героях можно было бы писать романы. И венгерский ученый не преувеличивает. Сказанное им вполне верно. Такова современная Монголия. Исход борьбы между новым и старым не вызывает сомнений, новое побеждает, старое отмирает.

Нельзя упускать из виду и того, что книга Рона-Таша издана в 1961 году, а писалась в 1957–1958 годах, то есть семь лет назад. В наше время, в условиях невиданно быстрых темпов экономического и культурного развития стран социализма, семь лет — немалый срок. За эти годы далеко шагнула Монгольская Народная Республика. Достигнуты новые огромные успехи во всех областях экономики и культуры. Лучшим подтверждением сказанному может служить развитие науки в МНР. Рона-Таш отмечает отсутствие в МНР академии наук и объясняет это тем, что революционная Монголия не получила от прошлого никакого научного наследства и начала создавать современную науку на голом месте, Учитывая длительность процесса выращивания научных кадров, Рона-Таш, естественно, не удивился отсутствию национальной академии наук. Оставляя в стороне вопрос о наследии, мы не откажем себе в удовольствии сообщить читателям, что в 1961 году в МНР создана национальная академия наук, которая объединяет деятельность ряда научно-исследовательских институтов, располагающих значительным числом квалифицированных ученых — докторов и кандидатов наук, активно способствующих росту производительных сил страны и ее культуры.

Крупный шаг вперед сделала и отечественная промышленность. В области сельского хозяйства завершено добровольное производственное кооперирование аратских хозяйств. Многовековое кочевое скотоводство, распыленное между сотнями тысяч мелких единоличных и раздробленных семей кочевников, превратилось в крупное обобществленное хозяйство, а вчерашние кочевники стали членами сельскохозяйственных объединений (СХО). В течение многих столетий центральной фигурой в монгольской степи был номад, пастух, растивший и кормивший вместе с собственным маленьким стадом тысячи голов скота, принадлежавшего ханам, князьям и высшим ламам. Теперь хозяином степей стал член производственного кооператива, заботящийся о стадах сельскохозяйственного объединения, которое ведет плановое многоотраслевое хозяйство.

Если до недавнего времени социализм, социалистические производственные отношения были характерны главным образом для монгольского города, то теперь, когда кооперативное хозяйство стало абсолютно преобладающей формой сельскохозяйственного производства, социалистические производственные отношения безраздельно господствуют во всех отраслях экономики. Монгольская Народная Республика стала страной победившего социализма. XIV съезд Монгольской народно-революционной партии летом 1961 года с полным основанием отметил, что страна вступила в новый этап своей истории, этап завершения строительства социализма. Пройдут годы — не десятилетия, — народ Монголии, руководимый своим марксистско-ленинским авангардом, Народно-революционной партией, успешно выполнит задачи этого этапа, завершит строительство социализма в своей стране и продолжит движение к вершинам коммунизма.

Можно ли считать «чудом» современную Монголию? Обязан ли монгольский народ своими успехами каким-либо сверхъестественным чудотворцам? Конечно, нет… Единственные творцы всех чудес в этой стране — народ и его авангард, его партия, вооруженная наукой марксизма-ленинизма. Пользуясь этой наукой, руководствуясь ее законами, Народно-революционная партия вела страну и народ к социализму, минуя капитализм, и преодолела все трудности и препятствия, опираясь на братскую помощь СССР и других социалистических стран. Так, все «чудеса» Монголии объясняются четырьмя факторами: героическим трудом ее народа, деятельностью его марксистско-ленинской партии, жизненностью и безошибочностью марксистско-ленинской науки и, наконец, братской бескорыстной помощью передовых социалистических стран. Страницы книги Рона-Таша дадут читателю немало убедительных доказательств, подтверждающих сказанное.

Но Рона-Таш выступает в своей книге не только как этнограф. Готовясь к экспедиции в Монгольскую Народную Республику и путешествуя по стране, он старался узнать как можно больше об историческом прошлом ее народа. Более того, его весьма интересуют многие общие вопросы истории кочевых народов, он хочет найти место зарождения кочевой жизни в Центральной Азии, понять исторический генезис «кочевого феодализма», взаимоотношения между кочевыми и оседлыми народами и т. п. В той мере, в какой автор не только ставит эти вопросы, но и пытается на них ответить, мы вправе рассматривать его как историка.

В наши задачи не входит разбор исторической концепции Рона-Таша.

Отметим лишь, что проблемы, интересующие автора, относятся к числу сложных, но еще недостаточно изученных и потому вызывающих разногласия. Споры по этим проблемам ведутся в специальной и общей исторической литературе многие десятилетия. Обобщая взгляды приверженцев различных направлений, их можно подразделить на две главные группы.

Одну группу составляют сторонники всякого рода идеалистических концепций. Они сводят все объяснения оставшихся не вполне изученными событий из прошлого кочевых народов (монголов, в частности) и их взаимоотношений с народами оседлой культуры только к производственно-технической специфике кочевого скотоводческого хозяйства. Лишь этой спецификой определяются, по их мнению, и психологические черты кочевников.

Последователи таких концепций либо полностью отрицают наличие классов и классовой борьбы в кочевом обществе, либо недооценивают их значение в процессе исторического развития. Более того, они утверждают, что закономерности, управляющие историческим развитием оседлых народов, не распространяются на народы кочевой культуры.

К другой группе примыкают исследователи, отвергающие преувеличение специфики истории и хозяйства кочевых скотоводческих обществ. Не отрицая значения особенностей развития кочевого и оседлого уклада, они объясняют историю кочевых народов действием тех же общих закономерностей, которые лежат в основе развития всего человеческого общества. Не говоря уже об эпохе первобытно-общинного строя, и эпоха феодализма у оседлых и кочевых народов подчинена одним и тем же законам развития. Разница заключается лишь в том, что переход в стадию позднего феодализма и становления капитализма, как о том свидетельствует исторический опыт, непременно требует отказа от кочевых форм хозяйства и быта. Но тот же опыт свидетельствует, что развитие кочевых народов по пути к феодализму ничем существенным не отличается от того же процесса у народов оседлой культуры.

В этой связи уместно напомнить о выводе, сделанном крупнейшим русским востоковедом В. В. Бартольдом еще в конце прошлого столетия: «Пишущего эти строки изучение истории Востока все более и более приводит к сознанию тех простых истин, что на Востоке, как и на Западе, обширные движения вызывались интересами обширного круга лиц, что в Азии и в Европе действуют одни и те же законы исторической эволюции»[1].

Советские востоковеды, как о том свидетельствуют многочисленные публикации, разделяют мнение В. В. Бартольда и стоят на позиции тех, кого мы здесь отнесли ко второй группе.

Нам приятно отметить отсутствие разногласий с авторам книги по главным, самым важным проблемам исторической эволюции народов Центральной Азии. Некоторые, не очень существенные фактические неточности, касающиеся тех или иных деятелей исторического прошлого народов Центральной Азии, исправлены самим автором при подготовке русского перевода к изданию.

Главное в книге, предлагаемой вниманию читателей, — это картины трудовой жизни и быта монгольского народа, миновавшего в своем историческом развитии стадию капитализма и ныне приступившего к завершению строительства социализма. Излагая эту главную тему своего исследования, Рона-Таш находится на высоте задачи. И за это мы говорим ему спасибо!


И. Я. Златкин

Предисловие автора к русскому изданию

Книга, с которой советский читатель познакомится в 1964 году, была закончена мною в 1958 году. Семь лет — немалый срок в истории любой страны, но особенно много он означает для социалистической страны. Монгольская Народная Республика переживает эпоху величайших преобразований. Те явления, которые семь-восемь лет назад путешественник наблюдал, как зарницы будущего, прочно вошли в жизнь, а то, что тогда было повседневным бытом, безвозвратно кануло в прошлое. Автору хотелось бы, чтобы его книга помогла правильно оценить успехи, достигнутые монгольским народом за эти годы.

Книга писалась для венгерского читателя, которого я хотел познакомить с культурой и этнографией монгольского народа. Мне казалось излишним перегружать свой рассказ такими особенностями монгольской жизни, о которых можно написать целые тома. Из главных политических, социальных, экономических и исторических проблем я коснулся лишь тех, которые были непосредственно связаны с проводившимися мною этнографическими и лингвистическими исследованиями, не претендуя на исчерпывающую полноту и всесторонний научный анализ. Советский читатель может познакомиться со всеми этими проблемами по трудам советских и монгольских ученых.

В заключение мне хочется выразить благодарность доктору исторических наук Златкину за вдумчивое редактирование русского перевода моей книги и за ту помощь, которую он оказал мне в исправлении некоторых неточностей.

В самом сердце Азии в наши дни исчезает один жизненный уклад и на его месте возникает другой. На территории последнего в истории государства кочевников-скотоводов формируется новая молодая нация с многоотраслевым хозяйством, промышленностью, земледелием, животноводством. Процесс этот, безусловно, длительный. Но уже теперь рядом с пережитками прошлого все явственней выступают формы будущего. Кочевой пастушеский народ строит социализм. Какая волнующая картина! Народ со своеобразными обычаями, в судьбе которого было немало неожиданных поворотов, откуда он происходит, этот народ? Чье наследие эти запряженные яками повозки и стремительные всадники с арканами, возникающие в бескрайних степных просторах? Что известно нам о бесконечных тропах, по которым кочуют они с древних времен? Был ли этот народ всегда кочевым? Да и в чем именно заключается своеобразие жизни степных кочевников? А теперь, когда этот пастушеский народ вступил на новый путь, что осталось в нем от старого и как выглядит то новое, что только еще нарождается? Как строят социализм кочевники-скотоводы, как переходят они к оседлости, как рождается у них новый рабочий класс, новая интеллигенция? Как дети степей, всадники-пастухи создают передовое общество, из старых обычаев куют новые?

Целый лес вопросительных знаков встает перед человеком, пускающимся в путь через монгольские будни.

Но пытливый исследователь не только ставит вопросы, напрашивающиеся при исследовании кочевого быта, он ищет на них ответы. Ответы сыплются как из рога изобилия, их так много, что приходится делать отбор. Разумеется, все зависит от того, кто задает вопросы: журналист, экономист, инженер, художник, лингвист или этнограф. Отправляясь в степи Центральной Азии, я не собирался писать репортаж. Я составил для себя программу строго научных исследований, которая кое-кому может показаться сухой. Более 9 тысяч километров пришлось мне проделать по Монголии, чтобы изучить различные стороны кочевой жизни. Но увлекательная картина становления новой общественной формации захватила меня и заставила выйти за научные рамки. Так родилась эта книга. Читатель найдет в ней не только зарисовки жизни монгольского народа, увиденной глазами ученого, но и узнает о волнующих приключениях, неожиданных происшествиях, подстерегающих путника на каждом шагу. Я заносил в свою записную книжку все впечатления, не ограничиваясь тем, что интересовало меня как этнографа. В мелких будничных событиях я старался найти отпечаток больших и значительных перемен, мне хотелось узнать как можно больше об истории монгольского народа, о его древней культуре, о перенесенных им испытаниях, узнать все, что, по моему мнению, было необходимо для понимания сегодняшней жизни монголов. Об этом я тоже расскажу читателю.

В моих путевых заметках нет того, что подметил бы, будучи на моем месте, журналист, экономист или художник; нет в них и всеобъемлющего этнографического или лингвистического описания. Мои наблюдения ограничены пространством и временем (первая поездка по Монголии длилась три месяца, а вторая — всего один), а также интенсивностью самих исследований. Хронологическая последовательность описания часто создает впечатление, что связь между отдельными событиями случайна. Но такой порядок изложения имеет и свои преимущества, позволяя под свежим впечатлением записывать все, что приключилось в пути, и сообщать только результаты непосредственных наблюдений.

Но мне хотелось дать читателю нечто большее, чем рассказ о личных переживаниях в пути. Многие ученые и путешественники, с давних пор интересовавшиеся кочевым бытом и его переходом в оседлый, занимались исследованием монгольской культуры. Их труды представляют большую ценность, ими сделано немало открытий. Вот почему я использовал различные источники, стараясь почерпнуть из них и пересказать читателю в доступной форме все, что, с моей точки зрения, поможет лучшему пониманию страны и народа. Открывая первую страницу своего дневника, я хочу поблагодарить своих предшественников, труды которых были для меня маяком и компасом в моих странствиях. И прежде всего я хочу высказать признательность преподавателям, благодаря которым вступил на путь исследователя, путь часто трудный, но всегда увлекательный. А мой профессор — академик Лайош Лигети не только помог мне ознакомиться с богатой литературой по монголоведению и тибетологии, но и дал много полезных методических советов о подборе фактического материала, а также оказал всемерное содействие в организации научной экспедиции. Географы — академик Дьюла Ортутаи и профессор Иштван Талаши, возглавляющие кафедру географии, поделились со мной своим опытом по сбору этнографических материалов, когда я готовился к поездке, а позднее дали множество полезных советов по их обобщению.

Люди, которым приходилось работать за много тысяч километров от родины, хорошо знают, какое огромное значение имеет поддержка научного общества или коллектива, подготовивших экспедицию. В бескрайних монгольских степях успеху в работе способствовали теплые товарищеские отношения, установившиеся между нами, молодыми венгерскими монголоведами, принявшими участие в экспедиции. С двумя моими коллегами — Каталин У. Кёхалми и Дьёрдем Кара-я провел три месяца моей первой поездки по Монголии. Вместе мы занимались научными наблюдениями, и эта совместная работа обогатила каждого из нас. Изо дня в день, часто после утомительного перехода в 20 000 километров, мы неизменно находили время для обмена мнениями, совместной проверки полученных новых знаний и исправления ошибок. Наше содружество помогло также редактированию моих путевых заметок, так как часть богатого и интересного материала, собранного моими коллегами, уже опубликована в венгерских научных журналах, Я чувствую себя обязанным также всем лицам и организациям, без моральной и материальной поддержки которых не смог бы осуществить свою поездку. В первую научную командировку я был послан Академией наук Венгрии, во вторую — министерством просвещения. Значительную помощь мне оказали также другие научные и культурные организации, из которых мне хочется назвать Будапештский государственный университет имени Лоранда Ётвеша, Институт культурных связей, Венгерское лингвистическое общество, Венгерское географическое общество и Государственный этнографический музей. В изготовлении снаряжения для нашей научной экспедиции принимали участие предприятия: «Орион», «Венгерская оптика», — «Форте» и «Озалид».

Долог путь от научной экспедиции и собирания материала до написания книги. И на этом пути большую помощь своими ценными советами оказали мне научные редакторы книги Лайош Лигети и Имре Патко.

Что касается перевода монгольского фольклора, то он — плод поэтического вдохновения Гезы Кепеша, который в своих стихах, сделанных по моему подстрочному переводу, стремился сохранить верность оригиналу и передать его своеобразие венгерскому читателю. Мне хочется поблагодарить Кепеша за талантливый перевод.

Когда-то работу исследователя в Монголии сильно затрудняли различные препятствия, чинимые местными властями. Теперь, очутившись в Монгольской Народной Республике, венгерский путешественник-исследователь попадает к дружескому народу дружественной страны. Считаю своим долгом выразить признательность государственным органам Монгольской Народной Республики, в первую очередь Комитету наук и высшего образования МНР[2] и лично его руководящим работникам товарищам Джагваралу и Цевегмиду, оказавшим нашей работе огромную научную и материальную помощь. С большой радостью пользуюсь я представившейся мне возможностью поблагодарить и моих коллег из Улан-Батора, которые все без исключения, старые и молодые, дали мне много полезных советов. И наконец, но не в последнюю очередь, я горячо благодарю за оказанное мне гостеприимство монгольских скотоводов, рабочих и представителей интеллигенции. Они с одинаковой щедростью угощали меня и отдавали мне свое время. Хотелось бы, чтобы эта написанная о них книга хоть в какой-то мере отразила признательность автора, находящегося у них в неоплатном долгу.


Будапешт, декабрь 1958 года

1. Мальчик, который боится собак

Два всадника в пустыне. — Мальчика отдают в зятья. — Татары отравляют Есугея. — Один в пустыне. — Преследование и пленение Темучина. — По следам конокрадов. — Чингис-хан [2].

В безграничных степных просторах царит молчание, лишь ветер порывами пробегает по низкой траве, и она волнуется, как поверхность большого озера, которому местные жители дали имя Тенгис. В траве снуют, спеша домой, маленькие странные зверьки, величиной с щенка. Это тарбаганы бегут к своим порам. Вдруг зверьки замирают, поднимают передние лапки, навостряют ушки. Издали до них доносится равномерный стук копыт. Потревоженные нарушителями тишины взмывают ввысь коршуны и кружат в поднебесье. Лучи заходящего солнца освещают двух всадников. Старший ведет на поводу двух запасных лошадей. К седлу у него привязана кожаная сума, ритмично ударяющая по крупу лошади. Другой всадник натянул шапку на самые брови, чтобы не били в глаза лучи склоняющегося к горизонту солнца, но сразу видно, что настроение у него неважное. По росту и движениям можно определить, что ему не больше девяти лет. Мальчик беспокойно озирается вокруг, как будто с минуты на минуту ждет нападения. Иногда глаза его с недоумением обращаются к мужчине, как бы прося подбодрить и утешить. Но лицо взрослого всадника сурово; ничего утешительного не находит в нем сын его.

Внезапно старший путник натягивает поводья; лошадь и всадник замирают в полной неподвижности. Мальчик смотрит туда же, куда устремлен взгляд отца. На самом горизонте, меж двух небольших гор, известных старикам под названием Цекцер и Чихургу, в выемке на склоне холма что-то движется. Может быть, это всего лишь тени, отбрасываемые обломками скал, но мальчик знает, что осторожность никогда не бывает чрезмерной. Проходит несколько секунд, и облачко пыли подтверждает, что глаза мужчины не потеряли своей зоркости. Навстречу скачет всадник. Путники медленно трогаются. Причин для бегства нет, они в знакомом краю, в кочевье Олхонутского рода из дружественного им племени. Мужчина теперь пускает лошадь вскачь, мальчик не отстает. Когда всадники встретились, на землю уже спускались сумерки. Кони дрожат от бешеной скачки, нервно роют землю копытом. Но люди в полной неподвижности молча рассматривают друг друга. Выражение лица у них постепенно смягчается, лишь мальчик по-прежнему вопросительно переводит взгляд со своего спутника на незнакомца. Но скоро и он успокаивается, убедившись, что повстречались они не с врагом. Незнакомец первый нарушает затянувшееся молчание:

— Куда держишь путь, сват Есугей? — спрашивает он[3].

Радость на лице мальчика сменяется неуверенностью. Стало быть, они уже приехали. Что-то ждет его здесь?

— Я еду, — учтиво говорит тот, кого назвали Есугеем, ответив сначала на приветствие, — я еду сватать ему невесту у дядей по матери его Оэлун, у ее родии из Олхонутского рода[4].

При этих словах мальчик испуганно вздрагивает. Он знает о цели поездки, но ему трудно свыкнуться с мыслью о своем новом положении. С какой радостью остался бы он дома, где так весело игралось ему с тремя братишками: Хасаром, Хачиуном и Темуге! А как любил он свою совсем недавно родившуюся сестренку Темулун, которую так охотно таскал на спине, когда вместе с братьями отправлялся играть на берег реки! Но никто и не подумал спросить у мальчика, чего ему хочется, к тому же он давно знает, что отец суров и в семье никто ему перечить не смеет. Незнакомец внимательно смотрит на мальчика, пытливо заглядывает в его испуганные глаза, потом снова оборачивается к Есугею и замечает удовлетворенно:

— У твоего сынка взгляд — что огонь, а лицо — что заря[6].

Лицо мальчика освещает чуть заметная улыбка. Он понимает, что нельзя принимать всерьез формулу вежливости, но на душе у него становится теплее. Это, безусловно, Дэй-Сечен, о котором так много рассказывала ему мать по вечерам у еле теплящегося очага, и мальчик доверчиво глядит на своего родича. Мать любит говорить о своей семье, одного лишь от нее не узнаешь: как попала она в юрту отца. Но об этом он знает от родичей, которые охотно рассказывают о том, как отец похитил прекрасную Оэлунучжин у меркитского Эке-Чиледу[7]. Мальчик сотни раз слышал эту и многие другие старые истории, переходящие из уст в уста в семейном кругу. Но теперь у него нет времени для размышлений, он слушает, что говорит Дэй-Сечен отцу.

— Снился мне, сват Есугей, снился мне этой ночью сон, будто снисшел ко мне на руку белый сокол, зажавший в когтях солнце и луну. По поводу этого своего сна я говорил людям: солнце и луну можно ведь видеть только лишь взглядом своим; а тут вот прилетел с солнцем и луной в когтях этот сокол и снисшел ко мне на руку, белый спустился. Что-то он предвещает? — подумал лишь я, как вижу — подъезжаешь, сват Есугей, ты со своим сыном. Как случиться такому сну? Не иначе, что это вы — духом своего Киятского племени — являлись во сне моем и предрекали![8]

Мы, Уигиратское племя,
С древних времен знамениты
Красою и статностью дев от жены-унгиратки.
Брани не любим, но дев своих милых
К вашим ханам в подруги везем.
В одноколку казачью верблюд вороной
Запряжен, и рысью пустили его…
К вам на царское место усадим ее.
Браней не ищем мы. Только,
Вырастив славных девиц,
В крытый возок уместим,
С сивым верблюдом в упряжке…
Замуж проводим. К вам на высокое место
Дорогой половиной усадим.
Искони унгиратские жены,
Как щит, неприступны, а девы — смиренны.
Красотою же дев от жены-унгиратки
Издревле мы знамениты.
Отроки наши за степью глядят,
Девы у нас красотою взор пленят[9].

— Зайди ко мне, сват Есугей. Девочка моя — малютка, да свату надо посмотреть.

Дэй-Сечен говорит так длинно и витиевато, что, когда он замолкает, вдали показываются войлочные юрты. Свора собак встречает путников оглушительным лаем. Пожилая женщина выходит из низкого отверстия юрты и сердитым окриком усмиряет собак. Свора разбегается. Всадники спешиваются, вытаскивают из-за поясов ременные путы и треножат лошадей. Мальчик возится дольше всех, его жеребенок роет землю копытом, но отец спешит на помощь сыну, и они вместе входят в юрту. Старуха склоняется перед ними в низком поклоне. Хозяин ведет гостей в заднюю часть юрты, за очаг к противоположной от входа стеле и там усаживает. Женщина подбрасывает в огонь сухого коровьего навоза[10], моет котел, наливает в него воду. В ожидании чая мужчины равнодушно перекидываются словами, не затрагивая интересующей их темы.

Есугей внимательно рассматривает внутреннее убранство юрты. Он знает, что сват — человек богатый, много у него лошадей, овец, верблюдов. Далеко разнеслась слава об его стадах. Но отец все же пользуется случаем ознакомиться с местом, куда привез сына. Юрта просторная и чистая; с первого взгляда видно, что у хозяина есть и шелка и тонкие фарфоровые пиалы. Мерцающий огонь освещает пестро разрисованную кровать и белые войлочные ковры. Мальчик следит за вылетающими из очага искрами. Они поднимаются вверх и, проносясь сквозь круглое дымовое отверстие, устремляются навстречу небесным светилам. Наверху царят покой и тишина. Вот бы лежать теперь в степи под открытым небом, смотреть на чудесные звезды и слушать монотонные рассказы старых пастухов о славных подвигах предков! Каким большим, каким сильным казался себе мальчик, погружаясь в мечты о будущем. А здесь ему нужно отслужить положенный срок за невесту, и эта мысль приводит его в странное волнение.

Мальчику бросают большой кусок сыра, и он нехотя принимается за еду.

Колеблющееся пламя очага вдруг выхватывает из темноты любопытное личико девочки с лоснящимися щечками и сверкающими глазами. Ее зовут Борте, она на год старше мальчика. После ужина мужчины недолго продолжают свою беседу, затем все ложатся спать. Для гостя стелют войлочный ковер в левой стороне юрты; он плотно укутывается в свой халат и тут же засыпает. Мальчик лежит в углу, сон бежит его глаз.

На другое утро Есугей красиво, длинно и цветисто просит руки маленькой Борте. Дэй-Сечен прерывает его:

— В том ли честь, чтоб отдать после долгих сговоров, да и бесчестье ль в том, чтоб по первому слову отдать? То не женская доля — состариться у родительского порога. Дочку свою согласен отдать. Оставляй своего сынка в зятьях-женихах[11].

На том и решают, а затем договариваются об условиях.

Под конец говорит Есугей:

— Страсть боится собак мой малыш! Ты уж, сват, побереги моего мальчика от собак![12]

С этими словами Есугей вскакивает на лошадь, оставляя в подарок хозяину одного из запасных коней, а вместе с ним и сына, который должен отныне служить в зятьях у Дэй-Сечена.

На глаза мальчика навертываются слезы, он молча глотает их. Зачем отец обидел его, рассказав о позорной слабости? Эта обида тяжелее мысли, что ему, возможно, никогда уж не придется увидеть отца. Из задумчивости Темучина выводит голос старухи, которая велит ему пойти вместе со слугой присмотреть за овцами. Мальчик глубоко вздыхает, отвязывает лошадь, вскакивает на нее и уносится галопом. Постепенно все его существо наполняется восторгом: он — хозяин дома, хозяин всей этой степи, что расстилается вокруг от восхода до заката солнца.

Через несколько минут маленький (всадник забывает обо всем на свете, не зная еще, как много у него причин для беспокойства. Ведь отца подстерегают страшные опасности.

Есугей, ничего не подозревая, скачет домой, но на сердце у него тяжело, какая-то странная тоска овладевает им. Отец боится за сына: о себе он не думает. Но будь Есугей осторожнее, он заметил бы, что путь проходит теперь через кочевье его старинных врагов — татар[13]. Жажда мучит Есугея, и он радуется, когда видит костер и пирующих вокруг него людей. Путник смело направляет к костру своего коня. Незнакомцы дружелюбно принимают гостя, кормят и поят его. Есутею очень хочется разузнать, кто они такие, но законы вежливости не позволяют расспрашивать хозяев. Даже если это татары, они не сделают ему сейчас ничего плохого: ведь он гость и: потому неприкосновенен. Но осторожность никогда не мешает.

Татары — старинные, заклятые враги Есугея. Закон кровной мести обязывает их никогда не прекращать борьбу. Кто из них начал первым, теперь уже трудно сказать. Борьба с переменным успехом идет с отдаленных времен. Но на Есугея татары особенно злы. Давно точат они на него зубы. Вскоре после того, как Есугей добыл себе жену, ему пришлось сражаться с татарами вместе с великим ханом монголов Хутулой и его сыном Хадааном.

Двух знатных татар Есугей захватил в плен; одного из них звали Темучином. После возвращения домой жена родила Есугею сына, и он по обычаю дал своему первенцу имя пленника. Есугей знал, что татары ему этого никогда не простят, и теперь радовался, что с ним нет маленького Темучина.

Люди у костра узнали Есугея. Наутро, пустившись в путь, он сразу почувствовал, что с ним творится неладное. Едва вернувшись домой, он упал в страшных конвульсиях на кошму и только тут понял, что с ним случилось. Тогда Есугей подозвал к себе своего родича Мунлика и сказал ему:

— Дитя мое, Мунлик! Ведь у меня малые ребята. Извели меня тайно татары, когда я заехал к ним по дороге, устроив в зятья своего Темучина. Дурно мне. Прими же ты под свое попечение всех своих: и малюток, и покидаемых младших братьев, и вдову, и невестку. Дитя мое, Мунлик! Привези ты поскорее моего Темучина![14]

Произнес эти слова Есугей и умер.

Мунлик пустился в путь и привез домой маленького Темучина. Теперь Темучин, как самый старший, должен помогать матери. Наступили тяжелые времена. Родичи, крепостные и все остальные домочадцы разбегаются кто куда, покидают осиротевшую семью. Умер глава рода, всеми почитавшийся Есугей, державший всех в своей твердой руке, вот они и разбежались, растащив его имущество и угнав скот. Оэлунучжин осталась одна с малолетними детьми. Но они не впали в отчаяние: собирали съедобные коренья, мастерили из игл крючки и ловили на них рыбу, промышляли сурков, собирали ягоды. Так и жили.

Но некоторые родичи и тайчжиуты[15], увидев, что маленькая всеми покинутая семья держится стойко, решили ее сгубить. Отчаянно борясь за свою жизнь, мать с детьми уходит в глушь дремучего леса. Преследователи требуют в качестве откупа жизнь Темучина. Мальчику надо бежать. Трое суток прячется он в лесу, без крошки еды, без капли воды, наконец, не выдержав этой муки, делает попытку выбраться из окружения. Темучин скачет по узкой тропе, и вдруг у него отвязывается седло. «Плохое предзнаменование», — думает мальчик и возвращается вспять. Еще трое суток скрывается он в лесу и опять пытается выбраться. Доскакав до опушки, Темучин видит на дороге валун величиной с юрту, преграждающий ему путь. Он понимает, что небеса снова предупреждают его об опасности, и возвращается обратно. Но на девятый день Темучин теряет терпение, острым ножом, которым обтачивают стрелы, прорубает себе путь сквозь лесную чащу и выходит в открытое поле. Тут враги и берут его в плен.

Тайчжиуты увозят пленного Темучина, надевают ему на руки и на шею деревянные колоды, так что он почти не может двигаться. Враги собираются праздновать поимку Темучина, но он ударяет своего стражника колодой и убегает. Колоды не позволяют свободно передвигаться, и беглец бросается в протекающую поблизости реку Онон, погружается в воду, оставив на поверхности лишь лицо. Очнувшись, стражник испускает дикие вопли. Тайчжиуты, собравшиеся уже разойтись по домам, снова бросаются на преследование Темучина. Они договариваются о том, где кому искать беглеца, и разъезжаются в разные стороны. Мокрого, дрожащего мальчика находит Сорган-Шира. Храбрость и ловкость Темучина пленяют его, и он не выдает беглеца.

Насквозь промокший, закованный в колоды Темучин не может и помышлять о бегстве. Тогда он проходит в юрту к Сорган-Шире. Тот напуган появлением незваного гостя, из-за которого рискует своей жизнью. Но сыновья Сорган-Ширы говорят отцу:

— Когда хищник загонит малую пташку в чащу, то ведь и чаща сама ее спасает Сорган-Шира и на этот раз пожалел мальчика и спрятал его. Но на заре следующего дня тайчжиуты сообразили, что пеший, закованный в колоды Темучин не мог уйти далеко, значит, его спрятал кто-то из своих.

Они обыскивают друг у друга юрты и повозки, перетряхивают все постели, приподнимают все доски. В юрте Сорган-Ширы они перевертывают котел, стаскивают одеяла с постелей, заглядывают во все сундуки. Потом они подходят к повозке, стоящей возле юрты, и хотят разбросать лежащую в ней шерсть, но Сорган-Шира говорит;

— В такую-то жару как можно усидеть под шерстью?[16]

Этот довод убеждает преследователей, и они идут дальше. Спрятавшийся в повозке Темучин снова спасен.

После ухода тайчжиутов Сорган-Шира начинает готовить Темучина в путь. Он дает мальчику лук, стрелы, кобылу и кумыс, но боится дать ему огниво и трут, чтобы Темучин не выдал себя, разложив костер. Юноша отправляется в путь. Он идет вдоль течения реки Онон и быстро находит свою семью, с которой бежит дальше.

В большой спешке передвигаются беглецы по берегу реки, останавливаясь лишь для того, чтобы попасти лошадей на покрытых сочной травой пойменных лугах.

Как-то раз сидит Темучин со своей семьей в юрте, спасаясь от палящих лучей солнца. Вдруг раздается стук копыт. Приподнимают они войлок, закрывающий вход в юрту, и — о ужас! — кто-то похитил последнее их достояние — угнал лошадей. Растерявшись, не зная, что им делать, долго стоят они у юрты. Поздно вечером возвращается домой Бельгутай, брат Темучина, — он ходил ловить сурков и, к счастью, взял с собой лошадь. Теперь можно пуститься в погоню за конокрадами. Братья немного поспорили, кому это сделать. В конце концов за ворами отправляется Темучин на единственной оставшейся у них лошади.

В пути Темучин приобретает себе первого друга — Боорчу. С его помощью удается сначала вернуть восемь коней, а потом и все остальное имущество. Темучин начинает постепенно собирать вокруг себя крепостных и родичей. Много лет ведет он с переменным успехом борьбу с соседними племенами, пока не подчиняет их своей власти одно за другим. Наконец, в 1206 году хурал — собрание монгольской феодальной знати — избирает Темучина великим ханом всех монголов и именует его Чингис-ханом.

Так в идиллических красках рисует нам юность Чингис-хана «Сокровенное сказание», рассказывая о том, как мальчик, некогда боявшийся даже собак, начав с пустого места, стал властелином огромной державы. Здесь мы имеем дело с преднамеренным искажением исторических фактов. Темучин вознесся к вершине власти не из среды бедных пастухов. Он был типичным представителем монгольского правящего класса, потомком старинной феодальной семьи. Воспользовавшись распрями между господствующими группировками, Темучин заключал союзы то с одной, то с другой из враждующих сторон. Огнем и мечом, клятвопреступлениями и заговорами, угнетением и насилием он в конце концов взял верх над своими противниками. Такова действительная история возвышения Темучина. И все-таки это сказание очень занимательно, независимо от намерений его автора. Оно позволяет приоткрыть завесу над одним из эпизодов зарождения кратковременного мирового владычества монгольских ханов и понять обстановку того времени, раскрывая реалистическую картину тогдашних будней кочевого народа.

2. В пустыне Азии

Как и почему мы едем в Монголию. — Монгольский ученый в Будапеште. — Сколько было денег у Шандора Кёрёши, когда он отправился в Азию. — Наши приключения на московском аэродроме. — Сколько времени понадобилось бы, чтобы обойти пешком всю Монголию.

В понедельник, 8 апреля 1957 года, я написал в дневнике, верном товарищем моих странствий, следующие строки: «Сегодня мне сделали первую предохранительную прививку, заграничные паспорта и деньги у нас в кармане; итак, если что-нибудь неожиданное не помешает нам, мы отправляемся в путь. И тут я задаю себе первый вопрос: зачем я еду? Какова цель этой поездки?»

С давних пор меня волнует проблема, связанная с одним из критических периодов в истории человечества. Известные нам 5000–6000 лет истории человеческого рода показывают, что первые великие культуры были созданы народами, обитавшими в долинах крупных рек. Классические культуры древности сложились в Египте, Месопотамии, долине Инда, на изобилующих реками широких просторах Китая; даже колыбелью культуры инков и ацтеков были речные долины. Все эти народы более или менее независимо друг от друга, но на определенной стадии общественного развития создавали поливное земледелие. Для этого была необходима сравнительно высокая степень культуры: наличие письменности, развитие ремесел, искусства и техники. Но в степях по соседству с оседлыми народами жили кочевые скотоводческие племена, поддерживавшие с ними многосторонние связи. Кочевое общество с его экстенсивным скотоводческим хозяйством не могло обеспечить себя всеми предметами повседневного обихода. В мирное время между кочевниками и оседлыми народами налаживались тесные торговые связи, причем товарообмен между ними не ограничивался вещами первой необходимости: кочевники увозили с собой предметы роскоши, ткани, ювелирные изделия, оставляя взамен скот, меха, кожи и другую продукцию. Наряду с этим кочевники заимствовали у более развитых оседлых народов многие формы государственного устройства и власти. Оружие, военная тактика, система налогового обложения, чины и титулы переходили от оседлых народов к кочевым и наоборот. Вслед за этим устанавливался и культурный обмен. Кочевые и оседлые народы заимствовали друг у друга литературные формы, сказки, музыкальные произведения, стили изобразительных искусств, перенимая иногда даже суеверия и религиозные предрассудки.

Но отношения между кочевыми и оседлыми народами отнюдь не всегда были мирными. Между властителями соседних классовых государств неизбежно возникали войны. Они боролись за лучшие земли и пастбища, за накопленные богатства, за господство над трудящимися массами, за лучшие условия их эксплуатации. Это прямое следствие, вытекающее из природы эксплуататорских классов. С угрозой войн, следовательно, будет покончено лишь тогда, когда окончательно и навсегда исчезнут эксплуататоры.

Войны между кочевыми и оседлыми обществами, сменявшие временами мирные экономические и культурные отношения, носили иногда форму последовательного оттеснения кочевников с их территории оседлыми племенами или пограничных стычек, набегов, небольших авантюр и схваток. Но случалось и так, что набег кочевников разрастался, ширился, и оседлые народы были не в силах его остановить. Набегам кочевников сопутствовали чудовищные опустошения, уничтожение производительных сил и обращение вспять общественного развития в тех случаях, когда они захватывали страны, находившиеся на более высоком уровне культуры. Но если господство кочевых племен над более развитыми оседлыми народами затягивалось, завоеватели перенимали у покоренных многие хозяйственные, общественные и культурные достижения, а иногда и весь Жизненный уклад. Длительный процесс ассимиляции поднимал завоевателей на более высокий экономический уровень, культура их становилась многокрасочней и сложней, чем до завоевания.

Но ведь в развитии кочевников была своя отправная точка. Письменные источники отмечали, появление кочевников только тогда, когда они попадали в поле зрения тех народов, которые уже писали свою историю. Налетая внезапно, кочевые орды стремительно вырастали из неизвестности, как бы материализуясь из окружающего их тумана.

Совершавшие набеги на богатые страны Южной и Восточной Азии, на Ближний Восток и Европу воины-кочевники пускались в свои военные авантюры из какого-то одного места, находившегося в самом центре Азии. Начиная от гиксосов[17] и хеттитов[18] до гуннов Аттилы, от аваров до мадьяр, от тюрков до монголов Чингис-хана, все кочевые орды отправлялись на свои завоевания из одного места. Где же оно находилось и что собой представляло? Вот вопрос, который с давних пор ставят перед собой ученые. Меня интересуют не название и географическое положение степей, не природные условия, способствующие развитию кочевого образа жизни, ведь эти условия могут играть только второстепенную роль. Мне хочется узнать, в какой колыбели общественно-исторического процесса возникли сложные отношения, особые предпосылки, породившие кочевой образ жизни. Уточняю свою мысль: меня интересует генезис кочевого феодализма.

Человек нового времени уничтожил белые пятна на карте земного шара, иногда даже вместе с коренным населением этих белых пятен. Вряд ли существуют еще на нашей планете места, о которых ничего не знает европеец. Но в истории человеческого рода, этом четвертом измерении Земли, таких белых пятен еще очень много. Одно из них, и отнюдь не самое маленькое, — центрально-азиатский очаг кочевых народов, где возникла своеобразная культура — особый жизненный уклад, основанный на кочевых приемах скотоводческого хозяйства. Изучение многообразных самобытных проявлений кочевой культуры и есть одна из главных целей моей поездки в Монголию. В каких условиях живут люди, вынужденные каждую неделю складывать свои юрты и перебираться на новые места, в непрерывных поисках воды и травы? Чем питаются кочевники-скотоводы, у которых нет продуктов земледелия? Как одевается народ, который стрижет шерсть и дубит кожу, но не треплет льна? О чем складывают пастухи свои стихи и песни? В чем своеобразие кочевой культуры? Что отличает быт кочевников от жизни их близких и дальних соседей — оседлых народов? И тут я нахожу более короткий и конкретный ответ на свой вопрос: я хочу осмыслить специфику, отличительные черты кочевой культуры.

Когда Кёрёши Чома искал «прародину» венгров, для него это было делом крупного национального значения. Но что общего у нас, венгров, с кочевым укладом далекого народа? Древняя история венгров в общих чертах уже известна. Историю венгерского народа до обретения новой родины можно разделить на два периода: первый, когда мы жили вместе со своими угро-финскими родичами, и второй, когда мы вступили на свой особый путь развития. От рыболовства и охоты мы постепенно перешли к кочевому укладу, связали свои судьбы со скотоводами, и прежде всего с тюрками. Кочевая эпоха в жизни венгров началась в VI–V веках до нашей эры и продолжалась до конца X века нашей эры. Итак, венгры оставались кочевниками полторы тысячи лет. Отпечаток того времени еще сохранился в венгерской культуре, но сведений о нем почти не осталось. Связи венгров со степными кочевниками не прекратились и в XI веке. Набеги гуннов, печенегов, татарское и турецкое иго снова и снова сводили нас с бывшими товарищами по кочеванию, Все это я твердо усвоил к моменту отправления в экспедицию для исследования кочевого быта.

До сих пор я говорил только об изучении кочевого уклада как такового, теперь настал момент кое-что сказать и о монгольских кочевниках. Не подлежит сомнению, что у кочевых народов не только много общего; они отличаются друг от друга самобытными особенностями. История и этнография монгольских племен изучены еще слабо. Девять десятых материалов по монгольской этнографии совсем не нашло отражения в научной литературе, о них нет даже упоминаний. Отдельные этнические группы и большинство диалектов до сих пор еще не исследованы. В этой области перед научными работниками открываются неограниченные возможности.

Мне предстояло решить, как с наибольшей пользой провести предоставленное для изысканий время, чтобы разобраться в этой сложной проблеме. Разумеется, чем глубже удастся мне проникнуть во взаимосвязь между различными явлениями, тем больший интерес будет представлять моя работа. Но я прекрасно понимал, что ограниченность времени, реальных возможностей, наконец, моих собственных знаний и сил позволяла мне заняться решением лишь некоторых, строго отобранных проблем. Поэтому-то я и поставил перед собой три конкретные научные задачи: изучить монгольскую юрту, то есть самый типичный и неизбежный аксессуар кочевой жизни, познакомиться с историческими источниками народов Центральной Азии, с их старинными сказаниями и легендами и, наконец, если это удастся, открыть и изучить еще не известные миру диалекты монгольского языка.

Теперь, мне кажется, я достаточно подробно ответил на вопрос, почему мне хотелось поехать в Монголию. Но я должен еще рассказать о том, как удалось осуществить это желание. Ведь речь шла не о какой-нибудь увеселительной прогулке на небольшое расстояние. Для научной экспедиции в Азии нужны и научная подготовка и немалые средства. Научную подготовку все участники экспедиции — Каталин У. Кёхалми, Дьёрдь Кара и я — получили на кафедре Центральной Азии Будапештского университета имени Лоранда Ётвеша. Все мы впервые отправлялись в научную экспедицию. До (весны 1956 года мы занимались только составлением планов и обсуждали предполагаемую поездку. Эта весна оказалась решающей. Чтобы дальнейшее развитие событий стало более ясным, надо здесь сказать, что в Монгольской Народной Республике еще нет своей академии наук[19]; там ее пока заменяет Комитет наук и высшего образования, который и ведает всеми научными исследованиями в стране. За последние десятилетия научная жизнь в Монголии: развивалась весьма бурно; здесь появилось много талантливых исследователей, уже добившихся выдающихся результатов. Хорошо известно, что молодое монгольское государство начало возводить храм науки буквально на пустом месте, и естественно, что там еще нет достаточного числа ученых, располагающих знаниями, необходимыми для основания академии наук. Монгольские ученые пока еще защищают кандидатские и докторские диссертации в академиях дружественных стран.

Вот почему проф. Ринчэн, член монгольского Комитета наук и высшего образования, обратился в Академию наук Венгрии с просьбой разрешить ему защитить здесь диссертацию на соискание ученой степени. Диссертация Ринчэна носила название «Грамматика монгольского языка».

Составляя маршрут своей экспедиции, мы старались как можно лучше использовать пребывание в Венгрии этого ученого, расспрашивали его о положении в Монголии.

Через несколько недель после того, как Ринчэн вернулся на родину, мы получили телеграмму с сообщением, что Комитет наук и высшего образования приглашает нас в Монголию. Это значительно подвинуло решение вопроса о нашей маленькой экспедиции, но не устранило всех трудностей. Ведь путевые расходы до Улан-Батора должна была оплатить Академия наук Венгрии, не говоря уже о средствах на закупку необходимого оборудования.

Но вот средства на проезд для всех троих получены. Часть оснащения доставлена с заводов через научные организации, а остальное, главным образом для метеорологических наблюдений, мы изготовили сами. Вскоре мы располагали всем самым необходимым. Позднее при полевой работе больше всего нам не хватало магнитофона.

Но разве можно сравнить наши пустяковые затруднения с теми препятствиями, которые пришлось преодолеть Кёрёнги Чоме. Этот отважный исследователь отправился в путь всего с 200 форинтов в кармане, без какого бы то ни было оборудования и без чьей-либо поддержки. Два года пешком и с попутными караванами добирался он до Индии, страдал от голода и холода, встречая полное непонимание со стороны своих современников. А Армину Вамбери даже при поддержке Академии наук Венгрии пришлось все-таки с тысячью форинтов в кармане, переодевшись дервишем, пробираться с караванами через Турцию, Персию и Афганистан, То же пришлось испытать и таким нашим предшественникам, как Лоци, Алмаши, Принц, как наш современник профессор Лигети. Все они пробирались в неисследованные районы Азии без какой-либо поддержки местных органов, где поездом, а где караванами. История венгерского востоковедения знает, правда, и две «графские» экспедиции, организованные Сечени и Зихи. На первую из них в 1877 году было затрачено 98 100 форинтов. Но даже по сравнению с участниками этих экспедиций мы находились в гораздо лучшем положении. В Улан-Батор нас доставил самолет, в нашем распоряжении были машины, а материальные средства обеспечивались на основе дружественного соглашения о культурном сотрудничестве между двумя народными республиками — Венгрией и Монголией.

В середине апреля 1957 года все было готово — и маршрут, и паспорта, и оснащение. Что касается последнего, то при составлении списка необходимых вещей мы были еще слишком неопытны и во время экспедиции обнаружили, что взяли с собой много лишнего, хотя и старались облегчить вес своих чемоданов перед посадкой на самолет. Но вот мы прощаемся с провожающими, и самолет уносит нас ввысь.

Первые минуты полета были полны новыми, волнующими, еще не изведанными ощущениями. Пелена легких облаков, когда смотришь на них сверху, кажется гораздо красивее, чем с Земли, чем-то напоминая освещенное солнцем, но все же загадочное морское дно. Вблизи облака похожи на вату. Первая посадка во Львове. Непривычна разница во времени. Ведь оно текло здесь, как и всюду на Земле, и все же менялось в зависимости от зон. Мы летели на восток, и нам приходилось в каждой зоне переставлять стрелки на 1 час вперед. Следующая посадка в Киеве продолжалась всего несколько минут, и вот мы уже летим дальше. На Внуковском аэродроме нас поразило такое же напряженное движение, как на крупном железнодорожном узле: сотни самолетов приземляются, отправляются в рейс или ожидают на поле!

Во Внукове у нас возникли осложнения. Дьёрдь Кара следовал дальше другим самолетом, поэтому нам пришлось разделить вещи и снова их взвесить. И тут у нас оказалось на 27 килограммов больше, чем было оплачено в Венгрии. Полагалось оплатить разницу, а у нас в карманах не было ни рубля. Дьёрдь садится на самолет и улетает с оплаченным багажом, а мы растерянно оглядываемся вокруг, размышляя о том, где же достать денег. Целый час слоняемся мы по залу ожидания, совещаясь, как выйти из затруднительного положения, пока вдруг в разноязычной толпе не улавливаем звук родной речи. Я тут же устремляюсь к говорящему по-венгерски человеку. Оказывается, это работник нашего посольства в Москве, приехавший на аэродром по каким-то служебным делам. Он помогает нам выпутаться из затруднения, предоставив взаймы необходимую сумму. Мы вылетаем только на рассвете следующего дня. Около получаса самолет шел над освещенной Москвой. С высоты 1800 метров город с его огнями и красными звездами Кремля в центре казался зеркальным отражением распростершегося над нами неба.

На заре мы уже были над Волгой. Посадка — в Казани, а завтрак — уже в Свердловске. И вот я, венгр, летящий над русской землей, благодаря знанию английского языка становлюсь переводчиком между моими попутчиками: немцами и китайцами. Настоящий интернационал.

Взволнованно опрашиваю, когда же мы наконец перелетим через Урал и будем над Азией? Но меня тут же разочаровывают — через Урал мы, оказывается, уже перелетели, и Азия под нами. Мы и не заметили, как там очутились. Летим над Обью, вокруг простирается тайга. Это уже Сибирь. Природа здесь совсем иная: лес, топи, бесчисленные озерца.

С самолета различаем населенные пункты, отличающиеся своеобразной планировкой. Строения обрамляют маленькие озера одним-двумя концентрическими рядами. Если поселки группируются вокруг двух смежных озер, то сверху они похожи на очки. Фасады домов обращены к воде, сзади сады. Кое-где мелькают поля, по их округлой форме легко догадаться, что распаханы котловины древних озер. Куда ни кинешь взгляд — лабиринт лесов и болот да пятна отвоеванных людьми у этих болот нолей, иногда пейзаж разнообразят извилистые речки.

Снижаясь над Омском, мы видим, что Иртыш еще скован льдом. Здесь встречаемся с Карой, самолет которого уже несколько часов пережидает пургу. Мы заговорились, радуясь неожиданной встрече, как вдруг замечаем, что в самолете Кары уже закрыты дверцы та вертится пропеллер. К счастью, это был лишь пробный запуск и наш друг успел попасть на самолет.

Еще одна посадка в Красноярске, где идет сильный снег. Мы догнали зиму. Я чувствую себя плохо: температура вдруг повысилась, К этому добавляется неприятное ощущение, которое испытываешь, когда самолет за несколько минут набирает высоту до 4000 метров. И все-таки я любуюсь рассветом. Солнце освещает облачный покров под нами, и он на наших глазах преображается в фантастические светло-лиловые острова, гигантские мрачные деревья, золотисто-розовые сверкающие озера.

Умываясь в Иркутске, вдруг соображаю, что температура у меня поднялась от сделанной еще в Будапеште прививки; значит, оспа принялась. Глотаю несколько таблеток истопирина, так как теперь необходимо мобилизовать все внимание: за Иркутском вскоре начинается Монголия.

Беру карту и сравниваю ее с той, что расстилается внизу, вычерченная самой природой. Летим над Байкалом; покрывающий его лед рассечен мозаикой трещин: конец зимы. Вот и граница Монголии. Под нами оголенный силуэт Хангая, за ним — Малый Хэнтэй.

Монголия состоит из пяти крупных физико-географических районов: Монгольского Алтая, Котловины Больших озер, Восточно-Монгольского плоскогорья, Гоби и Хангайско-Хэнтэйской горной страны, над которой мы как раз и летим. Монгольский Алтай начинается на западе страны и глубоко врезается в северную часть пустыни Гоби, заканчиваясь Гобийским Алтаем. Северо-запад Монголии занимает Котловина Больших озер, Убса-Нур, Хиргис-Нур, Хара-Ус-Нур и Хара-Нур. К котловине примыкает Хангайско-Хэнтэйская горная страна, ограниченная с востока хребтом Эрен-Даба, а на юге Хангаем. На востоке страны раскинулось Восточно-Монгольское плоскогорье. Вдоль южной границы тянется великая пустыня Гоби. Территория Монголии — 1531 тысяча квадратных километров. На ней могли бы уместиться Франция, Испания, Португалия, Великобритания и Ирландия, имеете взятые, то есть чуть ли не половина Западной Мироны. Наибольшее протяжение с запада на восток — 21568 километров. Примерно на таком расстоянии от Будапешта находится Исландия. Общая протяжённость государственной границы такова, что если делать по 35 километров в день, то понадобится почти семь месяцев, чтобы ее обойти. Вся эта огромная территория — плоскогорье. Средняя высота над уровнем моря превышает 1500 метров. Саман высокая точка хребта Табын-Богдо-Ула (гора Пяти Богов) — вершина Хыйтун — достигает 4355 метров. Разнообразие рельефа обусловило и различие в растительном покрове, представленном горной тайгой, лесостепью, степью, полупустыней и пустыней. Степи занимают свыше 78 % территории Монгольской Народной Республики. Эти огромные естественные пастбища и создают предпосылку для развития кочевого скотоводства.

Самолет сильно качнуло в воздухе, и карта выпала у меня из рук. Здесь постоянно, даже летом, дует сильный северный ветер, несущий с собой очень мало влаги. Годовая сумма осадков, как правило, не превышает 300 миллиметров[20]. Климат резко континентальный с сильными морозами в зимнее время. Средняя годовая температура колеблется в пределах от -4 до +4°, годовая амплитуда колебаний превышает 90, максимальная температура -40, минимальная -52, а среднесуточная нередко достигает 20 или 30°. Зная это, мы захватили с собой массу теплых вещей и позднее в этом никогда не раскаивались.

Самолет идет на снижение, еще несколько минут, толчок, другой, и мы прибыли. На аэродроме нас встречает старый знакомый — проф. Ринчэн со своими коллегами. Встреча торжественная. Понимаем, что знаки внимания оказывают не только нам лично, но и нашей родине, и это нас очень радует. После приветствий быстро размещаемся в машинах и катим в столицу Монголии — Улан-Батор.

3. В городе Красного Богатыря

Роскошные машины не мешают верблюдам. — Как привыкают кочевники к городской жизни. — Городская юрта. — Три печальных холма. — Среди китайских седельников. — Симфония красок на улан-баторских улицах. — Дети пастухов приобщаются к науке. — У надписи Тоньюкука. — В штольне. — Там, где изготовляют юрты.

Не потому ли аэропорты строят подальше от городов, чтобы прибывшие издалека иностранцы могли постепенно освоиться с новыми впечатлениями? Наша машина мчится к Улан-Батору — городу Красного Богатыря. Я так захвачен новыми впечатлениями, что рассеянно слушаю моего спутника, говорящего о родстве между монголами и венграми и интересующегося нашими планами. Смотрю на разворачивающуюся перед нами панораму города, на заводские трубы, кокетничающие с горными вершинами, на кочевников, верхом на лошадях пасущих стада в степи, на строящиеся вдоль дороги дома, на петляющие речушки Толу и Сельбу.

С первого же взгляда Улан-Батор поражает своей многокрасочностью: заводские рабочие и скотоводы-кочевники, русские инженеры и китайские землепашцы, европейские дома и войлочные юрты, шикарные лимузины, осторожно объезжающие караваны верблюдов, молодые парни в кожаных куртках верхом на мотоциклах и старики в традиционной монгольской одежде. Столица Монголии растягивается примерно на 20 километров, считая «дачи» у подножия Богдо-Улы, горы высотой 2250 метров.

В центре города белизна многоэтажных домов разнообразится желтой и синей красками, очень приятными для глаза под слепящими лучами монгольского солнца. Центральную площадь имени Сухэ-Батора окружают здание Совета Министров Монгольской Народной Республики, Государственный музыкально-драматический театр, гостиница «Алтай», больница и другие современные строения, занятые различными учреждениями. Среди них и за ними толпятся многоэтажные жилые дома. Сюда, в центр города, и доставили нас машины. Останавливаемся у памятника Сухэ-Батору, конного изваяния, возвышающегося посреди площади, и через несколько минут уже входим в отведенные нам номера.

Первые дни знакомимся с городом. Целыми днями бродим по улицам, и все необычное привлекает наше внимание. Меня особенно интересует планировка и архитектура города, в которых сочетаются элементы прошлого и будущего Монголии. Как привыкает кочевой народ к оседлой жизни, через какие переходные формы он приобщается к городскому быту? Улан-Батор в значительной степени отвечает на мой вопрос. Нельзя забывать о том, с чего началось здесь строительство новой жизни. Народная Республика получила в наследство от прошлого средневековый уклад, сложившийся в своеобразных условиях кочевого феодализма. Угнетение и страшная нищета еще усугублялись суровой природой степного края. В этой отдаленной от центров современной цивилизации стране люди еще недавно ничего не знали о достижениях техники и преимуществах городской жизни. Лучшим сынам народа в дореволюционные годы приходилось вести отчаянную борьбу даже за элементарное улучшение санитарных и культурных условий, за самый незначительный прогресс. Страна прозябала под черной тенью монастырей, стонала под гнетом иностранных поработителей. Монастыри, казармы и крепости были единственными центрами оседлой жизни, и вокруг них вырастали глинобитные хижины чужеземных купцов.

На месте современной монгольской столицы уже в 1639 году существовал поселок, называвшийся Ихэ-Хурэ (Большой Монастырь), В нем была резиденция Джебдзун-Дамба-хутухты, главы монгольской желтой церкви[21], занимавшего в буддийском мире третье место после далай-ламы и панчен-ламы. Русские называли этот город Ургой, под этим названием он был известен и в других странах Европы.

Когда в 1691 году Монголия была захвачена маньчжурами, Урга стала главным городом провинции Халха[22]. В 1911 году после провозглашения независимости Монголии город был переименован в Нийслэл-Хурэ (Столичный Монастырь) и объявлен столицей страны, В 1921 году Монгольская революционная армия вошла в столицу, а в 1924 году Первый Великий народный хурал объявил город столицей Монгольской Народной Республики и назвал его Улан-Батор-хот — город Красного Богатыря.

Дореволюционная Урга состояла из монгольских юрт и домов русских и китайских купцов. Никаких промышленных предприятий, никаких культурных учреждений здесь не было. Улан-Батор превращался в современный город буквально у нас на глазах. В 1957 году наряду с современными зданиями в центральной части города, в китайском квартале еще сохранялись, глиняные мазанки. Но в 1958 году, приехав в Монголию вторично, я увидел полностью преобразившийся город. А люди, побывавшие в Улан-Баторе после меня, рассказывают, что старых городских кварталов больше не существует. Однако когда мы впервые в 1957 году оказались в этом городе кочевого народа, старое еще уживалось с новым.

На следующий день после приезда, обойдя весь город, я спустился к Толе, до самых берегов которой простираются современные жилые строения, учреждения и заводы с дымящимися трубами. Злейший враг каменных зданий в Монголии — резкий, леденящий северный ветер, достигающий иногда ураганной силы. Двери домов обиты войлоком, и по краям к ним прибиты планки, закрывающие щели. Окна не открываются, помещения проветриваются через форточку (салхибч).

Монголы издавна знакомы с городскими поселениями монастырского или крепостного типов, и все-таки им, видимо, трудно дается решение навсегда расстаться с юртой и поселиться в каменном строении. Но это объясняется не какой-то там «древней склонностью к кочевой жизни», а скорее тем, что строительная техника еще не сумела найти тип зданий, соответствующий здешнему климату. В каменных домах жильцы страдают не только от холодного ветра, непрерывно свистящего с осени до весны, но еще сильнее от летней жары, когда температура часто поднимается до 40°. Уланбаторцы, не ожидая наступления летнего зноя, уже ранней весной переселяются в дачные юрты. С берега Толы хорошо видны эти своеобразные дачки, белеющие у подножия ближайшей горы и дальше в окрестностях. У автобусных остановок на площади имени Сухэ-Батора стоят длинные очереди: дачи находятся в 10–15 километрах от города, и добраться туда, кроме как на автобусе, можно разве верхом. Рабочие, служащие, интеллигенция — все бегут из раскаленных зданий города в прохладные долины.

Дачные юрты мало чем отличаются от обычных кочевых, только деревянные каркасы у них ярче раскрашены, и обставлены они фабричной мебелью, чисто дачной, из полых алюминиевых труб. Войлочные стены юрты снизу подгибаются, и через каркас внутрь проникает свежий ветерок, а сверху войлок хорошо защищает от палящих лучей солнца. Многие юрты электрифицированы. Дачные стоянки расположены на значительном расстоянии, друг от друга, и во время больших летних празднеств их обитатели обычно покидают просторные войлочные юрты и отправляются на место сборища, захватив с собой маленькие парусиновые палатки — майханы. В землю втыкаются два шеста, соединенные наверху поперечной планкой, сверху накидывается парусина, и палатка готова.

На городской территории повсюду идет хлопотливое строительство. Часто из-за перепланировки улицы приходится делать большой крюк. Но как ни торопливо строится город, всем улан-баторцам еще не хватает места в новых домах, некоторые живут в так называемых дворах, или хашах. Возвращаясь с берега Толы, я попадаю в район таких хаш. Дворы окружены частоколом в рост человека. Любопытство заставляет меня открыть окрашенную в синий цвет калитку хаши. В одном углу двора стоит юрта, а рядом с ней вспомогательные помещения: сарай и шалаш с инструментами. Юрта покоится на деревянном шале (помосте). Для кочевой жизни такой помост не годится, но здесь он хорошо предохраняет от холода. Шал настилается на чурки или прямо на землю. Внутреннее убранство юрт зависит от материального положения семьи.

Заметив иностранца, хозяин выходит навстречу и любезно приглашает меня зайти в юрту. С большим интересом рассматриваю, как обставлена «городская юрта» — этот этнографический парадокс.

Около самого входа налево — небольшая этажерка с книгами. Перед ней стол и два стула, на столе тарелка со сластями. Мебель здесь совсем не у места; в юрте удобнее сидеть на войлочных коврах. Спинки деревянных кроватей и большие сундуки, заменяющие платяные шкафы, расписаны старинными монгольскими узорами, напоминающими меандр. По красному фону проведены линии пяти-шести цветов — от зеленого до желтого. В других дворах я обнаружил, кроме жилой, еще кухонную юрту. Посреди кухни стоит железная плитка; дым по черепичной трубе выходит из дымового, отверстия юрты. Кольцо дымового отверстия опирается на два раскрашенных и покрытых резьбой столба. Кровать и полки с кухонной утварью направо от входа задернуты занавесками. За очагом стоит низенький, настоящий монгольский столик, ложки которого не выше пяти-шести сантиметров. Хозяин первой юрты, куда я зашел, — шофер, работающий на государственном предприятии. Он угощает меня монгольской водкой и рассказывает много интересного о своей жизни. Шоферы — современные «моторизованные кочевники». Расстояния в этой огромной стране так велики, что водителям машин часто приходится уезжать на несколько недель. Правда, теперь шофер за полчаса покрывает один уртон (35 километров), то есть дневной переход старинной конной почты. И все-таки по сравнению с оседлыми рабочими водители автомашин — кочевники новой Монголии. Не случайно молодая монгольская литература так часто воспевает любовь шофера и пастушки. В Монголии профессия шофера приобрела почти символическое значение.

Однако кочевая жизнь водителя состоит не из одних удовольствий; есть в ней и своеобразные трудности. В старину кочевники-пастухи передвигались по степному бездорожью вместе с семьями, а современным шоферам приходится иногда надолго разлучаться с женой и детьми.

Между тем к старым заботам кочевой жизни прибавились новые. Кочевым товарищем водителя вместо коня стала машина, а уход за ней требует технических знаний. Мой хозяин научился водить и ремонтировать машину в техникуме. В бескрайних степях водителю не на кого рассчитывать, кроме как на себя самого, когда нужно устранить какие-нибудь перебои в работе мотора. Ремонтно-заправочные станции расположены на расстоянии 300–400 километров друг от друга. Позже, во время наших экскурсий по стране, я имел возможность убедиться, как хорошо разбираются монгольские водители в машине, которая так далеко увела их от старых привычек и занятий. Наряду с телефоном и телеграфом отдельные автомашины и автоколонны сделались животворной кровеносной системой страны. Водители грузовиков охотно объединяются в автоколонны, пришедшие на смену старым караванам верблюдов. Машины доставляют шерсть и промышленные товары, развозят по степям продовольствие, лекарства и книги. И люди, разъезжающие на машинах, объединяются в новые коллективы, новые не только потому, что вместо верблюдов и яков приходится иметь дело с автомобилем, но и по характеру своей деятельности. Ведь они обслуживают всю страну, удовлетворяют потребности и заботятся об интересах всего народа. Монголы называют шофера джолоч, то есть кучер. Это слово напоминает о прошлом, хотя люди, зорко всматривающиеся в степные просторы, держат в руках не вожжи, а баранку руля.

Вместе с изменением жизненного уклада меняются и идеалы людей. В юрте играют двое детей. Я спрашиваю у мальчика, которому на вид можно дать не более пяти лет, кем он хочет стать, когда вырастет.

— Буду водить красивую машину, — не задумываясь, отвечает мне мальчик, а мать, одетая по старинке в традиционный костюм монгольских женщин, улыбается сыну радостно и горделиво.

К сожалению, мы не можем долго задерживаться у этой гостеприимной семьи: нас ждут в гостинице.

Подготовка к поездке по Монголии затянулась, но мы стараемся с толком использовать время, работаем в библиотеках и музеях, знакомимся с культурной жизнью столицы. На следующий вечер после нашего приезда мы уже слушаем в театре монгольскую оперу «Три печальных холма», либретто которой написано писателем Нацагдоржи[23]. Театр помещается в одном из самых красивых зданий на площади Сухэ-Батора; фасад его украшают колонны и тимпаны.

Музыка оперы очень приятна для европейского уха. Композитор Дамдасурэн учился в Европе. Опера написана по монгольским мотивам. Хотя местами и чувствуется китайское влияние, музыку в целом нельзя назвать эклектической, а инструментовка совсем самобытна. Наибольшее впечатление произвела на нас монгольская народная песня, которую в отличие от других арий певец исполнил фальцетом с множеством колен.

В антракте я наблюдаю за публикой. Сразу видно, что люди ходят здесь б театр не для соблюдения этикета. Больше половины зрителей, прогуливающихся в фойе, одеты в национальные монгольские костюмы, особенно женщины. Во время действия зрители не сохраняют полной тишины, обмениваются впечатлениями и аплодируют не исполнителям, а автору, напряженно следя за развертывающимися на сцене событиями. Единственное исключение было сделано для исполнителя народной песни.

На следующий день отправляемся в китайский район. Большинство мелких ремесленников и частных торговцев в Улан-Баторе — китайцы. По просьбе Кёхалми, которую особенно интересует конская сбруя монгольских кочевников, идем в мастерскую седельника. В маленькой низенькой каморке на трехногом стуле сидит старый мастер-китаец и трудится над изготовлением деревянной части седла. Более 30 лет назад он приехал в Улан-Батор из китайской провинции Хэбэй и с тех пор занимается изготовлением деревянных обтянутых кожей монгольских седел. У стены разложены инструменты. Китаец показывает их нам и объясняет что к чему, а мы старательно записываем все интересующие нас сведения. Расставшись с седельником и пройдя несколько домов, мы обнаруживаем другую мастерскую. Здесь изготовляют отдельные детали юрт и утварь: верхнее кольцо крыши, поддерживающие его деревянные столбы и сундуки. Каркас для стен мастерит в другом месте. В изготовлении юрт соблюдается строгое разделение труда.

Китайские ремесленники обычно работают в лавочке, выходящей на улицу. За мастерской есть еще одна-две маленькие жилые комнаты.

В китайском квартале можно еще увидеть красивое старинное крыльцо, иногда каменное с резными колоннами и тимпаном, иногда деревянное, ярко расписанное различными сценами, большей частью на темы китайского классического романа «Троецарствие». Из-под кровли китайских домиков выглядывают концы потолочных балок, образующие один-два ряда зубцов. Оконные рамы — не простые решетки, они переплетаются в затейливый узор, а стекла заменяет пергамент. Китайские домики большей частью окрашены в небесно-голубой цвет; среди них попадаются и двухэтажные. Крыши в форме седла с загнутыми вверх краями покрыты слоем земли, поросшей густой травой. Строения обычно окружают двор, куда можно войти через большие двухстворчатые ворота. В отгороженных углах двора стоят ящики или бочки, в которых выращивают цветы и овощи. В китайском квартале находится храм героя монгольского народного эпоса Гесера, обожествляемого также китайцами[24]. Храм состоит из четырех маленьких строений; из них, очевидно, только переднее и заднее строения использовались для отправления культа, а в двух боковых когда-то жили ламы. Резные украшения у входа еще сохранились, кое-где на кровле видна и яркая краска.

Из китайского городка мы отправляемся в старинный русский квартал, спускающийся к берегу Толы. Наряду с кирпичными и глинобитными строениями здесь стоят бревенчатые срубы с дощатыми крышами. Своеобразные очень большие ворота, Через Которые въезжают во двор телеги, иногда украшены затейливой резьбой. Оконные наличники в каждом доме непременно покрыты красивыми резными узорами. Входят в дом через двор; в отличие от китайского этот дом не окружен со всех сторон строениями. В монгольском дворе обычно стоит юрта. Монголы только зимой живут в домах, а летом перебираются в юрту.

И монголы и китайцы, живущие в Улан-Баторе, очень любят проводить досуг на улице. Монголы присаживаются на корточки в любом месте, если им хочется поболтать с кем-нибудь на улице, а китайцы располагаются на лавочках около своих домиков.

Уличная толпа в Улан-Баторе очень живописна благодаря ярким красочным одеждам. Летом монголы одеваются в цветное полотно или шелк, а зимой — в более тяжелые ткани, подбитые мехом. Национальная верхняя одежда монголов напоминает длинный до щиколоток кафтан. На правом плече он застегивается на маленькие пуговки из канители. Такая же застежка украшает и левую сторону кафтана, заканчиваясь под мышкой. Вокруг талии в несколько рядов обмотан широкий цветной пояс. Таким образом, верхняя одежда до пояса служит как бы большим карманом, из которого ничего не выпадает даже при стремительной скачке. За каких-нибудь 10 минут мне удается установить привычные сочетания цветов. Вот они:

Цвет одежды Цвет подкладки Цвет пояса
Темно-лиловый Синий Синий
Темно-синий Желтый Желтый
Зеленый Пестрый Синий
Табачный Табачный Оранжевый
Серовато-сиреневый Серовато-лиловый Темно-синий
Светло-зеленый Желтый Голубой
Бордовый Голубой Оранжево-желтый
Серый Пестрый Светло-зеленый
Темно-бордовый Оранжевый Оранжевый
Темно-коричневый Беж Светло-зеленый
Табачный Табачный Лимонно-желтый

Нам попадались и другие сочетания, но все они не произвольны, а подчиняются определенным законам моды. Материал иногда покрыт традиционным узором из кругов и других геометрических фигур, но однотонен. Покрой мужской и женской одежды одинаков. Рассматривая прохожих на улицах Улан-Батора, я не смог обнаружить разницы в национальной одежде жителей различных аймаков[25]. Позже, разъезжая по стране, я обнаружил, что различные типы старинной национальной одежды, которую мы видели в улан-баторском музее, кое-где еще сохранились.

Движение на улицах Улан-Батора оживленное; особенно поражает большое количество автомашин. Нередко попадаются и всадники, а иногда караваны верблюдов. В центре города движение регулирует милиция.

Посещаем кожевенный завод и предприятие, выпускающее художественные изделия. Директор этого предприятия, оказывается, ездил в Венгрию и встречался там с Карой. Во дворе стоит несколько мотоциклов, этих стальных коней современных монгольских всадников. В ковровой мастерской на механических станках воспроизводятся старинные узоры, а кожевенный завод выпускает главным образом сапоги. Мы и пришли-то сюда, чтобы по совету наших гостеприимных хозяев запастись сапогами на дорогу. Завод выпускает современную европейскую обувь, но на заказ вам могут сделать и старинные монгольские сапоги с загнутыми носами и раструбами на голенищах. Нас спросили, какую обувь мы предпочитаем. Мы долго колебались, но в конечном счете выбрали то, что удобнее: ведь старинные монгольские сапоги хороши лишь в стремени.

Побывали мы и в Педагогическом институте, готовящем учителей для начальной и средней школ. В институте числится 450 студентов. Им читают лекции по монгольскому языку и литературе, русскому языку, географии, природоведению, физике, математике, истории, педагогике и физкультуре. Хотя Педагогический институт выпускает с каждым годом все большее и большее число преподавателей, их все еще не хватает. В стране действуют более 400 начальных школ. Мы узнаем, что только в Улан-Баторе насчитывается 21 школа и 12 техникумов, в которых работает более 3 тысяч преподавателей. Зашли на лекцию по зоологии, посвященную хищным животным. Но больше всего нас, конечно, интересовала кафедра монгольского языка. Долго беседовали мы со своими коллегами, преподающими на этой кафедре. Они рассказали нам о порядке прохождения материала: на первом курсе студенты изучают фонетику и историю языка, на втором — морфологию, на третьем — синтаксис, на четвертом — лексикологию.

Из Педагогического института направляемся в Монгольский государственный университет. Вероятно, это самый молодой университет на земном шаре, ведь он основан в 1942 году. Чтобы понять значение этого события, надо вспомнить, что в 1921 году во всей Монголии была одна-единственная светская школа, в которой училось не более 50 человек. Понадобилось 20 лет, чтобы вырастить поколение, получившее среднее образование. Приходилось начинать с создания школ и подготовки учителей. Дети скотоводов и рабочих составляют 99 % студентов университета. Летом они, как правило, уезжают в степь к своим семьям, где занимаются кочевым скотоводством.

В 1942 году в университете было три факультета: медицинский, (ветеринарный и педагогический. Именно в хорошо подготовленных врачах и педагогах ощущалась тогда особенно острая необходимость. В 1957 году университет был расширен. Появились два новых факультета: естественных наук — с отделениями химии, биологии, физики, математики и географии, и общественных наук — с отделениями истории, политической экономии, монгольского языка и литературы, а также русского языка. При университете созданы зоологический и анатомический кабинеты и библиотека, в которой насчитывается более 200 тысяч книг. Наряду с редчайшими антикварными изданиями здесь широко представлена современная литература по гуманитарным и точным наукам. В университете работают 200 преподавателей.

В 1946 году при университете был создан исследовательский институт; в числе его сотрудников 16 молодых ученых, недавно приобщившихся к научной деятельности. Университет занимает два больших здания. Центральное здание находится неподалеку от главной площади; в нем размещены аудитории и лаборатории медицинского факультета и факультета естественных наук.

На некоторых кафедрах, возглавляемых советскими профессорами, обучение ведется на русском языке, но в большинстве случаев кафедрами заведуют молодые монгольские ученые. Одна из причин преподавания на русском языке заключается в следующем. До 1921 года наук в Монголии, можно сказать, не было. Их заменяли священные книги и толкования религиозных текстов. Не удивительно, что в монгольском языке не было и научной терминологии. С усилением народной власти развитие языка не могло угнаться за новыми потребностями.

Монгольские научные учреждения провели огромную и трудоемкую работу по обновлению языка. Лингвисты отыскивали забытые архаические или имевшие другой смысл слова (их оказалось великое множество) и вкладывали в них новое научное содержание. Мой коллега Лайош Беше, написавший работу по обновлению монгольского языка, подразделил новые термины на пять групп. Для обозначения некоторых понятий используются архаические слова. Так, например, слово, когда-то означавшее «зрелище», теперь употребляется в значении «выставка». В других случаях общеупотребительным словам придают новые особые значения. Слово «молния», например, сохранив свое прежнее значение, употребляется и в смысле «электричество», а «провод» означает еще и «телефон». Отдельные понятия, выразить которые одним словом не удалось, даются описательно. Слово «ампер» переводится как «электрическая мера», а «аквариум» как «сосуд с водной фауной и флорой». Еще один метод словообразования заключается в создании прочных словосочетаний. Языковед по-монгольски называется «исследователем языка», поезд — «огненной повозкой». Только в тех случаях, когда совсем нельзя найти подходящего монгольского слова, заимствуются иностранные слова. Но и такие слова переделываются на монгольский лад. Русское слово «дежурный», заимствованное когда-то из французского языка, по-монгольски звучит как «джиджур». Но несмотря на богатство фонда, из которого черпаются новые и старые слова для обозначения новых понятий, монгольский язык, как и все другие, не может обновиться за слишком короткий срок. Не все предложенные лингвистами слова сохраняются в живой речи. Существующий в Монголии Комитет по обновлению языка ежегодно выпускает толстый том словаря, в котором даны и истолкованы новые термины, и все-таки научная терминология прививается медленно, некоторые слова остаются чужими. Этим отчасти объясняется, почему не на всех кафедрах университета преподавание ведется на родном языке.

10 мая мы тренируемся для предстоящего долгого путешествия — отправляемся в Налайху, горный поселок, расположенный неподалеку от столицы, где находятся самые крупные в Монголии шахты.

Выезжаем в половине одиннадцатого; с нами едет Э. Вандуй, сотрудник Комитета наук, он будет сопровождать нас и во всех наших дальнейших странствиях. Некоторое время мчимся по асфальтированному шоссе, потом по вымощенному булыжником, но очень скоро только мосты и откосы да еще телеграфные столбы показывают мам, что мы не сбились с дороги. Вокруг расстилаются бескрайние, чуть волнистые степные просторы, покрытые сухой травой. Слева извивается Тола, петляя во все стороны, так что порой кажется, будто эта речушка сама себя пересекает. Среди невысоких холмов временами показываются то пасущиеся козы, то верблюды, кое-где мелькают белые войлочные юрты. Степь еще не зазеленела; монголы говорят, что весна в этом году поздняя, но когда мы выходим из пропахшей бензином машины, то сразу пьянеем от сильного аромата весенних степных цветов. На горизонте вырисовывается затейливое кружено высоких расчлененных горных хребтов. Темные пятна лесов резко оттеняют их обнаженные склоны, а голые белесые вершины отчетливо выделяются на неправдоподобно синем небе. Поворот — и перед нами открывается панорама закутанных в снега вершин, но заснять их не удается: нужны очень зоркие глаза, чтобы отличить горы от собирающихся на горизонте облаков.

По временам у меня возникает сомнение, в нужном ли направлении мы едем, не сбились ли с пути? Только внимательно присмотревшись, можно заметить следы шин на траве и навоз — вехи, отмечающие степную дорогу. Мы едем со скоростью 60 километров в час, но совсем этого не замечаем: бездорожная степь стелется гладчайшим шоссе, домов и деревьев нет, не говоря уже о придорожных столбах с обозначением расстояний. Как же тут ощутишь скорость движения!

Причудливые формы холмов не позволяют соскучиться, и вдруг замечаешь, что и сама степь совсем не однообразна, облик ее беспрестанно меняется, хотя ландшафт в целом остается неизменным, окруженный где-то там в необозримой дали горными хребтами. Горизонт в степи кажется очень далеким, но мы не чувствуем себя затерянными: в Венгрии ведь тоже есть Альфёльд[26].

На вершине холма стоит конь, нам думается, что он дикий. Пышная черная грива почти сливается с темной кожей. Силуэт коня резко выделяется на фоне синего неба и желтовато-серо-коричневой степи. Гордое животное бросает столь высокомерный взгляд на нашу маленькую машину, что мы чувствуем себя пристыженными. К верблюдам мы уже привыкли, но при встрече с ними я каждый раз испытываю жалость: очень уж они всклокоченные и неряшливые, когда меняют свое зимнее платье на летнее.

Наша машина останавливается у стелы Тоньюкука[27]. Несколько месяцев назад у себя дома я читал репродукцию надписи великого тюркского государственного мужа. Но тогда я даже мечтать не осмеливался, что так скоро смогу увидеть ее в оригинале.

«Билге Тоньюкук бен ёзюм Табгач илинге килинтим…»

«Я, мудрый Тоньюкук, родившийся китайским подданным…» — гласят первые слова надписи, воскрешающей перед нами войны властвовавших здесь в VIII веке тюрок. Мудрый Тоньюкук, полководец и советник великих ханов Ильтереса и Бильге, рассказывает, как он освободил народ от чужеземного ига и простер свое господство на соседние страны, вернув былую славу тюркским владыкам. В надписи говорится о реке Тогле, нынешней Толе, которая неподалеку от этого места поворачивает к Улан-Батору. У меня слишком мало времени, чтобы расшифровать письмена, и я их фотографирую.

Возвращаемся обратно в Налайху, чтобы успеть до вечера осмотреть самые крупные шахты Монголии. С 1921 года тут добывают прекрасный бурый уголь, но только, за последние годы шахты были оборудованы современной техникой. Директор сообщает нам данные о добыче, рассказывает о реконструкции шахт, а затем предлагает спуститься под землю. Мы с радостью соглашаемся — нам любопытно побывать в «подземной Монголии». Одеваемся в спецовки шахтеров и спускаемся по одному в шахтные стволы. Я очень устал и поэтому не успеваю записывать беседу с шахтерами, состоявшуюся около одной из новых горных машин.

Часть горняков еще живет в юртах, но рядом уже возводятся большие жилые дома, куда скоро все они переберутся. Наши новые знакомые рассказывают нам, что средний заработок шахтера составляет 800 000 тугриков в месяц. Среди горняков много казахов из Западной Монголии, но работают здесь также торгоуты, дархаты, урянхайцы, дербеты. Почти все горняки, включая инженеров, в прошлом кочевники-скотоводы или их сыновья.

Вернувшись на поверхность земли, мы заходим в юрту одного из шахтеров. Середину ее занимает большой очаг, за которым стоит низенький столик с ящичками. Справа от входа затянутая занавеской этажерка, сундук и кровать, слева — еще один сундук и другая кровать; перед кроватями — стулья; четыре больших сундука громоздятся у задней стены юрты, а на них расставлены фотографии, различные предметы домашнего обихода и безделушки. С хозяйкой юрты Кара познакомился еще в Будапеште, куда она приезжала с какой-то делегацией. При прощании хозяева юрты дарят нам книги.

Бродя среди заводских корпусов, я снова убеждаюсь, что войлок здесь — самая лучшая тепловая изоляция, и привязанность монголов к войлочным юртам отнюдь нельзя считать только признаком отсталости. Жилые дома здесь строят, закладывая войлок между балками; мне приходилось даже видеть деревянные дома, обитые изнутри войлоком. Это лучшая защита от пронизывающих ветров, и горняки предпочитают зимой такие обитые войлоком дома.

Лишь поздно вечером возвращаемся в Улан-Батор.

Последующие дни работаем до обеда в музеях и библиотеках, а затем продолжаем знакомиться с городом.

Посещаем кооперативную артель, занимающуюся изготовлением юрт. Хотя кооператив невелик, но оснащен машинами; во дворе сложены различные детали юрт. Делаю зарисовки и фотоснимки монгольских юрт новейшего типа. Ведь позже, в поездках по степям, мне вряд ли представится возможность осматривать юрты в разобранном виде и изучать их составные части. Узнав, что я интересуюсь монгольскими юртами, мне подарили стандарты некоторых деталей; артели изготовляют юрты по государственным стандартам.

Вечера заполнены составлением списков необходимого в пути снаряжения. В этом нам большую помощь своими советами оказывают монгольские друзья. Список наконец готов, и нам осталось только распрощаться с новыми знакомыми и с находившимися в Улан-Баторе иностранными монголистами: немцами, индийцами, финнами и др. Особенно приятные воспоминания остались у нас о встречах и беседах с проф. Шубертом из Лейпцига, приехавшим для длительной работы в Монголии. Полночи ушло на письма родным, кто знает, когда нам встретится в пути почтовый ящик! Завтра, 14 мая, трогаемся в путь.



Памятник Сухэ-Батору на главной площади Улан-Батора


Вид на Улан Батор


Промышленный район Улан-Батора на берегу Толы


Площадь имени Сухэ-Батора с гостиницей «Аятай»


Панорама Улан-Батора


Городская юрта


Сцена из оперы «Три печальных холма»


Китайский седельник за работой


Дорога к памятнику Тоньюкука


Надпись Тоньюкука Деталь надписи


Монгольский шахтер


В юрте налайхайского шахтера

4. В долине Орхона

Первый маршрут протяженностью 6 тысяч километров. — Школьники на конях. — Кочевники разводят кукурузу. — Музыка Россини в степи. — Черный и белый чай. — Нас преследует таинственная легковая машина. — Скорая помощь. — Уртон. — Охота на рыб. — Первое прощание в Монголии. — Белые пирамиды на горизонте.

В половине двенадцатого — стук в дверь. На наше громкое: «Болно!» («Можно!») — входит Вандуй. Нас ждут в ресторане. С удовольствием отказался бы от торжественного обеда, по опыту зная, что, пускаясь в путь, лучше не переполнять желудок. Позже я убедился, как ничтожен был мой опыт путешественника. Когда мы сошли вниз, посетителей «Алтая» несколько поразил наш дорожный наряд — сапоги и многочисленные пуловеры. За столом уже ждали члены Комитета наук. Напутственные тосты, наши застенчивые ответы. Заботы о багаже возвращают нас к действительности.

Выхожу, чтобы осмотреть машину, которая на протяжении шести педель будет нашим верным спутником. К гостинице подъезжает большой грузовик ГАЗ, крытый брезентом. В кузове, наполненном всякой всячиной, стоят две деревянные скамейки. Чего только тут нет! Железная печка-времянка, большая и маленькая бочки, складная юрта, огромный ящик, мешки всевозможных размеров. По требованию Ринчэна приносят две огромные дохи. Провожающие наперебой дают нам полезные советы, Предупреждают, чтобы мы не наступали на порог юрты, не обращали острия ножа в сторону хозяина, чтобы Кати занимала место в правой, восточной стороне юрты, которая считается женской половиной, и т. д. и т. п. Весь тон прощальных речей лишний раз подтверждает, что мы едем не на увеселительную прогулку. Час отъезда пробил. Теорию мы преодолели, теперь от нас потребуется напряжение физических сил. Последние рукопожатия, и мы размещаемся в грузовике: Кати рядом с шофером, трое мужчин — Дюрка, Вандуй и я — в кузове. Но тут в грузовик залезает еще какой-то незнакомец; спрашивать, кто он, невежливо, и мы можем только строить догадай. Пройдет неделя, прежде чем мы наконец узнаем, кто же наш таинственный спутник. Расстилаю на скамейке доху, провожающие кричат: «Сайн яварай!» («В добрый путь!»), и грузовик трогается.

К горлу подкатывается комок, прощаться всегда тяжело, особенно когда отправляешься в неизвестность. Что ждет нас впереди? Сумеем ли мы осуществить задуманное? Какие новые, волнующие переживания нам предстоит испытать?

Последние городские строения остались позади, грузовик катит по степному бездорожью. Направо и налево простираются небольшие холмы с пологими, покрытыми травой склонами. Ветер усиливается, небо хмурое. Вскоре убеждаемся, что сидеть в грузовике нельзя. Машина подпрыгивает на каждой кочке. Вместе с ней подпрыгиваем и мы, а затем шлепаемся на жесткую скамью. Откидываем брезент и встаем на ноги: колени пружинят куда лучше рессор. Если бы я знал, что предстоит вот так стоя покрыть большую часть пути в 6 тысяч километров, вряд ли мое настроение было бы таким приподнятым. Степной ветер пригоршнями бросает мне в лицо песок — и я вдруг понял, почему у монголов узкий разрез глаз.

Вдоль дороги белеют скелеты верблюдов и лошадей. Ничего удивительного: эти животные всю жизнь проводят в пути, где и застигает их смерть. Чрезвычайно сухой воздух препятствует распространению эпидемий из-за гниения падали, а огромные ястребы и коршуны быстро очищают кости от последних остатков мяса. Все же скелеты производят жутковатое впечатление в бескрайней степи.

Навстречу идет караван. Угрюмые яки тянут груженные до самого верха повозки. По бокам всадники на лошадях, за ними, покачиваясь, идут верблюды, тоже неся всадников на своих спинах. Поводья прикреплены к палочке, продетой сквозь ноздри верблюда. Среди песков лишь изредка попадаются пятна травы, которую с жадностью поедают овцы. Они неуклюже бросаются в сторону от машины, причем курдюки их раскачиваются так, будто вот-вот оторвутся. Отбежав немного, овцы поворачивают свои глупые морды и смотрят нам вслед. Становится вое холоднее. Вдали что-то белеет, оказывается, это Цаган-Нур, или Белое озеро. Озер с таким названием в Монголии несметное количество. На сей раз перед нами просто небольшая лужа, заросшая камышом и другими водяными растениями. У Цаган-Нура стоят грузовики. Из оконца одной машины торчит дуло ружья: видимо, шофер решил подстрелить себе что-нибудь на ужин. Стая диких уток взвивается вверх, пытаясь избежать столь плачевной судьбы. Остальные водители беседуют у костра.

Вдали появляется нечто напоминающее дом на колесах. Мы строим догадки, что бы это могло быть? Позднее ото станет для нас своего рода игрой: кто первый догадается, какой новый сюрприз ожидает нас. На горизонте один за другим возникают таинственные силуэты. Медленно и бесшумно надвигавшийся на нас по степному тракту дом производил загадочное впечатление. Вскоре мы обнаружили рядом с ним всадника. Вандуй своими зоркими глазами первый рассмотрел, что это не дом, а два совсем новеньких советских комбайна, выпущенных в 1957 году. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, пастбища и пески. Комбайны спешат в ближайший госхоз. Комбайнер горделиво, как монгольский хан, возвышается на своем сиденье.

Наш грузовик мчится дальше. Обгоняем скачущих галопом всадников; вспугнутая птичья стая взмывает ввысь, шумно хлопая крыльями. До чего же чудесно мчаться вот так в неизвестность! Смена пейзажей не дает соскучиться. У каждого холма, у каждой впадины своя неповторимая форма, своя особая окраска. Степь неподвижна, и все же она живет. То появится скачущая верхом женщина с ребенком, сидящим впереди нее на седле, то в облаке пыли пронесется табун лошадей с бегущим позади неуклюжим маленьким жеребенком.

Около пяти часов приезжаем в Лун[28]; первый этап нашего пути пройден. Грузовик останавливается у землянки с выдающейся кровлей; над входом скромная надпись «Гуандз» — постоялый двор. Ждем в грузовике, пока шофер ведет переговоры. Из дома побольше выбегают ребятишки восьми-десяти лет. Занятия в школе кончились, и они мчатся к ожидающим их лошадям, привязанным к веревке, натянутой между двумя столбами, вскакивают в седла и тут вдруг замечают нас. Школьники замыкают грузовик в кольцо и стараются угадать, кто мы такие.

Медленно вылезаем из кузова. Четыре часа тряски дают себя чувствовать, мы еле передвигаем ноги.

В большой комнате по стенам расставлены скамьи, перед ними столы. У буфета хлопочет девушка в белоснежном халате, разносит дымящиеся тарелки. На дворе прохладно, а здесь от кирпичной беленной известкой печки так уютно пышет теплом. Прежде всего заказываем чай. Заранее радуюсь приятной теплоте, которая вот-вот разольется по всему телу, но первый же глоток приводит меня в содрогание. Делаю над собой невероятное усилие, чтобы тут же не выплюнуть соленый чай. В конце концов это дело привычки, одни кладут в чай соль, другие — сахар, но мы предпочитаем сладкий чай. Я, разумеется, знал, что в течение долгого времени нам придется пить соленый чай, самый распространенный напиток в Западной Монголии. Но одно дело теория, а другое — практика. Да и соль тоже бывает разная. Здешняя соль по вкусу больше походит на английскую, чем на нашу столовую.

Раз уж речь зашла о чае, расскажу, как его пьют в Монголии. Чай — главный и почти единственный напиток, ежедневно потребляемый монголами. Опасаясь болезней, они не пьют сырой воды. Но чай еще приятен и тем, что летом от него становится прохладнее (китайцы в сильную жару пьют кипяток), а зимой он согревает. Да и забота о воде постоянно одолевает кочевников: в степях ее мало, а горячего чая много не выпьешь.

Монголы пьют черный и белый чай. Хар цай (черный чай) заваривают в воде, сюте цай (белый чай) — в молоке. И тот и другой пьют с солью или без нее. Монголы, особенно в зимнее время, очень любят заправлять чай жирами: овечьим салом или сливочным маслом. Чаще всего при этом употребляют прессованный чай. Его раз бивают на небольшие куски и толкут в деревянной ступке. Полученный порошок варят в воде или в молоке.

Чаепитие — настоящий обряд. Заходя в юрту даже на одну минуту, вы не должны отказываться от чашки чая, иначе смертельно обидите хозяина. Если бы нашелся такой хозяин, который не предложил бы гостю чаю, то его и за человека никто не считал бы. Мне лично такие хозяева ни разу не попадались. Готовый чай разливают половником по деревянным пиалам, украшенным фарфором или серебром. Хозяин подает гостю пиалу правой рукой, а если в юрте собралось несколько человек, то первую пиалу предлагают самому почитаемому или самому старому из них. Если гость возьмет пиалу левой рукой, он нанесет тяжелое оскорбление хозяину. Гость должен непременно выпить чай, но если он не хочет, чтобы ему налили вторую пиалу, то оставляет немного чаю на дне. Черный чай почетным гостям не предлагают, это было бы признаком неуважения. Напрасно пытался я убедить хозяев, что дома у нас принят только черный чай, они всегда настаивали, чтобы я пил белый.

Китайцы, живущие в Монголии, кроме черного и белого чая, пьют еще зеленый или желтый, который делают из цветов чайного куста. Сухой зеленый чай заваривают прямо в пиале, заливая его кипятком.

В постоялый двор набилось довольно много людей, хотевших посмотреть на чужестранцев.

До вечера нам предстоит проехать еще 120 километров. Быстро кончаем с чаепитием и трогаемся в путь. К девяти часам вечера добираемся до Дашинчилэна[29], где довольно быстро находим секретаря сомонного комитета партии и председателя совета[30]. Они провожают нас в небольшую гостиницу с несколькими номерами. Мы располагаемся в одном из них и вносим свои вещи. В комнате стоят кровати и стол. Разговаривать с новыми знакомыми нам трудновато, мы ведь только начинаем знакомиться с современным монгольским языком. Классический же литературный язык, который мы изучали в Венгрии, далек от современного разговорного. Произносим мы слова так, как если бы кто-нибудь, говоря по-английски, руководствовался бы одним написанием и вместо «спик» произносил «спеак». Постепенно начинаем лучше понимать друг друга. Задаю вопрос, сколько жителей в поселке.

— Зимой или летом? — спрашивают меня.

Сначала мне кажется, что собеседник меня не понял, но затем недоразумение рассеялось. Оказалось, что зимой все школьники, а их здесь около 400 человек, переезжают в интернат сомонного, то есть районного, центра. Семьи кочевников кочуют по огромной территории в несколько сот квадратных километров: один монгольский аймак больше всей Венгрии. Организация школьного обучения — здесь дело не легкое. Собеседник раскрывает перед нами картину борьбы, которую приходилось вести против отсталости да еще в своеобразных географических условиях. В дореволюционной Монголии грамотные составляли только один процент светского населения. Теперь неграмотность полностью ликвидирована, в каждом сомонном центре есть семилетка, а в некоторых и десятилетка. Интернаты размещаются в одной или нескольких юртах; здесь школьники, дети кочевников-скотоводов, живут с осени до весны. После окончания учебного года ребята садятся на коней и разъезжаются по своим семьям. Поэтому зимой население в поселках увеличивается.

После короткого подсчета нам сообщают, что в Дашинчилэне 3 тысячи жителей, в том числе 400 школьников (13 %). Многие учатся в Улан-Баторе. Районный ветеринар и зоотехник окончили улан-баторский университет. Когда я узнал, что в местном сельскохозяйственном кооперативе выращивают кукурузу, мне это, сознаюсь, показалось невероятным. Даже опытный землепашец с трудом справился бы с такой задачей в области, где выпадает всего 200 миллиметров осадков, а лето чрезвычайно короткое. Недоверие, очевидно, отразилось на моем лице, и мой новый знакомый объясняет, что воду для полива подводят на поля из ближайшей речушки Мялагин-гола[31]. В этом году колхоз уже начал разводить картофель.

Комната, пока мы беседовали, успела согреться. Для нас приготовили черный и белый чай. Повезло: из уважения к иностранцам чай подан без соли, а сахар мы захватили с собой. Таинственный попутчик, о котором нам еще не удалось узнать, кто он такой, открывает банку с печеночным паштетом. Хлеб у нас тоже свой, то есть из Улан-Батора, и мы с волчьим аппетитом уничтожаем ужин. Наши друзья с большим интересом крутят ручки портативного радиоприемника, который мы захватили из Венгрии. Раздается музыка Россини: передают увертюру из «Семирамиды». Это еще больше поднимает наше настроение. Снаружи из темноты доносится лошадиное ржание. Без четверти одиннадцать ложимся спать. Ночью нас будят, приехал член Комитета наук Шинджэ, направляющийся к озеру Хубсугул. Взаимные приветствия, добрые пожелания, и мы снова погружаемся в глубокий сон. Засыпая, думаю о том, как бы поудобнее устроиться в кузове. Все тело ноет, а нам предстоит еще полтора месяца странствовать по степным дорогам.

Безоблачное утро, ослепительная синева монгольского неба. Всех путешественников по Монголии приводит в восхищение эта поразительная синева; Монтегю даже назвал свою книгу о Монголии «Страна синего неба»[32]. Завтракаем в гуандзе; чистота здесь такая, что ей мог бы позавидовать любой европейский ресторан. Обслуживают посетителей хорошенькие улыбающиеся девушки в белых халатах и косынках. Подают суп с фрикадельками и свежим луком. После плотного завтрака снова взбираемся в грузовик и едем дальше.

С интересом рассматриваю расстилающуюся вокруг панораму. Вдруг замечаю, что за нами, поднимая густые облака пыли, следует большая легковая машина. Она держится на значительном расстоянии, не обгоняет и даже не старается догнать нас. С любопытством наблюдаю за ней: уж не послали ли ее, чтобы вернуть нас обратно или чтобы мы в нее пересели? С удовольствием продолжил бы путь на легковой машине: стоять в кузове грузовика несколько утомительно. Но легковой автомобиль все время держится на расстоянии. Уж не преследуют ли нас разбойники? Заводим разговор о безопасности на монгольских дорогах, но наши спутники улыбаются и успокаивают нас. Грузовик останавливается. Сейчас машина нас догонит! Но нет! Она тоже останавливается. Мы снова трогаемся в путь — трогается и таинственная машина. Через несколько минут она догоняет нас. В безбрежной степи на всей ее шири нет больше ни одного движущегося предмета. Обнаруживаю, что это машина скорой помощи с красным знаком «Соёнбо», таким же, как на гербе Монгольской Народной Республики[33].

Блуждая взглядом по бескрайней степи, думаю о том, как сложно тут вызвать врача к больному и как трудно врачу найти пациента. Расспрашиваю спутников, как поступают с людьми, заболевшими в степи. Мне отвечают, что в этом случае кто-нибудь из членов семьи садится на коня и скачет в сомонный центр, где есть фельдшер, а часто и врач. Если больной нуждается в немедленном помещении в стационар, телеграфируют в областной центр. Когда же пациент находится не слишком далеко, за ним посылают машину скорой помощи; если требуется быстрое вмешательство, а расстояние слишком велико, то рядом с юртой больного приземляется самолет скорой помощи. На огромной равнине легко найти посадочную площадку.

Бесконечная борьба с далекими расстояниями накладывает на людей свой отпечаток. Борьба эта такая же древняя, как сам народ. Еще во времена Чингис-хана важнейшей государственной проблемой было преодоление расстояний и организация транспорта. Вдоль важнейших путей создавались почтовые станции, и путешественник или гонец, предъявив печать великого хана, останавливался здесь на ночлег и получал свежего коня или фураж. Вот как венецианский путешественник Марко Поло, побывавший в конце XIII века при дворе великого хана, описывает уртон, то есть систему почтовых станций в Монгольской империи:

От Канбалу (то есть от Ханбалыка, или Пекина, столицы монгольской династии, правившей тогда в Китае), знайте по истине, много дорог в разные области, то есть одна в одну область, другая в другую; и на всякой дороге написано, куда она идет, и всем это известно. По какой бы дороге ни выехал из Канбалу гонец великого хана, через двадцать пять миль (около 40 км) он приезжает на станцию, по-ихнему янб[34], а по-нашему конная почта; на каждой станции большой, прекрасный дом, где гонцы пристают. Богатые постели с роскошными шелковыми одеялами в этих постоялых дворах; все, что нужно гонцу, там есть; и царю пристать тут хорошо…

Забыл я рассказать об одном, что сюда же относится: между каждыми двумя станциями, через каждые три мили, есть поселки домов в сорок; живут тут пешие гонцы великого хана, и исполняют они службу вот как: у них большие пояса с колокольчиками, для того чтобы издали слышно было, как они бегут; бегут они вскачь и не более трех миль; а через три мили стоит смена; издали слышно, что гонец идет, и к нему уже готовятся; придет он, от него отбирается, что он принес, а от писца лоскуток бумаги, и новый гонец пускается вскачь, бежит три мили, а потом сменяется так же, как и первый гонец. Великий хан таким-то образом, через этих пеших гонцов, в одни сутки получает вести из-за десяти дней пути; проходят эти пешие гонцы в одну ночь и в один, день десять дней пути; в двое суток приносят вести из-за двадцати дней расстояния. Часто в один день великому хану они доставляют плоды из-за десяти дней расстояния. Податей с них великий хан не берет, а еще им дарит из своей казны да лошадей, что на станциях для гонцов.

Устроены эти станции вот как: приказывает великий хан спросить у города, что близ какой-нибудь станции, сколько лошадей он может поставить; отвечает город, что сто; великий хан и приказывает выставить на эту станцию сто; потом спрашивает другие города и замки, сколько лошадей они могут выставить, столько и приказывает выставить на станцию. Так устроены все станции, и они ничего не стоят великому хану; только на станциях в местах нежилых он приказывает выставлять своих собственных лошадей.

Когда нужно доложить великому хану о какой возмутившейся стране, или о каком князе, или о чем важном для великого хана, гонцы скачут по двести миль в день, а иной и по двести пятьдесят миль, и скажу вам, как это делается: когда гонцу нужно ехать скоро столько-то миль, как я рассказывал, для этого дается ему дщица (пайцза) с кречетом. Если гонцов двое, оба пускаются с места на добрых, сильных скакунах; перевязывают себе животы, обвязывают головы и пускаются, сколько мочи, вскачь, мчатся до тех пор, пока не проедут двадцать пять миль на станцию, тут им готовы другие лошади, свежие скакуны. Садятся они на них, не мешкая, тотчас же, и как сядут, пускаются вскачь, сколько у лошади есть мочи; скачут до следующей станции; тут им готовы новые лошади, на них они садятся и едут дальше, и так до вечера.

Вот так-то, как я рассказывал, гонцы проезжают двести пятьдесят миль и доставляют великому хану вести, а кали нужно и весть важная, так и по триста миль проезжают[35].

Так была организована почтовая служба во времена Марко Поло.

В наши дни перевозка пассажиров и грузов возложена на государственную почту и автотранспорт, с которыми нам постоянно приходилось иметь дело во время поездок по стране.

Наша машина точно, следует по намеченному маршруту. Около двенадцати часов приезжаем в небольшой сомонный центр. Грузовик останавливается у бревенчатого здания магазина. Вслед за нами к магазину подъезжает молодая всадница, ловко спешивается, отстегивает от седла кожаные мешки и, взвалив их на плечо, входит в помещение. Она приехала за мукой, но, пользуясь случаем, сделает и другие покупки. Отрез синего шелка с пестрым цветным узором и крошечные, почти игрушечные, детские сапожки исчезают на дне одного из мешков. Выйдя из магазина, женщина снова пристегивает мешки к седлу, и через несколько минут облако пыли скрывает от наших глаз и всадницу и коня. Рассматриваем товары. Здесь можно купить гвозди, книги, бечеву, мыло, даже граммофонные пластинки, патефон и радиоприемник. Идем в здание школы, где в одном из классов нам подают обед. На стене — плакат, на котором изображены яблоки, груши, персики, сливы. Все эти фрукты порой неизвестны монгольским детям. Разве что яблоки еще попадают сюда, да и то очень редко. А ведь когда-то, в очень давние времена, монголы знали об этих плодах. В Монголии, очевидно, росли яблони, плоды которых местные жители называли «алим», а чанту[36] в Кобдо — «алма», будто заимствовав это слово у венгров[37]. В действительности же дело обстояло совсем наоборот: к венграм яблоки пришли от тюрок, но не от современных чанту, а от какого-то другого, более древнего народа.

После короткой передышки едем дальше. Небо покрывается тучами, поднимается сильный ветер. Стараясь от него укрыться, прячемся за кабину шофера и поэтому только в последнюю минуту замечаем, что уже прибыли в Худжирт, конечный пункт первого этапа нашего путешествия. Отсюда после недолгого отдыха мы начнем объезд страны. Первый этап привел нас только к начальному пункту наших странствований.

Худжирт значит «соленый», это один из самых современных и крупных курортов Монголии. Он затерян в стели, как остров среди моря. Худжирт, подобно всем остальным монгольским городам, начинается сразу. Здесь неизвестны городские предместья — это особенность совсем другого, чуждого Монголии мира, — по которым путник догадывается о приближении к крупному населенному пункту. Лишь несколько юрт говорят о близости какого-то населенного пункта, и вдруг перед нами совершенно (неожиданно вырастают красивые современные, ослепительно белые здания. С удовольствием разваливаемся в удобных креслах на застекленной веранде одного из этих домов в ожидании, когда откроют предназначенные для нас комнаты. Изящная мебель, на полу ковер с монгольским узором, на кроватях шерстяные одеяла и пуховики, а у окна — чего мы никак не ожидали — какое-то комнатное растение в горшке. Весело потрескивает огонь в затопленной печке — предусмотрительность отнюдь не излишняя, так как снаружи бушует метель. Трое суток отдыхаем мы тут, набираясь сил для долгого пути, но не забываем и о работе.

В Худжирте 3 тысячи жителей, разместившихся как в новых домах, так и в 500–600 юртах, расположенных вокруг центра.

В местной школе обучаются 600 ребят, здешних и приезжих; учителей — 30 человек. В большинстве своем местные жители работают в курортных учреждениях и больнице. Санаторий построен у целебного источника. Направление потока грунтовых вод можно проследить по зеленым кочкам и болотцам. К водолечебнице переброшен длинный мост на сваях. Маленькие бассейны выложены (красными изразцами. Песочные часы предупреждают, что длительность первой ванны не должна превышать 10 минут. Погружение в минеральную воду утомляет; после ванны приятно отдохнуть.

Сейчас в Худжирте не более 30–40 курортников: мертвый сезон. Но летом здесь лечатся до 200–300 человек; кочевники-скотоводы, рабочие, служащие столичных предприятий, шахтеры принимают целебные ванны и проходят курс санаторного лечения. Главный врач курорта — один из первых выпускников монгольского университета. Учиться он начал еще в Советском Союзе, а теперь работает над кандидатской диссертацией, посвященной целебным свойствам минеральных источников Худжирта для лечения накожных заболеваний. Лечебная и научная деятельность не мешают главному врачу уделять внимание зарубежным гостям; он — радушный хозяин, и по его распоряжению нам подают через день то монгольский, то европейский обед. Повар здесь отличный и угощает нас великолепными жаркими, компотами и соленьями, приготовленными, разумеется, из консервов. Его обеды сделали бы честь любому европейскому отелю.

По вечерам для курортников устраиваются концерты в Доме культуры, на сцене которого выступают поочередно школьный хор и ансамбль народных инструментов. Среди участников ансамбля есть и молодые и совсем старые люди. Все они не только музыканты, но и певцы-декламаторы. Самый любимый музыкальный инструмент монголов — морин хур, кобза с лошадиной головой на грифе[38]. Не думаю, чтобы современный монгольский морин хур был непосредственным и близким родичем венгерской кобзы, но дальнее родство между ними, безусловно, есть. Инструменты эти близки и по названию: современное монгольское слово «хур» в древнем монгольском языке должно было звучать «когур» или «кобур», родственное тюркскому «кобуз» и венгерскому «кобоз». Дека современного монгольского морин хура имеет форму трапеции, а конец длинного грифа обычно украшен выточенной из дерева и раскрашенной лошадиной головой. Отсюда происходит и постоянный эпитет монгольской кобзы — морин (по-монгольски лошадь). Играют на морин хуре смычком из конских волос, натянутых на сильно изогнутую трость. Лучший номер программы — выступление молодой певицы. Мощным фальцетом исполняет она старинные стремительные монгольские мелодии — пентатоны. Пение ее звучит как ликующий клич влюбленных, уносящихся вдаль на быстроногом скакуне, и заставляет трепетать сердца слушателей. С удивлением узнаю в певице обслуживавшую нас за обедом официантку. Любимая певица здешних жителей работает в столовой санатория.

Назавтра в полдень к нам пришла маленькая делегация. После долгого вступления делегаты сообщили, что отдыхающие охотно прослушали бы небольшой доклад о Венгрии. Ответить отказом на такую просьбу было бы грешно. Но когда мы принялись за составление доклада, то сразу поняли, как трудно за какие-нибудь 25 минут рассказать нашим новым друзьям все, что, по нашему мнению, им необходимо знать о Венгрии. До самого вечера просидели мы за составлением доклада о географическом положении Венгрии, ее истории, экономике, населении, культуре, о древних и совсем недавних битвах за свободу венгерского народа. Едва успели закончить к началу вечера в Доме культуры. Кара читает доклад по-монгольски, чем поражает и приводит в (восторг слушателей. Конец, доклада, прочитанного на безукоризненном монгольском языке, встречают овациями. Сыплются самые различные вопросы. Прежде всего нас спрашивают, где мы выучили монгольский язык. Но слушателям хочется знать и многое другое; как живут венгерские пастухи? Какой скот разводят в Альфельде? Сколько жителей в Будапеште? Вопросам нет конца.

На другой день около десяти часов утра отправляемся к реке Орхон. Это всего лишь экскурсия в последний день отдыха. Погода стоит прекрасная; все залито солнцем, небо поражает своей особой синевой — такой, какую можно увидеть лишь в Монголии. Вдали вздымаются снежные вершины; вокруг пасутся стада верблюдов, лошадей, яков, овец. Едем мы не на простую прогулку, а на рыбалку. Машина долго петляет среди холмов, пока наконец примерно через 45 минут перед нами не открывается вид на долину Орхона. Вдоль дороги возвышаются высокие каменные курганы, окруженные низкой круглой или квадратной изгородью, тоже сложенной из камней. Здесь погребены предки кочевников. Местные жители называют древние могилы «херегсур». Под курганами спят вечным сном древние жители этой земли: гунны, тюрки, монголы и другие кочевники, названия которых теперь не установишь. Археологи еще не добрались до этих погребений. Чем ближе мы подъезжаем к долине Орхона, том выше становятся могильные курганы, некоторые из них окружены могилами пониже. Даже после смерти глава рода или семьи покоится в кругу своих подопечных.

В моем дневнике перед сегодняшней записью стоит дата 17 мая, но Орхон во многих местах еще скован льдом, только около берега кристально чистая вода освободилась от зимнего панциря. Птичьи стаи пестрят многоцветным оперением: дикие утки, дрофы, чайки — все вместе купаются в реке. Расположившись на каменистом берегу, один из сопровождающих нас монголов уже вытаскивает из машины европейские удилища, катушки, крючки. В прозрачной воде хорошо видны большие хищные рыбы с черной спинкой — тулы[39]. Не успеваю я установить свой фотоаппарат, как одна уже попалась. На берег выбрасывают рыбу весом около килограмма. Но ее, оказывается, предназначают для приманки: рыбу тут же разрезают на куски, и вот ее хвост уже насажен на крючок. Все последующее правильнее было бы назвать не рыбной ловлей, а охотой. Рыбак нацеливается на добычу, хорошо видную в воде, как некогда делали это его предки, пронзавшие рыбу стрелой, и наживка опускается перед самым носом хищницы. Но иногда крючок превращается в гарпун и вонзается рыбе в бок. Рекорд сегодняшнего улова — крупная рыба длиной 130 сантиметров, но, по мнению наших спутников, это не слишком большая удача: обычно на крючок попадаются гораздо более крупные экземпляры.

Последний день нашего пребывания в Худжирте заканчивается соревнованием в стрельбе. Целью служит небольшая верблюжья кость, поставленная на расстоянии 50!Метров от стрелков. Рано утром 18 мая укладываем свои чемоданы — и снова в путь. Главный врач не прощается, уверяя, что ему тоже надо куда-то поехать по пути с нами. Его машина идет впереди, затем останавливается и ждет нас у пограничного столба на рубеже Худжиртского сомона. Из-под сиденья машины появляются архи — монгольская молочная водка — и стопки. Главный врач поднимает тост за успех нашей работы, мы благодарим его за сердечный и дружеский прием. Выпиваем прощальную чарку, главный врач обнимает нас, и обряд расставания заканчивается традиционным рукопожатием: протягивая правую руку, полагается поддерживать ее локоть левой. Мотор пыхтит, мы машем рукой гостеприимному хозяину, и машина трогается. Встречам и расставаниям, обмену подарками и вообще всему, что касается общения между людьми, монголы придают гораздо больше значения, чем мы. Этим и объясняется торжественность таких общений.

Поднимается такой сильный ветер, что наш грузовик с трудом продвигается вперед. Затрачиваем полтора часа, чтобы добраться до берега Орхона, следуя теперь не той дорогой, что накануне. В середине огромной, широко раскинувшейся долины чернеет обширный массив распаханных земель. Наша машина пожирает километр за километром, и вот мы уже различаем вдали множество маленьких белых предметов. Перед нами белая четырехугольная крепостная стена, а на ней на расстоянии восьми-десяти метров друг от друга маленькие пирамидальные субурганы — священные символы буддизма. На каждой стене выстроилось по 20–25 таких пирамидок, а на каждом из четырех выдающихся углов еще по две. Толстые стены обращены к четырем сторонам света; ворота в форме трапеции очень напоминают древнеегипетские. Виднеются изогнутые линии черепичных крыш, расположенных за стенами строений. Из находящейся неподалеку юрты выходит ее хозяин и говорит нам, что стучать надо в восточные ворота. Тяжелые створы открываются: перед нами развалины Эрдени-Цзу, одного из самых древних и почитаемых монгольских монастырей.

Посередине огромного четырехугольного двора стоит высокая белая с золотом пирамида — Золотой Субурган. Собственно говоря, такие пирамиды выполняют у буддистов ту же функцию, что и крест у христиан. Где бы ни жили буддисты, можно найти такие пирамиды, от самых маленьких из глины до колоссальных каменных сооружений высотой чуть не с гору. Храмы ими переполнены; сделанные из простых, а иногда из благородных металлов и драгоценных камней пирамидки (чаще их изготовляют из более дешевых материалов) встречаются в кочевых юртах и постоянных жилищах верующих. Возведение таких сооружений считалось священной обязанностью верующих буддистов, и богачи соперничали между собой, кто построит пирамиду побольше и покрасивее. Сооружение субурганов началось с очень древних времен. Упоминания о тих можно найти в «Притчах о мудрецах и глупцах». Текст этих притч примерно в VI веке нашей эры был переведен с тибетского языка на монгольский, а еще раньше с китайского на тибетский. Но и китайский текст в свою очередь был переведен с одного из языков Центральной Азии. Первоисточник надо искать в Индии, хотя оригинальный санскритский текст утерян. Вот что рассказывается в «Притчах»:

Случилось однажды, что царь собрал свое войско и отправился на поимку чудовищного Ангулмали, носящего на голове венец из человеческих пальцев. Путь воинов проходил мимо рощи царевича Илагукчи. Здесь на острове жил монах, уродливый карлик с чарующим голосом. Воины услышали доносящееся из часовни пение и, позабыв об усталости, готовы были бесконечно внимать голосу карлика. Слоны и лошади, навострив уши, слушали чудесное пение и отказывались продолжать путь. Царь, подивившись тому, что слоны, и лошади заупрямились, велел разузнать, в чем дело. Ему доложили, что животные зачарованы чудесным пением, поэтому и не трогаются с места. Тогда царь сказал:

— Если животные, родившиеся от существ с согнутой спиной, так очарованы этим голосом, что же должен сказать я, родившийся среди людей? И мне угодно послушать пение.

Царь въехал в рощу царевича Илагукчи, сошел со слона и, отстегнув саблю, положил ее вместе с зонтиком на землю. Затем он предстал перед светлым ликом Будды и, склонившись перед ним, держал такую речь:

— Кто этот сладкоголосый монах? Хочу увидеть его и одарить: пожалую ему 40 тысяч каршапанов.

— Не торопись с посулами, посмотри сначала на того, кого ты хочешь одарить, — ответил Будда. — Когда ты его увидишь, не захочешь дать ему и одного каршапана.

И, правда, увидев безобразного, сморщенного карлика, царь позабыл о своем намерении. Он преклонил колена пред Победоносно Усопшим и спросил:

— Этот монах безобразен и мал ростом, но голос у него чудесный. Что же совершил он в прошлой жизни, за что несет такую кару?

И Будда ответил:

— Если хочешь узнать и запечатлеть в своей памяти эту историю, я поведаю ее тебе…

…В давно прошедшие времена Хранитель Света Будда ходил среди людей и делал им добро. Когда же Будда покинул Долину Слез, некий царь, по имени Крикрикий, собрал останки его земной плоти и хотел построить усыпальницу для их упокоения. Тогда четыре царя драконов приняли человеческое обличье и предстали перед Крикрикием.

— Из какого материала собираешься ты возводить гробницу: из драгоценных камней или из глины? — спросили они.

Надо было бы соорудить усыпальницу из драгоценных камней, — ответил царь, — но у меня их слишком мало, поэтому я сделаю ее из глины. Каждая сторона пирамиды будет длиной в пять миль и высотой в двадцать пять миль, чтоб ее отовсюду было хорошо видно.

На это четыре царя драконов ответили ему так:

— Мы, все четверо, цари драконов, и решили раздобыть драгоценные камни для сооружения гробницы.

Услышав это, Крикрикий возликовал и сказал драконам, что с радостью примет их дар. Тогда цари драконов продолжили свою речь:

— За четырьмя стенами города есть четыре источника. Если взять воду из Восточного источника и на этой воде замесить кирпичи, то получатся синие драгоценные камни; если же к глине добавить воды из Южного источника, то кирпичи станут золотыми; вода Западного источника превратит глину в серебро, а Северного — в белый хрусталь.

Царь с удовлетворением выслушал их речь и, позвав четырех мастеров, велел каждому из них возводить одну из четырех стен гробницы. И вот случилось так, что три строителя уже почти довели свою работу до конца, а четвертый сильно отстал, так как был у него нерадивый смотритель.

Пошел как-то царь посмотреть, как строится гробница. Увидел, как мало толку от нерадивого смотрителя, царь сильно разгневался и хотел его наказать. Но мастер в сердцах сказал царю:

— Такую огромную гробницу никогда не соорудишь!

Тогда царь принудил строителя к прилежанию, и тот стал работать днем и ночью с таким старанием, что закончил свою работу вместе с другими. Прекрасные формы гробницы и сияние драгоценных камней были так чудесны, что мастер уже не гордился, а возликовал и в знак раскаяния в своих дурных помыслах укрепил на вершине гробницы золотой колокольчик. Потом он стал молиться перед гробницей и произнес такие слова:

— Где бы и от кого бы я вновь ни родился, пусть мой голос будет так прекрасен, чтобы все люди наслаждались им. И пусть я встречусь в будущей жизни с Буддой, который спасет меня от круговорота перевоплощений…

— О великий царь! Строитель одной из стен, который тогда гордился, что гробница слишком велика, перевоплотился теперь в этого монаха. За то, что в гневе сказал мастер, будто гробница слишком велика, в новом воплощении получил он безобразное тело карлика, а за его раскаяние, за золотой колокольчик, который укрепил он на вершине гробницы, за моление о красивом голосе и о встрече со мной получил он этот дивный дар. Монах действительно встретился со мной и полностью искупил свои грехи.

Это типично буддийская притча, поучающая тому, что судьба человека зависит от поступков, совершенных им и предыдущей жизни. Подобные буддийские легенды были неотъемлемой частью проповедей; к ним прибегали, чтобы сделать более понятными для простых людей отвлеченные доктрины буддизма о переселении душ, о Будде, о Совершенном Новорожденном и о Победоносно Ушедшем из Долины Слез[40]. Но в таких мифах нашло отражение многое из окружающей проповедника действительности, в частности нравы и обычаи народа. Поэтому они представляют для нас интерес как ценный источник по истории культуры Центральной Азин.

К востоку от субургана посреди двора в монастыре Эрдени-Цзу некогда красовался дворец Лабран, от которого остались только руины. Крыша высокого здания, построенного в тибетско-монгольском стиле, была, очевидно, плоской, а стены выложены цветными и белыми керамическими плитками. К северу от субургана возвышается храм, состоящий из трех строений.

Мы входим в левое строение и останавливаемся перед алтарем с тремя огромными золочеными скульптурами: налево — богдо-ламы, направо — Азалокитешвары, посередине — молодого Будды. На алтаре перед этими скульптурами стоят маленькие статуэтки, ступы, золоченые безделушки. У правой стены храма высоко, под потолок, сложены монгольские и тибетские книги.

В правом здании тоже стоят три скульптуры: слева — Хранитель Света Одсурен, Будда давнего земного воплощения; направо — Милостивый Будда — Джамба, который ждет в Тушитском раю[41], (когда настанет время снова снизойти на землю и стать искупителем; посередине сидит старый Будда.

У входа в центральное здание, подобно часовым, стоят две статуи так называемых святых хранителей буддистского учения. Одна из них изображает богиню Лхам, которая, согласно легенде, приказала содрать кожу со своего сына за то, что тот восстал против буддизма. Сыновьей кожей она покрыла лошака, на котором ездила верхом. Кровожадную богиню обычно изображают с черепом, наполненным кровью сына, в одной руке и с поводьями лошади в виде ядовитых змей — в другой. Изображения этой богини очень распространены, и их легко распознать по третьему глазу на крупе лошака. Супруг безжалостной богини счел чрезмерным ее религиозный пыл и, узнав о том, что она сделала с сыном, послал ей вслед стрелу, которая попала в лошака. Богиня превратила рану в третий глаз. Второй хранитель веры — Гомбогур, снятой покровитель юрты, один из самых популярных среди кочевников Центральной Азии. Согласно поверию, эти статуи охраняют храм от проникновения в него злых, враждебных духов.

Внутри центрального храма тоже стоят три скульптуры: слева — Оточ Манла — Будда-Исцелитель, справа — Авид — Будда Вечного Света, а посередине — молодой Будда. На втором этаже этого храма — маленькая кумирня. На алтаре — панорама гористой, изрезанной долинами местности, заполненной бесчисленными крошечными позолоченными изображениями Будды. Кумирню называют храмом Тысячи Будд. Верхнюю часть храма окружает галерея, на которую выходят узкие окна. В военное время эти окна служили бойницами. Центральный храм и оборонительных сооружениях монастыря играл роль внутренней крепости.

Стены монастырских зданий сложены из кирпича. Снизу они белые, выше — красные. Самое красивое в этом архитектурном ансамбле — паперть перед входом во внутренний храм. Стены кверху чуть-чуть сужаются, что создаст приятный оптический эффект гармоничного и прочного сооружения. Нижний навес круглый, зеленый, украшенный обожженной черепицей с изображениями человеческих лиц, как на старинных балочных концах. Навес над двустворчатой входной дверью опирается на розные деревянные столбы, соединенные балкой одного о ними цвета. На створках двери — нацагдоржи, символические изображения четырех молний. Притолока двери широкая, золоченая. Над навесом крыши и под ним — ряды зеленых кирпичей с белым орнаментом. На зеленом фоне алеют полукружия выложенных черепицей отдушин. Выше — еще один навес, и на нем над входом — золоченое колесо с восемью золотыми спицами, символизирующими восемь сторон света. Колесо олицетворяет буддийское учение. Будда своими проповедями привел это колесо во вращение. Вместо того чтобы сказать «Будда начал проповедовать», буддисты говорят «Будда начал вращать колесо учения». По обеим сторонам колеса изображены две газели в память о том, что первую сбою проповедь Будда произнес в Парке Газелей. Над вторым навесом возвышается крыша в китайском стиле, вероятно, позднейшей надстройки. Крыша опирается на вертикальные столбы, отступающие от ее краев и ярко раскрашенные. Столбы поддерживают дугообразные потолочные балки, на которые и опирается черепичная крыша. Черепицы, полукруглые, блестящие и разноцветные — чаще всего повторяется зеленый цвет — уложены так, что напоминают связки бамбука. Концы черепичных «трубок» украшены круглыми, замыкающими отверстия черепицами, которым придана форма человеческого лица. Передний карниз изогнутой седлообразной крыши местами прерывается выточенными изображениями животных. Головы драконов с широко раскрытыми пастями на концах выдающегося навеса крыши служат водосточными отверстиями. Многокрасочное сооружение заканчивается водруженным на коньке крыши золоченым субурганом.

Остальные здания в общем построены в том же стиле. Разноцветная черепица крыш, сверкающая в ослепительных лучах солнца, и пестрые стены на фоне синего неба представляют чудесное, незабываемое зрелище.

Первые строения монастыря Эрдени-Цзу возведены по приказу Абатай-хана в 1586 году. В 1760 и 1796 годах они перестраивались; деревянные части сооружений были тогда заменены камнем и черепицей. Последние строительные работы производились уже в XIX веке. Вполне очевидно, что в строительстве монастыря, продолжавшемся столь длительное время, участвовало много разных зодчих. Монгольские источники упоминают зодчего Мандзушири-хана, жившего в конце XVI века, и скульптора Очир Дара-бурхана XVII века, статуи которого частично сохранились. Теперь в архитектурном ансамбле преобладает китайский стиль, но некоторые фрагменты стен и развалины дворца Лабран, получившего свое название по знаменитому монастырю Блабран в Амдо, носят отпечатки своеобразного стиля, созданного монгола ми под влиянием тибетской архитектуры. В настоящее время Эрдени-Цзу, храмы которого были реставрированы в 1948–1949 годах, единственный памятник этого стиля.

Помимо своего художественного значения, этот монастырь интересовал нас еще с двух точек зрения. Во-первых, он построен в долине Орхона, неподалеку от древней монгольской столицы Каракорум, и был как бы продолжателем ее духовных традиций; во-вторых, в богатейшей монастырской библиотеке мы надеялись найти много интересных, еще не известных нам источников.



Кара дрожит от холода даже в дохе


Верблюжья упряжка


Гостиница


Одно из зданий Худжиртского санатория


Резная головка музыкального инструмента — морин хур


Золотой Субурган





Три храма монастыря Эрдени-Цзу


Вход в монастырь Эрдени-Цзу


Монгольские и тибетские книги и деревянные гранки из подаренных Академии наук Венгрии

5. По следам «Красной летописи»

В библиотеке кумирни. — Белое пятно в истории Азии. — Первый тибетский царь. — Сокровища замурованных пещер. — Кёрёши Чома и уйгуры. — Заживо погребенный министр. — Тайна «Красной летописи». — Открытие. — «Золотые четки». — Электричество в Каракоруме.

Полтора дня мы проводим в библиотеке монастыря и пересматриваем все книги в одной из кумирен. Кара роется в старинных монгольских ксилографах, я же просматриваю тибетские книги. Выясняется, что большая часть хранящихся здесь трудов относится к позднему, буддийскому периоду, но мы надеемся найти интересные и более древние исторические или лингвистические памятники. Монгольские и тибетские источники, хранящиеся в Эрдени-Цзу, — это лишь незначительная часть огромного литературного наследства, оставленного на этих двух важных языках Центральной Азии участниками исторических событий прошлого и летописцами. Самые ранние монгольские источники относятся к XIII веку, а тибетские — к VIII веку.

Европейские исследователи черпают сведения по истории Центральной Азии из двух сокровищниц: они изучают древних авторов — греков, византийцев, римлян — и западноевропейских средневековых писателей, дополняя их сведениями, сообщенными арабскими, персидскими, сирийскими и армянскими путешественниками и историками, описывавшими народы Центральной Азии. Данные всех этих источников относятся к истории центральноазиатских народов, которые попадали в поле зрения соответствующих авторов и летописцев, освещавших по преимуществу события, разыгрывавшиеся на западе Центральной Азии или за ее западными рубежами. Далее исследователи сравнивают богатый материал, полученный из указанных западных источников, с китайскими хрониками, в которых, естественно, могли найти отражение события, происходившие на востоке Центральной Азии или за ее восточными границами. Что касается глубинных областей, где как раз и находился центр больших кочевых империй, то они оставались вне поля зрения как западных, так и восточных исследователей.

Историю этих областей можно восстановить прежде всего по местным источникам. Самые ценные из них — памятники монгольской и тибетской литературы, поздние произведения которой хранятся в Эрдени-Цзу. В литературе этих народов можно найти ответы на многие вопросы, а в библиотеках Центральной Азии есть немало неизвестных исследователям источников. Мне хочется коротко рассказать об этом чрезвычайно интересном периоде.

В начале VII века на нагорье к северу от Гималаев образовалось с обычной для кочевых народов быстротой новое азиатское царство — тибетское. Первым правителем новой центральноазиатской державы, объединившей под своей властью многие маленькие государства, непрерывно враждовавшие между собой, был Сронцзангамбо[42] опасный соперник тогдашних правителей Китая, Тюркского каганата, Непала. После смерти Сронцзангамбо, последовавшей в 650 году, его преемники продолжали укреплять созданную им державу, и в середине VIII века Тибет достигает вершины своего расцвета, заключает союз с арабами и одерживает победу над Китаем. Тибетские войска занимают даже китайскую столицу.

Но к концу IX века политическая власть Тибета приходит в упадок. С этого времени в истории Центральной Азии Тибет был известен только как теократическое, государство, центр ламаизма. В каждую из этих двух исторических эпох была создана богатейшая литература. Буддийская литература достаточно хорошо известна. Шандор Кёрёши Чома был первым европейским ученым, исследовавшим тибетский язык и пробудившим интерес к тибетской буддийской литературе. Научная проницательность Кёрёши Чомы позволила ему определить дальнейшее направление исследований; венгерский ученый был уверен в том, что в тибетских священных книгах содержится много важных исторических сведений. Ведь Кёрёши Чому интересовал не сам буддизм, а прежде всего исторические источники, при помощи которых он не без основания надеялся установить, где именно находилась прародина венгров.

После Кёрёши Чомы целые легионы ученых занимались тибетским буддизмом и его литературой. Они считали, что религиозные тексты — это единственные исторические воспоминания, когда-либо записанные тибетцами. И это мнение укоренилось, так как его поддерживали сами тибетцы. Тибетские авторы полагали, что литература VIII–IX веков, содержащая самые ранние сведения о буддизме, навсегда утеряна. Они описывали великих тибетских, царей Сронцзангамбо и его преемников как приверженцев буддизма, заботившихся главным образом о развитии буддийского учения и благополучии буддийской церкви. Сами цари изображались как земное воплощение Будды.

Некоторым европейским ученым бросались в глаза многочисленные противоречия в описаниях древнего периода, встречающиеся в более поздних тибетских источниках. Но они были твердо уверены, что древние литературные памятники никогда не найдутся, и поэтому очень редко высказывали свои соображения и взгляды.

Следуя указаниям Лайоша Лоци, Аврелий Стейн, венгр по происхождению, открыл в 1907 году замурованное в Дунхуанской пещере Тысячи Будд книгохранилище и в нем много древних тибетских рукописей. Вслед за Стейном в Дунхуане побывали многие ученые, в частности известный французский востоковед Пеллио. Но вновь найденные тибетские рукописи озадачили специалистов. Ученые, хорошо понимавшие тибетский язык буддийских текстов, не могли разобраться в этих рукописях. Первым опубликовал перевод нескольких строк древнего текста Пеллио, у которого немало заслуг по изучению тибетских литературных памятников. Позднее выяснилось, что перевод Пеллио неправилен. Лишь постепенно удалось установить, что рукописи написаны на более древнем языке, значительно отличающемся от того, которым пользовались тибетцы, авторы более поздней буддийской литературы. Изучение этих памятников до сих пор еще не закончено, но уже известно, что в них есть чрезвычайно интересный материал по истории Центральной Азии. Обнаружена, например, летопись 650–747 годов с ежегодными записями важнейших событий того времени, найдена также пространная хроника, повествующая о происхождении и расцвете тибетского царства. Разумеется, в этих исторических трудах нашли отражение события, касавшиеся тибетцев, и фигурируют народы, с которыми поддерживал связи Тибет в то время. В их числе упоминаются и монгольские народности. Кроме того, обнаружено несколько тысяч записей, писем и документов, содержащих ценнейшие данные по истории Центральной Азии VIII–XI веков. Это, пожалуй, единственные местные источники, излагающие события той эпохи.

Известно, что Кёрёши Чома в поисках древней прародины венгров нашел в тибетских источниках указание на народность, название которой тогда писалось «югар». Чтобы установить, где именно жила эта народность, Кёрёши Чома отправился в свое последнее путешествие, в котором его и застигла преждевременная смерть. Лайош Лигети считает, что землю югаров надо искать в китайской провинции Синьцзян, где живут уйгуры, потомки древнего тюркского народа Центральной Азии. След, по (которому шел Кёрёши Чома, был, безусловно, ложным, хотя он ошибался не так сильно, как считали его современники. Лишь совсем недавно при ознакомлении с новыми тибетскими открытиями выяснилось, что Кёрёши Чома был гораздо ближе к открытию данных о венграх до обретения ими современной родины, чем это считали раньше.

Неподалеку от Лхасы, главного города Тибета, обнаружена надгробная плита тибетского царя Крилде Сронгцзана, жившего в 764–817 годах, то есть задолго до обретения венграми второй родины, когда они еще находились в Хазарском царстве. К востоку от хазар жил тогда еще один тюркский народ — уйгуры. В надписи, сохранившейся в Тибете на старинной надгробной плите, упоминается об уйгурах и о том народе, ради поисков которого Кёрёши Чома и отправился в свое последнее путешествие. Если бы Чоме удалось добраться до Лхасы и ознакомиться с надписью на могиле этого тибетского царя, он, безусловно, постарался бы собрать все данные об уйгурах из тибетских источников, чего до сих пор еще не сделано. Так же обстоит дело и с некоторыми другими народами Центральной Азии. Сведения о них можно найти в древних и более поздних тибетских источниках, например упоминания о печенегах, сыгравших такую большую роль в битвах венгров за обретение родины, о киданях, о которых теперь точно известно, что они принадлежали к монгольской языковой группе.

Во второй половине VIII Бека, когда хронисты в Лхасском дворце вносили в свои летописи сообщения о происходивших тогда событиях, в самом этом дворце и за его стенами Белись тайные переговоры. Люди хорошо осведомленные считали, что сам царь принимал в них участие. Прибытие с далекого юга нескольких переодетых буддийских священнослужителей показало трезвым наблюдателям, откуда дует ветер. Взоры всех были обращены к могущественному главному министру Мажангу, так как ни для кого не было секретом, что, пока он у власти, у буддийской партии нет никаких шансов на успех. Мажанг пользовался поддержкой приверженцев древней тибетской религии — бон. Вскоре столичные жители собрались на большой праздник. Главный жрец выступил с предсказанием, что царю грозит большая опасность, от которой его может спасти только главный министр, для чего тому надо провести несколько дней в глубине царского склепа, предаваясь благочестивым молитвам. Министр последовал указанию жреца и торжественно, не мучимый никакими предчувствиями, открыл дверь подземного склепа, которая тут же закрылась за ним, чтоб никогда не распахнуться.

Через несколько недель пробуддийская партия одержала победу, и в Тибете на долгие века воцарился буддизм. Ламы наводнили столицу, засели в самых важных государственных учреждениях, контролируя и ту царскую канцелярию, где составлялись летописи. Но народ не захотел подчиняться чужеземным захватчикам, и в середине IX Бека одно волнение следовало за другим. В сороковых годах началось большое антибуддийское восстание, во главе которого встал брат царя Ландарма. Восстание было очень скоро подавлено, после чего буддисты начали преобразовывать и тибетскую историографию на свой лад. Так появились первые буддийские исторические труды. Упор в них делался уже на историю самого буддизма, а обо всем остальном упоминалось лишь постольку, поскольку описываемые события имели какую-то действительную или воображаемую связь с буддизмом. Написанные согласно жестким религиозным канонам, эти исторические повествования редко отражали события светской истории кочевых народов, важные политические события и т. д.

Много загадок в тибетской литературе, и самая волнующая из них — загадка «Красной летописи». У тибетцев принято называть летописи по цветам; известны, например, «Желтая», «Лазоревая» и «Белая» летописи. Чома обнаружил получившую позднее широкую известность «Синюю летопись», написанную в 1476–1478 годах самым прославленным историком своего времени Гошем, настоятелем монастыря Кармарнинга[43]. Гош упоминает в смоем труде «Красную летопись» и широко ее цитирует. Из тибетских источников мы узнаем, что у летописи было и другое название — «Улан Дебтхер». На монгольском языке слово «улан» означает «красный». Следовательно, это название было монгольским и не исключено, что первоначально хроника была написана на монгольском языке. Во всяком случае, в ней должны содержаться важные сведения по раннему периоду монгольской истории. Вот эту-то летопись я и искал, странствуя ко Монголии и роясь в библиотеках и монастырских книгохранилищах, в том числе в Эрдени-Цзу. В Европе известен лишь позднейший, переработанный ее вариант, но где-то в Азии еще сохранилось несколько экземпляров древнего списка. Многие тибетские авторы цитируют его, но пока даже самые упорные европейские исследователи не сумели найти следов этой летописи.

День приближается к вечеру, а я все еще без устали роюсь в тибетских книгах. При поверхностном подходе кажется, что просмотреть книги не так уж трудно: страницы длиной по 40–50 сантиметров и шириной по 15–20 сантиметров пронумерованы, а в конце излагается подробное содержание, так называемый колофон, в котором иногда указывается имя автора. Но так кажется только с первого взгляда. Заглавия книг обычно витиеваты и туманны. По таким заглавиям, как «Зерцало, отражающее рождение буддизма», «Книга о самых выдающихся небесных царях и министрах, деятельность которых протекала в стране Льда», «Песнь о девственной царице весеннего праздника в эпоху Совершенства», еще можно догадаться, о чем будет идти речь. А вот из заглавия «Хрустальное зерцало, отражающее и толкующее происхождение и деяния всех мудрецов» не узнаешь, о каких же мудрецах рассказывает автор. Значит, каждую книгу надо хотя бы бегло просмотреть, а так как буддийские тексты насыщены религиозной символикой и очень запутаны, то задача эта отнюдь не легка.

Скоро стемнеет, а результатов пока еще никаких. За первый день мне удается просмотреть не более половины книг. Среди буддийских молитвенников и священных книг мало что заслуживает внимания.

На следующее утро я снова принимаюсь за работу. Мои товарищи отступились, и я один перелистываю пыльные фолианты. Друзья уже несколько раз приходили за мной, уговаривая бросить это бесполезное дело. Но вдруг, примерно в половине одиннадцатого, мне бросается в глаза слово «Цеспонг». Усталость как рукой сняло. Ведь это фамилия знатного тибетского рода VII века, связанного с царствующим домом: многие женщины из этого рода были царицами Тибета. Книга, в которой упоминается эта фамилия, может быть только исторической летописью. Вытаскиваю двухтомный труд на свет божий и по заглавию, помещенному в конце книги, вижу, что если это и не вожделенная «Красная летопись», то все же замечательная находка. Автор труда — известный тибетский энциклопедист лама Клонгрдол. Просматриваю оглавление и убеждаюсь, что здесь говорится обо всем понемногу: Большой и Малый пути к совершенству, различные заклинания, описания отдельных событий из жизни Будды для упражнений в риторике, рассуждения о фонетике, лексике, правописании, описание мимических движений, извлечения из монастырского устава о совместных трапезах. К тому же, и это самое главное, автор сообщает некоторые сведения по истории Тибета, приводит даты важнейших событий, хронологические списки царей, министров, высших священнослужителей и, перечисляя огромное количество ученых трудов, дает настоящую библиографию в вполне современном нам европейском смысле этого слова. Труд Клонгрдола содержит много важных сведений о жизни кочевых народов Центральной Азии, подробно описывает состояние и достижения ламаистской науки. Автор очень четко, хотя и кратко, сформулировал главные достижения тибетских ученых своего времени. Я колеблюсь, не зная, на что решиться: тут же засесть за изучение этой книги или сначала закончить просмотр библиотеки. Мое открытие воодушевляет и остальных участников экспедиции, они принимаются помогать мне.

Просмотр тибетской литературы закончен, остаются монгольские книги. Они, конечно, тоже представляют большой интерес. Мы, разумеется, не рассчитывали найти здесь оригинал «Сокровенного сказания», отлично иная, что этот великолепный литературный памятник, воспроизводящий историю Чингис-хана и Угэдея, пожалуй, важнейший источник для изучения монгольского языка, безвозвратно утерян. Сохранился лишь гораздо более поздний китайский список этого сказания, относящийся к XIV веку. По этому тексту в китайских школах учились будущие переводчики с монгольского, которые использовались монгольским текстом, записанным китайскими иероглифами. Вот это-то вспомогательное пособие и: сохранилось до наших дней, и по нему с большим трудом был восстановлен оригинальный монгольский текст. По хотя оригинальный текст «Сокровенного сказания» не и а идеи, многие позднейшие монгольские летописи включают более или менее пространные выдержки из него. Например, монгольская летопись «Золотой свод» («Алтан тобчи»)[44] на три четверти состоит из таких выдержек, в текст которых внесены небольшие изменения. Так, в генеалогию Чингис-хана включен предок тибетских царей и несколько модернизирован древний язык оригинала. Восточные летописцы, очевидно, не очень-то уважали «Авторские права», иногда переписывая по 30–40 страниц у своих предшественников и упоминая их имена обычно лишь в тех случаях, когда были с ними несогласны в освещении того или иного события. (Этот обычай известен не только здесь.) Впрочем, указанная бесцеремонность оказала огромную услугу позднейшим исследователям, позволив им ознакомиться с многими отрывками из давно утерянных произведений. К сожалению, нам не удалось найти такие известные монгольские летописи, как «Болор эрихе» или книги монгольского историка Саган-Сэцэна, жившего в первой половине и середине XVII века[45].

Но некоторые интересные книги мы все же нашли, например азбуку различных письмен, употреблявшихся в Монголии. Самые любопытные из них — уйгуро-монгольские — заимствованы, как это видно уже из самого их названия, у уйгуров.

Когда нам попадались незнакомые монгольские слова или выражения, мы обращались за помощью к старику, хранителю монастыря. Старик этот прекрасно знал не только древние письмена, но и древнюю литературу; он помог нам разобраться в значении многих редких слов и понятий. Несколько вытянув вперед шею и склонив голову, старик декламировал нам сомнительные места. При этом он ритмично покачивался на пятках, чему, очевидно, научился когда-то в ламаистском монастыре. В прошлом ламы заучивали наизусть огромное количество различных текстов, понятные и непонятные молитвы, туманные места из священных книг; у них были свои собственные методы запоминания. Даже в наши дни еще случается, что, когда обращаешься к кому-нибудь из лам или из людей, окончивших ламаистскую школу, с просьбой расшифровать трудный древний текст или определить значение тибетского слова, они сначала задумываются, а потом начинают, ритмически покачиваясь, декламировать тот отрывок, в котором, как они помнят, встречается это слово. Только после этого им удается объяснить туманное выражение.

Листая маленькую азбучку, я наткнулся на очень странные письмена. На первый взгляд они даже казались не письменами, а витиеватым орнаментом из запутанных линий. Но при более внимательном изучении можно было обнаружить среди этих линий квадратики, обрамляющие различные рисунки. Это были знаменитые квадратные письмена. В 1260 году великий хан Хубилай призвал к себе тибетского Пагба-ламу, известного своей святой жизнью, и попросил его создать такие письмена, которые можно было бы применять для записи монгольского, тибетского, китайского и других языков его подданных.

Лама взял за основу письмена старинных тибетских печатей квадратной формы, из-за чего буквы на них тоже были квадратными. Из этих старинных квадратных печатных букв Пагба-лама и создал новый алфавит. Правители Монгольской империи пользовались новым алфавитом наряду со старыми уйгурскими письменами. Особенно часто прибегали к квадратным письменам при составлении различных документов, так как их легко было запомнить, но трудно подделать. Эти письмена так сблизились с уйгурскими, что при пользовании ими стали питать не слева направо, как это делают тибетцы, а сверху вниз. По имени их создателя письмена называют еще пагба; написанные ими древние монгольские источники — самые достоверные.

Очень бережно уложили мы на место просмотренные книги, неукоснительно соблюдая при этом все правила монгольского этикета. Здесь не дозволяется брать книгу под мышку или размахивать ею; держать ее полагается только обеими руками. При прощании хранитель монастыря подарил нам некоторые из отобранных нами книг. При этом он сначала прикладывал книгу ко лбу, а затем протягивал нам, держа в вытянутых руках. Книги большой частью были завернуты в цветное полотно и перевязаны цветными шелковыми шнурами. Куски полотна квадратные, и книгу надо завертывать по диагонали, соблюдая особые правила, которые нам нелегко было усвоить. Хранителю монастыря пришлось заново завернуть многие из просмотренных нами книг, так как мы не в том порядке загибали углы. Некоторые книги хранятся между двумя дощечками, связанными кожаными ремешками. Мы нашли и несколько ларцов, используемых для этой цели. Упаковка книг не всегда соответствует их ценности. В куске рваного полотна я нашел священную книгу, написанную на черной лакированной бумаге так называемыми чернилами драгоценных камней. Буквы были начертаны одиннадцатью окрасками, от золотой до перламутровой. В Эрдени-Цзу я не обнаружил книг с металлическими буквами, прикрепленными к страницам. Экземпляр такой книги мне показали в улан-баторской библиотеке, и я даже принял ее за ювелирное изделие. Удлиненные страницы сплошь покрыты золочеными и посеребренными металлическими буквами.

Не нашел я в Эрдени-Цзу и деревянных гранок, хотя они там непременно должны были бы храниться. Книгопечатание в Азии было изобретено гораздо раньше, чем в Европе. Китайцы печатали книги еще в VII–VIII веках. В Дунхуанских пещерах сохранились тибетские и китайские книги, которые, по всем признакам, были напечатаны в конце IX века. Монголы переняли у китайцев технику печатания: широкие деревянные дощечки испещряются негативами букв; достаточно намазать выступающие части краской, чтобы напечатать страницу. Такие деревянные печатные формы можно употреблять любое количество раз. Этот способ печатания имеет свое преимущество: матрицы не выбрасываются, и даже через 200–300 лет их можно опять использовать для печатания тех же книг. В улан-баторском монастыре Гандан до сих пор хранятся деревянные гранки, памятники старинного монгольского книгопечатания.

Когда мы наконец кончаем с утомительной, но плодотворной работой в библиотеке, хранитель монастыря приглашает нас в свою юрту на прощальную пиалу чая. Юрта обставлена по-городскому. Мы предлагаем маленькой полуторагодовалой девчурке куклу, и она хочет взять ее одной рукой. Но мать прикрикнула на нее, и крошка, рыдая, тянется к подарку двумя ручонками.

После долгой церемонии прощания отправляемся в находящийся неподалеку госхоз. У въезда — большая вывеска: «Госхоз Каракорум». Нас проводят в просторную чистую юрту; в ней алюминиевые стулья, такой же стол и железные кровати. Подают ужин: масло собственного производства, хлеб и суп из баранины с картофелем и лапшой. С аппетитом поглощаем ужин; за едой завязывается непринужденная беседа.

Госхоз основан год назад. Старики рассказывают, что совсем недавно здесь, в долине Орхона, простирались лишь покрытые травой степи. Когда-то давно ламы монастыря Эрдени-Цзу заставляли своих крепостных воз делывать небольшие поля, но даже люди самого преклонного возраста не помнят, где же эти поля находились. И вот в девственной степи, преодолевая исключительно тяжелые природные условия, засуху, при полном отсутствии опыта возделывания земли, при колебании температуры от 50° холода до 40° жары, 370 человек поставили 80 юрт, и то, что казалось невозможным, стало реальностью: в голой степи возникло земледельческое государственное хозяйство — госхоз. Под руководством агронома агротехника при помощи 21 трактора возделано 3600 гектаров земли.

Юрта все больше наполняется людьми; каждому посетителю хочется что-то нам рассказать, и они перебита ют друг друга. Потом приносят книгу для почетных гостей, чтобы мы записали в ней наши впечатления и добрые пожелания.

Начинает темнеть. Выхожу из юрты. В сумерках все кажется далеким и таинственным. Развалины монастыря, Каракорум и госхоз сливаются в одно целое. Проходит несколько минут, и вдруг вспыхивают огоньки. В госхозе имеется своя собственная маленькая электростанция, получающая энергию от небольшого двигателя (внутреннего сгорания.

Около юрты у доски с надписью стоят два грузовика. На доске нарисован международный дорожный знак, отмечающий место стоянки машин. Ну уж здесь-то мест для их стоянки хватает с избытком.

Железная печка в юрте раскалена, и с вечера невыносимо жарко, но в три часа ночи я просыпаюсь, окоченев от холода. Вандуй и Кара еще вечером чувствовали себя плохо, а к утру совсем расхворались. Видимо, простудились. Госхозный фельдшер приносит какое-то лекарство. На бумаге, в которую оно было завернуто, можно прочитать не только название лекарства, но и от каких болезней его надо принимать. Здесь, в степи, это, конечно, весьма предусмотрительно.

Утром еще раз возвращаемся в монастырь, чтобы сделать несколько фотоснимков, а затем уезжаем в Каракорум.

6. Колыбель великих кочевых империй

Каракорум. — Уйгуры. — Кратковременные претенденты. — Кидани отказываются от наследства. — «Золотая династия». — Восьмиплеменный народ. — Татары не хотят подчиняться. — Соболья шуба. — Еще одно похищение женщины. — Борте толкует туманное заявление. — Шаман исчезает бесследно. — Бату-хан с братьями отправляются в поход. — От Японии до Египта.

Рвы, окружающие древнюю столицу Монголии, начинаются чуть не у стен монастыря Эрдени-Цзу. С небольшой возвышенности хорошо видны следы улиц и холмики, над которыми еще немало придется потрудиться археологам. При раскопках, произведенных Киселевым в 1946–1947 годах, была вскрыта лишь незначительная часть старинной монгольской столицы. Раскопан, однако, храм Угэдэя[46].

Смотрю на пустыню вокруг Каракорума и думаю о том, что могут поведать археологам эти холмы. Ведь именно здесь билось сердце большинства древних кочевых государств, здесь был их центр. Когда в Европе гремели пунические войны, а в Китае рождалась первая великая империя, в степях Центральной Азии усиливалась власть хунну, или, иначе, азиатских гуннов. Некоторые ученые считают, что в Европе и поныне живут потомки гуннов Аттилы. На равнинах Каракорума в те времена появлялись все новые и новые народы: сянь-би, тоба, иначе именуемые табгачами, жуань-жуани. Все эти кочевые народы сосредоточивались в одном центре между Орхоном и Селенгой, и отсюда начинались их нашествия на Европу и Китай, на Индию и Ближний Восток. Вслед за Жуань-жуанями, народом тюркского происхождения, появились уйгуры, тоже тюрки, воцарившиеся тут в 745 году пашей эры.

С уйгурами, которые позднее сыграли важную роль в развитии монгольской истории и культуры, стоит познакомиться поближе. Во второй половине VIII века в Китае бушевали гражданские войны и на его территорию начали вторгаться тибетцы и другие кочевые народы. В Средней Азии появляется новый народ — арабские кочевники, устремляющиеся на восток из оазисов и пустынь Аравийского полуострова. Арабы, исповедующие ислам, еще в начале VIII века пересекают Малую Азию и переправляются через реки Аму-Дарья и Сыр-Дарья. Китайцы готовятся решительно отстаивать свои владения, которым грозит опасность арабского вторжения. В битве, разыгравшейся в долине реки Таласс в 751 году, китайцы потерпели поражение. Народы Средней Азии на долгие века подпали под влияние ислама. Уйгуры сочли, что пришло время и им вмешаться в борьбу. Они выступают якобы в качестве вспомогательных войск китайского императора, но никакой существенной помощи китайцам не оказывают. Однако для уйгуров это сближение с китайцами сыграло положительную роль: они не только собирают большую дань и захватывают богатые военные трофеи, но и приобщаются ко многим ценностям, созданным китайской культурой.

Среди китайских военнопленных были и священнослужители манихеизма[47], распространявшейся тогда в Китае религии персидского происхождения. Эти священнослужители обратили в свою веру великого хана уйгуров, который огнем и мечом начал насаждать манихеизм среди своих подданных. Манихеизм оказал сильное влияние на развитие культуры. Письмена священных текстов манихеизма были переняты уйгурами, которые продолжали их совершенствовать. У уйгуров эти письмена заимствовали затем монголы. Буддизм, вторая большая азиатская религия, тоже проложил себе путь к уйгурам. Позднее уйгуры рьяно принялись насаждать буддизм среди монголов. Державе уйгуров[48] положили конец енисейские киргизы, происхождение которых неизвестно. К киргизам переходит культурное наследие уйгуров. Когда киргизы появляются в районе между Орхоном и Селенгой, они в большинстве уже владеют главным языком Центральной Азии той эпохи — тюркским. В 840 году киргизы побеждают уйгуров, но многие уйгурские племена закрепились в оазисах Восточного Туркестана, где продолжали хранить и развивать свою культуру. Однако и киргизам не удается долго продержаться в этом традиционном центре кочевых держав. В 920 году народ, известный под названием киданей, положил конец их господству.

Хотя некоторые исследователи высказывают предположение о родстве монголов с более древними племенами, кидани — первый кочевой народ, о котором мы твердо знаем, что их язык был очень близок к монгольскому. Кидани когда-то входили в племенной союз сянь-би. Упоминания о киданях относятся еще к VI–VII векам, но могущественную державу они создают только в начале X века. Кидани разбивают киргизов и засылают послов в туркестанские оазисы к уйгурам с приглашением возвратиться на места древних кочевий, которые они-де собираются покинуть.

Однако уйгуры отказались от столь соблазнительного приглашения. Как видно, они чувствовали себя спокойнее вдали от слишком воинственного и непостоянного племенного союза киданей. А кидани напали на Китай, заняли значительную часть его территории и в 947 году создали в Северном Китае государство Ляо. От названия кидани (точнее, китаи) произошло русское наименование «Китай».

Но киданьское государство недолго продержалось на китайской территории. В начале XII века киданей вытесняет народ маньчжурского происхождения — чжурчжени, который в свою очередь создает на территории Китая государство Цзинь, основав новую Золотую династию, (1115 г,). В районе между Орхоном и Селенгой воцарилось затишье, но вскоре здесь начинается зарождение новой и самой мощной державы. В истории Центральной Азии открывается новый период.

Старинный кочевой центр между Орхоном и Селенгой ждет нового хозяина, но это вовсе не означает, что в степях Центральной Азии совсем исчезли белые войлочные юрты и не пасутся стада. Пролитая в боях кровь окрашивает еще воду мутных весенних потоков, и подымающийся по вечерам ветер разносит жалобные песни домочадцев, сетующих на свою судьбу и оплакивающих гибель своего хозяина. На некоторое время сильная централизованная власть перестала существовать в этом краю.

Середина XII века. Наводившие страх киргизы отступили к Енисею и утратили воинственность, сохранив лишь память о былых победах. Изредка совершают они набеги на стада соседнего племенного союза найманов, всегда кончающиеся поражением и бегством киргизов. Найманы, или иначе Восьмиплеменный народ («найман» по-монгольски означает восемь), кочуют на, западной границе современной Монголии в непрестанных поисках пастбищ и воды. У них установились добрососедские отношения с уйгурами, осевшими в Туркестане. Найманы знакомы с письменностью и культурой уйгуров. А в древнем центре кочевников владычествуют кереиты.

В то время монголы были маленьким племенем, кочевавшим на берегах рек Онон и Керулен[49]. Их южными соседями были племя онгутов, родственное тибетцам, и огромное Тангутское государство[50], со стороны Северного Китая — чжурчжени, основатели Золотой династии, а на севере среди байкальских лесов — ойраты. На Иссык-Куле и на реке Чу жили потомки западной ветви киданей, так называемые кара-китаи, или черные китаи, которые постоянно вторгались во владения великого шаха Хорезма.

Упоминания о монголах имеются и в некоторых более древних источниках. Так, в китайской «Истории династии Тан», правившей в 618–907 годах нашей эры, рассказывается о северных кочевых племенах ши-вей, среди которых фигурирует племя, именуемое мо-гу-ли. А о киданях, как уже отмечалось, нам достоверно известно, что они говорили на языке, очень близком (к монгольскому, возможно, даже на одном из его диалектов. Но монголы как таковые появляются лишь в середине XII века.

Все, о чем говорилось выше, необходимо знать для понимания исторической обстановки, сложившейся в Центральной Азии к тому времени, когда в ней появились монголы Чингис-хана. На бескрайних азиатских степях сменилось уже много кочевых племен и племенных союзов, наследниками которых стали монголы.

В первой главе мы распрощались с молодым Темучином, когда он пустился в поиски уведенных у него коней. В пути юноша приобрел верного друга, который и помог ему расправиться с ворами. Домочадцы радостно встретили вернувшегося с конями брата, и все вместе отправились за невестой Темучина Борте. Во время свадебных обрядов мать Борте подарила семье Темучина соболью шубу. Богатый подарок предназначался, собственно, отцу жениха, но Есугея уж давно не было в живых. Темучин берет себе роскошную шубу и начинает готовиться к выполнению смелого замысла. Он едет в гости к старому другу отца Тоорил-хану, главе кереитов. Тоорил-хан радостно встречает Темучина, который отдает ему соболью шубу. Темучин, вручая подарок, говорит, что этот ценный дар должен принадлежать лучшему другу покойного Есугея, после смерти которого Тоорил будет считаться приемным отцом сироты. Затем юноша обращается к Тоорилу с просьбой помочь ему вернуть челядь и имущество. Тоорил-хан, растроганный подарком, обещает свою помощь Темучину: он даст ему своих воинов.

Некоторое время спустя тайчжиуты, все еще продолжающие строить козни Темучину, снова нападают на его семью, и юноше опять приходится спасаться бегством. Иго мужчины и женщины (мчатся верхом к лесу, сулящему вожделенное укрытие, только молодая жена Темучина Борте в сопровождении одной старухи едет на арбе с шерстью. К несчастью, ломается ось и женщины отстают от своих. На одиноких женщин нападают меркиты. Они пользуются случаем отомстить за давнее похищение у них Есугеем матери Темучина и увозят с собой Борте.

Попав в беду, Темучин шлет гонцов к своему приемному отцу Тоорил-хану с напоминанием об обещанной помощи. Одновременно он посылает своих вестников и к другу детства, названому брату Джамуге и просит у него поддержки. Друзья подкрепляют свои обещания делами, и вот в жизни будущего владыки мира начинается новая эра.

Наступает непрерывное чередование дружеских союзов и неприятельских стычек, характерное при феодализме для всех народов. Два-три соседних племени договариваются о совместных действиях против общего врага, по когда дело доходит до дележа добычи — конец согласию. Дружба и предательство, клятвы в вечной верности и кровная месть следуют друг за другом. Но иногда вождем какого-нибудь племени становится человек ловкий, сильный и не стесняющийся в средствах. Он так искусно лавирует среди объединенных в союз и враждующих между собой племен, что берет верх над всеми. Темучин учел опыт своих предшественников. В союзе с Тоорил-ханом и Джамугой он нападает на меркитов и отбирает у них Борте. Но союз трех друзей недолговечен.

Через полтора года после совместной победы над меркитами, в новолуние первого весеннего месяца, кочевники снялись с места, чтобы идти на поиски новых пастбищ. Тогда сводный брат Темучина Джамуга сказал ему:

Или в горы покочуем? Там
Будет нашим конюхам
Даровой приют!
Или станем у реки?
Тут овечьи пастухи
Вдоволь корм найдут![51]

Как сообщает нам «Сокровенное сказание», Темучин не понял тайного смысла слов Джамуги, он попросил женщин высказать свое мнение. У Борте ответ был готов:

— Недаром про анду Джамугу говорят, что он человек, которому все в мире приедается! Ясно, что давешние слова Джамуги намекают на нас. Теперь ему стало скучно с нами! Раз так, то нечего останавливаться. Давайте ехать поскорей, отделимся от него и будем ехать всю ночь напролет! Так-то будет лучше[52].

Темучин послушался совета женщины и под покровом ночи покинул союзника.

Это место из «Сокровенного сказания» вызывает много споров среди исследователей. Некоторые считают, что Джамуга защищал бедных кочевников от представителя феодальной знати Темучина. Нам такое толкование слов Джамуги кажется неправильным: ведь он, как и Темучин, тоже принадлежал к степной знати. Разногласия между ними порождены не противоречиями между эксплуатируемым и эксплуататором — это обычная борьба за власть между ханами[53]. Смысл туманных слов Джамуги прекрасно поняла Борте. Названый брат Темучина просто боялся разбивать стойбища вдали от своих кочевников-воинов. Весной стада уходят на высокогорные пастбища, чтобы спастись от угнетающей степной жары. Джамуга опасался, что если его аратов, всегда готовых к битве, не будет рядом с ним, то Темучин вероломно нападет на него. Кто знает, не замышлял ли и сам Джамуга избавиться с помощью своих аратов от союзника, в котором видел опасного соперника.

Но Темучин опередил Джамугу и вместе с Тоорилом покинул своего бывшего союзника. Бок о бок с приемным отцом сражается он с татарами, но вскоре и между ними наступает разлад. Сын Тоорила опасается своего усиливающегося союзника, постоянно замышляющего все новые завоевания, и начинает подстрекать против него отца.

Бывшие друзья Темучина заключают против него союз, но он уже добился своей цели: не только вернул с их же помощью отцовское имущество и крепостных, но и сумел удержать свою часть добычи, захваченной общими усилиями.

Над Темучином нависла угроза, но он оказался отличным дипломатом. Ему удалось посеять раздоры между своими противниками, каждый из которых боялся усиления другого. Рассорив Тоорила с Джамугой, Темучин, выбрав удобный момент, поодиночке разбил их. С помощью кереитов Темучин раньше одержал победу над меркитами и татарами, а затем подчинил себе большую часть кереитов, Только утвердив свою власть над этими тремя племенными союзами, он начал поход против найманов. Но тут ему пришлось столкнуться с новым, направленным против него военным союзом: среди найманов нашел пристанище разбитый Темучином Джамуга, кроме того, им помогали онгуты. Темучин опять проявил дипломатическую изворотливость. Не скупясь на обещания, он привлек на свою сторону онгутов, потом напал на найманов и подчинил их своей власти. Теперь главное было сделано; оставшимся немногочисленным народностям — киргизам и сохранившим самостоятельность меркитам — не осталось ничего другого, как добровольно подчиниться новому властителю. В 1206 году собрание монгольской феодальной знати — Великий хурал — провозгласило Темучина великим ханом всех монголов и дало ему имя Чингис-хан.

Так был создан стержень Монгольской империи Чингис-хана, а вождь небольшого племени Темучин стал владыкой степей. Новый властелин прежде всего решил навести порядок в своем царстве. Он реорганизовал армию, введя новые воинские подразделения — «тумены» (10 тысяч человек), «тысячи», «сотни» и «десятки», навсегда покончив со старым построением войска, когда отряды создавались из людей одного рода и племени. Воинов из покоренных племен он разместил между своими соплеменниками, а командирами поставил своих родичей. Чингис — хан создал личную гвардию и дал кочевникам свод законов — Великую Ясу.

Но была еще одна сила, с которой приходилось считаться великому хану. На сей раз его противником выступил не иноплеменник, а влиятельный среди монголов главный шаман Теб-Тенгрий.

Шаман требовал для себя и своих сыновей особых привилегий. Родичи шамана грабили направо и налево, отбирали чужих слуг и стада, не считались даже с семьей самого Чингис-хана, Они увели домашнюю челядь у Темуге Отчигина, младшего брата Чингиса, а когда Темуге хотел этому воспротивиться, его заставили преклонить колена перед властным шаманом. Темуге отправился со слезной жалобой к брату, и тут, если верить сказителям, премудрая Борте опять разгадала, что шаман замышляет укрепить свою власть, и предостерегла мужа. Чингис-хан снова прибег к хитрости. Он призвал к себе шамана с его родичами, чтобы лично разрешить их спор с Темуге. Теб-Тенгрий пришел к Чингис-хану в сопровождении восьми родичей Темуге и Теб-Тенгрий вступили в единоборство, и перевес, казалось, был на стороне шамана. Тогда Чингис-хан приказал борцам продолжать поединок вне юрты. Как только они вышли, трое воинов Чингис-хана напали на шамана и убили его. Темуге вскоре вернулся в юрту, и сыновья шамана поняли, что случилось. Они бросились на Чингис-хана, предварительно закрыв дверь юрты. Хан очень испугался, но не потерял присутствия духа и сказал:

— Дай дорогу, расступись![54]

Воспользовавшись мгновенным замешательством, Чингис-хан вышел из юрты под защиту личной гвардии. Чтобы понять эту историю, надо знать, что по закону гостеприимства жизнь хозяина и гостя вне опасности, пока они находятся в юрте. Люди Чингис-хана не могли войти в юрту хана, не нарушив тем самым закона гостеприимства, но в степи ничто не мешало им расправиться с шаманом.

Тело Теб-Тенгрия положили, согласно обычаю, в серую юрту, и кочевники снялись с места, оставив покойника одного в степи. Но Чингис-хан опасался даже памяти о своем сопернике. У юрты поставили стражу, заткнули дымовое отверстие, и все-таки через некоторое время тело Теб-Тенгрия исчезло. Но у Чингис-хана уже было готово объяснение. Он созвал родичей и сказал им:

— Теб-Тенгрий пускал в ход руки и ноги на братьев моих. Он распускал между ними неосновательные и клеветнические слухи. Вот за что Тенгрий невзлюбил его и унес не только душу его, но и само тело[55].

В «Сокровенном оказаний» эта история заканчивается словами: «Хонхотанцы (род Теб-Тенгрия) присмирели»[56].

Укрепив свое царство, Чингис-хан, как и его предшественники, пошел на Китай. Сначала он напал на тангутов, властителей Северо-Западного Китая. Но разбить их оказалось труднее, чем степных пастухов. Тангуты вели оседлый образ жизни, рвы и крепостные стены помогали мм отбивать атаки степной конницы монголов. Чингис-хан так и не добился полной победы; поручив дальнейшую осаду тангутов своим полководцам, он повернул назад в отели. Чингис-хан шел на запад. Сначала он подчинил себе туркестанских уйгуров, затем разбил вождя найманов, пытавшегося поднять из развалин кара-китайское царство. Покончив с этим, Чингис-хан напал на Хорезм, разбил Хорезмшаха и дошел со своими войсками до Ирана и Крымского полуострова. Оставленные в Китае военачальники все еще никак не могли справиться с тангутами, и Чингис-хан отвел свои войска из Ирана и снова бросил их на тангутов. Во время этого похода Чингис-хан и умер в 1227 г. в возрасте шестидесяти лет. Его огромные владения разделили между собой сыновья. Самого старшего сына, Джучи, тогда уже не было в живых, поэтому западную часть владений получил внук Чингис-хана — Вату. Второму сыну, Чагатаю, достались земли у Иссык-Куля, Угэдэю — окрестности озера Балхаш, а самому младшему сыну, Толую, по древнему кочевому обычаю, — «коренной юрт» [домен] между реками Онон, Керулен и Тола.

В 1229 году состоялся хурал и новым великим ханом был избран Угэдэй. Главной своей ставкой Угэдэй избрал древний кочевой центр в долине реки Орхон и основал там город Каракорум, ставший впоследствии столицей монгольского государства. По велению Угэдэя в 1236 году начался поход на запад, возглавлявшийся Бату. В 1241 году монгольские армии разбились на две группы. Одна напала на Польшу, а другая, под командованием Бату и Субэтэя, — на Венгрию. Монгольскими ордами, устремившимся к Венгрии через Молдавию, командовал младший брат Бату — Хадан, теми, что надвигались из Галича, — Бату, а из Галиции, — другой брат Бату, Шейбан, который должен был стать монгольским наместником Венгрии.

Остальное нам хорошо известно из венгерской истории. В 1241 году венгры были разбиты в Мухи, а король Бела спасся бегством в Далмацию. Дальнейшее продвижение монголов было задержано смертью Угэдэя; военачальники оттягивали свои войска, спеша вернуться для подготовки к выборам нового хана.

До выборов нового хана монгольским государством управляла вдова Угэдэя. Следующий великий хан, Гуюк, правил всего лишь два года, его преемником был Мункэ, занявший ханский трон с помощью Бату. После смерти Мункэ в 1259 году власть перешла к его брату Хубилаю.

Если мы считаем Чингис-хана основателем монгольского государства, то можно смело сказать, что в правление Хубилая Монгольская империя достигла зенита своего могущества. Прежде всего Хубилай двинулся против Китая и к концу 1276 года занял всю его территорию, чего ранее не удавалось ни одному кочевому народу. Основанная Хубилаем монгольская династия Юань правила в Китае с 1280 по 1368 год. Но Хубилай не удовольствовался покорением Китая, а завоевал еще корейское государство Коре и дважды пытался высадить свои войска в Японии, но это ему не удалось. Затем он начал поход против Вьетнама и Бирмы и даже послал экспедиционный корпус на Яву. Однако и эти походы не принесли серьезных успехов.

Остальные Чингисиды тоже продолжали расширять свои владения. Братья и племянники то подчинялись Хубилаю, то заключали союз с его младшим братом Аригбугой, который выступал против Хубилая, опираясь на коренной домен предков, а позднее и с внуком Угэдэя Хайду, владевшим Западной Монголией, Преемники Чагатая двинулись на Туркестан и заняли всю восточную часть Средней Азии, где царствовали до конца XIV века.

Господство над Ираном захватил в свои руки младший брат Хубилая Хулагу, войска которого проникли вплоть до Египта.

Потомки Бату обосновались в южной России. Они возглавляли Золотую Орду, которую в 1382 году сменила Белая Орда, представлявшая интересы другой монгольской группы.

За какие-нибудь полвека немногочисленные монгольские племена, кочевавшие в районе рек Онон и Керулен, захватили половину мира. Монгольские орды подчинили себе население огромной территории, простиравшейся от Японии до Египта и от Китая до Венгрии. На пути своего продвижения монголы оставляли разрушенные и разграбленные города. Только правящая верхушка громадной империи состояла из монголов; но они умели хорошо использовать в своих интересах выходцев из местной знати. Так, например, один из последних чагатаидов[57] назначил своим главным советником местного тюркского феодала из племени барлас, который под именем Тимур-ленга, или Тамерлана, вошел позднее в мировую историю.

Монголы заставляли покоренные ими народы нести воинскую повинность и облагали их тяжелой данью. Своими походами они перекроили этнографическую карту Азии. Но все же монголам не удалось сломить сопротивление народных масс завоеванных стран, которые постоянно восставали против своих поработителей.

7. Среди кочевников пустыни Гоби

Поиски семьи в пустыне. — Для чего нужен аркан на палке. — Цветущий Сад. — Поэт дарит нам свои стихи — Белый перевал. — Среди камней. — На границе вечных снегов. — «Ом мани падме хум». — Неудачная охота. — Самум. — Девять источников. — Снежный буран в пустыне. — Оазис на горизонте. — Убегающие озера. — Мы заблудились в пустыне. — Вот она, дорога!

Бросаем прощальный взгляд на развалины Каракорума и едем дальше. В одиннадцать часов делаем небольшой привал у ручейка, а затем продолжаем свой путь по долине Орхона. Долго петляем по широкой долине, пока наконец не добираемся до холмов, окаймляющих глубокое русло, С вершины одного из них открывается чудесный вид на всю долину. Но вот широкая серебряная лента извилистой реки скрывается за горизонтом, и, оглядываясь назад, мы с трудом различаем стены Эрдени-Цзу, а Каракорум как сквозь землю провалился. Через высокий перевал покидаем долину Орхона. Вдали, сверкнув, тут же исчезает озерцо величиной не больше венгерского озера Веленце. Только камыша здесь нет. Темносиняя вода покрыта черными полосками ряби. Это Огийн-нур. Въезжаем в маленькое селение и узнаем, что это центр шестого участка Огийннурского сомона. Тут мы обедаем. Нам подают баранину с лапшой — любимое кушанье монголов. Пока сопровождающий нас Вандуй занимается устройством всяких официальных дел, мы осматриваем селение. Оно состоит из нескольких кирпичных домиков. Стены побелены известью, двери окрашены синей краской, крыши глинобитные. В трех домиках разместились участковое самоуправление, школа и магазин. Вокруг разбросано несколько юрт. Селение кажется совсем безлюдным, лишь у постоялого двора нетерпеливо роют копытами землю три лошади, привязанные к натянутому между двух столбов канату, да огромный, величиной с небольшого теленка пес гоняется за маленькой собачонкой. Никакие другие шумы не нарушают тишины.

Вскоре возвращается Вандуй и сообщает, что наш таинственный спутник Чимед останется здесь. Только теперь мы узнаем, что родители Чимеда живут в шестом участке Огийннурского сомона, а так как постоянной связи с этим участком нет, то Чимед и поехал с нами, воспользовавшись оказией. Мы жалеем, что придется с ним расстаться. За короткое время мы успели привязаться к нашему попутчику. Идем на постоялый двор, чтобы попрощаться с Чимедом, но он как сквозь землю провалился. После долгих поисков, уже отказавшись от надежды найти исчезнувшего попутчика, направляемся к машине, и в ней, к нашему удивлению, обнаруживаем спокойно сидящего Чимеда. Он раздобыл две бутылки водки и терпеливо ждет, чтобы выпить с нами на прощание. Едва мы успеваем осушить свои пиалы, как шофер Сумья заводит мотор, и машина трогается. Я стучу в стенку кабины, чтобы предупредить шофера, что Чимед еще не успел вылезти из кузова, но Вандуй останавливает меня: оказывается, Чимед поедет с нами, пока не встретит юрту своих родителей, которая должна быть где-то поблизости.

Километров десять едем, не обнаруживая никаких признаков жизни. Чимед спокойно беседует с нами, как будто нисколько не волнуясь о том, где и когда найдет своих родителей. Наконец показалась какая-то юрта. Сумья вылезает из кабины, о чем-то расспрашивает ее обитателей, и мы едем дальше. Километров через двадцать показывается еще несколько юрт. Выскакиваем из машины. Собаки встречают нас крайне недружелюбно. Из какой-то юрты выходит старуха, и после долгих расспросов выясняется, что она кое-что слышала о семье Чимеда, стада которой паслись где-то здесь неподалеку, но это было еще в прошлом году. Где они теперь, женщина не знает.

Наша машина окончательно покинула проезжие дороги, и я начинаю расспрашивать Чимеда, когда он последний раз видел свою семью. Он рассказывает мне, что прошлым летом долго пробыл у родителей, а с тех пор только переписывался с ними; где они теперь кочуют, он и представления не имеет. Чимед родился в этих местах и знает их как свои пять пальцев; ему точно известно, где и когда растет та или другая трава, в (какое время года скот лучше пасти на склонах холмов и когда его перегоняют в долины. Но степь так обширна, а пастбища отстоят так далеко друг от друга, что он не может угадать, на каком из них сейчас разбили свои юрты его родители. Точного адреса для писем нет, Чимед шлет их в участковый центр, куда члены его семьи постоянно за чем-нибудь наведываются и забирают почту. Ответные письма следуют тем же путем: сначала в участковый центр, оттуда в сомонный, потом в аймачный и далее самолетом в столицу. На это, конечно, уходит много времени, и, пока письмо в дороге, стада продолжают кочевать в неизвестном направлении.

Меня все больше волнует вопрос, как же мы отыщем родителей Чимеда. Просто найти человека, когда он живет в постоянном поселении и у него есть точный адрес: название улицы, номер дома, квартиры, подъезда, этажа. Но здесь это отнюдь не такая простая задача. Помочь Чимеду найти родителей, которых он не видел целый год, — это лишь частный случай очень сложной государственной проблемы организации почтовой связи и управления страной. Наш грузовик более пяти часов мчится по степному бездорожью, пока наконец (вдали не показывается всадник. Вскоре мы с ним сближаемся и видим, что это седой старик, лихо гарцующий на горячем скакуне: под мышкой у него аркан на палке. Мы спрашиваем всадника, не знает ли он, где находится гер (юрта) родных Чимеда, на что получаем отрицательный ответ. Но старик указывает на пасущихся вдалеке верблюдов и говорит, что там есть юрта, где, может быть, нам ответят на мучающий нас вопрос. Обитатели этой юрты, действительно, наводят нас на след. Оказывается, надо пересечь каменистую равнину, повернуть на восток и ехать до тех пор, пока у подножия горы не покажется телеграфная линия. Следуя вдоль нее направо, мы быстро доедем до белой юрты, где живут родичи Чимеда, после чего найти его родителей будет уже совсем просто: в Монголии родичи пасут свои стада сообща.

Еще через несколько километров показывается юрта, из которой стремительно выбегают ребятишки; вслед за ними (выходит женщина, за ней мужчины. Наконец-то! День уже склоняется к вечеру.

Родители Чимеда встречают нас перед юртой, с левой стороны. Встреча отца с сыном трогательна: сначала они приветствуют друг друга по обычаю, обнимаются и целуются в обе щеки и только потом дают волю чувствам. Нас радушно приглашают в юрту и усаживают за очагом на постланных на земле шкурах. Глава семьи садится лицом к входу, против него Чимед, справа от двери сидят на корточках мать и две маленькие внучки. Кёхалми присоединяется к женщинам, но ей подают маленький стульчик, тогда как все остальные сидят или на корточках, или по-турецки.

Под котлом на очаге уже весело трещит огонь. Юрта совсем простая, каркас ее сделан из некрашеных планок. Чаепитие проходит почти в полном молчании. Нас угощают урумом (сметаной) и маленькими кусочками белого сыра арула[58], затем всех обносят молочной водкой. Хозяева любезно расспрашивают нас о наших планах и работе, потом предлагают осмотреть другие юрты.

У семьи три юрты. Люди живут в большой чистой юрте, что посередине. В маленькой юрте, покрытой рваным войлоком, держат приплод скота, появившийся на свет осенью или зимой. Молодняк больше всего страдает от зимней стужи и нуждается в укрытии. В третьей юрте хранится различный инвентарь и инструменты; здесь же сушат лапшу и вялят тонко наструганное мясо. Хотя эта юрта служит мастерской, здесь находится ложе, на котором, очевидно, кто-то спит. Юрты обнесены изгородью, образующей двор (хата) — точно такой же, какой мы увидели в городе. Изгородь сделана из жердей и веток. В углу двора сиротливо мычит теленок. Начиная от Худжирта, мы видели подобные дворики или загончики у каждой юрты. Иногда они огорожены досками или ящиками, иногда рифленой жестью. В большинстве случаев загоны бывают квадратными. Огорожены они лишь с одной стороны или с двух под углом, в виде римской пятерки, причем вершина угла направлена на север, а изгородь служит скоту защитой от холодных северных ветров.

Для изгородей используется то, что легче достать в данной местности. В лесистых районах Хангая изгороди деревянные, на равнинах — из больших камней, вблизи оазисов — тростниковые или камышовые. Там же, где, кроме земли, ничего нет, делают насыпи или ставят юрты у скалы. Во время нашей поездки мы часто видели на южных склонах большие черные пятна унавоженной земли; это места стоянки, где защитой от ветров служила гора.

Мы прошлись по окрестностям, осмотрели пасущиеся поблизости стада. Жеребцы пасутся вместе с кобылами, быки — с коровами. Огромные мохнатые собаки охраняют стада, но скот и так не разбредается, боясь волков; лишь изредка приходится посылать собаку за отбившимся от стада животным. При перегонах скота стадом управляет пастух при помощи палки с арканом. На конце палки высотой в человеческий рост укреплены еще одна маленькая, палочка и волосяной аркан, конец которого привязан к палке, а петля свободно скользит вдоль нее. К нижнему концу палки для равновесия обычно прикреплена какая-нибудь тяжесть или шар, Всадник едет сзади стада и подгоняет его, держа палку в правой руке или под мышкой, а если ему нужно поймать какое-нибудь отбившееся животное, он набрасывает ему на шею аркан.

Степь оживает: со всех сторон к юрте родителей Чимеда скачут всадники. Непостижимо, как могло известие о нашем приезде с такой скоростью разнестись по окрестностям. Вскоре в юрту наших хозяев набивается человек двадцать. Среди взрослых много детей, но их выгоняют из юрты; с нами остается лишь мальчик-калека. После торжественных приветствий нас опять угощают чаем и молочной водкой. Завязывается беседа.

Потом идем купаться на берег Орхона. Думается, мы — первые венгры, купающиеся в этой реке. Течение здесь очень сильное. Вода холодная, и мы скоро вылезаем на берег. Мы охотно провели бы здесь несколько дней, да и родители Чимеда уговаривают нас остаться, но надо подчинять свои желания заранее составленной программе исследований. Пора трогаться в путь, ведь еще сегодня мы должны добраться до Цэцэрлэга. Уже смеркается, когда мы покидаем гостеприимных хозяев. При выезде из долины Орхона нам опять попадается огромное количество древних погребений. Говорят, что около Цэцэрлэга есть Гунн-гора, где в прошлом году при раскопках было найдено много предметов древней монгольской культуры.

Без четверти девять вечера перед нами вырастает полукруглая гора, у склона которой приютился Цэцэрлэг (Цветущий Сад).

Проезжаем мимо небольшого аэродрома и сразу попадаем на главную улицу, по обеим сторонам которой выстроились каменные дома. Машина въезжает во двор гостиницы, и нас сразу же отводят в наши комнаты. Гостиница обставлена со вкусом. У Кёхалми — отдельный номер, у нас, троих мужчин, — общий. Здесь есть и ванная комната, правда без ванны, но с водопроводом и умывальником. Ужинаем и сразу ложимся спать.

На другой день рано утром к нам приходят представители городского самоуправления. От них узнаем, что зимой в Цэцэрлэге насчитывается до 8 тысяч жителей, но постоянно здесь проживают 5 тысяч человек. Население всего аймака составляет 80 тысяч человек. В городе две школы-десятилетки и пять семилеток. Есть и педагогическое училище, выпустившее в 1956 году 60 учителей начальной школы. После завтрака идем осматривать «краеведческий кабинет». Это, собственно говоря, небольшой краеведческий музей. Такие музеи имеются в каждом сомонном и аймачном центре. В них хранятся найденные в окрестностях остатки древней культуры и образцы природных богатств. В Цэцэрлэгском музее организована выставка «Животный мир нашего аймака». Музей состоит из выставочного зала и двух подсобных помещений для хранения экспонатов. Здесь можно найти самые разнообразные вещи — от чучела голубой лисицы до головного убора ламы, от грамматики древнего монгольского языка до семян всевозможных растений — все, что удалось собрать стараниями местной интеллигенции. Прежде всего интересуемся старинными книгами — их тоже тут собирают — и знакомимся с ними, Новые книги хранятся в аймачной библиотеке, куда мы и отправляемся из музея. Библиотекарь с гордостью показывает нам свои сокровища. В Монголии выходит много книг; здесь на душу населения приходится гораздо больше книг, чем в Венгрии. В библиотеке книги расставлены на полках по тематическому признаку. Пока мы знакомимся с ними, приходит несколько читателей. Есть и читальный зал, в котором учащиеся различных курсов по повышению квалификации готовятся к занятиям.

Едва мы возвращаемся в гостиницу, как нам сообщают о приходе гостя. Приглашаем его к себе. Оказывается, это поэт, узнавший о нашем прибытии в библиотеке. Он тут же поспешил к нам, чтобы преподнести два только что вышедших тома своих стихов. Кара знаком с его произведениями. Поэт чрезвычайно обрадован этим. Вполне понятно: каждому человеку приятно, если его произведения известны за 7 тысяч километров от родины. Расспрашиваем гостя о местной литературной жизни и фольклоре. В Монголии еще много поэтов-сказителей, безыменных творцов и собирателей произведений народной поэзии, но все больше появляется и созидателей письменной литературы, поэтов, чьи индивидуальные произведения появляются в печати. Это, конечно, объясняется не только особенностями поэтического мастерства, но и тем, что в Монголии появилась читающая публика.

Во второй половине дня Кара опять делает в местном театре доклад о Венгрии и о цели нашего путешествия, а вечером мы смотрим три монгольских фильма. Мы уже видели в Улан-Баторе документальный фильм, выпущенный к 35-летию Монгольской Народной Республики, а теперь знакомимся с двумя художественными фильмами. Один из них особенно меня заинтересовал. В нем показывалось, как заботливый пастух сохранил все поголовье окота в исключительно холодную зиму, заранее позаботившись о кормах на зиму, между тем как у его беспечного товарища все стадо погибает. Надо сознаться, что я следил не за игрой актеров, меня интересовала затронутая в фильме проблема. Заготовка корма в Монголии — дело новое, еще в 20-х годах об этом вряд ли что-либо знали. Когда глубокий снежный покров мешал скоту добраться до травы, начинался массовый, падеж[59]. Случалось, что в холодные зимы погибало от 40 до 60 процентов скота. При перекочевках запасаться сеном на зиму — дело отнюдь не легкое, для этого нужна известная степень оседлости. Кроме кормов, есть еще одна серьезная проблема: зимние укрытия для скота. Взрослые животные и теперь проводят зиму под открытым небом. В фильме замечательно показано бегство табуна, попавшего в метель. Нет никаких сомнений, что это были натурные съемки. В большинстве своем монгольские киноактеры не профессионалы, а любители. После окончания съемок на киностудии в Улан-Баторе они возвращаются к привычной жизни.

Проснувшись на следующее утро, 24 мая, мы видим за окном снежный буран, который кажется продолжением вчерашнего фильма. Вихрь треплет деревья, склоняя чуть не до земли макушки стройных осин. Боясь, что снег занесет расположенный в котловине город и мы не сможем вовремя выбраться, решаем тут же трогаться в путь, хотя по программе должны были провести в Цветущем Саду еще одни сутки. Цэцэрлэг заслуживает свое название: дома окружены деревьями и палисадниками, а в окрестностях зеленеют рощи и леса, радующие глаз, привыкший к пустынным горизонтам, В Монголии редко встречаются сады и древесные насаждения, природные условия и кочевая жизнь не очень-то благоприятствуют садоводству.

Мы выезжаем в десять часов; за день нам предстоит проделать 280 километров. Вот и Белый перевал [Цаган-Даба]. Здесь, действительно, все белое. С высоты открывается чудесный вид на вершины Хангайского хребта. На перевале лес. Наша машина с трудом взбирается вверх по покрытой льдом, земле. Мы среди самых высоких гор Ара-Хангайского аймака. Ледяной ветер хочет во что бы то ни стало пробрать нас до костей. Да, доха из козьей шкуры приходится весьма кстати. На мне лыжный костюм, шуба и поверх всего монгольская доха. Только в таком облачении можно вынести этот холод и ветер. Вспоминаю, что совсем недавно купался в Орхоне, и при одной мысли о купании меня охватывает озноб.

Миновав Белый перевал, попадаем в долину Хойт-Тамрын-Гола. Наш грузовик следует вдоль русла небольшой речки, В полдень останавливаемся в местечке Хурун, расположенном в Чулуте (Каменном сомоне) Ара-Хангайского аймака. Обедаем на постоялом дворе, являющемся одновременно магазином. Все это заведение обслуживает один человек, в котором Сумья узнает своего старого знакомого. Тогда наш водитель покупает у «лавочника» две коробки папирос и пачку печенья и тут же дарит их «смотрителю» постоялого двора. Обряд преподношения подарков хранит для меня еще много неведомых тайн, Вскоре убеждаемся, что название «Каменный» очень подходит к этому району. Вот и долина Каменного ручья, а вокруг нас каменные поля. Весь этот каменистый ландшафт поражает своеобразной красотой. Нас окружают скалы причудливой формы и окраски, дикие каменные гряды. Куда ни взглянешь, везде одни лишь камни, и все же можно ехать целыми часами и не соскучиться, любуясь новыми картинами и затейливыми каменными скульптурами.

Машина продвигается среди камней не быстрее, чем это мог бы сделать пешеход. Ручей некоторое время играет с нами в прятки, то появляясь, то исчезая на дне своего каменистого ложа, а (затем окончательно скрывается, и мы едем вдоль сухого русла. Укладываюсь на дне кузова и пытаюсь вздремнуть часок, что плохо удается при такой тряске. Снова любуюсь разнообразием окружающих нас ландшафтов. Незаметно день начинает клониться к вечеру.

Наша машина опять поднимается в горы. Немного потеплело, но ветер не утихает. Забираемся все выше и выше, скоро достигнем границы вечных снегов. Местность становится все более пустынной и мертвой. Деревья совсем исчезли, трава встречается все реже, а снежные пятна — чаще. Слева вздымаются увенчанные снегами вершины; мы почти на одном уровне с ними. Кажется, что здесь нет ничего живого — ни птиц, ни зверей. Каменистому руслу надоедает взбираться вверх, и оно сворачивает налево, в окутанную таинственной тенью котловину. Поднимаемся еще немного вверх и достигаем перевала Эгийн-Даба. Мы на высоте 2700 метров, почти в три раза превосходящей самую большую гору Венгрии — Кекеш. Воздух здесь слегка разреженный, но мы не испытываем никаких неприятных ощущений. Вид отсюда необычайно хорош: под нами весь Хангайский хребет, ведь мы находимся почти в самом его центре. Нигде никакого жилья, ни одной юрты, одна величавая мертвая природа.

На вершине перевала стоит странный холмик «обо». Согласно древним верованиям, среди духов гор, долин и ручьев самыми властными и могучими, а значит, и самыми страшными были духи «владыки» горных вершин и перевалов. Путник всегда старался умилостивить их, чтобы они не обрушили на него каменной лавины или оползня, не ослепили снежными вихрями, не подвергли самым ужасным опасностям. Для умиротворения горных духов им приносили различные дары: любимую вещь или прядь полос, словом, что-нибудь принадлежавшее путнику. Но жизнь вносила свои поправки и в суеверные обряды, не допуская, чтобы приношения становились слишком обременительными для жертвователя. Да и откуда было бедному пастуху достать столько сокровищ, чтобы одарить духов всех горных вершин и перевалов, встречавшихся на его пути? Поэтому вместо любимой пиалы он приносил в жертву старый черепок, вместо одежды — тряпку, а если у него вообще ничего не было, то бросал на холмик ком земли или камень. С течением времени холмики росли, пополняясь жертвоприношениями всех проезжавших мимо путников. Поклонение горным духам древнее ламаизма, но в Монголии и Тибете оно процветало до последних лет, облекаясь иногда в более современные формы: шоферы, например, бросали на жертвенник дырявые покрышки. Этот обычай широко известен и в других странах, но ученые сохранили за такими памятниками монгольское название обо[60]. Мы останавливаемся у обо. Холмик состоит из тряпок, дырявых кастрюль, конского волоса, костей, старых подметок, денег. Но мы находим тут и каменную плитку с знаменитым магическим заклинанием, написанную тибетскими буквами: «Ом мани падме хум».

До сих пор ученые еще спорят о том, что значит эта молитвенная формула. Помнится, в детстве мы любили изображать из себя факиров, совершая всякие чудеса вроде исчезновения яйца. Считалось, что чудо совершится, только если мы произнесем магическое заклинание «Чири-бу-чириба», В настоящее время в слова «Ом мани падме хум» вряд ли вкладывается больший смысл, чем в нашу детскую тарабарщину, хотя это самая распространенная буддийская молитва. Слова эти обычно пишут на маленьких ленточках, которые развевает ветер, как бы бесконечно повторяя молитву. Верующие ламаисты считают, что совершат подвижничество, которое зачтется им при будущем перевоплощении, если повторят эту формулу десятки тысяч раз. Но монгольские пастухи и тибетские землепашцы, зарабатывавшие в поте лица хлеб свой, не могли целыми днями повторять «Ом мани падме хум». Они находили выход из затруднения, изготовляя маленькие ветряные и водяные мельницы; на стержень, находившийся внутри медного цилиндра, наматывалась длинная бумажная лента с напечатанными на ней десятки тысяч раз словами молитвы; к цилиндру прикреплялся небольшой парус или лопасть, на который давили ветер или вода. Цилиндр беспрестанно вращался и с каждым его поворотом бесконечно повторялось заклинание. Такая мельница творила молитву вместо человека, который мог спокойно заниматься мирскими делами, не теряя преимуществ, обещанных верующим за усердное моление. Не все слова, входящие в заклинание, бессмысленны. Слово «мани» на санскритском языке означает «драгоценный камень», а в буддийской литературе под этим символом подразумевается буддийское учение. Слово «падма» или «падме» тоже санскритского происхождения и означает «цветок лотоса». Лотос тоже излюбленный буддистами символ чистоты и совершенства. Первое слово «ом» и последнее «хум» не имеют и никогда не имели определенного смысла, это магическое заклинание или, если хотите, тарабарщина фокусника. Поэтому если бы мы во что бы то ни стало захотели перевести знаменитое заклинание, то оно звучало бы примерно так: «О, драгоценный камень лотос, гей!» или, по буддийской символике: «О, совершенное учение, гей!» Но ни тибетцы, ни монголы санскрита не знают. Добавим к этому, что самые ловкие ламаисты ухитрялись сократить молитву до двух слов: «ом хум», которые и повторялись бесконечно на ленточках.

За перевалом Эгийн-Даба постепенно начинается спуск и пейзажи становятся более монотонными. Вокруг нас все еще каменистые склоны, но камни мельчают и под колесами нашей машины шуршит мелкая галька. Днем холод не очень донимает нас, но после заката солнца поднимается такой ледяной пронизывающий до костей ветер, от которого не спасают даже две шубы. Приходится забираться в глубину кузова.

В Дзаг мы приезжаем в девять часов вечера. Здесь нет гостиницы, ни глинобитной, ни кирпичной. Машина останавливается около уртона, как называли когда-то почтовые станции. В юрте тоже холодно, но зато она надежно защищает от ветра. Впрочем, вскоре появляется хозяин уртона, по-европейски — директор гостиницы, и растапливает железную печку. Желанное тепло постепенно разливается вокруг, и мы снимаем с себя одну одежду за другой. Юрта освещена всего двумя мерцающими свечами. Мам приносят хар шэл — суп из мороженой, очень жирной баранины, засыпанный лапшой. Если у повара имеется под рукой дикий лук, то и его он бросает в котел. За супом следует присоленный чай с молоком. Заедаем обед печеньем, привезенным из Улан-Батора, и укладываемся спать. В уртоне, как и в гостиницах, металлические кровати с сеткой и шерстяные одеяла. На рассвете становится так холодно, что поверх одеяла приходится набросить доху.

Назавтра выезжаем в десять утра. Степь постепенно переходит в пустыню, все меньше травы, все больше песка. На северных склонах, где ветер, переваливая через хребет, оставляет свою влагу, кое-где видны дубы, но южные склоны совсем голые.

По краям долины скалы чередуются с каменными осыпями. Местами для сокращения пути мы перебираемся через возвышенности, покидая извилистую долину. Дороги как таковой здесь нет, ее заменяют следы автомобильных шин, то параллельные, то разбегающиеся во все стороны. Шофер должен поминутно соображать, какой след ому выбрать, а дело это далеко не простое. Даже самый утоптанный след проходит через такие ухабы, что сломать ось здесь ничего не стоит, а малозаметный может увести и трясину, ведь пониженные участки здесь заболочены. Когда машина увязает в болоте, или «садится», как говорят монголы, то вытащить ее стоит многих часов напряженного труда. Но в большинстве случаев шоферы придерживаются телеграфных линий, пересекающих всю страну.

Из-под колес грузовика выскакивают маленькие зверьки — хомячки размером чуть побольше наших крыс, но со светлым мехом цвета сухой степной травы. Бегают они очень быстро и молниеносно исчезают в земляных норках. Вдруг раздается взволнованное восклицание моих спутников, и Вандуй вытаскивает захваченное с собой охотничье ружье. Оглядываюсь вокруг, но ничего не вижу.

— Тарбаган, — многозначительно сообщает Вандуй.

Грузовик тормозит, Вандуй стреляет, и я вижу, как подпрыгивает и уносится вдаль небольшой зверек величиной со щенка. Тарбаган принадлежит к семейству сурков. Это промысловое животное с ценной шкуркой и съедобным мясом. Зверек чрезвычайно осторожен и, если его вспугнуть, мчится зигзагами к своей уходящей воронкой под землю норке, защищенной земляным холмиком. Такие холмики из земли тарбаганы насыпают сами, выбрасывая на поверхность землю при рытье норки. Вспугнутый тарбаган добегает до входа в норку, усаживается на задние лапки и настороженно прислушивается, навострив уши. Тут его легче всего пристрелить. При приближении опасности тарбаган исчезает в подземных лабиринтах своей норки. Но обычно, если у него еще есть время, самец самоотверженно дожидается самки, а она его. На сей раз Вандуй промахнулся и добыча ускользнула от нас. Едем дальше.

Песчаные пятна попадаются все чаще, и размеры их увеличиваются. Вскоре они сливаются в сплошной покров, среди которого изредка торчат островки сухой травы. Красноватый и очень крупный песок больно бьет по лицу, когда озорной ветер поднимает его и бросает в нас. Машина внезапно тормозит, но Вандуй не успевает вытащить ружье: лиса, которую заметили острые глаза Сумьи, бросается наутек, но мы еще долго видим, как коричневато-красный зверь убегает, распушив свой хвост. Казалось бы, что с приближением к пустыне Гоби вместе с растительностью должны исчезнуть и животные, но в действительности оказывается совсем наоборот: нигде мы не встречали столько диких зверей, как в этих краях. Вскоре мы заметили вдали стадо спасающихся бегством джейранов. В бинокль я хорошо разглядел этих грациозных и ловких пустынных антилоп. Высоко в небе парит ястреб: собирается, как видно, поживиться охотничьей добычей. В монгольских степях много ястребов, питающихся главным образом степными грызунами.

Часов в одиннадцать останавливаемся, чтобы немного отдохнуть и размять затекшие ноги. Трава сухая и твердая, как солома, она растет клочками среди неглубокого песка. Мы уже минут десять прогуливаемся по пустыне, (как вдруг тишину нарушает хлопанье птичьих крыльев. Это коршуны пируют у какой-то падали. Могильщики степей не слишком пугливы и тут же возвращаются к своему пиршеству. Наблюдаю в бинокль, как они разрывают падаль острыми крючковатыми ключами.

С двумя другими представителями пернатого царства степей мы встретились несколько позже, это журавли и дрофы. Монголы любят охотиться на дроф, считая их мясо очень вкусным. Спутники говорят, что здесь можно встретить даже куропаток.

Около полудня у подножия скалы появляется какое-то здание, окруженное юртами. Это гостиница; висящая на стене табличка извещает нас, что построена она в 1956 году. На обед нам опять дают суп из баранины с лапшой. В лавке при гостинице пополняем наши запасы печенья и сардин — единственной европейской едой, не считая сахара, которую мы здесь потребляем. Ведь, пускаясь в путь, мы заранее решили, что будем по возможности придерживаться монгольской диеты, в основе которой лежит многовековой опыт. Монгольская пища как нельзя лучше (подходит к местным природным и климатическим условиям. Установлено, что живущие в Монголии европейцы, если они во что бы то ни стало придерживаются привычной диеты, рано или поздно заболевают. Вот поэтому-то во время наших скитаний по монгольским степям мы питались исключительно супом из баранины, овечьим сыром, молоком и чаем. Но мы с трудом привыкали к новому меню и чувствовали потребность добавлять к нему что-нибудь привычное.

Небольшая дорожная гостиница состоит из двух просторных помещений; одно из них занимает кухня. На глиняной плите с железными конфорками стоит большой котел, возле которого хлопочут два повара с белыми повязками на голове. В Монголии почти все повара китайцы, но эти двое монголы. Застекленная перегородка отделяет другую комнату с длинными столами и скамьями от магазина, где продаются самые разнообразные товары: консервы, печенье, конфеты, мука, табак, книги и многое другое. Еду нам подают в пиалах, как это принято в монгольских юртах. Фарфоровые пиалы заимствованы монголами у китайцев. Когда-то в древности монголы пользовались китайскими палочками или ели с ножа. Но теперь нам приносят обыкновенные ложки, которые когда-то здесь были редкостью.

Из колодца, находящегося в нескольких шагах от гостиницы, вода через длинную трубу течет в деревянные колоды; пастухи пригоняют сюда на водопой свои стада, часто издалека.

Через час снова трогаемся в путь. Небо заволакивается тяжелыми черными тучами. Едем то по камням, то по песку. Начинается северная часть знаменитой пустыни Гоби.

Неожиданно наступает темнота. Выглядываю из-под брезента: по долине гуляет песчаный вихрь. Метрах в тридцати от нашей машины проносятся спасающиеся от бури верблюды, на их спинах неуклюже мотаются горбы, похожие на пустые мешки. Положение становится угрожающим. Пытаемся туже натянуть брезент, но это нам не удается. Через несколько мгновений нас пронизывает ледяной ветер, приходится залезать в дохи. На грузовик обрушивается самум, засыпая его песком; темнота такая, что не видно протянутой вперед руки; дико завывает ветер чудовищной силы. Машина, хотя и медленно, продвигается вперед. Лишь бы не отказал мотор! На наше счастье, буря прекращается так же внезапно, как она налетела, и в семь вечера мы точно по расписанию целые и невредимые въезжаем в Юсун-Булак (город Девяти Источников), административный центр Гоби-Алтайского аймака.

Нас уже ждут. Местные руководители встречают нас на улице и тут же ведут ужинать в гостиницу. Вандую помогают два его бывших студента, учившихся в улан-баторском университете. Они с большим уважением относятся к своему преподавателю, называют его не иначе, как гуай и багши. Первое слово можно перевести как «господин», но в нем нет оттенка подчинения, а проявляется только почтение к старшему. Слово багши означает «учитель». Монголы с большим уважением относятся к старшим, независимо от их общественного положения. Крупный государственный деятель, обращаясь к старому пастуху, называет его гуаем, а если разница в годах очень велика, то пастух будет говорить с ним на ты.

Вечером отправляемся в Дом культуры. Выступают декламаторы и певцы. Участники хора одеты в народные костюмы, отличающиеся от повседневной одежды более яркой окраской и дорогой материей. Исполняются старинные народные песни в новой обработке и революционные песни. Мелодия одной из народных песен как бы устремляется ввысь, а музыкальные колена чередуются с чарующей воздушной легкостью: мне еще никогда не доводилось слышать ничего подобного. Концерт кончается поздно.

Назавтра нас приглашают на встречу с руководящими работниками аймака. По дороге к зданию аймачного управления мы знакомимся с Юсун-Булаком. Этот небольшой населенный пункт в Монголии считается городом. Здесь три широкие улицы, окаймленные одноэтажными, реже двухэтажными строениями, крытыми черепицей. Нам рассказывают, что Гоби-Алтайский аймак занимает 126 тысяч квадратных километров. На пустыню приходится 80 процентов этой территории. Ее недра богаты полезными ископаемыми. Здесь водятся два очень редких вида животных: дикие верблюды и лошади Пржевальского. Оба эти вида вымирают, и на всем земном шаре их можно встретить только тут, но нам это, к сожалению, не удалось. Живыми мы видели этих животных только на экране, а их чучела — в улан-баторском музее. Поэтому по нам решать, кто они такие — одичавшие домашние животные или последние представители древних предков кротких прирученных верблюдов и лошадей. На юге Гоби-Алтайский аймак граничит с Китайской Народной Республикой.

В Юсун-Булаке имеются промышленные предприятия: мясокомбинат, пекарня, маслобойня и винокуренный завод. В Гоби-Алтайском аймаке совсем нет лесов, и деревянные каркасы юрт доставляют сюда из соседних аймаков — Ара-Хангайсдого и Убур-Хангайского. Осадков здесь выпадает менее 100 миллиметров в год. Летом температура поднимается до 40–50°, а зимой здесь бывают 40-градусные морозы. Но, несмотря на это, в аймаке возделываются сельскохозяйственные культуры. Интересен состав поголовья.

Вид скота Поголовье (в тысячах)
Верблюды 53
Лошади 117
Крупный рогатый скот и яки 55
Овцы 950
Козы 648

Население этой огромной территории состоит всего из 40 тысяч человек, то есть, считая по пять человек в семье, из 8 тысяч семей. Значит, на каждую семью приходится в среднем 6,5 верблюда, 14,7 лошади, 7 голов крупного рогатого скота или яков, 120 овец и 81 коза. Обычно для выпаса скота здесь объединяется по три-четыре семьи, следовательно, в каждом стаде насчитывается около тысячи голов. Чем хуже пастбища, тем больше в стаде овец и коз.

Местные учителя, узнав, что я увлекаюсь настольным теннисом, пригласили меня после обеда на «международное» соревнование.

Остальную часть дня я провел в местной библиотеке, где среди богатой буддийской литературы мне удалось обнаружить интересный священный текст, принадлежащий к поздним памятникам древней тибетской религии бон, предшествовавшей ламаизму и боровшейся с ним.

Вечером гуляли по заснеженным улицам. Пустыня и снег кажутся нам явлениями несовместимыми, но на самом деле в этом нет никаких противоречий: зимой в пустынях Азии бывает очень холодно. Я поинтересовался, почему город, построенный, по-видимому, совсем недавно, был основан в таком месте. Мои новые знакомые разъяснили, что местоположение нового центра было выбрано не только из-за девяти источников, фигурирующих в названии города, но и потому, что летом это самое прохладное место в здешних краях. А выше в горах зимы слишком суровы. В давние времена здесь находился знаменитый монастырь Тайширин-хурэ.

Роль культурного центра в Юсун-Булаке, как и в других населенных пунктах, играют школы. Молодые учителя с гордостью показывают нам классные комнаты и лаборатории. Отепляются классные комнаты печами, топки которых выходят в коридор.

Вдоль улиц посажены деревья; люди борются с пустыней и побеждают ее. Перед домами, окрашенными в синий и белый цвета, разбиты маленькие палисадники, окруженные, как и молодые деревца у края тротуаров, деревянными решетками.

24 мая совершаем экскурсию в окрестности Юсун-Булака для ознакомления с юртами. Заходим в две юрты, принадлежащие зажиточной и бедной семье, Нас поражает разница в убранстве юрт, которые снаружи выглядят совсем одинаковыми, да и внутри по своему устройству почти ничем не отличаются одна от другой. Разумеется, огромных шатров феодальных времен, убранных с ослепительной роскошью, о которых нам сообщают путешественники, побывавшие в Монголии в далекую старину, теперь нет. Юрты более зажиточных монголов отличаются чистотой, порядком, окраской деревянных частей, недавно купленной мебелью, занавесями и постельным бельем.

Хозяин более скромной юрты работает в авторемонтной мастерской Юсун-Булака и переехал сюда из Джаргаланта только в 1951 году. Юрту семья привезла с собой. Ее купил хозяину отец, когда сын женился. Было это 18 лет назад. Вступая в брак, хозяин юрты получил от своего отца 100 голов скота, а его жена — 25, с этого они и начали. Муж принес в хозяйство маленькие шкафчики и низкий стол, жена — кухонную утварь: котел, ведро, чайник, ложки, чашки и таз. Но очаг — это тоже приданое жениха. В настоящее время у этой семьи три верблюда, восемь лошадей, 30 овец и 10 коз. За скотом ухаживает младший брат хозяина; жена объясняет нам, что они ничего не должны платить ему за это, ведь такая работа по обычаю входит в его обязанности.

Здесь, как и во всех простых монгольских юртах, центрального столба нет; ставят его лишь в тех случаях, когда надо подпереть большую крышу. Над дверью крыша слишком коротка, и к ней добавлен кусок фанеры.

В другой юрте, выбранной нами совсем случайно, застаем прелестную картину. Посредине у низенького круглого столика сидят три девочки в белых передничках и готовят уроки. Четвертая девчурка забралась на колени матери. Хозяин тоже работает в авторемонтной мастерской, но у него более высокая квалификация. Семья перебралась сюда из Тумэна в 1953 году. Готовясь к поездке, хозяева купили в столице новую юрту, заплатив за нее 1700 тугриков.

Кровать стоит у (задней стены против входа. Раньше на этом месте ставили сундук со священными книгами, а на нем алтарь с блестящими бронзовыми фигурками будд. Теперь почетное место отводится уже не богам, а супружескому ложу.

— Мы сами заняли предназначавшееся богам место, — объясняет нам хозяйка юрты.

Я не стал рассказывать ей, что в другой юрте, где кровать тоже стояла у задней стены, на мой вопрос, почему ее перенесли с левой женской половины, хозяин ответил:

— Теперь место бога занимает мужчина.

Женщине в той семье, очевидно, отводилась более скромная роль.

В заднем углу юрты возвышается горка чемоданов, покрытых кружевной скатеркой. Кровать и этажерка с книгами задергиваются занавесками, на полу красивый войлочный ковер. Чистота идеальная, вся утварь сверкает, пол чисто подметен, ко всему приложена заботливая рука хозяйки.

Садимся в машину и едем к подножию гор, где приютился небольшой аил, в котором живет 16 человек. Одну юрту занимает супружеская пара с ребенком и отцом мужа, в другой живет старик с двумя дочерьми и двумя внуками, в третьей — супруги с ребенком, в четвертой — старуха с сыном и дочерью. Зимой юрты перемещаются к подножию гор, а летом поднимаются на восточные склоны. В стаде аила около тысячи голов скота.

Заходим в одну из юрт. Направо от входа стоит открытый кухонный шкаф с тремя полками, на которых расставлена разная кухонная утварь. Рядом со шкафом — два взгроможденных один на другой сундука. Затем кровать и у ее изголовья еще сундук. За очагом снова большой сундук, а на нем маленький бывший алтарь. Вот и швейная машина; она часто встречается в монгольских юртах. Еще одна кровать и ящик с инструментами. Оставшееся место занято молодняком и инструментами, подвешенными на стену. Посредине юрты на деревянном помосте возвышается железная печка с трубой, выходящей в дымовое отверстие. Когда на плитку ставят котел, то ее верхнюю крышку снимают.

Плитка появилась в юрте совсем недавно. Около кухонного шкафа еще торчит подставка для котла, вешавшегося над очагом, которому пришлось уступить место более совершенному устройству. Подставка состоит из четырех железных ножек, скрепленных тремя обручами; наверху небольшие крючки для (котла. За железной плиткой маленький столик и открытый пустой сундук, заменяющий в данный момент манежик, в котором учится ходить младенец. Пол в задней половине юрты покрыт войлочным ковром.

Нас угощают молочной водкой, и начинается дружеская беседа. Спрашиваю, чем же топят печку в этой голой степи. Оказывается, что здесь, как и повсюду в Монголии, на топливо прежде всего используют сухой навоз, а когда он кончается, то на близком склоне набирают в корзины какой-то черной земли, которая прекрасно горит. Позже в городе мне сказали, что черная земля — это лежащий на поверхности антрацит. Да, Монголия, действительно, страна контрастов!

После обеда Кара уходит к старому сказителю, а мы с Кёхалми донимаем расспросами местных учителей. Они сообщают нам много интересного о местных обычаях и традициях. Использование учителей в качестве информаторов имеет свои преимущества и недостатки. Они толково отвечают на все вопросы, но быстро забывают старые обычаи, хотя вышли из семей пастухов.

В районе Юсун-Булака гостей рассаживают по старому обычаю: женщин в левый, а мужчин в правой половине юрты. Но если гости иностранцы, то и женщинам предлагают место в правой половине. Юрта открывается на юг, поэтому правая ее половина — западная. Восточная половина принадлежит не только женщинам. Здесь спят супруги и домочадцы, а гостей или пришельцев размещают в правой, или западной, половине. Вот почему иностранки попадают на правую половину вместе с мужчинами. Гостей рассаживают так, чтобы лица их были обращены к югу. Если кто-нибудь сядет лицом к северу, то ноги его будут обращены к алтарю, чем он оскорбляет духа — покровителя юрты и самого хозяина.

Самое почетное место в юрте — против входной двери. Монголы даже спят головой к северу, а одежду складывают в сундук так, чтобы ее ворот был на северной стороне. Когда же умирает хозяин юрты, то его одежду поворачивают воротом на юг.

В старые времена сыновей при женитьбе не отделяли. Раздел имущества производился только после смерти отца. Первым получал свою часть наследства старший сын, который и становился главой семьи, но дома оставался самый младший. Подобный порядок наследования известен еще со времен Чингис-хана: самый младший брат хана унаследовал коренной юрт — долину Орхона — Селенги, но трон великого хана достался не ему.

При совместных трапезах еду в первую очередь подносят мужчинам и мальчикам.

Когда умирает хозяин, его кладут на особое, специально для этой цели изготовленное ложе. Покойнику обмывают лицо и руки, и он трое суток остается в юрте. Лицо его обращено на запад, а так как он не должен видеть живых, то правую его ладонь кладут на глаза. Трое суток вход в юрту для всех запрещен, а затем лама указывает, куда надо отнести тело. Покойника кладут на землю, зажигают около него костер, посыпают вокруг почву солью и оставляют в степи одного.

Мы проговорили до половины второго ночи. Наши собеседники с увлечением рассказывали нам обо всем. Они сами проявляют большой интерес к сбору народных традиций.

На следующее утро после того, как сказитель продиктовал Каре две последние народные песни, мы укладываем багаж — и снова в путь. Вскоре наша машина въезжает в длинную извилистую долину, и здесь за одним из многочисленных поворотов перед нами вдруг открывается сказочный вид: мы попадаем в царство драгоценных камней. Склоны окаймляющих долину гор пестрят разноцветными скалами и камнями — лиловыми, красными, зелеными, коричневыми, черными, синими, белыми. Краски чередуются пятнами и полосами. Лучи клонящегося к закату солнца заставляют еще ярче играть эту щедрую палитру. Останавливаем машину и принимаемся собирать чудесные камешки. Вверху на склоне горы — каменоломня. Через час снова попадаем в пустыню; дорога едва приметна среди песка; направление указывает телеграфная линия. Встречаем бригаду рабочих, натягивающих провода.

Более часа едем голой пустыней, пока на нашем пути не начинает попадаться все больше бледной и сухой травы. Это признак приближения к оазису. Вскоре вдали показываются маленькие глинобитные строения. Плоские крыши и растрескавшиеся стены напоминают жилища африканских оазисов. Это и есть Хасагт-Джаргалан. Цвет кожи у местных жителей более темный, чем обычно у монголов. Перед глинобитными домиками стоят на привязи верблюды. Деревушка приютилась у маленького ручья Думд (Средний) — Джаргалан шириной не более фута. По краям тянется полоска зеленой травы шириной в три-четыре шага. А дальше опять сухая растительность, постепенно теряющаяся в пустыне. Эта деревня — сомонный центр; здесь две начальные школы, где преподают семь учителей, мясокомбинат и магазин. Но самое поразительное в пустыне зрелище — это 530 гектаров возделываемых поливных полей, засеянных ячменем, рисом, картофелем и кукурузой. Поля разбиты чуть подальше у подножия гор. Нас живо интересует население и состав поголовья скота в этой пустынной местности. В 610 юртах проживают более 2 тысяч человек. Здесь пасется 5,3 тысячи верблюдов, 8,5 тысячи лошадей, 2,8 тысячи голов крупного рогатого скота и яков, 28 тысяч овец и 27 тысяч коз. На территории сомона в пустыне и оазисах вырыто для водопоя 400 колодцев, чуть ли не по одному на каждую аратскую семью. Но воды в колодцах мало и приходится часто перекочевывать от одного источника к другому.

Нас с гордостью приглашают в новую просторную юрту. Это так называемая Красная юрта, или уголок культуры, где местные пастухи могут почитать газету, журнал, книгу, послушать радиопередачу. На стенах Красной юрты — выставка фото, показывающих жизнь теперешней Монголии. Рассматривая ее, с изумлением видим наши собственные изображения, заснятые столичным фотографом. Попали они сюда как свидетельство монголо-венгерской дружбы. Этого мы, действительно, никак не ожидали здесь найти. Хозяева радуются нашему удавлению, а мы теперь понимаем, что они узнали нас по карточке, не получив официального извещения о приезде, так как буря порвала телеграфные провода.

Пьем традиционный соленый чай с молоком и снова отправляемся в путь. Изредка мелькают юрты. Растительности почти никакой: лишь кое-где за склоны гор цепляется дзаг (саксаул). Вокруг, куда ни кинешь взгляд, все холмы да холмы; изредка между ними маячит одинокий верблюд. Вдруг слева сверкнуло зеркало большого озера. День стоит жаркий, и мы радуемся возможности искупаться и утолить мучающую нас жажду. Полуденное солнце нестерпимо накалило машину; одну за другой снимаем с себя все наши одежды. Но озеро то покажется, то скроется среди холмов, играя с нами в прятки. Как только местность становится менее холмистой, озеро как будто убегает от нас. Шофер дает газ и на полной скорости мчится к озеру, которое, однако, продолжает удаляться. Вот по другую сторону дороги появляется еще одно озеро, а затем оба водоема сливаются где-то далеко-далеко. Нет! Все-таки озеро одно! Направляемся прямо к середине этого большого озера. Воздух раскален. Машина петляет, объезжая песчаные холмы. Стараемся придерживаться следов шин на песке, единственного признака проезжей дороги, но они скоро исчезают.

Подъезжаем к маленькому пересохшему руслу, по берегам которого растет трава. Здесь опять обнаруживаем след автомобильных шин, но через пять минут он окончательно исчезает в песке. Между тем озера ведут себя как-то странно; мы никак не можем определить, на каком же расстоянии от нас они находятся. Последние капли взятой с собой воды уже выпиты. Мотор мы напоили у ручья, но утолить свою жажду этой водой побоялись. А теперь и в моторе вода нагрелась чуть не до кипения. С предельной скоростью мчится машина к озерам, а они упорно уклоняются от встречи. Куда мы ни поворачиваем, они неизменно оказываются сбоку. Несметное количество маленьких холмов мешает определить направление. Вынимаю компас и пытаюсь уточнить местоположение озера. Но когда немного погодя снова беру компас, то обнаруживаю, что либо магнитная стрелка шалит, либо озера перебегают с одного места на другое. А может быть… Внимательнее оглядываю горизонт и начинаю подозревать, что мы стали жертвой миража. Вот машина поднимается по склону горы, и озера совсем исчезают: наше зрение было обмануто колебаниями раскаленного воздуха. Приходится отказаться от надежды, что нам скоро удастся напиться. Лишь бы не заблудиться. Следы на песке уже давно исчезли. С телеграфной линией мы расстались еще в Хасагт-Джаргалане и с тех пор с ней ни разу не встретились. Начинает смеркаться, температура резко падает, нас поглощает черная ночь пустыни. Стрелки часов приближаются к семи; мы уже давно должны были добраться до места стоянки, а вокруг не видно ни дороги, ни признаков жилья. Нигде ни одной юрты, ни одной живой души, не у кого справиться, в какую сторону нам ехать. Около восьми часов среди гладкой равнины показывается нагромождение скал. Сумья заявляет, что это место ему хорошо известно, и теперь он уверен, что едет по правильному пути. Снова появляются пятна растительности. Солнце давно скрылось за горизонтом, вокруг темнота, и вдруг в тишине раздается радостное восклицание Сумьи: «Дзам!» (дорога). Теперь и нам хорошо видна проезжая дорога, на которой копошатся крохотные черные точки. Усталость как рукой снимает; все мы напряженно вглядываемся вдаль. Однако машине не сразу удается выбраться на дорогу: на нашем пути канава, и, чтобы ее объехать, приходится вернуться далеко назад. Но вот мы находим наконец нужное направление. Движение черных точек на дороге становится все отчетливее, мы мчимся прямо на них.



Обо


Три юрты у дороги


Старик и юноша из Джаргаланта


Корабли пустыни Гоби на отдыхе


Загон для верблюдов в Джаргаланте


Нас встречают


Глиняная юрта в Дзэрэге


Песку для игры хватает


Монгольская юрта

8. На земле найманов

Неожиданная торжественная встреча. — Способы ношения монгольской одежды. — Глинобитные юрты. — Что-то черное мчится по воздуху. — Город Радости. — Немного языкознания. — Общее собрание под открытым небом. — Пляски в юрте. — Спрятанная невеста. — В больнице. — Бишак. — Гора Пяти Богов.

Сначала из темноты вырисовываются флаги, потом головы людей, выстроившихся вдоль дороги. Машина тормозит. Какой-то человек выходит из рядов и сердечно лас приветствует. Отвечаем прямо с грузовика импровизированной речью. Все это кажется нам чем-то нереальным. Полдня проискать дорогу в пустыне — и вдруг встретить толпу и услышать приветственные речи! Трудно поверить, что все эти люди пришли сюда только ради нас, и все-таки это так. Позже узнаем, как дошло сюда сообщение о нашем приезде: его принесла обычная телеграмма из Юсун-Булака. Но как могли встретившие нас люди узнать, что мы сбились с дороги и приедем к ним с противоположной стороны, навсегда останется для меня тайной. В гостинице для нас уже готов горячий чай. Хозяева терпеливо ждут, пока мы приводим себя в порядок, а затем приглашают пройти во двор, где собралось несколько местных жителей, которые хотели непременно встретиться с нами. Мы очень устали, но Вандуй с гордостью поясняет собравшимся, кто мы такие и чем занимаемся.

Дарив — сомонный центр. В этом сомоне проживает 3821 человек в 940 юртах. Скота насчитывается здесь 164 тысячи голов, из них 4,8 тысячи верблюдов, 10,8 тысячи лошадей, 3,7 тысячи яков и крупного рогатого скота, 101 тысяча овец и 43 тысячи коз. В сомонном центре две школы — семилетка и десятилетка. В семилетке обучаются 80 детей, в десятилетке — 120; преподавателей девять. Одноэтажное школьное здание хорошо видно из окна гостиницы. Рядом со школой еще одно глинобитное строение меньших (размеров; это — интернат. Зимой здесь живет около 100 ребят. В Дариве есть маслобойня, сапожная мастерская и предприятие, изготовляющее традиционную домашнюю утварь, главным образом сундуки. Древесина местных пород не годится для производства утвари, поэтому дерево приходится завозить из столицы. В Дариве, кроме магазина, есть еще обычная сельская лавка, где можно купить все что угодно. Кроме того, по степи кочуют три передвижных ларька, торгующих прямо с грузовика. Ларьки эти передвигаются по определенному маршруту, и стоит им только где-нибудь остановиться, как со всех сторон начинают стекаться всадники. Торгуют они главным образом бакалеей — мукой, сахаром, конфетами, — а также одеждой, сапогами, инструментами. Но в ларьке можно купить и книгу и даже аккумуляторный радиоприемник.

В этом сомоне тоже занимаются земледелием; на площади 755 гектаров выращивают ячмень, овес, картофель, в небольшом количестве капусту и кукурузу. Орошение по соседству с пустыней Гоби доставляет немало хлопот. На пастбищах вырыто 73 колодца для водопоя. Сомонный центр служит одновременно центром врачебно-санитарного обслуживания; в нем работают три фельдшера и шесть ветеринаров. Местные скотоводы в основном — члены сельхозобъединения. Наша беседа затянулась до поздней ночи. Мы так устали, что даже радио не мешает нам спать. Электричества здесь нет, но аккумуляторный приемник превосходно справляется со своими обязанностями.

Утром возвращается Сумья, проведший ночь где-то поблизости у своих родичей. Он кладет на стол сверток, из которого появляются присланные нам гостинцы — жареная баранина и монгольская простокваша — тараг. Не заставляем долго себя упрашивать и тут же принимаемся уничтожать гостинцы, а когда нам приносят на завтрак томатный суп с фрикадельками, мы уже так сыты, что едва до него дотрагиваемся, чем обижаем своих радушных хозяев. Кёхалми расспрашивает местного ремесленника. Кара записывает народную песню, а я интересуюсь тем, как устроены здесь юрты.

Времени у нас немного, отъезд назначен на десять часов. Снова шеренги людей выстроились у выезда из сомонного центра, снова раздаются речи, на этот раз прощальные; все машут нам руками, и машина трогается.

Проезжаем через маленькие оазисы: вокруг песок да песок, лишь на склонах холмов кое-где зеленеет трава, и там обычно стоят три-четыре юрты и пасутся стада. Вокруг юрт я замечаю плетеные изгороди. Через четверть часа подъезжаем к небольшой роще — вот откуда берутся прутья для изгороди!

Из юрты выбегают люди, родичи Сумьи: отец, мать, брат с женой, сестра и двое племянников. На головах у всех женщин завязанные сзади платки. У детей, даже у мальчиков, волосы заплетены в маленькие косички; у молодых женщин они уложены в прическу, у старухи распущены по плечам.

Мужчины и женщины одеты совершенно одинаково. Детская одежда по покрою и материалу тоже ничем не отличается от костюма взрослых. Монгольская национальная одежда очень практична. Внимательно присматриваюсь к ее деталям. У мужчин застежка идет от ворота по груди к плечу, верхняя часть одежды прихвачена поясом. Женщины используют свою одежду как колыбель для ребенка. Расстегнув верхнюю пуговицу, можно положить у груди младенца, который будет в полной безопасности у скачущей верхом матери. Верхняя часть одежды служит также карманом, благодаря тугому поясу, перехватывающему платье у талии. В таком кармане кочевники хранят пиалу, очки, карандаш и т. п, К сожалению, у нас мало времени для беседы с родичами Сумьи: нам предстоит в этот день долгий путь. На ночь мы собираемся остановиться в Кобдо.

Около часу дня на горизонте показывается небольшое селение — сомонный центр Дзэрэг. Уже издали нам бросаются в глаза два замечательно красивых здания. Меньшее из них, украшенное позолоченным тимпаном и двойными колоннами у входа, сверкает свежими красками. Здесь помещается сомонный комитет партии. Второе здание занимает школа-семилетка. Остальные строения глинобитные, Мы быстро обедаем, чтобы успеть прогуляться по маленькому поселку. Неподалеку от школы обнаруживаем интересное здание, очень похожее на большую юрту, только с глинобитными стенами. Мне сообщают, что это школьный интернат, построенный из кирпичей, но в форме юрты, с той только разницей, что здесь нет верхнего дымового отверстия. Население этого сомона состоит из 2300 человек. Знакомясь с составом поголовья скота, отмечаем, что доля коз значительно (выше, чем в предыдущем районе; значит, пустынность усиливается. В общем стаде, состоящем из 90 тысяч голов, насчитывается около 34 тысяч коз, В местных сельскохозяйственных объединениях работает около 90 процентов населения. Поля занимают 5 тысяч гектаров, выращиваются тут ячмень и пшеница. Сев производят в первых числах июня, а снимают урожай в сентябре.

Вскоре за Дзэрэгом вдоль дороги появляются щиты от ветра, сплетенные из камыша, совершенно такие же, какие еще совсем недавно можно было увидеть в венгерском Альфёльде. Их назначение — защитить путников от ветра. Прошу шофера остановить машину, чтобы поближе их рассмотреть; уж очень необычно найти камыш на окраине пустыни! Как могло попасть сюда это водяное растение? Подхожу ближе и убеждаюсь, что щиты действительно сделаны из настоящего камыша, ровно обрезанного и скрепленного посередине проволокой. Казалось, что они изготовлены на настоящей «камышовой фабрике». Вскоре загадка разъясняется. В песчаной пустыне внезапно возникает островок зелени — небольшая роща у родника. Этот оазис до такой степени напоминает описания путешественников по пустыне, что кажется не реальным, а взятым из хрестоматии. Синевато-зеленая листва резко выделяется на фоне желтых песков, а под деревьями — буйные заросли камыша.

Проходит полчаса после того, как мы миновали оазис, и вдруг Кара обнаруживает, что пропал его фотоаппарат. Обыскиваем машину. Безрезультатно. Что делать? Вернуться назад? Но тогда мы не попадем к вечеру в Кобдо, Все же поворачиваем обратно. Стоим в кузове и, распределив между собой участки дороги, внимательнейшим образом осматриваем пустыню. Но фотоаппарат как сквозь землю провалился. Хорошо помним, что фотоаппарат был у Кары после того, как мы покинули Дзэрэг. Встречаемся с машиной скорой помощи, следующей за нами из Дзэрэга, но сидящие в ней люди нигде не видели фотоаппарата. Мы еще некоторое время продолжаем безуспешные поиски, а затем, потеряв всякую надежду, снова поворачиваем к Кобдо. Потеряно два часа. Нагоняем всадника и просим его повернуть назад и поискать фотоаппарат, что он исполняет незамедлительно с величайшей готовностью. Мы, впрочем, не верим, что аппарат будет найден. Если даже кто-нибудь его и обнаружит, откуда нашедшему знать, кому он принадлежит?

Вдруг вдали, на самом горизонте, появляется что-то чрезвычайно странное. Навстречу нам как бы по воздуху движется с огромной скоростью какой-то черный предмет. «Автомобиль», — думаю я, но тут же убеждаюсь, что это конь. Он мчится с такой быстротой, что кажется, будто, оттолкнувшись едва от земли, он затем три-четыре метра летит по воздуху. Но чем ближе мы подъезжаем к всаднику, тем медленней становится бег коня. Он как бы спускается на землю, и сказочный крылатый конь превращается в обычную лошадь, трусящую мелкой рысцой по бездорожной степи. Я различаю на ней всадника. Опять раскаленный воздух пустыни подшутил надо мной. Зато я теперь понимаю, как возникла легенда о сказочном коне, мчащемся с быстротой мысли и уносящем всадника так стремительно, что даже дракон не может его догнать. Ведь я видел всю эту картину собственными глазами.

Через четверть часа мираж сыграл такую же шутку с тремя верблюдами и с двумя грузовиками. А когда солнце начало склоняться к горизонту, на песке вдруг появились розовые верблюды. Вот и озеро Хара-Ус-Нур. Оно кажется меньше своих подлинных известных по карте размеров. Посреди озера остров. Из камышей подымается пестрая стая птиц. Дорога начинает извиваться и петлять, машина взбирается по скалистому склону. На вершине две темные скалы. А вдруг это не скалы, а автомобили? Кара в шутку заявляет, что это, безусловно, посланные за нами легковые машины; кто-то нас пожалел, понимая, как мы устали от долгого стояния в кузове грузовика, И, представьте, Кара угадал: на вершине нас действительно ожидают легковые машины; в них приехали за нами руководящие работники из Кобдо. Быстро пересаживаемся и не теряя времени едем дальше. Наконец, в лучах заходящего солнца перед нами открывается вид на Кобдо, самый большой и древний город Западной Монголии.

Кобдо, или Ховд, как его называют монголы-халха, носит еще одно наименование: Джаргалант, или Город Радости. Расположен он в межгорной котловине. Улицы обсажены деревьями, и везде установлены дорожные знаки. Через Кобдо протекает множество ручьев; кое-где через них переброшены мосты, но чаще приходится перебираться вброд. Это чудесный способ вымыть машину. Заметим, что легковые машины в Монголии очень комфортабельны. Наша, например, покрыта внутри персидскими ковриками, и в ней есть радиоприемник. Все строения в Кобдо одноэтажные. Заезжаем во двор одного из длинных одноэтажных зданий, и через несколько минут распаковываем чемоданы в благоустроенной гостинице. Стол уже сервирован, по радио передается концерт. На ужин подают мясной суп с овощами, жаркое с картофелем, простоквашу, чай, сливочное масло, хлеб. За едой обсуждаем программу. Мы собираемся провести здесь несколько дней, чтобы познакомиться с местными этнографическими группами и диалектами. После ужина идем в баню, находящуюся в здании школы. Сидячие жестяные ванны наполняются горячей водой из стенного крана. Вода нагревается в находящейся снаружи печи.

На следующее утро встречаемся с местными руководителями. Они рассказывают нам, что современный Кобдо построен около 1735 года на месте древнего города. Кобдоский аймак подразделяется на 12 сомонов и 82 бага; его население достигает 43 тысяч человек. В Кобдоском аймаке насчитывается 43 тысячи верблюдов, 99 тысяч лошадей, 82 тысячи голов крупного рогатого скота и яков, 830 тысяч овец и 338 тысяч коз. В 1957 году одну треть населения составляли члены сельхозкооперативов. Поля занимают здесь 6 тысяч гектаров; выращивают ячмень, рожь, картофель, капусту, репу, тыкву, дыни, арбузы, огурцы, кукурузу, земляной орех, коноплю и яблоки. Недавно начались опыты по культивированию винограда. В Кобдо есть маслобойня, сахарный и винокуренный заводы, хлебопекарня, швейная кооперативная мастерская и три кустарно-промысловые артели: одна занимается пошивом одежды, вторая выпускает утварь и обстановку для юрт, третья ведет строительство. В городе процветает торговля, так как он расположен сравнительно близко к Цаган-Нуру, одному из значительных центров советско-монгольской торговли.

Мы собрали сведения о расселении представителей различных этнических групп.

Этнографическая карта Кобдоокого аймака очень пестра. Олеты (Эрдень-Бурэнский район), мингаты (Мянгат), торгоуты (Булган, Манхан), дзахачины (Буянт, Дзэрэг, Мунх-Хайрхан), урянхайцы (Манхан, Дзэрэг), дербеты (Дэргэн), хотоны (Мянгат, Дэргэн) говорят на диалектах ойратского языка. Ойраты, которых называют также калмыками, родственны калмыкам далеких приволжских степей, но представители этой народности встречаются и в Китае. Монгольская группа ойратов входит в западную семью монгольских языков. Во времена Чингис-хана в Западной Монголии жил Восьмиплеменный народ — мощный племенной союз найманов, а после краха Монгольской империи здесь образовалось Ойратское ханство. Именно на ойратских землях и началось знаменитое антиманьчжурское восстание 1754–1758 годов под предводительством Амурсаны. Ойраты — единственное монгольское племя, у которого была своя особая письменность. Всем этим местные жители очень гордятся. Из проживающих здесь тюркоязычных групп самые крупные — казахи, чанту-узбеки и сартулы. В Кобдоском аймаке проживает значительная группа китайцев.

В местном музее знакомимся с хорошо организованной выставкой, показывающей природные богатства аймака. Кёхалми обнаруживает чрезвычайно интересный материал в отделе древностей, а мы с Карой роемся в книгах. Находим полное собрание буддийских священных канонических книг тибетского Ганджура. Нам удается установить, что изданы они были в самой Монголии и не так уж давно. Не успеваем закончить просмотр, как нас приглашают в школу. Это одна из самых старых школ в Монголии, основанная еще в 1924 году. В 1936 году она превратилась в семилетку, а в 1946 — в десятилетку. В настоящее время в ней работают 32 учителя и обучается около тысячи детей. Директор встречает нас очень приветливо. От него мы узнаем, что в Кодбо есть еще ветеринарная, зоотехническая и механическая школы. В 1957 году должен открыться сельскохозяйственный техникум.

Присутствуем на уроке монгольского языка. За партами сидят, сосредоточенно слушая преподавателя, монгольские девочки и мальчики; на стенах развешаны различные таблицы. Класс занимается грамматическим разбором текста.

Венгерскому уху трудновато привыкать к звучанию монгольской речи, вернее сказать, к произношению. Монголы очень любят «глотать» гласные, начиная со второго слога, особенно в длинных словах, где эти фонемы почти не звучат. Слово «джаргалант» (радость) произносят примерно как «джарглнт». Трудно привыкнуть и к звучанию некоторых фонем, которые для простоты обозначаются в книгах как «ё» и «ю». На диалекте халха говорит более 70 процентов населения Монгольской Народной Республики. В настоящее время он положен в основу создаваемого общемонгольского языка. На этом диалекте «ё» произносится как нечто среднее между «ё» и «о», а «ю» звучит почти как «у». Так, имя великого монгольского революционера было бы правильнее транскрибировать Сюхе-Баатар, но, европейское ухо восприняло его как Сухэ-Батор, и таким оно вошло в историю. Люди, говорящие на ойратских диалектах Западной Монголии (например, в окрестностях Кобдо), очень ясно и хорошо произносят звуки «ё» и «ю». венгерское слово «ёкёр» (вол) здесь произносят «юкхр», а на диалекте халха оно звучит почти как «ухр».

Один из учеников склонял имена существительные. Он отдельно назвал падежные окончания мужского и женского родов. Род существительных зависит не от их значения, а от того, какие гласные встречаются в слове. В существительных мужского рода могут быть только гласные нижнего ряда: «а», «о», «у», женского рода — «э», «ю», «ё». «И» встречается и там и здесь. Такой же принцип и в венгерском языке, только мы называем это не родами, а нижним и верхним рядом гласных, а само Явление — гармонией гласных. То же самое наблюдается и в родственных монгольскому языках — тюркских и маньчжуро-тунгусских. Последние вместе с монгольским принято называть алтайскими. Из-за этой примечательной общности языков и по ряду других признаков некоторые лингвисты выделяют так называемую урало-алтайскую языковую семью. Но все эти теории малосостоятельны. В языках уральской группы (угро-финны и самоеды) и алтайской (тюрки, монголы и маньчжуры-тунгусы) очень мало общих слов. Заимствованы ли они в далекие времена или представляют собой пережитки общего еще более древнего языка, в настоящее время не установишь. Больше того, родство языков угро-финской группы, видимо, доказано, чего нельзя сказать о языках алтайской группы; внутренние связи между ними до сих пор еще спорны.

Миловидная молоденькая учительница ничего этого, конечно, не знала, сообщая детям, что их ответы слушают люди, говорящие на родственном языке. Некоторые представители монгольской интеллигенции твердо убеждены в родстве между монголами и венграми, а поверхностному наблюдателю может показаться, что в этих двух языках существует целый ряд общих слов. В качестве примера можно привести уже упомянутое венгерское слово «ёкёр», или «батор», означающее по-венгерски «храбрый» или «храбрец», а по-монгольски «богатырь». То же самое можно сказать о слове «эрдем» (заслуга), одинаково звучащем как на венгерском, так и на монгольском языках, и о слове «кеек» (синий), которое халха произносят как «хох», а ойраты как «кхёкх». Откуда такие совпадения? Наука уже дала ответ на этот вопрос: венгры заимствовали от тюрков слова, которые также входят в общий словарный фонд монгольского и тюркского языков. Итак, монголы и венгры очень дальние родственники, если вообще можно говорить о родстве.

Отвечавший у доски мальчик ничего подобного, конечно, никогда не слыхал, но если он когда-нибудь попадет в университет, то узнает и об этом. Очень приятно смотреть на школьников в монгольской национальной одежде. Загорелые до черноты, они стекаются к школе верхом на конях. Чтобы разбирать предложения и склонять существительные, они прискакали сюда из степных юрт, расставшись со своими стадами. Так было вчера и сегодня, так будет и завтра.

В полдень мы присутствуем на торжественном обеде, а вечером созывается большое собрание в нашу честь. Оно должно состояться в Большом театре. Но когда мы туда приходим, оказывается, что митинг произойдет на окраине города под открытым небом, потому что театр не в состоянии вместить всех желающих встретиться с нами. Когда Кара заканчивает свой доклад на монгольском языке, один из присутствующих встает с места и просит его произнести несколько слов по-венгерски, чтобы услыхать звучание нашего языка. Приветствуя собравшихся на своем языке, я постарался включить в текст как можно больше слов, по звучанию близких к монгольским, и мою короткую речь сопровождал гром аплодисментов. Тут же решаем, что, если нам придется еще выступать с докладом и речами, всегда будем вставлять в них несколько венгерских слов.

Вечером идем в театр. Здание драматического театра в Кобдо построено в 1951 году. Играют профессионалы. Вместе с обслуживающим персоналом в театре работает в общей сложности 120 человек; в его репертуаре более 20 пьес. Сценическое оборудование и освещение на современном уровне.

Сегодня в театре идет сатирическая пьеса из жизни крупного государственного хозяйства, высмеивающая различные неполадки. Комические ситуации вызывают у зрителей звонкий смех.

Во время антракта нас приглашают в кабинет директора. На столе стоят вазочки с конфетами. Нас просят отведать, но не успеваю я протянуть руку к одной вазочке, как меня тут же останавливают:

— Не из этой! Возьмите из той… Конфеты здешнего производства.

В голосе говорившего сквозят горделивые нотки. Через несколько минут я замечаю, что один из собеседников по рассеянности протянул руку к привозным конфетам, но тут же ее отдернул и укоризненно прошептал:

— Нет, я лучше нашу съем!

Думаю, что рабочие местной конфетной фабрики не меньше гордятся своим театром.

Кёхалми договаривается с директором, что завтра он покажет ей театральные костюмы. В Драматическом театре много подлинной национальной одежды.

На другой день утром беседуем с пожилым урянхайцем. Просим его пригласить к нам по одному представителю от каждой народности, живущей в окрестностях Кобдо. Урянхаец принадлежит к так называемой монголо-урянхайской группе. Урянхайцами монголы когда-то называли некоторые тюркские племена. Часть урянхайских племен полностью омонголилась, и лишь на самом юге в окрестностях Кобдо живут еще немногочисленные представители этой народности, в частности наш новый знакомый.

29 мая мы едем машиной на берег озера Хара-Ус-Нур, где живут дзахачины. Останавливаемся в аиле, состоящем из пяти юрт. Все его обитатели принадлежат к одной большой семье: трое братьев и три сестры вместе с потомством. Из трех женщин две овдовели и вернулись к братьям, а у третьей вообще нет мужа. Всего в пяти юртах — с гордостью объясняют они нам — живут 34 ребенка. Старшая 67-летняя сестра принимает нас в старинном дзахачинском платье. Оделась она так не по случаю нашего приезда, о котором ничего не знала. Старшая женщина в семье — это мы наблюдали и в других аилах — обычно носит старинный дзахачинский костюм, а остальные одеты в монгольское платье. Дзахачинские национальные костюмы — одни из самых красивых в Монголии. Нас зазывают в юрты. Церемонии приема гостей здесь придают очень важное значение. Случалось, что хозяева долго совещались с сопровождавшими нас лицами, кто из двоих старше, Кара или я, и кому, следовательно, надо первому поднести угощение. Кёхалми всегда оставалась последней: до женщин очередь доходит лишь после того, как насытились мужчины, В одной из дзахачинских юрт я вижу в углу двуструнный музыкальный инструмент и спрашиваю, кто играет на нем. Мне объясняют, что молодая женщина, живущая в этой юрте, — знаменитая танцовщица из далеких краев; ее танцам и аккомпанируют на этом инструменте. Вскоре появляется сама танцовщица. Я замечаю, что она беременна, и отказываюсь от своей просьбы, даже прошу, чтобы на этот раз обошлось без «представления», но не могу убедить хозяев. Старуха, вероятно, свекровь танцовщицы, начинает перебирать струны, а невестка танцует на небольшом пространстве между дверью и очагом. Еще до начала танца в юрту битком набились любопытные соседи; в полном молчании с напряженным вниманием следят они за движениями танцовщицы. Именно тут-то я и понимаю, что монгольский танец — пантомима труда. Танцовщица просыпается, причесывается, пьет, готовит еду, ест, скачет на коне. В танце принимает участие лишь верхняя часть туловища: плечи и руки. Движения рук необычайно пластичны; начинаются они в кистях, переходят к предплечью, а затем в игру включаются локти и, наконец, плечи. Движения то плавные, то порывистые, всегда торжественны. На меня этот танец производит впечатление обрядового, отнюдь не развлекательного. Глядя на присутствующих, я еще больше укрепляюсь в таком мнении. Маленькая девочка лет шести-восьми подражает в углу танцу матери. Потом и ее заставляют танцевать. Смущенная, она делает несколько простых движений, но смысл их тот же: торжественное воспроизведение труда.

Вечером мы смотрим в театре обработанные профессионалами танцы населения Кобдоского аймака и других народностей Монголии. Несмотря на стилизацию танцев и приближение их к европейскому балету, в них вложен тот же смысл, как и в те пляски, которыми мы любовались в юрте. Большей частью это тоже «трудовые танцы», и я теперь окончательно убеждаюсь, что характерная особенность монгольского стиля заключается в полной неподвижности нижней части тела. Кроме монгольских, нам показывают еще узбекский танец с пиалой, который очень напоминает известный венгерский танец с бутылкой. Танцы сопровождаются исполнением народных песен.

У дзахачинов мне удалось разузнать и о некоторых брачных обрядах. Здесь когда парень сватается к девушке, он посылает вместо себя какого-нибудь старшего родственника поречистей. Сват идет в юрту родителей невесты с куском синего шелка и кумысом. Родители девушки долго не поддаются уговорам, отказываясь под различными предлогами: у них, дескать, слишком много работы по хозяйству, не могут они обойтись без дочери, да она еще и чересчур молода для замужества и т. д. В длительных препирательствах участвуют все родичи невесты. Разумеется, в конце концов они уступают просьбам свата и тот уходит, оставляя хадаг[61] и кумыс. Только через несколько недель родители жениха идут в юрту невесты. Они приносят в подарок кумыс и брынзу, и тогда начинаются переговоры о свадьбе и приданом. Если сторонам удается обо всем договориться, то тут же назначается день свадьбы. К этому дню должно быть готово и приданое, над которым трудятся все женщины из семьи невесты.

В день свадьбы с утра в юрту невесты приходят два гонца, за которыми следуют родственники. Начинается пир, гостей обносят угощением. А невесту в это время в соседней юрте обряжают подружки. Мать жениха остается дома. Отец невесты сидит сзади против двери, а отец жениха, если он старше, сидит с правой стороны юрты на одном уровне с отцом невесты, а если моложе, то на той же правой стороне, но ниже, примерно на уровне очага. Мать невесты сидит на корточках с девой, восточной стороны; отсюда она руководит угощением и следит за очагом. Рядом с отцом жениха сидит вершитель обряда. Оват усаживается подальше у двери справа, в западной части юрты. Гонец оповещает о прибытии невесты. Родственники жениха покидают юрту, а невеста появляется в ней только после их ухода. Она садится между отцом и матерью и прощается с ними. Через короткое время в юрте появляется молодая женщина из родни жениха, уводит невесту и сажает ее на коня. Перед лицом невесты обычно держат кусок ткани, привязанный к двум палкам (хэшиг), чтобы девушка никого не видела и ее никто не видел, когда она расстается с отцовской юртой. Невесту сопровождает мать; отец остается в своей юрте.

Когда невесту вводят в новую юрту и усаживают у двери с правой, западной стороны, перед лицом ее все еще держат хэшиг. Главное место в новой юрте, сзади очага лицом к двери, принадлежит жениху. Начинаются шутливые расспросы: всех интересует, что может быть спрятано за хэшигом. Жених пытается длинной палкой сдернуть занавеску, но свита невесты некоторое время сопротивляется, а затем уступает. Тогда невеста пересаживается на левую сторону юрты, где отныне и будет ее место. Варят чай, и молодая подносит его всем присутствующим, начиная с самых старших родичей мужа, а потом по порядку всем гостям. При брачных обрядах старшинство играет большую роль: если, например, присутствует старший брат свекра, то ему чай подают прежде, чем самому свекру.

У урянхайцев за невестой идет и мать жениха. Ее сажают в левой, восточной стороне юрты вместе с отцом и матерью невесты, а также более дальней ее родней. С противоположной стороны садится отец жениха и вершитель обряда — йёрёлч, затем другие родичи и у самой двери — жених.

Урянхайцы придерживаются еще обычая воздавать почести перед очагом. Когда невеста входит в юрту свекра, она приближается к очагу, бросает в огонь соль и сливочное масло, а затем идет в заднюю часть юрты к «бурханам» — статуэткам будды на семейном алтаре, кланяется им и кладет возле них хадаг, После этого невеста дарит по хадагу отцу и матери жениха и самым почтенным его родичам, строго придерживаясь установленной очередности в зависимости от возраста и пола. Но и на этом обряд не кончается. Самые близкие родичи невесты тоже должны поклониться очагу и алтарю родителей жениха.

Нам рассказали и об обрядах погребения. Когда в дзахачинской семье умирает хозяин, его тело кладут в деревянный гроб, находящийся в левой (женской) половине юрты. Покойника обмывают и поворачивают на правый бок лицом к очагу в центре юрты и закрывают ему лицо белым хадагом. Если умирает женщина, то ее кладут в мужской половине (то есть в правой, западной), но опять-таки лицом к середине юрты, к очагу. Так же поступают и урянхайцы. Символика этого обряда заключается в том, что смерть изменяет распорядок жизни. Вот почему усопших кладут там, где они никогда не находились при жизни. Такие же обряды нам известны по погребениям эпохи великого переселения народов. Потусторонний мир представляется как зеркальное отражение земного.

Выходя из дзахачинской юрты, я замечаю в тени повозки занятную ручную мельничку. Она состоит из двух круглых камней. В самом центре нижнего камня укреплен кусок дерева, а в верхнем просверлена дыра. На верхнем камне с краю есть еще две дыры, в которые можно продеть деревянную ручку, чтобы привести его во вращение. Такая примитивная ручная мельничка с давних пор сопровождает кочевника в его странствиях по степи. Кочевники редко едят мучные блюда. Если у них и есть немного зерна, то не всегда можно отвезти его на мельницу. Таскать же за собой при постоянных перекочевках большую мельницу неудобно.

Заглядываем в другую юрту; ведь каждая семья маленького аила непременно хочет принять нас у себя. И здесь в один миг готов чай с молоком, чтобы попотчевать нас. Во время беседы я слежу за тем, как перемещается кочевник в своей юрте. Места в ней очень мало. Существуют особые правила передвижения внутри юрты; они сложились издавна и почти никогда не нарушаются. Посетитель сначала всовывает в юрту голову, а затем переступает через порог. Споткнуться о порог или наступить на него считается крайней неотесанностью. Обитатели юрты в очень редких случаях проходят между очагом и находящимся сзади него алтарем. Если кто-нибудь хочет (перейти из правой задней стороны юрты в левую, то он предпочитает обойти очаг опереди, чем переступить полоску между очагом и алтарем.

Утром 30 мая посещаем больницу в Кобдо, одну из самых больших в Монголии. Эта межобластная больница обслуживает почти всю Западную Монголию и, кроме того, руководит работой всех других стационаров Кобдоского аймака, занимающего более 70 тысяч квадратных километров. Только в одном этом аймаке можно уместить пять Венгрий или всю Францию. Но живет здесь только 200 тысяч человек. В больнице же насчитывается 118 коек.

В дверях больницы нас встречает молодой симпатичный монгол — главный хирург. Ему нельзя дать более 28–30 лет, но я не осмеливаюсь спросить его о возрасте, чтобы не обидеть. Узнаю только, что он недавно окончил университет в Улан-Баторе.

Осматриваем больницу. Здесь имеются родильное, хирургическое, терапевтическое, детское, глазное, легочное и нервное отделения, а также изоляторы, куда помещают заразных больных. При больнице работает рентгеновский кабинет и лаборатория. Из 12 врачей трое русских, один китаец и восемь монголов. Им помогают 34 медсестры и 114 человек другого персонала. Направление в больницу дается районным фельдшером, лечение бесплатное.

Когда я думаю, что в Монголии сравнительно еще недавно лечили заговорами, молитвами и магией, что во всей стране не было не только больниц, но даже врачей, то невольно преклоняюсь перед этими людьми; им приходится лечить вдали от центров техники и культуры, очень далеко от столицы, упорно преодолевать различные трудности и бороться с невежеством. Сотни спасенных жизней свидетельствуют о пользе, приносимой их самоотверженным трудом. Больницу в Кобдо нельзя, разумеется, сравнивать с современными европейскими лечебницами. Операционную освещает лампочка в 200 свечей, свешивающаяся на голом шнуре с потолка; операционный стол напоминает кресло для осмотра больных. Но если развитие страны будет и дальше идти такими же быстрыми темпами, как в последние годы, то скромная больница в Кобдо очень скоро ни в чем не уступит европейским лечебницам. Врачи работают с безграничной любовью к своему делу и самоотверженностью. Мы еще находимся в больнице, когда нам сообщают совершенно невероятную новость: фотоаппарат Кары найден в пустыне и вскоре будет ему доставлен. Дело в том, что по приезде в Кобдо мы поделились своим огорчением. Тогда наши новые друзья разослали во все концы телеграммы, связались по телефону с кем могли, поставили на ноги все окрестности, и невозможное свершилось: потерянный в пустыне фотоаппарат найден.

Изумляться в Монголии нам предстоит еще не раз. Нас приглашают в местный зоопарк. Один из здешних учителей, побывав несколько лет назад в Советском Союзе, увидел, что там используют живых зверей в качестве наглядных пособий на уроках естествознания и устраивают «ясли» для животных, в которых ребята с увлечением ухаживают за малышами. Вернувшись в Монголию, он решил с помощью ребят устроить нечто подобное при своей школе. На школьном дворе выстроен длинный низкий амбар. По его фасаду размещены небольшие клетки. Пока тут живут лиса, заяц, волк, ястреб, сокол и еще несколько птиц.

Во второй половине дня у нас с группой учителей снова происходит очень интересная беседа, превратившаяся в оживленный обмен опытом. Тема разговора — сбор ценных предметов монгольской культуры. В окрестностях Кобдо проживает много различных народностей, что позволяет местной интеллигенции собирать превосходный этнографический и лингвистический материал, которого нигде больше не найдешь. Один учитель, например, составил торгоуто-халханмонгольский словарь, содержащий тысячу слов. Сам он торгоут по национальности и очень гордится своим родным диалектом. Обещаем, что составим для него небольшое вспомогательное пособие по фонетической транскрипции. А пока пытаемся показать автору словаря на нескольких примерах важнейшие приемы транскрипции, применяющиеся в языкознании. По счастливому совпадению, в тот день утром я разговаривал с пожилой торгоуткой, и мне удалось записать несколько слов этого диалекта, которыми теперь пользуюсь, чтобы нагляднее проиллюстрировать свои рассуждения. Выясняется, что пожилая торгоутка — мать этого учителя.

Разговор так воодушевил наших собеседников, что каждый из них соглашается сделать нам сообщение на определенную тему: женская одежда казашек, брачный обряд, название различных частей юрты. Договорились даже основать архив, в котором будут хранить по одному экземпляру собранных ими материалов. Было уже далеко за полночь, когда мы с Карой составили обещанный торгоутским друзьям фонетический указатель.

Нам показывают кинофильмы. В одном из них засняты живописные ландшафты Кобдоского аймака. Второй фильм — сатирический — высмеивает бюрократов. Остроумный, совсем не шаблонный сюжет доставляет нам много приятных минут. (Позднее, вернувшись в Венгрию, узнал, что этот фильм получил премию на кинофестивале в Карловых Варах.) Перескажу его вкратце. Скотоводческий производственный кооператив поручил одному своему члену сделать некоторые покупки после закрытия годового баланса. Многочисленные бюрократические рогатки мешают осуществлению закупок. В торговом центре заведующий магазином находит, что отношение написано не по правилам. В сомонном центре заведующего нет на месте. Он, оказывается, отправился со своей подружкой на мотоциклетные гонки. В аймачном центре ему тоже не удается достать запасных частей, которые ему крайне нужны, и даже в столице не удается ничего добиться, везде мешает бюрократизм.

31 мая трогаемся в путь после прощального торжественного завтрака. На самом высоком холме сразу загородом нас ждет расстеленный на земле ковер и рюмки для прощального тоста. Осушаем их, садимся в машину и едем дальше.

Путь наш проходит через гористую местность. Проезжаем мимо прелестного горного озерца Толбо-Нур, окруженного высокими вершинами, но вскоре останавливаемся на полчаса, чтобы устранить какие-то перебои в моторе. Не успеваем тронуться, как вдруг замечаем, что надвигается страшный ураган. Угрожающе клубятся тучи, сверкает молния, и вихрь обрушивается на нашу машину. Через три часа буря понемногу успокаивается. Приближаемся к небольшому селению у (подножия скалы. На постоялом дворе просим продать нам нож и сахару. Продавец что-то кричит своим помощникам на кухне, и меня поражают два слова: бишак и сукор[62]. Мы находимся на казахской земле. После короткого отдыха снова пускаемся в путь. Нас окружают горы — то покрытые лесами, то совсем голые. В восемь часов вечера на горизонте показываются два высланных нам навстречу «газика». Быстро пересаживаемся в них и едем дальше к главному городу здешних казахов — Баян-Улэгэю.

Баян-Улэгэйский аймак — западная окраина Монголии. Его административный центр находится в 1758 километрах от столицы. Большую часть населения аймака составляют казахи — единственное национальное меньшинство в Монгольской Народной Республике, проживающее на автономной территории. Кроме казахов, Баян-Улэгэйский аймак населяют урянхайцы, дербеты, дзахачины, торгоуты, олёты, уйгуры, перекочевавшие сюда из китайской провинции Синьцзян, мончаки и незначительное число китайцев. Всего в этом аймаке проживает около 90 тысяч человек.

Если бы мы даже не знали, что прибыли к казахам, то все же немедленно заметили бы, что нас окружают другие люди. Казахи отличаются от монголов по антропологическим признакам, обычаям и традициям. Казахи менее общительны, чем монголы. Пожилые женщины еще покрывают голову платком, ниспадающим сзади до пояса, а спереди заколотым под подбородком и прикрывающим грудь. Казахи когда-то исповедовали ислам и теперь еще не потребляют спиртных напитков, по крайней мере открыто. Во время обеда со здешними руководителями они шутливо заметили, что если мы будем пить за их здоровье, то тем самым нарушим старинные казахские обычаи.

Длинные и широкие улицы Баян-Улэгэя обсажены деревьями. По планировке и убранству местные жилища почти ничем не отличаются от казахских домов в Сибири. В Монголию казахи переселились 80 лет назад из царской России и Китая. Они поддерживают самые тесные связи с Казахской Советской Социалистической Республикой, там получают образование учителя, оттуда при сылают учебники. В 1940 году монгольские казахи перешли от арабского алфавита к кириллице.

Проводим два дня в центре казахского автономного аймака, и за это время нам удается немного познакомиться с местной культурой. Я уже упомянул о том, как одеваются казахские женщины. Хочется к этому добавить, что, увидев внезапно показавшихся из-за поворота всадника и всадницу, я испытал странное чувство, будто они соскочили со страниц средневековой летописи.

Мужчины в большинстве носят цветные шелковые шаровары. В основном казахи ведут кочевой образ жизни. По составу поголовья этот аймак ничем не отличается от других областей Монголии. В окрестностях Баян-Улэгэя 500 тысяч гектаров занимает пашня.

Нас приглашают на торжественный обед в казахскую юрту на краю города. Роскошью своего убранства она превзошла все юрты, которые мы посетили до сих пор. Богатые казахи украшают свои жилища набивными тканями, коврами, цветными циновками, войлочными коврами. Преобладают синяя, желтая, коричневая, черная и серая краски. На кроватях возвышаются груды подушек, чего не увидишь в монгольских юртах. Сундуки богато разукрашены, иногда обиты железом или другими металлами. Казахские юрты полным-полны яркими платками и занавесками. В более скромных жилищах кровати деревянные, а в богатых — металлические с сеткой.

На торжественном обеде подают вареную баранину, жирными кусками потчуют гостей, очевидно считая их самыми лакомыми. Вдруг все присутствующие на обеде разражаются громким смехом, а хозяйская дочь, покраснев, вскакивает с места и выбегает из юрты. Оказывается, один из парней уронил на пол конфету, что равносильно признанию в любви. Из-за этого маленького эпизода завязывается беседа о брачных обычаях у казахов. Брачный обряд здесь красочен и торжествен. Сватать невесту идет отец жениха, которого усаживают на почетное место против двери. Он сообщает, сколько бодо согласен дать в качестве выкупа за девушку. Бодо у монголов и у казахов Западной Монголии — условная единица, выраженная в определенном количестве того или иного вида скота. Официально один бодо равен семи овцам, или 14 козам, или одной голове крупного скота (лошадь, як, корова), или половине верблюда. Сам по себе брачный обряд мало чем отличается от церемонии, распространенной среди других народностей Западной Монголии. Что касается похоронного обряда, то нам и здесь рассказывали, что, когда умирает взрослый человек, его кровать переносят в другую половину юрты.

Обед протекает весело. Хозяйская дочь поет нам на прощанье красивую казахскую народную песню под аккомпанемент бубна; голос у девушки не сильный, но приятный.

Третьего июня мы трогаемся дальше к Цаган-Нуру. Как только мы покидаем небольшую долину, в центре которой расположен Баян-Улэгэй, перед нами возникают самые высокие горы Монгольского Алтая — Табын-Богдо-Ола (горы Пяти Богов). Их вершина вздымается до высоты 4356 метров и всегда укутана облаками. Наш путь лежит теперь на север, вскоре мы оказываемся на вершине Красного перевала (Улан-Даба), откуда хорошо видно Цаган-Нур (Белое озеро). Верное своему названию, это озеро действительно белоснежно, оно покрыто льдом, искрящимся, как алмаз, в оправе из черных скал. Медленно спускаемся вниз по причудливо извивающейся дороге.

9. От Белого озера до Красной горы

На берегу Белого озера. — Лед среди скал. — Переправляемся через Бухин-Гол. — Городок на склоне Красной горы. — Лама — реформатор. — Каталог монгольской растительности. — Пастух читает лекцию по этнографии. — Святой ключ. — Сколько лет самому молодому наезднику. — За сколько минут можно установить юрту. — Ветер и движение. — Распорядок в юрте. — Фотоаппарат возвращен.

Поселок Цаган-Нур (Белое Озеро) — важный торговый центр. По внешнему виду он сильно отличается от обычного монгольского городка. Планировка улиц и зданий приспособлена к пересеченной местности. Лед Белого озера покрылся пятнами и начинает таять. Машина катит по небольшому каменному мосту; шофер тормозит у юрты, и ее обитатели объясняют, как ехать дальше. На краю поселка стоят казахские и монгольские юрты.

Первое, что нас поразило в Цаган-Нуре, это куры, чуть не угодившие под колеса машины. Кур разводят живущие здесь русские поселенцы; кочевники монголы и казахи не держат домашней птицы. Теперь в Монголии пробуют разводить птицу в государственных хозяйствах. Услышав петушиное пение, я почувствовал себя совсем по-домашнему. Поспешно вносим вещи в гостиницу и отправляемся к озеру. С этой стороны лед у берега совсем растаял и в кристально чистой воде отражаются горы, возвышающиеся на другом берегу.

Обедаем в гостинице за длинным столом на распорках. Блюда подавальщица получает из кухни через окошечко. Здесь наконец нам подают вино и мы на радостях приглашаем выпить с нами наших спутников, однако после второго стакана они отказываются от дальнейшего повторения. А ведь это превосходное армянское вино значительно уступает по крепости венгерским винам из Эгера или Токая. Приходит секретарь местного органа власти, оказывается, его зовут Мухаммедом. После обеда он отводит нас в ближайший казахский аил, где мы собираемся поработать.

Казахские юрты раскинулись на берегу Белого озера, начинающего освобождаться ото льда. Они расположились полукругом у самой воды. Обитатели этих юрт уже почувствовали притягательную силу города. Они еще не решаются окончательно расстаться со своими стадами, но уже внимательно присматриваются, нет ли в городе работы, ради которой стоит распрощаться с кочевой жизнью. Дети привязаны к оседлой жизни школой, хозяйки уже почувствовали, как удобно покупать все необходимое в магазинах. Надо пожить в этих безлюдных краях, чтобы оценить все удобства города. Сети на берегу и сломанное удилище говорят о том, что жители казахского аила не пренебрегают рыбой.

Пожилой казах жестами зазывает нас в юрту. Он не знает, на каком языке мы говорим, и прибегает к древнейшему всем понятному языку жестов. Девчушка лет 13–14 пользуется случаем блеснуть перед нами выученными в школе русскими словами. Каково же удивление казахов, когда выясняется, что с нами можно говорить по-монгольски. А услышав от нас несколько казахских слов, которые мы выучили за последние дни, они приходят в такой восторг, что мы уже не сомневаемся в самой теплой встрече.

Тут же начинаю расспрашивать старика, как устанавливается казахская юрта. Старик поражен. Для него этот вопрос кажется таким же наивным, как если бы у нас спросили, как мы одеваем пальто или убираем комнаты. Старый казах медленно раскуривает трубку и в свою очередь обращается к нам с вопросом:

— А известно ли вам, сколько всякой всячины находится в юрте?

Хотя у меня и есть об этом некоторое представление, я помалкиваю: пусть старик расскажет сам по порядку, ведь для этого мы сюда и приехали.

— В первую очередь тут есть ук. Вы знаете, что такое ук?

Я впервые слышал это слово, и оно прозвучало для меня как ок. Пришлось вспомнить занятия тюркским языком: ок по-тюркски — стрела.

У меня уже есть некоторый опыт подобных бесед, и я знаю, что очень скоро расспросы становятся взаимными. Не только я задаю вопросы старому казаху, но и он мне. Ему очень интересно выпытать, что мне уже известно. Мой ответ: «Им стреляют» рассмешил собеседника, — Ну этим-то уком уж, конечно, не стреляют; на нем держится крыша! — И он показал зажатой в кулак трубкой на потолок юрты.

Ук — длинный, круглый шест, поддерживающий крышу. В Баян-Улэгэе я уже измерил такой шест, он был длиной 254 сантиметра. Конец шеста, упирающийся в стенку юрты, на протяжении примерно 35 сантиметров слегка сплющен и согнут. Это придает верхушкам казахских юрт особую форму, по которой их можно сразу отличить от монгольских.

— Посмотрите, вот эти шесты поддерживают чангарак, — продолжал свои объяснения старый казах. — А ук подпирает кереге.

Чангарак — обруч, ограничивающий дымовое отверстие юрты. Сделан он из гнутого дерева. По внешней окружности расположены отверстия. В них вставляются заостренные концы поддерживающих крышу шестов.

Я спросил у казаха, какой высоты кереге, то есть стена казахской юрты.

— Смотря по тому, как широко раздвинуты стены, — ответил старик с мудрой и снисходительной улыбкой.

Поперечные прутья, образующие каркас юрты, прикрепляются к продольным шестам кожаными завязками. Каркас можно растянуть или сжать, как жалюзи над дверьми или витринами магазинов. При растягивании каркаса юрта становится шире, но ниже, при сжимании — уже и выше. У казахских юрт есть, конечно, свои оптимальные размеры, установленные на основе многовекового опыта. Казаху далеко не безразлично, какой высоты его юрта. Низкий потолок затрудняет передвижение человека, но при слишком сдвинутых стенах, когда можно ходить, выпрямившись во весь рост, возникает другое неудобство: нельзя разместить домашнюю утварь. Стены юрты состоят из четырех частей, выгнутых в виде части цилиндра, что и делает юрту круглой.

Вытащив из кармана сантиметр, измеряю с помощью девочки стены юрты. Девчушка очень горда, что именно ей поручили такое важное дело, и когда мы снова усаживаемся, она отделяется от других. Стена оказалась высотой 120 сантиметров, стоять возле нее можно только согнувшись. Потолочные жерди круто поднимаются кверху. Длина каждой жерди 195 сантиметров, диаметр 8 сантиметров. Ширина каждой кереге 410 сантиметров, а двери — 80 сантиметров. Итак, периметр юрты несколько меньше 1720 сантиметров (410 X 4 + 80). Меньше он потому, что стены на стыках несколько заходят друг за друга. Диаметр юрты около пяти метров, высота посередине 290 сантиметров.

Прошу старика выйти со мной из юрты, чтобы посмотреть, на чем и как держится ее каркас. Система крепления стел очень сложна. Мы вышли, и я приподнял покрывающий юрту войлок. Вокруг нас сразу же собралась большая толпа; некоторые смотрят издали, другие подошли совсем близко; всем интересно понаблюдать за странным поведением иностранца. Возможно, они считают, что мы хотим купить старую юрту. Чтобы хоть что-нибудь рассмотреть, пришлось оттеснить любопытных.

Старик показывает своей трубкой на часть стены над дверью. Знаю ли я, что это такое? Нет, я этого не знаю. Над дверью изнутри спускается в виде языка небольшой кусок войлока и через притолоку пропускается вверх на потолочные жерди. Это кишкепе эсик. Такой язык я уже видел в Баян-Улэгэе, только он был из циновки и покрыт разводами. Эсик по-казахски — дверь, и мне было непонятно, как же очутилась наверху маленькая дверь. Старик объяснил мне, что когда-то в казахских юртах были войлочные двери, поднимавшиеся кверху на крышу. В память об этом, очевидно, и сохранился маленький кусок войлока. У теперешних дверей притолока деревянная.

Старого казаха, видимо, утомили наши расспросы. Решаем дать ему отдохнуть и снова входим в юрту. Тем временем хозяйка уже приготовила чай, и нам с большим трудом удалось уговорить ее не варить баранины. Старшая девочка, воспользовавшись усталостью дедушки, сама начинает все объяснять. Она напоминает мне, что я еще ничего не записал о войлоке, и предлагает перечислить все войлочные части юрты.

— Ничего ты в этом не понимаешь! — прерывает ее дед и наперебой с внучкой снова принимается за объяснения.

Девочка из уважения к старшему замолкает.

Каркас покрывается сначала циновкой чи, сделанной из степной травы — чия. Летом, во время сильной жары стены юрты покрыты только такими циновками. Но теперь на них наложен еще турдок, состоящий из трех четырехугольных кусков войлока, покрывающих юрту снаружи. При сильных морозах турдок накладывается двумя-тремя слоями. Турдок выше стены юрты и загибается на крышу.

— А знаете ли вы, как называется войлок, закрывающий круг крыши? — спросил у меня старик.

Мне не хочется, чтобы казах счел меня круглым невеждой, и я вытаскиваю из кармана блокнот, где записал названия, сообщенные мне в Баян-Улэгэе.

— Тюмюлдюк, — полувопросительно говорю я, но старик отрицательно замотал головой.

Некоторые, правда, называют этот войлок тюмюлдюком, но у них он именуется тёнглюком. Этим четырехугольным куском войлока покрывают дымовое отверстие, когда идет дождь или на ночь, а днем несколько отодвигают его в сторону, чтобы выпускать дым и дать дневной свет. В юртах, где есть железная печка, в тёнглюке прорезают круглое отверстие для печной трубы. Дымовое отверстие открывается на восток по старинному тюркскому обычаю. Двери монгольских юрт открываются всегда на юг, а у тюрков — на восток. Для монголов понятия «впереди» и «на юге» равнозначны, как и понятия «сзади» и «на севере». Нет даже отдельных слов для разграничения этих понятий. Во время пути это причинило нам много затруднений. Когда я говорил шоферу, чтобы он ехал направо, он сворачивал на запад, а не туда, куда показывала правая рука. Между тем монголы в любом месте превосходно ориентируются по странам света. Для тюрков же слово «впереди» означает «на востоке», дверь юрты у них тоже открывается на восток. Очевидно, казахские юрты тоже когда-то открывались на восток, но монгольское окружение заставило казахов примениться к другим обычаям. Теперь почти все казахские юрты открываются на юг, хотя это правило они соблюдают не так строго, как монголы. По входному отверстию в монгольскую юрту можно смело определить страны света. В том, что дымовое отверстие открывается на восток, следует усматривать пережиток старинных тюркских порядков.

Проходим в соседнюю юрту.



Казахская юрта

Тут мне показывают сундуки, в которых хранится семейное добро. Осматриваю раскрашенный деревянный сундук, еще один, обитый железом, и ларец с металлическими украшениями. Некоторые сундуки стоят на деревянных помостах.

Рассматривая сундуки и занося свои наблюдения в записную книжку, усаживаюсь по-турецки на ковре. Но скоро устаю от такого непривычного положения и присаживаюсь на кровать. Это позволяет мне выяснить, на чем спят казахи.

Деревянные кровати бедных казахов покрыты войлочным одеялом, под которым иногда лежит ковер. На войлоке — многочисленные подушки и сверху еще одно одеяло. У кровати на стене висит занавес, в богатых юртах очень пестрый. В некоторых казахских юртах есть маленький столик — тагтай, никакой другой мебели нет.

Провожать нас собралось столько народу, что прощание затянулось. Мы трясем руки новым знакомым, шофер нажимает на клаксон, и машина трогается в обратный путь к гостинице Цаган-Нура.

На другой день расстаемся с этим городком. Перед отъездом успеваю сделать несколько цветных фотографий Белого озера, сверкающего в лучах утреннего солнца. С нами едет жена местного врача с двумя детьми. Они уже несколько дней ждут попутной машины. Мы быстро подружились с ребятами. Число пассажиров в кузове увеличилось на три человека.

Вскоре машина въезжает в ущелье. По обеим сторонам возвышаются темно-зеленые горы. На зеленом фоне кое-где сереют пятна, оставленные оползнями. Дорога некоторое время бежит между скал; справа возвышается отвесная стена, слева зияет пропасть, на дне которой где-то глубоко белеет замерзший поток. Дорога становится все более узкой и покатой, ехать опасно, но дикая красота ландшафта заставляет забывать о страхе. Прямо из отвесной стены то тут, то там торчат кусты и карликовые деревья. Преобладают серые, коричневые, темно-зеленые тона, но голубовато-белый лед замерзшей реки внизу и ослепительно синее небо сверху обрамляют пейзаж яркой рамкой. Ущелье местами расширяется, и река разливается озерками; но вот горные кручи опять сходятся, и кажется: они вот-вот сомкнутся и не выпустят нас отсюда. Дорога уже спустилась совсем близко к горному потоку, проходя всего на полметра выше.

Грузовик тормозит и останавливается. Дорога кончилась. Вылезаем из машины. Замерзшая река заковала в лед дорогу, если вообще можно так назвать выбитую в скале тропу шириной чуть больше нашего грузовика. На что же решиться: повернуть обратно или катить прямо по льду? Первое решение было бы чисто теоретическим. Нашему грузовику не развернуться на узкой тропе.

Отваживаемся ехать вперед по льду. Машина медленно продвигается по замерзшему ручью, а мы бредем за ней пешком. В некоторых местах лед устрашающе потрескивает, но Сумья мастерски избегает тех мест, где ледяная кора кажется ему тонкой. Машина продвигается со скоростью пешехода, и наша маленькая экспедиция не отстает от нее. Молодая женщина и ребята сошли вместе с нами, но вскоре мы опять усаживаем их: такой груз не в счет. Поход по льду длится минут сорок пять, а затем снова показывается дорога. Однако это мало нас радует. Дорога такая каменистая, что вскоре мы с тоской вспоминаем гладкий лед. Кроме того, она так круто спускается вниз, что шоферу приходится поминутно тормозить. А тут еще навстречу идет отара овец. Для маленькой лошаденки, на которой гарцует чабан, каменистая тропа не представляет никаких трудностей. А нам приходится руками откатывать крупные камни с пути. Ущелье еще раз изгибается и внезапно распахивает свои стены: перед нами равнина Бухин-Гол.

Пока мы ехали по ущелью, даже самое незначительное отклонение в сторону могло повлечь за собой падение в пропасть, теперь же перед нами расстилается такая широкая равнина, что мы совершенно не знаем, куда по ней ехать. Следы машин веером расходятся во все стороны от выхода из ущелья. К счастью, наша попутчица знает, в каком направлении ехать, и мы следуем ее указаниям. Оборачиваюсь назад, чтобы посмотреть, откуда мы прибыли, и у меня дыхание спирает в груди! За нами вздыбилась гигантская горная стена, проход совсем исчез. Прошу шофера остановиться. Не более 200 метров отделяют нас от гор, но даже при самом остром зрении нельзя рассмотреть, откуда же мы выехали. Вынимаю бинокль, но и он не помогает; горы, как в сказке, замкнулись за нашей спиной. Времени для разгадки этой оптической шутки у нас нет, надо ехать дальше.

Рядом с дорогой чернеет огромный херегсур, надгробный курган из камней диаметром в 45 метров. Здесь, несомненно, погребен могущественный хан. Через час с лишним подъезжаем к одному из рукавов Бухин-Гола. Моста нигде не видно, а брод слишком глубок; река вздулась от весеннего половодья. Наш шофер смело ведет машину в воду, и — о, чудо из чудес! — мы благополучно выбираемся на противоположный берег. Я был так уверен, что грузовик застрянет посреди реки, что вылез из него. Мои спутники весело подшучивают надо мной на другом берегу и с интересом ждут, как я буду перебираться к ним. Приходится пройти вверх по течению, где река разделяется на рукава большим количеством наносных островков; там саженными прыжками, набрав полные сапоги воды, перебираюсь и я. Попутчики с наслаждением моются и плещутся в холодной воде; я же стараюсь, чтоб даже брызги на меня не попали.

Дети тяжело переносят дорожные неприятности. Поездка верхом показалась бы им куда легче. Стараемся их развлечь, угощаем конфетами. Наконец Кара берет младшего на колени и начинает ему рассказывать какую-то сказку. Зной становится непереносимым. Вода кончается. По совету молодой женщины свертываем с пути; поблизости должно находиться селение, где можно найти воду. Делаем крюк и через полчаса видим огромный загон и несколько строений — один из этапов длинного пути, по которому перегоняют скот гуртовщики. Останавливаемся у юрты. Хозяйка, занятая какой-то домашней работой, обнажена по пояс; жара стоит ужасающая, не помогает и то, что войлок поднят, — откуда взяться ветерку, если вот уже несколько часов стоит полное затишье!

Нам подают кипяток и чай; обедаем, примостившись в тени грузовика. Пора ехать дальше.

Вот и Улан-Даба (Красный перевал). Он действительно по-настоящему красный, другие перевалы с тем же названием — только жалкое подражание. Земля и скалы — все здесь красное. Показываются деревья тоже с красной корой. Это сосна, которую здесь называют хар мод (то есть черное дерево). Лучи заходящего солнца усиливают багряную окраску ландшафта.

По ту сторону Красного перевала опять спускаемся на равнину. Вместе с нами со склонов сбегают длинные ряды берез. Склоны изрезаны пересохшими руслами и оврагами. Машина с трудом пробивается сквозь березняк, через каменистые русла. Вот на горизонте показывается цель нашего пути — Улангом, Чувствуем себя совсем разбитыми. Дорога петляет по болотистой местности, окружающей аймачный центр. Проходит полтора часа, пока мы добираемся до него; на последних километрах грузовик чуть не разлетается на куски, так плоха дорога. Наконец вылезаем из машины; ноги подкашиваются. В гостинице нас уже ждут. Приводим себя в порядок и идем ужинать. Город погружен в темноту, ни зги не видно; откладываем осмотр на завтра.

Когда-то давно недалеко от Улангома стоял монастырь, развалины которого видны до сих нор. Городские дома окружены маленькими садиками; на главных улицах строения напоминают виллы. Сады содержатся в большом порядке. На окраине города юрты; в большинстве из них вечерами зажигается электрический свет.

После непродолжительной беседы с местными руководителями решаем остаться здесь на несколько дней. Прежде всего идем в музей; два его научных работника хорошо знают тибетский язык. Они показывает нам свои сокровища, с которыми обращаются крайне бережно. Обычная выставка «Природные богатства аймака» организована на втором этаже; экспозиция сделана гораздо интереснее, чем все виденные нами в других музеях. С сотрудниками мы подружились очень быстро. Один из них одет в серый европейский костюм, другой — в монгольское платье, но мы безошибочно узнаем в них бывших лам. Они нам ничего об этом не говорят, однако это сразу видно по тому, как показывают они нам музыкальные инструменты, знакомство с которыми могло быть приобретено только в ламаистском монастыре. Среди многочисленных священных книг мне попадается старинная нотная тетрадь тоже из ламаистского монастыря. Извилистыми линиями показано, где следует понижать и повышать голос. Кружочки под линиями означают, что в этом месте надо ударить в бубен.

Радуюсь представившейся возможности побеседовать о памятниках тибетской литературы с теми, кто был воспитан в духе тибетской культуры. Среди множества книг обнаруживаю несколько интересных трудов Цзонхавы[63].

Долго беседуем о Цзонхаве и его книгах. Работникам музея неизвестны результаты исследований европейских ученых о жизни этого реформатора буддизма. Зато они прекрасно знают все тибетские источники.

Когда могущество Тибетской державы, блеснувшей как яркая комета, стало клониться к закату, страну долгое время раздирали междоусобица и анархия. Удельные князьки и монастыри боролись за власть. Беспрерывные распри между господами, тяжелым грузом давившие на плечи крепостных, были прерваны народным восстанием, которое, однако, подавили тут же сплотившиеся против народа светские и монастырские власти. В 1062 году знаменитый проповедник Атиша[64] проводит в Тибете важные религиозные реформы. В 1071 году он основывает монастырь Сакья, руководители которого вскоре начинают играть важную роль в жизни Тибета и Монголии. Настоятели монастырей потребовали власти над Тибетом, и, когда возникла новая монгольская держава, один из них, знаменитый Сакья Пандита, спешит ко двору великого хана, чтобы склонить могучего соседа к поддержке монастырских претензий. Его племяннику Пагбе, который ввел в употребление квадратные письмена, удалось получить поддержку Хубилая, основателя монгольской династии в Китае.

Так весь Тибет подпал под влияние Сакьи и возникло теократическое государство. Несколько позже были учреждены титулы далай-ламы и панчен-ламы. Именно тогда монголы впервые сталкиваются с тибетским буддизмом. Но теократические порядки еще не окончательно утверждены в Тибете. В 1347 году, воспользовавшись слабостью правившей тогда в Китае монгольской династии Юань, власть в Тибете захватила светская семья Пагмогру. Однако господство этой семьи оказалось недолговечным.

Через несколько лет появляется новый реформатор, создатель до сих пор распространенных в Монголии форм ламаизма Цзонхава, основатель желтой церкви и желтой секты[65]. Цзонхава родился в бедной пастушеской семье. Учился он в монастыре, и монахи вскоре обратили внимание на блестящие способности юноши. Утверждают, что Цзоцхава ежедневно заучивал наизусть по 25 страниц священных текстов. В 25 лет его уже посвятили в монашеский сан. При посвящении Цзонхавы, как рассказывает легенда, не нашлось необходимой для этого обряда красной шапки, и ему принесли желтую. Цзонхаву всегда изображают в желтой шапке, а члены основанной им секты и по сегодняшний день носят желтые шапки. Цзонхава вскоре начал преподавать свое учение и приступил к реформам, которые распространились не только на религиозные догмы и обряды, но и на распорядок монастырской жизни и на все монастырские уставы. К новому учению примкнули самые крупные монастыри, а сам Цзонхава стал основателем новых монастырей. Его реформаторская деятельность была прервана смертью, последовавшей в 1419 году.

Хотя в северных ответвлениях буддизма сохранились и другие секты, большая часть монастырей и высшее духовенство в Тибете и Монголии перешли в желтую секту. Эта секта начала распространять культ Цзонхавы, который иногда затмевал даже культ самого Будды Гаотамы. Труды Цзонхавы, в которых содержатся основы монгольского ламаизма и правила поведения лам, считаются священными. Их изучение совершенно необходимо тому, кто хочет разобраться в недавнем прошлом монгольского народа. Поэтому я так сильно обрадовался найденным в Улангомском музее книгам; некоторые из них были нам подарены.

Мы обнаружили здесь еще тибетско-монгольскую книгу, в которой дается рецепт приготовления архи, монгольской молочной водки, и словарь с названиями растений и минералов. Не надо удивляться тому, что вторая книга составлена в виде словаря. На Востоке известны два вида словарей. Первый не отличается от нашего алфавитного словаря. Большая часть словарей этого типа двуязычные, например тибето-монгольские или монголо-маньчжурские.

Но здесь распространены еще китайские словари, а в китайском языке нет алфавита. Кроме того, здесь в ходу многоязычные словари, например уйгуро-монголо-тибето-китайско-маньчжурский. Поэтому с давних времен возник другой тип словарей, скорее похожий на энциклопедический. В таких словарях предметы и понятия расположены в тематическом порядке. Начинают обычно с главы о небе, затем следует глава о земле, о законах, об управлении государством, правосудии, армии, налогах. Особые главы посвящены земледелию, строительству, жилищам, строению человеческого тела, минералам, растениям, животным. Чтобы легче разобраться в таких словарях, потребовалось систематизировать отдельные понятия. Так появились самые разнообразные системы растений и минералов, которые, разумеется, не похожи на принятые в европейской науке, но все-таки свидетельствуют о стремлении к систематизации знаний, хотя и под влиянием теологии. Я попросил в музее дать мне для ознакомления на короткое время несколько интересных книг и полночи просидел, аннотируя их содержание.

На другой день осматриваем окрестности Улангома, Останавливаемся возле одной юрты. Монголы поразительно гостеприимны. Через несколько минут нам уже преподносят сразу три напитка: молочную водку, что-то из коровьего молока, по вкусу напоминающее кисловатую простоквашу, и соленый чай. К напиткам подают булочки, творог, сливки и поджаренную ячменную муку. В окрестностях Улангома проживает много дербетов. А в соседней юрте мы побывали в гостях у семьи байтов. Одеваются представители разных этнических групп, расселившихся в окрестностях Улангома, почти одинаково, но их юрты, домашняя утварь и язык сохранили еще много своеобразных особенностей.

Назавтра совершаем экскурсию к источнику, бьющему среди скал недалеко от города. Монголы считают этот источник священным и приносят в жертву ему тексты из монгольских и тибетских священных книг, которые прячут под камни. Раздаем ребятишкам конфеты, и они через десять минут притаскивают мне целую охапку листов, исписанных монгольскими и тибетскими письменами. Листы эти такие рваные и сырые, что трудно установить, из каких книг они вырваны. Выше в горах мы нашли другие жертвоприношения — фигурки святых и молитвы, С вершины открывается чудесный вид на равнину, окруженную высокими горами, которые как бы охраняют ее, боясь, чтобы не исчезла сочная зелень.

На одном из зданий обнаруживаю вывеску «Юсчин» (парикмахер). Непременно зайду сюда! Парикмахерская очень чистая и хорошо обставлена. Миловидная девушка лет 18–20 орудует ножницами, подстригая клиента. Девушка очень пугается, услышав, что мы тоже хотим подстричь волосы, ведь она еще только ученица! Но мы берем на себя всю ответственность, и ей ничего не остается, как взяться за ножницы. Подстригла она нас вполне прилично. Говорим девушке, что зайдем к ее учителю и покажем, ему наши головы, чтобы эта работа была ей зачтена как выпускной экзамен. Бедная монголочка так смущается, что чуть не забывает взять с нас деньги.

После обеда продолжаем работу в окрестностях города. Кара записывает слова из языка дербетов, Кёхалми расспрашивает о лошадиной сбруе и о вещах, которые возит с собой всадник. Нас сопровождает учительница, дербетка. При выезде из Улангома спрашиваю у нее, скольких лет она впервые села на коня.

— У нас всех детей, и мальчиков и девочек, сажают верхом в возрасте четырех-пяти лет. А до этого они ездят на лошади с матерью. Сажают их в маленькое детское седло, а иной раз прямо на спину лошади, — объясняет нам учительница как само собой разумеющееся. — В этом возрасте дети получают в подарок собственную лошадь. Им выбирают по возможности малорослых, кротких иноходцев. Учителем по верховой езде всегда бывает отец.

На окраине города готовятся устанавливать юрту. Быстро засекаю время по часам. Начинают с поливки земли на том месте, где решено разбить юрту, затем устанавливают большие сундуки, не пролезающие в дверь, и только после того ставят вокруг каркасные стены, растягивают решетки, соединяют их на местах стыков. Потом устанавливают дверную притолоку, привязывают ее и берутся за так называемую внутреннюю бечевку (дотор осор), которая по кругу соединяет концы каркасов. Бечеву натягивают так, чтобы верхний конец каркаса был немного выгнут. В дымовое отверстие продевают центральный шест и укрепляют его четырьмя веревками. Шесты устанавливают примерно так же, как в Венгрии, когда на майское, дерево поднимают венок. Один человек стоит посреди юрты, поддерживает верхнее кольцо крыши и связывает его четырьмя бечевками, остальные держат шесты. Каждый шест вставляется в отверстие на кольце крыши, а другой его конец крепится веревкой к верхней части каркаса. После этого можно отпустить кольцо, оно будет держаться. Но вот четыре бечевки хорошо натянуты. Теперь можно устанавливать шест, спускающийся сверху к двери; на конце этого шеста нет петли, и он упирается в дверную притолоку. Кольцу на крыше придают нужный наклон и подпирают его центральным столбом. Искривленные части юрты выравнивают, привязав к ним груз. Потом каркас покрывают рогожкой (так делают только дербеты). Рогожкой покрывают крышу, затем поднимают войлок, сначала на левую стену, потом на правую и под конец — на заднюю. Теперь можно приступить к покрытию крыши двумя войлоками. Это уже более сложное дело: войлок на земле складывают по определенным правилам, поднимают его на крышу и там расстилают при помощи длинного шеста. Пока двое бегают вокруг юрты, обязательно по движению солнца, подпоясывая ее шерстяной веревкой, остальные уже вносят вещи. Остается прикрепить войлок, закрывающий дымовое отверстие, и полотно на потолок, и юрта готова. В самом низу укладывают еще узкую войлочную полосу, чего дербеты раньше не делали. Они — переняли это всего несколько лет назад у халха. Теперь остается поставить плитку, вывести трубу, разместить кровати и разные мелкие вещи.

Снова смотрю на часы; юрта установлена меньше чем за полчаса. Мои монгольские друзья утверждают, что это можно сделать гораздо быстрее, особенно если люди соревнуются или спешат укрыться от непогоды. Юрта поставлена по существу двумя мужчинами, хозяйка и дети помогали главным образом распутывать бечевки и завязывать узлы, а также при установке потолочных жердей и размещении мелких вещей. Для каждой бечевки предусмотрено определенное место и способ завязывания узла. Нарушать этот порядок не полагается.

Когда мы возвращаемся в город, поднимается сильный ветер, пригоршнями бросающий в лицо степной песок. Люди попрятались в юрты. При кочевом образе жизни с ветром приходится считаться. В Монголии в любое время года он почти всегда дует с севера, вот почему дверь юрты обращена к югу. Основное Назначение юрты — защищать своих обитателей от ветра; от сильных дождей им страдать не приходится: осадки в Монголии скудные, Глинобитные крыши маленьких городских домиков тоже свидетельствуют о том, что их строители не рассчитывают на сильные дожди. Зимой юрту покрывают двумя-тремя слоями войлока — превосходного теплоизоляционного материала. Самые лучшие толстые куски войлока защищают северную сторону юрт. Круглая форма монгольских юрт тоже объясняется необходимостью борьбы с ветрами. Даже буря не может сорвать стены, хотя они не укреплены в земле и под ними нет никакого фундамента. Только современные городские юрты ставят на деревянные ножки, но это делают скорей для защиты от холода. Казахские юрты с загнутыми шестами крыши — более обтекаемой формы и выше монгольских. Круглая форма юрты не случайна, такую же форму придают всем другим сооружениям: загонам для скота, изгородям и т. п. Зимой штормовой ветер поднимает метель, от которой скот защищают только изгороди, поставленные с наветренной стороны.

Монголов спасает от ветра и покрой их одежды, застегивающийся сбоку. Человека в нашем европейском платье с застежкой посередине ветер пробирает моментально. Национальные головные уборы тоже хорошо защищают от ветра и солнца. Наушники монгольских шапок завязывают спереди, превращая их в козырек, прикрывающий глаза от солнца и пыли. Обувь тоже удобна при ветрах. Ботинки на шнурках в один миг наполняются песком, а голенища монгольских сапог скрыты под одеждой. Войлочная подкладка сапог, которую иногда носят отдельно как валенки, тоже прекрасно защищает от ветра, хотя в сырых местах она непригодна.

Но если зимой, осенью и весной ветер — враг монгольских кочевников, то летом при нестерпимом зное приносимая им прохлада — сущее благословение. Самое прохладное место летом — все та же юрта. Войлок снизу приподнимают, и ветер свободно проникает через каркас, а сверху войлочная кошма служит прекрасной защитой от палящих лучей солнца. В окрестностях Улангома, да и в других местах летом очаг выносят наружу.

Дождь не доставляет больших хлопот монголам, так как идет он очень редко. В дождливые летние недели юрту покрывают старым войлоком: его не жаль.

Большую роль в жизни кочевника играет не только погода, но и передвижения. Постоянная перемена места наложила отпечаток на всю монгольскую культуру. Форма и устройство жилищ отвечают потребностям кочевого быта: юрту можно быстро собрать и разобрать, она очень легка и в сложенном виде занимает мало места. Все четыре каркаса юрты занимают не более 2,5 квадратного метра, Шесты крыши связываются вместе — (вот и вся упаковка жестких частей юрты, не считая кольца крыши, которое не разбирается. Все имущество кочевника вместе с юртой и домашней утварью перевозят четыре-пять вьючных животных (волов, яков, верблюдов) или такое же количество телег.

Монгольская одежда тоже приспособлена к кочевой жизни. Покрой ее остался неизменным с маньчжурской эпохи. Кое-где еще носят одежду лам, сохранившую более древние национальные формы, но разница между ними совсем незначительна. Платье монголов во всех случаях удобно для верховой езды. Форма сапог приспособлена к стременам, почти от всех головных уборов спускается ремешок под подбородок, чтобы при скачке их не сорвал ветер.

Суровые природные условия породили кочевой образ жизни и обусловили исторически сложившийся общественный строй. Климат заставляет скотоводов передвигаться. Летом на равнинах трава выгорает и приходится перегонять стада на более прохладные, горные пастбища. А зимой холод заставляет искать убежища в лучше защищенных от него долинах. Но здешним скотоводам надо думать еще и о воде, в степях ее мало. Забота о водопое никогда не оставляет пастуха, и он перегоняет стада от одного источника к другому. Травы тоже бывают разные. Пройдешь какой-нибудь километр — и травостой совсем меняется. А ведь не всякая трава и не в любое время года будет самым лучшим и вкусным кормом. В иных местах удобнее располагаться ка ночь, в других — делать дневные привалы.

Но не только человек перегоняет стада, иногда они сами вдруг начинают передвигаться. Нельзя удержать на небольшом пространстве дикие, стремительные табуны. Иногда они вдруг срываются с места — то ли из-за докучливых оводов, то ли из-за волков и снежного бурана. Часами мчится такой табун, уносясь за тридевять земель, пока не успокоится. Пастуху не остается ничего другого, как стараться не отстать.

Все перечисленные выше и многие другие природные предпосылки создают только условия для зарождения кочевого быта. Но чтобы на определенной территории действительно сложился кочевой образ жизни, необходима еще известная стадия общественного развития. Общество должно уже находиться на более высокой ступени, чем та, когда люди ограничивались приручением диких животных, пойманных на охоте. Только крупные коллективы и племена могли хорошо организовать охрану больших стад. И собственность на скот не могла здесь принадлежать всему обществу. Обедневшие родичи и рабы из военнопленных помогали управляться с огромными стадами, принадлежавшими племенной знати. Без наличия этих условий не может возникнуть скотоводческое общество, а с их изменением оно также должно преобразиться. Более высокий уровень производства, животноводство на базе стойлового содержания скота, заготовки кормов на зиму, развитие поливного земледелия, горнодобывающей и обрабатывающей промышленности заставляют переходить к оседлости некоторую часть населения. Появление тракторов, колодцев и оросительных каналов оказывает влияние на природу. И всеми этими преобразованиями руководят сами пастухи, освободившиеся от тройного гнета — монгольских феодалов, чужеземных богачей и церкви.

Новый монгольский трехлетний план[66] поставил своей целью перевести основную массу населения к полуоседлой жизни. А ведь природные условия не могут в ближайшем будущем измениться существенным образом.

Лучшие пастбища страны всегда находились на территории, протянувшейся от Кобдо по долинам Орхона и Селенги вплоть до реки Керулен. Достаточно двух-трех лет с хорошей погодой, и поголовье скота увеличивается в несколько раз, а народ, которому принадлежат эти пастбища, становится богатым и могучим. Но при плохой погоде все может погибнуть. Огромные кочевые державы гибли за один-два года только потому, что зима была слишком суровой, скот не мог найти себе пищи: на замерзшей земле, голод и эпизоотии уносили половину или даже две трети поголовья. Непосредственная зависимость от природы у кочевников гораздо сильнее, чем у соседствующих с ними земледельческих народов.

Кочевая жизнь построена на натуральном хозяйстве. Кочевники сами изготовляют жилища, сами производят большую часть продовольствия и одежды. Покупать им приходится только муку, мучные продукты и ткани для одежды. Два главных материала, из которых состоит юрта, — дерево и войлок — скотоводы заготовляют сами. Обычно этим занимаются искусные мастера. Хлопчатобумажные и шелковые ткани кочевникам приходится покупать, но кожаную и меховую одежду они делают сами. Основные продукты питания тоже дает им скот: мясо и всевозможные молочные продукты.

Гуляя по окрестностям, я выбираю одну юрту, в которой, как мне показалось, живет много народу. Захожу, здороваюсь, соблюдая этикет, и сажусь вместе с ними. Объясняю, что прибыл из далекой страны, чтобы познакомиться с их жизнью и трудом; прошу не обращать на меня внимания; я просто посижу, кое-что зарисую и запишу. У хозяев, действительно, много работы; после традиционного чаепития и короткой беседы каждый принимается за свое дело. Жена готовит ужин и присматривает за детьми, муж что-то делает с кислым молоком в подвешенном на деревянной распорке бурдюке, бабушка шьет и сражается с мухами. В юрте живут еще молодожены, но они работают на открытом воздухе; только муж несколько раз заходил за инструментами.

Я уже давно подметил, что внутренний распорядок в юрте установлен раз и навсегда и перемещаться в ней как попало нельзя. Теперь, наблюдая этот распорядок, набрасываю план юрты на бумаге и делю его на девять квадратов (см. рис. 3).

Что же происходит в каждом из них? В квадратах I, IV и VII кипит работа. Средняя полоса от II до VIII квадрата — место для отдыха, спанья и бесед. Самая отдаленная от входа часть — почетное место. Здесь стоит алтарь и хранится имущество семьи; тут же принимают гостей. По монгольским обычаям I, II и III квадраты, то есть западная часть юрты, отводятся для мужчин. Здесь они работают и отдыхают. В I квадрате, слева от входа, хозяин держит свои инструменты и инвентарь: ножницы для стрижки овец, путы для лошадей, бурдюк для кумыса и т. д. Они развешаны на каркасе юрты либо лежат в сундуке или на его крышке. Молодой человек, входя в юрту, тотчас идет налево. Более ценное имущество, например седло, обычно хранят во II квадрате. Когда мужчины работают в юрте, обрабатывают дерево или изготовляют кожаные ремни, они занимаются этим делом в I квадрате. Если же они входят в юрту, чтобы отдохнуть, пообедать или просто провести время за беседой, то усаживаются во II квадрате перед очагом. Северо-западная часть юрты (III квадрат) — это место, где принимают гостей, причем только мужчин. У стены стоит сундук, где хранятся мужская одежда и ценные вещи.

В VII, VIII и IX квадратах живут и работают женщины. В правом углу у двери (VII квадрат) расставлены кухонная утварь, этажерка с тремя полками, котел, различная посуда, половник, большая и маленькая ступки, ведро, пиалы и т. д. Здесь же хранятся часть продуктов (соль, молоко, простокваша) и различные предметы для уборки помещения и мытья посуды (солома для чистки котла, кухонное полотенце, веник, щипцы для огня). Перед этажеркой в особом сундуке (аргалош) держат сухой навоз для очага. Супружеское ложе устанавливают в женской половине. При готовке и еде женщина сидит у котла, сгибая левую ногу в колене и опираясь на пятку правой. Устраивается она поближе к сундуку с навозом. В IX квадрате усаживают почетных гостей женского пола, знакомых или родственниц. Здесь стоит сундук с женскими «сокровищами» и на нем ларец, в котором хранятся зеркало и различные помады. Здесь же обычно находится и главное орудие женского труда — швейная машина.

Полоса, разделяющая юрту посередине (IV, V, VI квадраты), — ничейная зона, вернее, она принадлежит всем взрослым членам семьи. В V квадрате очаг, а за ним маленький столик. VI квадрат принадлежит богам; там расставлены статуэтки будды и хранятся священные книги, разумеется, в тех юртах, где будда еще в почете. В других юртах фигурки богов заменены изображениями предков, то есть семейными фотографиями.

Что касается I, IV и VII квадратов, то здесь выполняют самую черную работу, принимают нищих и бродяг. Но прежде всего здесь резвятся маленькие дети. Однако при семейных торжествах женская половина рассматривается как принадлежащая родичам, а мужская — посторонним. Так, при рассаживании гостей на свадебных церемониях в юрте родителей невесты сартулы, проживающие в Убсунурском аймаке, приглашают всех родичей мужского пола на женскую половину. Этот факт свидетельствует о том, что разделение на женскую и мужскую половины диктуется в основном хозяйственными, а не социальными соображениями. Возможно, что раздел юрты на две половины — наследие других, более древних разграничений между членами семьи и посторонними. Наводит на размышления и то, что именно мужская половина отводится для посторонних, хотя в скотоводческом обществе всегда царил патриархат и чужой в семье была женщина; она следовала за мужем в его юрту, то есть переселялась к его родичам, 8 июня поздно вечером в Улангом прибывают товарищ Цэнд, заместитель премьер-министра Монгольской Народной Республики, и Джагварал, председатель Комитета наук и высшего образования. На следующее утро Джагварал приходит к нам в гости. Это очень симпатичный человек с тонкими чертами лица и приятным голосом. Джагварал интересуется нашей работой и обещает помочь. Приехал он сюда с Цэндом по случаю предстоящих выборов, так как оба выдвинуты кандидатами в члены Великого народного хурала от этого аймака. Джагварал приглашает нас на стадион, где состоятся спортивные соревнования.

По дороге к стадиону встречаемся с молодой женщиной, которая радостно бросается к нам. Мы с нею уже знакомы: накануне она вдруг нас окликнула, когда мы бродили по окрестностям, и начала умолять помочь ее младенцу, у которого внезапно поднялась температура и начался страшный понос. Ей не удалось найти врача, а к нам она почувствовала беспредельное доверие. Будучи полными профанами в медицине, мы не посмели дать ей врачебный совет, но молодая мать, оставив ребенка, пришла в гостиницу и упрашивала нас до тех пор, пока не получила лекарства. Посоветовавшись, мы вручили ей таблетку истопирина и велели три раза в день давать ребенку по одной трети таблетки, растворенной в материнском молоке. Теперь сияющее лицо молодой матери без слов говорит о том, что ее чадо выздоровело. Навещаем малыша; он чувствует себя великолепно, словно никогда и не хворал. Триста лет назад нас, разумеется, сочли бы за трех чудотворцев-исцелителей, будд, странствующих в облике чужестранцев и творящих добро верующим. Но в наши дни по Улангому только распространяется весть о чудесных свойствах венгерского лекарства.

В полдень мы присутствуем на торжественном обеде вместе с приехавшими в Улангом монгольскими, государственными деятелями, секретарем Монгольского революционного союза молодежи и местными руководителями. Кара опаздывает на обед, его задержала песчаная буря, такая сильная, что он буквально ничего не видел «дальше своего носа».

На следующее утро — снова в путь. Перед самым отъездом, когда мы горячо прощались с друзьями, примчался всадник с известием, что только что самолетом доставлен фотоаппарат, потерянный Карой в пустыне Гоби. Еще в Кобдо нам сообщили, что аппарат найден, но потом, очевидно, нас самих было трудно разыскать. Влезаем в кузов грузовика. Если бы мы знали, сколько приключений вскоре обрушится на нас, то еще менее охотно расставались бы с гостеприимным Улангомом.



Женщина в дзахачинском старинном костюме


Казахские седла



Деревянный каркас казахской юрты


Деревянный каркас монгольской юрты


Внутренний распорядок в монгольской юрте

10. В глубине лесов

Мертвая степь. — Современная передвижная мастерская. — Живая вода. — Болтливая дама не знает дороги. — В ухабистой долине. — Ночная прогулка. — Кочующее государственное хозяйство. — Путь к озеру Хубсугул. — Лесной народ. — Похищение невесты. — Как надо преподносить подарки. — Сиди прилично!

Вскоре достигаем берега Убсу-Нура, одного из крупнейших озер Монголии. Направо — длинная цепь высоких гор; ее вершины Цаган-Хайрхан-Ула и Хан-Хухэй-Ула закрывают горизонт. Налево — отражение тех же гор в черной воде огромного озера. Обширные луга между горами и озером поросли какой-то пахучей травой. От сильного дурманящего аромата разболелась голова. С воды поднимается пестрая птичья стая и с криком уносится вдаль. Воздух неподвижен; духота и зной усиливают пьянящий аромат. Вылезаем из грузовика, чтобы немного размяться и определить, какое же растение испускает этот одуряющий запах. Весь луг покрыт сероватой травой, похожей на полынь. Зверей здесь, видимо, нет. Но вот поднимается ветер, и на озере начинается волнение. Убсу-Нур — самое крупное соленое озеро в Монголии и после Хубсугула у него самая большая акватория.

Некоторое время следуем вдоль берега, а затем сворачиваем в сторону. Более часа едем, не видя воды, как вдруг далеко на горизонте среди степи возникает белый парус. Его мерцания напоминают нам призрачные озера в пустыне, и мы понимаем, что это шутка раскаленного воздуха. Степной мираж на этот раз дразнит нас двумя белыми юртами. Мы уже начинаем опасаться, что заблудились, как вдруг около шести часов вечера показываются строения государственного хозяйства. Оно расположено на речке Барун-Туру и носит то же название. Нас уже ждут. Быстро снимаем с грузовика вещи, немного освежаемся и идем знакомиться с поселком.

Госхоз создан в 1943 году. В центре стоят красивые здания. Это мастерские, хозяйственные строения, конторы и жилые дома. Я уже успел привыкнуть к тому, что степной народ живет в юртах, и дома меня поражают. Мы попали в Монголию будущего. Строения окружены деревьями и кустарником, внизу журчит Барун-Туру.

Нас везут осматривать хозяйство. Среди довольно большого поселка, состоящего на этот раз из юрт, встречаем мужчину в белом халате. Он показывает нам большой электрический сепаратор, работающий в центральной юрте. Рядом, уже ручным способом, прессуют масло и перерабатывают отходы. Юрты окружены низким каменным забором. Айрик, то есть кумыс, приготовляют в другой группе юрт. Производство этих продуктов ведется в крупных масштабах, не только для себя, но и для снабжения других аймаков.

С гордостью показывают нам работники госхоза свои телятники, перед которыми на привязи резвятся их обитатели. В коровнике нас приветствует веселая группа доярок в белых халатах. Старшая из них рассказывает о последних достижениях. Отсюда идем в мастерскую, где собирают и ремонтируют сельскохозяйственные машины. Под конец нам еще показывают мастерскую-передвижку. В большом закрытом грузовике установлен токарный станок и сложено много всевозможных инструментов. Передвижная мастерская спешит на выручку трактористам и комбайнерам в тех случаях, если у них что-нибудь не ладится во время работы в степи.

При осмотре этого вполне современного хозяйства мне бросаются в глаза телеги на цельных деревянных колесах. Спрашиваю у одного из молодых руководителей госхоза, почему не отправят в музей эти телеги, считавшиеся устаревшими еще во времена Чингис-хана. К удивлению своему, узнаю, что телеги новые, сделанные совсем недавно.

— Поверьте мне, — уверяет мой новый друг, — для нашей каменистой почвы такие колеса подходят как нельзя лучше.

Вот так и живут здесь рядышком старинная телега и современный комбайн. За зиму в госхозе построили несколько новых зданий и подвели их под крышу: теперь плотники заканчивают потолочные перекрытия. Здесь, в Северной Монголии, экономить дерево не приходится.

Только вечером заканчиваем осмотр хозяйства. Наши комнаты обставлены гнутой алюминиевой мебелью, в углу большой радиоприемник, на кроватях мягкие шерстяные одеяла. Просим чаю и говорим, что хотели бы сразу после чаепития лечь. Вскоре нам сообщают, что чай готов, и ведут в большой зал. Длинный стол ломится от всевозможных яств. За столом ожидают нас все руководители госхоза и некоторые другие работники. Мне очень хочется пить, но чаю на столе нет. Тянусь к большому кувшину с водой и спрашиваю: не аршан ли это? (По-монгольски аршан — минеральная вода.) Мне отвечают утвердительно. Наливаю полный стакан и делаю большой глоток. Окружающие смотрят на меня с веселым любопытством. Лицо мое, очевидно, сморщилось в страшную гримасу, потому что все разражаются звонким смехом. В кувшине оказалась прозрачная молочная водка — ужасный напиток!

— Какие же вы обманщики! — протестую я, смеясь в свою очередь.

— И вовсе мы не обманщики, — весело откликаются хозяева. — Для нас это аршан!

Первоначально слово «аршан» означало «нектар», «живая вода», «напиток вечной молодости». У французов ведь водка тоже называется «eau-de-vie», то есть «живая вода». Слово «аршан» — индийского происхождения и первоначально звучало как «рашиан». Мои сотрапезники назвали водку нектаром, и в этом не было никакого обмана, потому что они ее действительно любят.

Приносят ужин, во время которого нас засыпают градом вопросов. Как обстоит дело с шерстяной промышленностью в Венгрии? Как изменилось положение трудящихся женщин по сравнению с прошлым? Как подготавливают в Венгрии врачей? Какие успехи сделала фармацевтическая промышленность Венгрии? Вопросы так и сыплются. К счастью, я люблю читать газеты и легко запоминаю интересные сообщения, но все-таки дать исчерпывающие ответы на все заданные вопросы мы не в состоянии. Понятно, почему наши собеседники интересуются именно этими вопросами. Ведь с нами за столом сидят бригадир овцеводческой бригады, секретарь союза женщин и врач госхоза. Меня даже спрашивают, как налажена в Венгрии скорая медицинская помощь с использованием самолетов. В то время у нас вообще не было санитарных самолетов, а в Монголии ими пользовались уже несколько лет. Узнав, что в Венгрии нет самолетов скорой медицинской помощи, наши хозяева с гордостью рассказывают о монгольской системе здравоохранения. Объясняю им, что вся Венгрия не больше одного монгольского аймака, а больниц в ней так много, что для перевозки вполне хватает машин скорой медицинской помощи. Мои собеседники поражены; им кажется невероятным, что на земле существуют такие маленькие страны. Как может жить на таком маленьком пространстве столько народу? Кто-то радушно заявляет, что если у нас дома так тесно, то они с радостью примут к себе четыре-пять миллионов венгров. Места в их аймаке достаточно, и они с готовностью помогут братскому народу. Благодарю за любезное приглашение.

Беседа за столом оживленная и веселая. Наши хозяева рассказывают о своих достижениях: о том, как им удалось снизить ужасающий падеж скота, об опытах по улучшению пород овец для получения высококачественной шерсти. Трактористы рассказывают о расширении посевных площадей, доярки, перебивая, вставляют свое слово об удое, а все вместе они кажутся большой семьей, с гордостью отчитывающейся в своих славных делах.

Время близится к полуночи, когда мы поднимаем стаканы для прощального тоста. Веселая компания провожает нас до порога комнат.

На рассвете опять трогаемся в путь, но сначала отдаем врачу госхоза большую часть лекарств из нашей аптечки, надеемся, что они нам больше не понадобятся.

Отъезжаем совсем недалеко от госхоза, и тут выясняется, что взяли неправильное направление. Долина, в которую мы попали, оказалась тупиком. Какой-то всадник спускается со склона горы, но он стремительно промчался мимо нас. Тут мы замечаем, что на противоположном склоне мечется привязанная лошадь, напуганная нашей машиной. Всадник спешит к ней, лошадь становится на дыбы, трясет густой, никогда не стриженной гривой, прыгает. Чудесная картина, но нам не до того. С нетерпением ждем возвращения всадника. Он советует охать прямиком через горы; мы так и сделали, и если следовали не напрямик — прямых путей в горах вообще не бывает, — то, во всяком случае, по крутому подъему вверх.

Перед нами расстилается совсем иной ландшафт. Пересекаем покрытые снегом пастбища, карабкаемся по кручам. Кажется, что шофер задумал взобраться на самую вершину, но вдруг машина бежит вниз и очень быстро оказывается в долине горного потока. Под двумя огромными елями стоит юрта, из которой к нам выходит словоохотливая женщина и начинает болтать без умолку. Она сообщает, сколько времени живет здесь их семья, куда отлучился муж, где находятся стада, объясняет, как ехать до ближайшей переправы; одного она не может нам сказать: какая дорога ведет в Улясутай. Женщина никогда не слышала этого названия.

Позже я отметил, что монгольские женщины знают обычно лишь ближайшие окрестности, правда, и они занимают огромные территории. Многие монголки даже в сомонном центре никогда не бывали. Да это и вполне понятно, ведь все «административные» дела возлагаются на мужчину.

Наша машина опять взбирается на гору. Нигде ни души. Через некоторое время встречаем босую старуху, пасущую овец. Она посылает нас к сосне под скалой, где живет старый человек; уж он-то должен знать дорогу. Медленно едем по лесу, но не находим ни дороги, ни старика. Исчезают даже следы автомобильных шин на дороге; перед нами вьется пешеходная тропа. Не имеем ни малейшего представления, куда нам ехать. Останавливаем машину и посылаем вперед разведчиков, чтобы выяснить, по какому же ответвлению долины можно проехать. Разведчики скоро возвращаются и сообщают, что оба ответвления сужаются и ехать по ним одинаково опасно. Делаем выбор наугад. Машина пробивается сквозь лесную чащу. Вдруг прямо из-под колес выскакивает семья козуль и бросается в сторону. Дикая красота окружающей природы не отвлекает нас от опасений, что мы опять попали в тупик. Машина встала и не может тронуться с места.

Вернуться назад? Но нет никакой уверенности, что удастся найти дорогу, которая привела нас сюда, а кроме того, это означает потерю двух дней. Пока мы обсуждаем свое положение, высоко на горном хребте показывается всадник. Сигналим клаксоном, и он спускается к нам. Как будто он тоже не слишком уверен, куда надо держать путь, но советует держаться второй долины. С большим трудом шофер разворачивает громоздкий грузовик на узкой дороге. Едем по другой долине. Дорога такая тряская, что приходится слезть, чтобы не вывалиться из машины. Идем впереди, ищем дорогу; машина медленно движется за нами. Склоны поросли великолепными соснами, сбегающими вниз к самой кромке долины, по которой течет небольшая речонка с заболоченными берегами. Местами река срывается с порогов, образуя водопады и размывая последние остатки дороги. Мотор грузовика за нашей спиной замолкает. Оборачиваемся и видим грустную картину: машина до осей погрузилась в трясину. Только этого нам еще недоставало!

Скатываем со склона горы камни, собираем гальку, чтобы создать твердую опору для колес грузовика. Только через час удается при помощи домкрата вытащить машину из трясины. Она проходит не более двух метров и опять увязает в болоте. Начинаем все сначала. Сумья срубил две сосенки, и с их помощью нам удается снова вытащить грузовик, потеряв еще около часу времени. Наученные горьким опытом, строим из камней переправу и благополучно перебираемся на другой берег. Долина становится все уже, а река так размыла дорогу, что она стала совсем непроезжей. Машину так трясет, что опрокидывается сосуд с питьевой водой и она вытекает, подмочив все наши вещи. Начинается крутой подъем, но наш грузовик легко его преодолевает, и скоро мы оказываемся на склоне, где и нападаем на следы автомобильных шин. Придерживаемся этих следов. Путь лежит через плоскогорье. Если «непроезжая» долина поразила нас своей роскошной растительностью, сочными травами, цветущими кустами, исполинскими деревьями, то расстилающаяся перед нами картина наводит уныние своей угрюмой пустынностью. Лишь кое-где на каменистой почве растут одинокие сосны. Вдруг путь преграждает вздувшийся горный поток. Он проявляет излишнее гостеприимство, задерживает грузовик и не дает нам переправиться на другой берег. Застреваем надолго. Понадобилось более полутора часов, чтобы освободить многострадальную машину. Мы уж не надеемся когда-нибудь отсюда выбраться.

Подул ледяной ветер, смеркается. За двенадцать часов мы проехали не более 20 километров, а должны были покрыть 460. На угрюмом пустынном плоскогорье никаких следов жизни. Одно счастье, что грунт стал лучше и машина едет гораздо быстрее. Около восьми часов вечера, буквально в последнюю минуту, натыкаемся на дорогу: уже совсем стемнело и вряд ли удастся обнаружить следы человека. Едем наугад по дороге.

Вот вынырнули руины древнего ламаистского монастыря — деревянные строения с китайскими крышами. Сомнений нет — мы сбились с пути. После короткого обмена мнениями решаем ехать в ближайший сомонный центр и просить там пристанища.

Становится совсем темно и так холодно, что даже доха не спасает: зуб на зуб не попадает.

Снова трясемся по ухабам, теряя остаток сил. К счастью, выплывает луна и при ее свете удается разглядеть телеграфные провода. Пусть они и не приведут нас в сомонный центр, куда нам уже давно следовало прибыть, все же появилась надежда найти хоть какое-нибудь человеческое жилье. Раздается громкий лай, значит, где-то вблизи живут люди. Но в юрте остались одни дети, и они не имеют никакого представления, куда нам держать путь. Телеграфный провод кончился, по какой-то причине его не провели дальше.

Машина стоит. Дрожим от пронизывающего ледяного ветра и только в лунном свете находим какое-то успокоение. Если бы у нас была с собой юрта, в которой можно было бы проспать до утра! Вылезаем из грузовика, чтобы поразмять одеревеневшие члены, и все-таки решаем ехать дальше.

Больше часу блуждаем вслепую, выбираем только дорогу поудобнее. Даже луна покинула нас, спрятавшись за тучами, когда на горизонте наконец показываются черные густые тени, отбрасываемые какими-то строениями. Но едва мы успеваем их заметить, как грузовик снова проваливается в трясину и на этот раз увязает окончательно. Собираем самые необходимые вещи, мобилизуем остатки сил и отправляемся пешком. Наступил рассвет 12 июня, и, как мы узнали позже, стоял 13-градусный мороз.

Хождение по мукам продолжается. В темноте натыкаемся на кучи навоза на окраине деревни, и нас атакуют все собаки, какие только водятся в окрестностях. Они-то нас и спасают. На их неугомонный лай выходят люди и ведут нас в здание школы.

Местные жители говорят, что мы заехали очень далеко от цели нашего путешествия. В одном из классов топится печка, и здесь, к нашему великому изумлению, мы находим своего старого знакомого Джагварала. Ни он, ни мы, находясь в Улангоме, не рассчитывали, что судьба снова так скоро сведет нас. Джагварал приехал сюда для предвыборной пропаганды и только собирался лечь, как вдруг услышал поднятую собаками тревогу. Мы очень рады встрече. Несколько человек под предводительством Вандуя на двух маленьких газиках отправляются к нашему грузовику, чтобы взять вещи. Около трех часов утра они возвращаются, и мы можем наконец укладываться.

Утро встречает нас ярким сиянием солнца, хотя в нашем классе с окнами на север очень холодно. Выхожу из школы. При солнышке все кажется приветливее. Ночью мы сделали большой крюк на север; в сомонном центре бревенчатые дома, характерные для северных лесистых областей Монголии. Небольшая толпа собралась у объявления на двери какого-то здания. Подхожу. Это избирательный плакат с фотографией Джагварала и его биографией. Узнаю, что родился он в Южной Монголии и был учителем. Недавно Академия наук СССР присудила ему ученую степень доктора экономических наук. За завтраком мы разговорились. Интересуюсь, как проходят здесь выборы. Великий народный хурал — парламент Монгольской Народной Республики, — согласно измененной в 1949 году Конституции, избирается на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании. Кандидатов в депутаты выдвигает блок Монгольской народно-революционной партии и беспартийных.

Голосований проходит по административным подразделениям. Местные органы власти, городские, аймачные, сомонные и баговые хуралы избираются на основе тех же принципов. Несколько позже я видел в степи разукрашенные юрты (в Монголии голосование тоже происходит в юртах), к которым на конях подъезжали монголы, чтобы воспользоваться избирательным правом, предоставленным им законом.

Рано утром грузовик наконец вытащили из трясины. Джагварал вместе с заместителем председателя аймачного управления проделал с нами часть пути, до того места, где наши дороги должны разойтись в разные стороны. Прощаясь с нами, попутчики подробно объясняют, как ехать, чтобы вернуться на потерянную дорогу.

Сумья так устал от ночных блужданий и вытаскивания грузовика из топи, что передал управление машиной Вандую, но через четверть часа тот возвращает ему руль, у него самого слипаются глаза.

Мимо проносится табун. Коней следовало бы запечатлеть на кинопленку; они великолепны в своем стремительном, как ветер, беге, стройные, грациозные, с развевающимися гривами. Благородные кони несутся с такой быстротой, что кажется, будто они не касаются земли подковами, а пролетают над ней с вытянутыми вперед головами. Во главе табуна мчатся жеребцы, кобылицы плотной массой несутся за ними. Вся степь оглашается топотом копыт. Табун закрывает нам горизонт, но ветер относит поднятую пыль в сторону, и пыльное облако не мешает нам наслаждаться чудесным зрелищем.

В маленьком аиле собаки встречают нас громким лаем. Привязанные у юрты лошади, испугавшись грузовика, взвиваются на дыбы, рвут коновязь и уносятся в степь. Собаки пускаются вслед за ними и пригоняют их обратно. Псы здесь страшные, и мы наблюдаем за происходящим не сходя с машины. Скоро из ближайшего аила прибегают любопытные ребятишки. Им хочется узнать, откуда приехала чужая машина. Собаки, убедившись в нашей недосягаемости, набрасываются на новых пришельцев. Но ребята, очевидно, приготовились к такой встрече и явились не одни, а в сопровождении своих собак. Схватка между собачьими стаями коротка и ожесточенна. Но владельцы собак быстро договариваются за спиной своих воинов, и на сцепившихся собак обрушиваются камни и комья земли. Псы хмуро ретируются в тень юрт, удивляясь человеческой неблагодарности. Причина такого быстрого завершения военных действий кроется в том, что ребят обоих аилов чужой грузовик интересует куда больше, чем собачья грызня. Вот почему они решают заключить перемирие, чтобы получше рассмотреть чужеземцев, так редко к ним забредающих.

Жители аила дают нам сбивчивые указания относительно дальнейшего пути. Покупаем в лавочке кое-какой еды и захватываем с собой заболевшего мальчугана с отцом и местным фельдшером, чтобы доставить их в «ближайшую» больницу. К счастью, наши новые попутчики прекрасно разбираются в разбегающихся следах автомобильных шин. Путь наш лежит мимо Тэлмин-Нура, маленького озера неопределенного цвета. Кара утверждает, что озеро голубое, мне оно кажется скорее зеленым. Кто из нас прав — трудно решить; летящие по небу облака и волнение на озере поминутно меняют оттенки воды.

Чувствуем безмерную усталость. Кару лихорадит, Кёхалми тоже плохо себя чувствует. Останавливаемся у станционного строения, где отдыхают гуртовщики. Сходим с грузовика, но у нас не хватает сил даже для того, чтобы войти в гостиницу. В семь часов едем дальше, нам предстоит сделать еще 260 километров.

Наконец-то! Вот она, главная дорога, которая приведет нас в центр Дзабханского аймака — Джабхалант, или, как его иначе называют, Улясутай. Управление машиной в темноте требует от водителя напряженного внимания, непонятно, как Сумья может еще сидеть за рулем. Дорога такая плохая, что наши испытания превосходят все, что перенесено до сих пор. Продвигаемся по болоту, местами по бревнам, где они еще не погрязли в трясине. Кое-где сохранились насыпи, но чаще ориентиром служит все тот же след автомобильных колес. Фары то и дело выхватывают из темноты груды грязи; как видно, совсем недавно здесь откапывали машину, завязшую в трясине. Эти разрытые могилы автомашин, ледяной воздух и полная темнота не улучшают настроения.

Но вот натыкаемся на придорожную гостиницу. Горячий чай согревает и придает бодрости. Снаружи слышатся звуки клаксона, и через минуту входит незнакомец и обменивается парой слов с нашими спутниками; до сознания доходит потрясающая новость: за нами прислана легковая машина. Как раз вовремя. Вот как это случилось: Вандуй из Ваян-Улэгэя, а может быть еще из Кобдо, снесся по телефону с Улан-Батором и попросил прислать легковую машину. Джип советского производства ждал нас в Улясутае, и Джагварал позвонил туда, чтобы его выслали нам навстречу.

Радость наша оказалась преждевременной. Металлические сиденья расположены параллельно колесам, и ветер насквозь продувает низенькую открытую машину. Виднеются неясные очертания застрявших грузовиков. Джип продвигается со скоростью не более 20 километров в час. Топи чередуются с каменистым грунтом, нас бросает то вверх, то вниз. Через четверть часа мы уже с сожалением вспоминаем о «комфортабельном» грузовике. Машина несется под нависшими скалами, по краю пропасти, потом пересекает каменистое ложе горного потока. Время тянется ужасно медленно, и бесконечными кажутся километры, Кёхалми, сидящая рядом с шофером, время от времени сообщает: прошли еще 70 или еще 65 километров. Попутчики затягивают бесконечную монгольскую песню. После двадцатого повторения присоединяемся к ним, ничего другого нам не остается.

Дома! Машина тормозит, но не тут-то было! Ночь подшутила над нами, мы приняли за жилье развалины какого-то монастыря. Едем дальше. Подъезжаем к юртам; на щите объявление: «Дорожное строительство, путь закрыт!» Приходится оставить даже ту скверную дорогу, по которой мы передвигались до сих пор. Едем напрямик через болото. Вдруг вспоминаю о мучениях Свена Гедина в пустыне. Тогда не было машин, но, хотя Свен продвигался медленнее нас, не думаю, что ему было хуже.

Временами, чтобы хоть как-то продвигаться вперед, приходилось включать привод обеих осей. Подумываю о том, не лучше ли нам переждать где-нибудь до утра. При дневном свете ехать все-таки легче. Давно уж проехали 80 километров, а Улясутая нет как нет.

Песня умолкает, слышен только шум мотора, прерываемый скрипом камней или чавканьем грязи.

Только в половине второго ночи приезжаем в спящий городок. Нужно еще найти гостиницу, а потом директора. Наконец он приходит и впускает нас.

В комнате ждет почта, пересланная сюда из столицы. Уже месяц, как мы не получали никаких известий из дому. Моих сил хватает лишь на то, чтобы сложить письма в хронологическом порядке и открыть первое из них; прочитать его я уже не смог: меня сморил сон.

Улясутай — старинный город; при маньчжурах он был одним из административных центров. Вандуй жил здесь в детстве и рассказал нам о дореволюционных временах; кое-что он помнил сам, но больше знал по рассказам родителей. В те времена тут проживало много китайцев, самым большим праздником у них считался день Гесера. Китайцы связывают с именем Гесера свержение монгольской династии Юань. В те далекие времена все китайские отряды, во главе которых стояли монгольские военачальники, взбунтовались, убили или прогнали чужеземцев. В дальнейшем маньчжурская династия, пришедшая к власти в XVII веке и поддерживавшая традиционный культ Гесера, имела, конечно, вполне обоснованные причины, чтобы не подчеркивать своей роли в соответствующих событиях китайской истории. Не случайно этот праздник особо чтили китайцы, жившие в Монголии. На самом деле Гесер — легендарный герой «Гесериады», одной из самых великолепных эпических поэм Центральной Азии, происхождение которой вызывает много споров. Различные варианты этой эпопеи известны в северных районах Индии, заселенных тибетцами, в самом Тибете и в Монголии[67].

В первой половине дня мы побывали в местном музее и библиотеке. Пожилой монгол, видимо бывший лама, сообщил, что ему известна «Красная летопись», написанная Лоцава-Ртамгрином. Он, очевидно, ошибался, может быть, спутал эту хронику с «Золотой летописью» Рцаба-Ртамгрина, который умер в 30-х годах текущего столетия и был, пожалуй, последним представителем этого историко-религиозного жанра.

Решили провести несколько дней в городке и его окрестностях. Все виденные нами раньше города, включая Кобдо, были новыми или по меньшей мере застроенными современными домами. Узкие улочки Улясутая и саманные домики в китайском стиле созданы мастерами далекого прошлого. Городок зажат между горой, у подножия которой он расположился, и рекой Улясутай; расти ему некуда. Мы переходим по большому мосту на другую сторону реки, чтобы осмотреть развалины старинной маньчжурской крепости. У моста висит табличка с надписью «Стоянка» и изображением лошадиной головы. Здесь должны оставлять своих коней всадники, приехавшие в город. Китайская надпись под нависшей скалой сообщает: «Здесь синие ворота». Указание очень ценное, так как синих ворот теперь и в помине нет.

Крепость была сложена из саманных кирпичей; ее толстые стены окружали довольно значительное пространство. Стоит она на топком месте, заливаемом паводками реки Улясутай. Река эта протекала по крепостным рвам. По четырем углам крепостной стены когда-то стояли башни, ныне же остались только развалины двух привратных башен. Внутри крепости теперь валяется разный хлам: негодная утварь, осколки китайского фарфора. Со стратегической точки зрения место для крепости было выбрано очень удачно: посреди долины, окруженной горами, образующими превосходную линию обороны.

Во время беседы с местными руководителями я спросил, есть ли в их аймаке госхоз.

— Теперь, к сожалению, нет, — прозвучал грустный ответ.

А раньше был?

— Был. Скотоводческий госхоз был.

— Что же, он плохо работал? Закрылся из-за нерентабельности?

— Нет, он хорошо работал, и инвентарь у него хороший.

— Так почему же его распустили?

— А его никто не распускал, просто он перекочевал в другой аймак.

В соседнем аймаке травы на пастбищах было больше и представлялись лучшие возможности для выполнения плана по животноводству. Поэтому-то госхоз снялся с места и перекочевал.

— Ну не беда, — говорят местные руководители, — в этом году мы организуем другой госхоз.

Вторую половину дня проводим за укладкой багажа. Пришлось разделить его на две части: у нас слишком много вещей для маленькой машины. Расстаюсь с чемоданом, пишущей машинкой и другими вещами, в том числе и с монгольским национальным костюмом. Сумья провожал нас часть пути, а потом распрощался и поехал в Улан-Батор.

По дороге встретилось огромное количество херег-суров — каменных надгробий. Находим камень с письменами, но прочитать их не удалось, так они стерлись от времени. Огромную груду камней, диаметром в несколько метров, превратили в загон для скота. Здешние надгробия можно хорошо использовать как укрытие, так как вокруг большого кургана с трех сторон располагаются маленькие.

Машина вспугивает отару овец, и они разбегаются во все стороны. Курдючные овцы передвигают почти одновременно задние ноги и смешно трясут курдюками. Задняя часть машины забита нашими вещами, на которых мы и сидим, что значительно удобнее, чем на жестких боковых сидениях. В общем путешествуем мы на сей раз с большими удобствами. В семь часов вечера прибываем в сомонный центр Тэлмин. В поселке всего три или четыре маленьких домика. В одном из них нам постелили раскладушки.

Утром завтракаем; за неимением лучшей посуды нам приносят завтрак в ведре. Жареная баранина с тушеным диким луком пересолена. Немного закусываем и отправляемся дальше. Вот и Северная Монголия, ландшафт, совсем изменился. Вершины гор покрыты лесами, а склоны и долины — кустарником и ползучими растениями. Вдоль дороги — большие развесистые деревья. Посреди небольшой узкой долинки сгрудилось несколько домиков. Небо внезапно покрывается тучами, сверкает молния, гремит гром, и на нас обрушивается проливной дождь. По долине протекает большая широкая река Мурэн. Слово мурын означает «река». На берегу у сосняка стоят два дома, один — гостиница, другой — жилище паромщика. Спасаясь от дождя, заезжаем в гостиницу. Хорошенькая босоногая монголочка быстро растапливает печь. Мы очень голодны, но, увы, чай соленый, захваченное с собой печенье пропахло бензином, простокваша перекисла, а мясо, которое нам подали в гостинице, оказалось несвежим. К счастью, у нас остался запас жареной баранины, которую мы и съели с огромным количеством дикого лука.

Через реку мы переправляемся на пароме. Машина с трудом въезжает на него, и громоздкое сооружение, увлекаемое течением, медленно доставляет нас на другой берег. Снова едем по узкой долине, два раза сбиваемся с пути, но все же в восемь часов вечера прибываем в Мурэн, центр Хубсугульского аймака. Многие населенные пункты я называю городами, хотя здесь, в Монголии, по праву городом можно считать только Улан-Батор. На старинных картах он обозначался как Улан-Батор-Хото. Хото — искаженное монгольское слово хот. Даже некоторые небольшие поселки из нескольких юрт называют хот аил. Слово аил означает «деревня из юрт» или, вернее, место, на котором стоят юрты. Итак, даже одинокую юрту называют аилом, так как она представляет собой населенный пункт. К аилу, кроме юрт, относят загоны для скота и все остальные хозяйственные строения. Аилы, состоящие из значительного числа юрт, когда-то называли халхаками, и они разбивались по определенному плану. Юрты обязательно ставились в один ряд. Юрта самого почтенного человека стояла на юго-западном конце ряда, за ней следовала юрта его младшего брата или сына. В крайней юрте на северо-западе жил самый последний бедняк.

Гостиница в Мурэне оказалась самой комфортабельной из всех, которые мне довелось видеть в провинциальных городах Монголии. Здание стоит в конце широкого двора. Стены комнат облицованы деревом. В номере ость отдельный кабинет с изящным инкрустированным письменным столом. Умывальник я сначала принял за вешалку, но потом научился им пользоваться. На резервуаре, подвешенном на высоте головы, — три кнопки. Нажимая их, вы открываете водопроводный кран. Не разобравшись что к чему, я сначала повесил пальто на одну из этих кнопок.

Хубсугульский аймак выделен в 1921 году. Своим названием он обязан одноименному озеру. Мурэн стал аймачным центром с 1923 года. Хубсугульский аймак занимает 102 тысячи квадратных километров. Здесь 60 сельскохозяйственных объединений и распахано 3 тысячи гектаров. В 26 школах — семилетках и десятилетках — учатся в общей сложности 6 тысяч ребят. Интересно, что в этом самом северном аймаке Монголии насчитывается 11,4 тысячи верблюдов, 155 тысяч лошадей, 237 тысяч голов крупного рогатого скота, 815 тысяч овец и 343 тысячи коз. Местные руководители, сообщившие нам эти данные, очень гордятся и дикой фауной своего аймака. Здесь водятся медведи, олени, дикие кабаны, волки, белки, барсуки, дикие кошки, дикие козы, зайцы, тарбаганы и многие другие звери.

Население аймака — пестрое по своему этническому составу. Здесь можно встретить дархатов, различные урянхайские племена тюркского происхождения, халха-монголов, бурят и китайцев. Последних здесь немного. Местные жители занимаются оленеводством, охотой, кочевым скотоводством и земледелием. Словом, этот аймак — настоящий рай для исследователей-этнографов. Мы решили не задерживаться в административном центре, расположенном в южной части области, и на другой же день поехать в Хадхал, на южный берег озера Хубсугул, а оттуда, если это удастся, переправиться и на северный берег.

Вечером в Доме культуры устраивают концерт в нашу честь. После окончания нас расспрашивают, какой номер нам больше всего понравился. Мы дипломатично хвалим мастерство местного ансамбля, но артистам хочется знать наше мнение об одном определенном номере. Мы не догадываемся, о чем идет речь. Оказывается, в программу был включен один венгерский народный танец, разъясняют нам огорченные исполнители. Тут я понял, в чем дело: один из танцев действительно напоминал переделанный на монгольский манер венгерский «закатолаш» (перестук). Оказывается, местный ансамбль обучала этому танцу венгерская группа на Московском фестивале молодежи. Чего уж тут отрицать, мы, разумеется, обрадовались бы настоящему венгерскому народному танцу, если бы узнали его! Но некоторые наши танцы действительно похожи на монгольские.

На другой день мы смогли выехать только в полдень, но уже в половине четвертого увидели неправдоподобно синюю реку, впадающую в Хубсугул, а вскоре показался и Хадхал. Когда-то это был аймачный центр, а теперь он стал торговым пунктом и речным портом, через который проходят все суда, курсирующие по озеру. Дома в Хадхале деревянные. Из степных просторов мы наконец попали в леса. Хадхал растянулся вдоль реки у подножия гор и со всех сторон окружен хвойными лесами. Нам отводят деревянный дом; в каждой комнате стоят по две печки, так как ночи здесь очень холодные.

Тут же отправляемся знакомиться с окрестностями города. Поднимаемся на ближайшую гору. Склоны ее пестрят душистыми цветами: желтыми и голубыми анемонами, примулами, бессмертниками, красными лилиями и многими другими незнакомыми мне цветами. К сожалению, сами монголы не знают названий цветов; они просто говорят «желтый цветок», «синий цветок», «луковичный цветок». Гамму тонов на палитре горного склона дополняют мох и лишайник самых различных зеленоватых оттенков. У подножия горы точно на страже стоит несколько сосен, а примерно с середины склона начинается густой бор и земля покрыта мягким ковром игл.

С вершины виден только небольшой замерзший залив Хубсугула и посреди него остров. Это и есть Хадхалский залив. Ниже острова, снежную белизну которого нарушают только сосны, стоит вмерзший в лед пароход и ждет, когда кончится его плен и начнется движение по озеру. Спускаемся по другому склону и оказываемся на берегу реки среди юрт, бараков, пристаней и пасущегося скота. Эгин-Гол не только издали, но и вблизи поражает своей синевой, его вода хрустально чиста. На противоположному берегу возвышаются горы, покрытые хвойным лесом.

На следующее утро беседую с местными жителями. Бурят Джалсрай, которому теперь 67 лет, переехал сюда в 1920 году из Сибири. Старик рассказывает, что в их деревне все жили в деревянных домах и там была всего одна старая юрта. Раньше бурятские юрты ставили так, что вход был обращен на восток. Уже его родители вели оседлый образ жизни. Но они хорошо помнили старые бурятские юрты и кочевую жизнь. Впрочем еще со времен его раннего детства скот зимой держат в стойлах. Его семья засевала полдесятины овсом, да еще и сена накашивала.

Позже захожу в юрту старика; она стоит тут же за домами. Вход в нее с юга, как и в соседних юртах, где живут халха. Но внутри кое в чем сохранился старый порядок. Алтарь находится на северо-западной стороне, то есть передвинут со старого места на западе, против находившейся на востоке двери, к северной стене. Очевидно, алтарь перемещается медленнее, чем прозаические предметы повседневного обихода.

Позднее в гостиницу к нам пришел мужчина из урянхайского племени сойот. Урянхайцами в Монголии называют представителей различных тюркских племен. Многие из них совсем омонголились, другие сохранили старые тюркские диалекты. Урянхайцы делятся по образу жизни на оленеводов, кочевников-скотоводов и охотников. Оленей они держат и как продуктивный скот, и для езды верхом и в санях. Побережье Хубсугула и горы Северной Монголии — самые древние центры оленеводческой культуры. Родители пришедшего ко мне в гости урянхайца были охотниками. Носит он монгольское имя Бадарч; так в старину называли странствующих монахов-сказителей. Бадарч еще ребенком покинул семью и переселился в Хадхал к родичам; но он часто ездит навещать своих и хорошо помнит, как они жили раньше.

У родителей Бадарча не было даже юрты; ее заменяло более примитивное жилище — шалаш из молодых сосенок, вершины которых связывались вместе. Стены были из сосновой коры, а входное отверстие прикрывалось козлиной шкурой. Все убранство состояло из неотделанных шкур, постеленных на земле, да трех камней посредине, на которые ставился котел. В таком шалаше ютились родители Бадарча, сам он и его два брата. Насколько он помнит, никаких правил, как и где ставить шалаш, не существовало, и вообще передвигались они мало. Обычно шалаш ставился у склона, защищавшего от ветра. Вход тоже делали с какой угодно стороны. Охотились на всевозможных зверей и птиц — на козуль, оленей, медведя, белку, лисицу, зайца, волка, сурка, орла, коршуна. Всех и не перечислишь! Бадарч хорошо помнит старое отцовское ружье, засыпавшееся черным порохом из пороховницы. Но отец предпочитал стрелять из лука, ведь стрела летит бесшумно. Чаще же всего зверей ловили при помощи капкана со стрелой. Я попросил Бадарча рассказать мне, что это за капкан. Тогда он пообещал изготовить его и принести мне.

Действительно, урянхаец через несколько дней принес уменьшенную модель капкана и подарил ее мне.

Это был обыкновенный лук, в котором движущей силой для метания стрелы была упругость согнутого в дугу дерева. Тетиву лучше всего изготовлять из кожи с шеи оленя; если же ее нет, то берут сухожилия или конский волос. Дугу лука вытачивают из сосновой древесины, длина его обычно около метра с четвертью, но зависит от того, на какого зверя охотятся. Через тропку, по которой звери ходят на водопой, протягивают два тонюсеньких шнура из конского волоса, не различимых в утренних или вечерних сумерках, когда обычно дичь идет к воде. Достаточно зверю наткнуться на шнур, и тот приводит в движение лук, посылающий стрелу в намеченную жертву. Знаменитые охотники расставляли до сотни таких луков, но, если у кого-нибудь их было 30–40, его уже считали добрым добытчиком. Капканы можно ставить где угодно, но надо уважать права других охотников и никогда не ставить свои ловушки слишком близко к чужим. Охотники обычно договариваются, кому из них где промышлять зверя. Но это не ведет к постоянному разделу леса на охотничьи угодья. Через определенное время каждый охотник ищет себе новые места.

Родители Бадарча не держали скота, но у него были родичи, разводившие оленей и крупный рогатый скот. Охота совмещалась с кочевым скотоводством. Чем меньше скота было у семьи, тем больше времени уделялось охоте. Разбогатев, охотники покупали скот и кочевали с ним на больших территориях в поисках лугов или лесных полян с хорошей травой. Здесь, на севере, скотоводство было менее выгодным делом, чем в южных районах.

Сам Бадарч уже не был охотником и не мог ответить на все интересовавшие меня вопросы. Я еще надеялся, что нам все же удастся перебраться через Хубсугул и найти людей, которые занимаются или занимались охотой. Но осуществить это мне не удалось, лед на озере был еще крепок, и никто не мог с уверенностью сказать, когда же в этом году откроется навигация.

Мне очень хотелось изучить охотничий образ жизни. Два вида охоты связаны с кочевой жизнью.

Один из них — охота гоном. Ранние китайские, тибетские и монгольские источники подробно рассказывают о больших кочевых охотничьих гонах. В жизни кочевников такая охота выполняла двойную роль. Прежде всего она служила дополнительным способом добывания пищи, особенно весной, когда скот не забивали, и, кроме того, была своеобразным военным обучением. Нам известно, что Чингис-хан часто устраивал такие охоты, совмещая их с военными маневрами, для воспитания в своих всадниках воинской дисциплины и хватки.

Но известен и другой способ охоты. Дальше на север, в лесах, где живут родители Бадарча, и еще севернее, на Алтае и в Саянах, обитал когда-то лесной народ. Много хлопот доставил он Чингис-хану и его предшественникам. Не один поход предпринял монгольский завоеватель против этого народа, пытаясь разбить его и стереть с лица земли. Лесной народ охотников и рыболовов состоял из различных племен и представителей разных этнических групп. Среди обитателей лесов были монголы, тюрки и многие другие неизвестные, теперь уже вымершие группы. Порой они совершали набеги на земли кочевников и снова уходили в гущу лесов, служивших им надежной защитой.

Для кочевников охотничья добыча была лишь дополнением к их обычной трапезе, даже в тех случаях, когда они добывали дичь не гоном, а в одиночку и арканом, как приходилось это делать юному Темучину, ловившему петлей мелких зверей. Но для лесных людей охота была основным источником существования и главным занятием. Меха были выгодным товаром, их очень ценили в далеких землях и платили за них хорошие деньги.

Пушнина из этих лесов еще в глубокой древности по великим торговым путям попадала в отдаленные страны. Главный из них известен в истории под названием «Пушного пути». Меха с Саян и Алтая доставлялись на берега Черного моря, а по Амуру — к Тихому океану. Торговые связи способствовали контакту различных культур.

Но охотничьи народы Южной Сибири устанавливали связи с кочевниками не только для того, чтобы переправлять меха через их территорию. Бывало и так, что группы охотников покидали леса, спускались в степи и становились кочевниками-скотоводами. Нам известно, что именно так поступили венгры. Они отделились от угро-финских племен, занимавшихся охотой и рыболовством где-то возле Урала, вышли из лесов и превратились в кочевников. Именно тогда венгры, видимо, и установили тесные связи с тюрками. Такой переход от лесной к степной жизни, разумеется, не мог совершиться внезапно; для этого потребовалось много времени. Нельзя представлять себе дело так, будто венгры, пешие охотники за лесным зверем, вдруг решили прекратить это занятие, вышли из лесов, купили лошадей и стада и предались кочевой жизни.

Многие исследователи стараются объяснить такое коренное изменение венграми своего образа жизни каким-то толчком извне, другие ставят под сомнение возможность столь резкого преобразования жизненного уклада. Истории кое-что известно о подобных переменах в жизни других народов, но непосредственных наблюдений за этими процессами никогда не велось. С этой точки зрения очень интересны две особенности, присущие тюркским охотничьим племенам Северной Монголии. Прежде всего тюрки охотятся верхом, а конная охота — более высокая ступень, облегчающая переход к кочевому скотоводству. Вторая особенность заключается в том, что некоторые охотничьи племена занимаются одновременно и скотоводством. Иногда они уделяют этому больше времени, иногда — меньше. При сильном падеже скота люди возвращаются к охоте, а разбогатев, перестают охотиться и целиком посвящают себя скотоводству.

Кроме различных урянхайских племен, пограничные северо-западные районы Монголии вплоть до Кобдо населяют еще две небольшие тюркоязычные группы: мончаки, или тувинцы, и теперь уже полностью омонголившиеся хотоны. В окрестностях Кобдо мы встретились с несколькими людьми из племени чанту (узбеками), переселившимися из Китая.

Район Хадхала населяют главным образом дархаты. Слово дархат, или в единственном числе дархан, означает, собственно, «кузнец», но так называют в Монголии всех ремесленников. Кузнецы когда-то играли большую роль в жизни монголов, да и любого другого кочевого народа. Тюрко-монгольское слово темур, или тимур (железо), входит составной частью в имена властителей великих держав — Темучина и Тимур-ленга. Нет ничего удивительного в том, что кузнецы пользовались уважением в пастушеском обществе, ведь они изготовляли не только важнейшие части конской сбруи (удила, стремя), различные инструменты, кухонную утварь (котел, крюк для котла, посуду), но и оружие (саблю, пику, наконечники для стрел, щиты, кольчуги и т. д.). Даже там, где монгольские орды истребляли все местное население, ремесленников обычно не трогали. Чингис-хан и его преемники привозили на берега Орхона искусных мастеров со всех концов света. Ремесленники пользовались рядом привилегий: их не облагали налогами, предоставляли им особые права и т. д. Слово дархан употреблялось и в смысле «необлагаемое налогом имущество». В самые давние времена, в первобытном обществе, кузнецы, вероятно, занимались не только своим ремеслом, но и знахарством. О почетной роли кузнецов в кочевом обществе свидетельствует и высокий титул тарканъ (ср. с дархан), фигурирующий в ряде венгерских географических названий.

Теперь, разумеется, уже не выяснишь, что общего между современными дархатами, проживающими на берегах озера Хубсугул, и древним народом ремесленников-знахарей. Но старики дархаты прекрасно помнят, что у них был свой особый образ жизни, совсем иной, чем у халха-монголов. Еще и теперь они по обычаям и языку сильно отличаются от окружающих их халха-монголов и бурят.

Как-то утречком идем в гости к нашим новым знакомым дархатам, юрта которых стоит недалеко от Хадхала. Особенно подружились мы с одним старым пастухом. Усаживаемся вокруг очага, и старик рассказывает нам о старой дархатской жизни. Разговорились о женитьбе, и я попросил, чтобы старик подробно описал нам старинный свадебный обряд.

— Свадьба? У нас такого обычая вовсе не было! — изумляет нас своим ответом старик.

— Ну а когда парень и девушка решали создать семью, то это должно было сопровождаться какими-то торжественными обрядами? — спрашиваю я.

— У нас нет… Мы похищали девушек!

— А как же вы их похищали? — настаиваю я.

— Да это совсем не интересно, — охладил мой пыл хозяин юрты, — у нас все так делали.

Юноша и девушка заранее договаривались о дне похищения. Парень просил свою избранницу запереть на ночь собак, а девушка говорила ему, в какую доску каркаса на западной стороне юрты, где она спала, должен постучать похититель. Родители ничего не подозревали. Юноша приезжал ночью с друзьями или один, тихонько стучал в стену, и девушка, забрав под мышку седло, висевшее у нее в изголовье, выскальзывала из юрты. Юноша вешал на дверь юрты шелковый платок — хадаг, чтобы утром родители поняли, куда девалась их дочь и что у ее похитителя серьезные намерения. Молодые мчались на лошадях в аил к родителям жениха, где для них ставилась юрта. В установке юрты участвовали все родичи жениха под руководством пожилого и опытного мужчины. Потом из родительской юрты приносили огонь и зажигали очаг в жилище новобрачных.

Но на этом свадебный обряд не кончался, вернее сказать, он с этого только начинался. В течение трех дней после похищения ближайшие родичи юноши — его отец, старший брат или дядя по матери — должны были пойти к родителям девушки в качестве сватов.

— А если родители девушки не хотели ее отдать? — перебиваю я рассказчика.

— Тогда они возвращали шелковый платок и не давали приданого, состоявшего главным образом из шкур. Если парень очень любил девушку, его родители приходили во второй раз.

Но редко бывало, чтобы родители препятствовали молодым вступать в брак. Мой собеседник не знал ни одного такого случая. Родители ведь хорошо знают, что они не могут разлучить парня и девушку, если те любят друг друга.

Юрту для молодоженов устанавливали рядом с отцовской, к северу от нее. Дверь дархатской юрты выходит на восток, поэтому западная сторона в ней задняя. Некоторые старики утверждают, что раньше дверь выходила на юг и что теперь еще в некоторых дархатских юртах, стоящих среди халха-монгольских, дверь открывается в эту сторону. Дархаты различают восемь сторон света.

— Юрта подобна часам, — объяснял нам старый дархат, — лучи солнца, проникающие через дымовое отверстие, каждый раз падают в другую сторону, и по ним можно узнать точное время.

Спускается вечер, приносят зажженные свечи, а я продолжаю свои записи при свете карманного фонарика, батарея которого почти на исходе. Юрта наполняется людьми, приходят соседи и по нашей просьбе принимаются петь. Голоса поднимаются все выше, мелодия парит в воздухе. Свеча гаснет, мой карманный фонарик тоже, и лишь пламя очага освещает лица певцов.

Уже два раза приходили звать нас домой, но посланцы тут же усаживались в общий круг и включались в хор. Возвращаемся к себе только в полночь.

Через несколько дней снова идем к нашему другу. Узнав, что я интересуюсь старинными книгами, он вытаскивает свою единственную, бережно хранимую тибетскую священную книгу и дарит ее мне. Это происходит так неожиданно, что я сразу не могу придумать, чем отблагодарить старика. Не успеваем мы распрощаться со старым дархатом, как приходит женщина и просит зайти к ней. Отказаться нельзя. В юрте живут только две женщины: мать, пригласившая нас к себе, и ее 23-летняя дочь. Обе они работают в Хадхале. В их юрте очень уютно и чисто. Безделушки, занавески, покрывало на кровати и цветы свидетельствуют о хорошем вкусе и любви к порядку хозяек, создавших такой приветливый уголок. Дочь, краснея, поет для Кары песню, потом каждому из нас дарит по шелковому платку. Мы тоже передаем им маленькие сувениры и прощаемся.

Весь этот день проходит под знаком визитов и подарков. Не успеваем вернуться к себе, как нам передают приглашение от нашего бурятского друга Джалсрая. Старик принимает нас по-домашнему в рубашке, угощает чаем, а затем велит жене подать ему одежду и шапку. Мы думаем, что Джалсрай хочет нас куда-то повести, а он вытаскивает из сундука очень красивый, инкрустированный серебром нож в ножнах и прибор для разжигания огня. Потом старик надевает шапку, все мы торжественно поднимаемся с места и он с глубоким поклоном обеими руками протягивает мне подарок, завернутый в синий шелковый платок. Концы платка уложены так, что отвернуть его можно только в мою сторону. Это означает, что подарок предназначен мне. У монголов для приветствия и вручения подарков установлен особый ритуал, и он соблюдается со всей строгостью: жесты левой и правой руки, поклоны, одежда дарящего, завертывание подарка в платок — все это заранее предусмотрено. Если что-нибудь будет сделано не так, то акт дарения считается недействительным, может даже превратиться в оскорбление.

Джалсрай объясняет, что нож полагается носить за поясом с правой стороны. Войдя в юрту, следует вытащить нож и положить его на скамью в знак мирных намерений. Если же мне придется пользоваться ножом во время еды, то ни в коем случае нельзя поворачивать его острие к присутствующим и особенно к хозяину юрты. Это считается проявлением враждебных намерений.

Пьем за здоровье друг друга, и только тогда Джалсрай снимает шапку.

Возвращаясь от Джалсрая, проходим мимо строящегося дома, и я отмечаю интересные технические приемы. Дома в Хадхале большей частью бревенчатые, щели между бревнами заполняются мхом, а на углах бревна заходят одно в другое. Некоторые дома белят; тогда к бревнам прибивают доски, чтобы поверхность стен была гладкой.

Однажды утром совершаем экскурсию к озеру, хотим побывать у дархатов, урянхайцев и бурят. Наш путь лежит через поселок на другой стороне реки, где мы запасаемся бензином. Тут к нам присоединяется несколько местных жителей. Прямо из поселка углубляемся в лес.

Здесь начинаются дремучие леса. Сначала нам еще попадаются открытые поляны и мелколесье, но чем дальше продвигаемся мы на север, тем гуще становится лес. Хотя под высокими соснами почти нет подлеска, все похоже на непроходимую тайгу; бурелома так много, что пробираться через него — дело нелегкое. О весне напоминают цветы, распустившиеся по краям дороги и на опушках.

Грунт местами болотистый, топкий, машина продвигается рывками, нас бросает из стороны в сторону. Через час выезжаем из леса — и перед нами Хубсугул. Увы! Он все еще покрыт льдом! Если верить календарю, то сегодня 21 июня. Наши спутники говорят, что обычно навигация на озере открывается с 25 июня, но впереди пароходов пускают ледоколы. В этом году зима затянулась. Зато осенью до первых чисел декабря Хубсугул свободен ото льда и навигация проходит без помех.

Берег озера дик и гол. Лес отступает далеко от воды; ближе к озеру попадаются лишь одинокие деревья, скрюченные и унылые. Машина с трудом подъезжает к самой кромке озера, трясясь по кочкам. У берега на расстоянии полметра лед уже растаял. Мелкие зубцы на его краях искрились. Но подальше только трещины предвещали скорое освобождение озера от ледяного панциря.

Дорога вся в рытвинах: приходится вылезти из машины и идти пешком. Вот на склоне ближайшего холма белеет юрта. Поднимаемся к ней. Здесь живет супружеская пара; муж — халха-монгол, жена — бурятка. Их единственный ребенок, сынишка лет четырех, играет в юрте. Передняя часть головки у него выбрита, а сзади сплетены две косички, к которым привязаны серебряные украшения. Женщина с детства живет среди халха-монголов и совсем забыла бурятские обычаи. Семья держит скот, пасущийся на берегу, но и охотой не пренебрегает, о чем свидетельствуют шкуры, повешенные для просушки. Рядом с юртой стоят сани. Зимой здесь передвигаться на санях легче. Монголы саней не знают, но здешние жители переняли их от бурят, а те в свою очередь — от русских соседей.

Проводим полдня на берегу озера, потом возвращаемся в Хадхал. После обеда едем в ближайший аил. Там знакомлюсь с другой семьей: муж — дархат, а жена — урянхайского происхождения. Меня очень интересует уклад жизни таких смешанных семей. В скотоводческих племенах жен никогда не брали из родственных семей; иногда за невестами ездили очень далеко; девушек похищали насильно или склоняли уговорами. Различные кочевые племена постоянно смешивались, и уже в самые давние времена монголки попадали в тюркские юрты, а тюркские девушки становились женами монголов. Процесс этот усилился во времена завоевательных походов. Покоренные народы не только становились рабами или данниками победителей, но и смешивались с завоевателями. Смешанные браки приводили к заимствованию чужой культуры и языка, к появлению новых предметов и новых слов. Культура и язык любой народности Центральной Азии сложились под влиянием многочисленных соседей. Связи между кочевыми народами гораздо теснее, чем между расселившимися по соседству оседлыми народами.

Не лишено интереса, что в любом обществе хранительницами культурных традиций и языка выступают женщины. Это вполне понятно, если мы вспомним, что женщины после замужества никогда не удалялись от семейного очага. Они не участвовали ни в больших охотничьих гонах, ни в военных походах. По какому бы делу ни отправлялся муж в дальний путь, жена оставалась дома. Она воспитывала детей, и когда ребенок начинал лепетать, то говорил на языке матери. Женщины и дети, кроме привычных кочевых троп, ничего другого не видели и не знали.

Женщина, с которой мы разговорились, принадлежит к урянхайскому племени ариг. Несмотря на то что ее муж монгол и сама она уже давно живет среди монголов, родной язык ею не забыт. Наша хозяйка помнит все урянхайские названия предметов домашнего обихода, и прежде всего кухонной утвари и обстановки. Муж тоже знает многие из этих слов и, когда жена их перечисляет, помогает ей. Интересно, что среди урянхайских слов, которые муж перенял от жены, есть и монгольские слова, неизвестные местным дархатам или иначе ими произносимые. Очевидно, слова были заимствованы у монголов еще далекими предками хозяйки. Некоторые из них через урянхайцев снова попали в язык дархатов.

Соседняя юрта убрана совсем по-городскому. Хозяин ее, в прошлом рабочий на одном из заводов Хадхала, выдвинут на руководящую работу. Теперь он народный судья, а его родители до сих пор пасут стада в районе Баян-Дзурха. Хозяин предлагает нам стулья. Мы отказываемся, предпочитая сидеть вместе с ними на войлочных кошмах. Расспрашиваю его, как полагается сидеть в юрте. Хозяин отвечает, что есть много способов, и у каждого свое название. Самым унизительным считается цэхурун судж, когда становятся на колени и потом опускаются на пятки. Когда-то так сидели перед господином или перед изображениями богов в храме. Поэтому старики не любят сидеть в этой позе. Сидеть со скрещенными ногами, или, как у нас говорят, «по-турецки», лучше. Монголы называют эту позу дзамилинг или дзевилдж судж. Сиденье на корточках, чомчадж судж, считается самым респектабельным. Если кто-нибудь сгибает только одну ногу и сидит на пятке другой, то согнутая нога должна быть ближе к двери, независимо от того, на какой стороне юрты он сидит. Через дверь проникает в юрту злой дух, и согнутая нога защищает от него человека. Если же кто-нибудь хочет вытянуть одну ногу вперед, то сделать это дозволяется только по направлению к двери; вытягивать ногу к северу, то есть к задней стене юрты, более чем неприлично. Сидеть с двумя вытянутыми ногами считается такой неотесанностью, что человек, принявший такую позу, сразу же приобретает дурную репутацию.

Монголы чаще всего сидят на корточках, или, как они сами говорят, «пешком» или «на ходу» (явадж судж). Сидят они чуть опираясь на щиколотки и могут сохранять такую позу несколько часов. Я попросил, чтобы все вышли из юрты и разрешили мне заснять различные позы сидящего человека. Позировали мне два монгола, не носящие традиционной монгольской одежды, скрывающей ноги. Мне хотелось точно зафиксировать на пленке и зарисовать различные позы.

Не только манера сидеть, но и вся осанка отличает монголов от европейцев. Уже издали по походке можно догадаться, кто перед вами — городской житель или степной наездник. Последний в тех редких случаях, когда он ходит пешком, наклоняет вперед верхнюю часть туловища, слегка откидывает назад голову и закладывает назад руки. Ритм у него совсем иной, чем у человека, не ездящего верхом.

В третьей юрте сидит совсем дряхлый старик. Хотя ему уже перевалило за 70 (у монголов этот возраст считается очень древним), он все еще ездит верхом. Впервые хозяин сел на коня в возрасте 14–15 лет; до того он пешим сторожил отцовские стада. Очевидно, здесь, на севере, в лесостепи, образ жизни иной, чем на юге. Старик плохо слышит, но с готовностью отвечает на вопросы. У его родителей, кроме крупного рогатого скота, было еще три-четыре лошади и штук 16 овец. Будучи старшим сыном, подростком он пас лошадей. В течение года семья пять-шесть раз перекочевывала с места на место, но если погода была хороша, а трава обильна, то пастбища меняли реже. Зимой уходили в лес, разбивали юрты по возможности у подножия южных склонов, в защищенном от ветра месте. В маленьких аилах было по четыре-пять юрт, не обязательно родичей, а просто так знакомых. Во главе аила всегда стоял самый старый и почитаемый или самый богатый арат, он-то и давал указание, куда перекочевывать, где пасти скот. Теперь в каждом аиле избирают руководителя, который распоряжается перекочевками.

Мы только начинаем входить во вкус, и в моем блокноте вопросы накапливаются быстрее, чем ответы, но срок нашего пребывания подходит к концу, и спутники настаивают на возвращении в Мурэн в срок, зафиксированный в маршруте экспедиции.

Нас угощают прощальным обедом из рыбных блюд. В Хадхале лучше, чем во всех монгольских городах, умеют готовить рыбу. С болью в сердце расстаемся с гостеприимным городком и едем в аймачный центр.



Караван на отдыхе


Среда гор, уходящих в небо


Мы застряли!


Улица в Улясутае


Юрты и деревянные строения госхоза


Вид на Хадхалский залив


Хозяин этой юрты больше не кочует


На берегу Мурэна


В Хадхале строится новый дом


Различные позы сидящих монголов


Заброшенный жертвенник


Древние тюркские надгробные плиты


Паром на Селенге

11. Кочующие поля

Вавилонское столпотворение. — Старый партизан. — Борьба за свободу. — Где жнут вручную, а где и комбайном. — Благодарные журавли. — Самодвижущийся паром. — Какие игры у монголов. — Загадочная дата. — Таинственные надписи. — Снова в Улан-Баторе.

К вечеру прибываем в Мурэн и останавливаемся в той же гостинице. Вечером отправляемся в юрты на окраине города. Перед одной из них играют в шахматы. Нас сразу узнают, и мы, как добрые соседи, садимся рядом с играющими. Завязывается разговор, опять появляются «родственные» слова, за вопросом следует вопрос, и только около одиннадцати часов нас отпускают домой.

Утром завтракаем вместе с советником китайского посольства, приехавшим в Мурэн. Подают уху, приготовленную по-китайски. Разговор за завтраком не менее многоязычен, чем при вавилонском столпотворении. Беседуем с советником по-английски, а Кара по-китайски. Некоторые местные руководители, из уважения к нам, говорят по-русски, а затем переходят на монгольский. Один из сотрудников китайского посольства родился во Внутренней Монголии и говорит на одном из монгольских диалектов, а мы между собой время от времени обмениваемся несколькими венгерскими словами. Ничего удивительного, что после такого завтрака у меня кружится голова. Тщетно пытаемся отговорить наших радушных хозяев от запланированной на после завтрака рыбалки. Отправляемся на берег Мурэна и выбираем местечко в кустарниковых зарослях. Это любимый уголок местных жителей. Сюда приходят посидеть на свежем воздухе, покупаться. Мы листали на берегу несколько семей. Река то замедляет слой бег, рассыпая по прибрежному песку мелкие волны, то вдруг закручивает водовороты, бьется о берег и срывает листья с прибрежных кустов. В прозрачной воде хороню видны стаи снующих рыб с черной спинкой. Самым ловким рыбаком оказывается шофер китайского советника, до полудня ему удается поймать штук пять довольно больших рыб. Спасаясь от горячих лучей летнего солнца, залезаем в самую гущу кустов и устраиваемся там на обед. Хорошее настроение несколько портит вкус соевой водки, которой нас угощают из уважения к китайцам, хотя сами они, видимо, не очень-то ее любят. За всю жизнь не пил я ничего более отвратительного! Крепость этой водки превышает 60 градусов, и в течение нескольких дней я все еще ощущал во рту ее запах и вкус.

После обеда купаюсь, плаваю, пробую ловить рыбу, но с жалким успехом. Я привык к спиннингу, а здесь удят старинными удочками, и леска у меня все время за что-то цеплялась.

День заканчивается торжественным вечером в Доме культуры. Мы опаздываем. По-монгольски приношу извинения публике, которая встречает мои слова громкими аплодисментами. Торжественный вечер кончается прощальным ужином; нам преподносят альбом с фотографиями: достопримечательностей Хубсугульского аймака. В гостиницу возвращаемся только в полночь. Собираюсь ложиться, как вдруг слышу у своей двери шаги. Прислушиваюсь: нет, я не ошибся! Кто-то тихо и мерно прохаживается у наших дверей. Выглядываю и вижу старика с ружьем на плече. Подхожу к нему и спрашиваю, что он тут делает. Неужели его поставили нас стеречь?

— Нет! — отвечает мне импровизированный часовой. — Просто караул из уважения к вам.

Садимся с «часовым» на веранде; угощаю его сигаретой, и начинается тихая беседа. Старик, оказывается, был партизаном.

Национально-освободительная борьба в Монголии началась, разумеется, гораздо раньше 1919 года[68]. Корни ее уходят в глубокое прошлое, когда Монголией правим маньчжурская династия.

В 1368 году китайцы свергли монгольскую династию Юань и монголы вернулись в степи Центральной Азии. Монгольские феодалы постоянно враждовали друг с другом, разбившись на три большие группы: в Западной Монголии расселились ойраты, в Восточной — халха-монголы, на юге образовалось южномонгольское ханство. Эти три группы беспрестанно враждовали, совершали набеги на чужую территорию, а иногда и сами теряли власть, подрываемую междоусобицами. Иногда кому-нибудь из враждовавших феодалов удавалось захватить власть над всей страной, например ойрату Эссену (в 1454 г. — Ред.) и Даян-хану[69], распространявшему буддизм в Южной Монголии в XVI веке. В конце XVI века в Азии появляются последние завоеватели-кочевники — маньчжуры. С северо-востока современной Китайской Народной Республики они ринулись на юг, считая своей первоочередной задачей завоевание степей Центральной Азии — древнего центра кочевых империй — и живущих здесь монголов.

С начала XVII века монголы непрестанно боролись за свою независимость против маньчжуров, которые к этому времени (с 1644 г. — Ред.) уже успели возвести своего императора на китайский трон. Среди участников монгольского освободительного движения можно назвать такие имена, как чахар Лэгдэн-хан или герой Цогту-тайджи[70]. Крупные монгольские феодалы один за другим предавали национально-освободительное движение, и только немногие из них остались ему верны. Мудрый и храбрый витязь Цогту-тайджи не склонил головы и боролся до последнего вздоха. И народ сохранил о нем вечную память.

Ринчэн написал сценарий фильма, посвященного жизни и борьбе Цогту-тайджи. Стоит рассказать о том, как родился этот фильм. Ринчэн написал научную монографию о Цогту-тайджи. Когда члены правительства узнали об этом, они пригласили Ринчэна и сказали ему, что научную книгу прочитают немногие, поэтому хорошо было бы создать фильм на эту же тему. Ринчэн отложил очередной научный труд и написал сценарий одного из лучших монгольских фильмов. Мне посчастливилось посмотреть ого в Улан-Баторе. Великолепные массовые сцены, оригинальность трактовки, реалистический показ кочевой жизни: произвели на меня глубокое впечатление[71].

Но вернемся к национально-освободительной борьбе монгольского народа. В середине XVII века ойратскому Патуру-хуитайджи на короткое время удалось объединить монголов для совместной борьбы против маньчжуров. Однако монгольское единство было разбито маньчжурами, умело использовавшими распри между монгольскими князьками, которые предали в руки врага и своих конкурентов и монгольский народ. В конце XVII века крупную роль в борьбе против завоевателей играл ойратский правитель Джунгарии Гаядан-хан, пытавшийся создать под своей властью самостоятельное монгольское государство в составе Халхи и Джунгарии. Борьба против маньчжурского господства продолжалась и в XVIII веке. В 1755 году начались антиманьчжурские освободительные восстания Амурсаны и Ценгуньчжаба. Крепостные араты, независимо от того, кому они принадлежали — монастырям, церковным или светским феодалам, вливались в ряды борцов за национальное освобождение.

Середина XIX века положила начало новому подъему национально-освободительного движения. Возникшие в это время тайные общества борцов образовали так называемое движение дугуйлан. Оно началось в Южной Монголии и распространилось по всей стране. Одно за другим вспыхивают восстания за свободу и независимость монгольского народа. Самым крупным из них было восстание в Халхе под предводительством Аюши, начавшееся в 1906 году[72].

Убедившись, что маньчжурское владычество доживает последние дни, монгольские князья поспешили покинуть тонущий корабль. В 1911 году они провозглашают своим владыкой богдо-гэгэна, главу монгольской ламаистской церкви. После буржуазной революции в Китае китайское правительство под давлением царской России в 1913 году признает автономию Монголии. Но китайские милитаристы считают это временной уступкой. Они ждут подходящего случая, чтобы снова захватить страну. В 1918 году, используя международное положение, они возвращаются в Монголию. Но монголы и на этот раз начали борьбу за свою независимость.

Старик замолчал и затянулся сигаретой. Я расспрашиваю о его личном участии в борьбе. Он неохотно говорит о себе. Ему все кажется вполне естественным; сначала выгнали маньчжуров, потом китайских милитаристов и, наконец, белогвардейскую банду барона Унгерна[73], выдававшего себя за защитника монгольской независимости.

Старый партизан принимал непосредственное участие в крупнейших событиях монгольской истории.

На другой день я напрасно ищу ночного собеседника, он ушел, а я не успел даже спросить, как его зовут. Но и теперь он встает передо мной как живой: типично монгольское лицо, седые волосы, острые глаза.

С трудом раздобыв бензин, выезжаем только в полдень. В дороге два раза останавливаемся чинить машину. Леса сменяются пустынями, похожими на африканские. Вторая вынужденная остановка оказывается такой длительной, что представляется возможность побродить по окрестностям. Вдоль дороги тянутся деревянные хлева. В них зимой загоняют скот сельхозобъединения. Рядом с хлевами сохнет собранный в кучи навоз. Невдалеке возвышается маленький холм. Почти у самой дороги под темной листвой деревьев мы находим среди скал лошадиные черепа. Здесь был когда-то древний жертвенник. К сожалению, не к кому обратиться с расспросами.

Вскоре приезжаем в госхоз Таряланского сомона. В Тарялане, административном центре сомона, дома деревянные и каменные. На пологих склонах простираются обширные массивы пашни, словно огромные коричневые заплаты на зеленой мантии гор. Не успели мы вынести вещи из машины, как к нам уже пришли посетители.

— Почему город носит название Тарялан, то есть земледелие? — тут же спрашиваю я у пришедших. — С каких пор здесь занимаются земледелием?

— В долине Селенги и Мурэна земледелием занимаются очень давно, — отвечает мне старый монгол. — У меня тоже есть земля.

— Где она?

— В этом году низко, у самой реки.

— Как так — в этом году? А в прошлом?

— В прошлом у меня было поле в другом месте, — говорит старик как о чем-то само собой разумеющемся. — Поля кочуют, как и мы с нашим скотом.

Изученная мною литература по Монголии и все, что мне довелось здесь видеть, говорят о том, что в этой стране все связано с кочевьем. Но я не могу себе представить кочующих полей. Усталость как рукой сняло, расспрашиваю об этом новом для меня явлении.

Под пашню обычно отводят те земли, на которых в прошлом году пасли скот. Вспахивают землю деревянной сохой, боронят вручную, вернее, даже не боронят, а разбивают крупные комья земли. Зерно сеют в ветреную погоду, а затем поля оставляют. Все лето кочуют люди со своим скотом, ни разу не возвращаясь к полям, так как; летние месяцы обычно проводят в горах. Осенью, когда приближается время жатвы, пастухи спускаются с гор, разбивают юрту у своего поля и начинают убирать зерно; вручную. Живущие здесь китайцы жнут серпом, но монголы серпом срезают только траву, а пшеницу вырывают руками из земли. Затем колосья расстилают на сухой площадке и пускают на нее неподкованных лошадей. После такого обмолота зерно провевают на ветру и ссыпают в кожаные мешки. Зиму оно хранится в выстланных соломой ямах, засыпанных сверху землей. Такие ямы не обязательно выкапывают около зимовья. Случается, что после жатвы люди перекочевывают в поисках лучшего места для зимовки, а на следующий год сеют там, где застает их весна.

В долине Селенги я не раз видел такие беспорядочно разбросанные «кочующие» делянки, иногда соприкасающиеся по краям целинных земель, но чаще отстоящие далеко друг от друга. И около каждого поля стоят небольшие деревянные сарайчики; в них хранятся инструменты, деревянные сохи, войлок для покрытия юрты в зимнее время.

Китайские переселенцы, в прошлом довольно многочисленные в долине Селенги, обрабатывали землю иначе. Они сооружали оросительные каналы и при помощи насосов и водяных мельниц гнали воду в арыки, откуда она растекалась по полям. Теперь поливное земледелие совсем исчезло, остались только следы оросительных каналов.

Госхоз представляет собой третий тип сельскохозяйственного предприятия, это современное европейское крупное хозяйство.

На другой день с утра отправляемся на поля госхоза, осматриваем безбрежные нивы зеленеющей пшеницы и любуемся «камнями с картинками» — очевидно, древние тюркские надгробные плиты. Надписей на них нет, но зато хорошо сохранились символические изображения солнца и луны в переплетающемся узоре бегущих оленей[74].

После обеда едем дальше. Машина внезапно тормозит — два журавля не желают уступить нам дорогу. Пернатая чета метнулась несколько в сторону и застыла в ожидании. У самых колес машины лежит журавленок. Когда я беру его в руки, родители своеобразными, но весьма красноречивыми жестами просят оставить детеныша в покое: птицы раскрывают большие крылья серо-стального цвета и двигают ими, касаясь земли. Монголы в таких случаях говорят, что журавль поклоняется богам, и не трогают его. Увидев, что их детеныш снова лежит на земле, родители радостно машут крыльями, как бы приветствуя нас.

Вот и начинаются леса. Ландшафт становится все живописнее. Сосна, береза, ясень поочередно пробегают мимо нас. Смешанные леса, кустарники, море цветов. День клонится к вечеру, когда мы подъезжаем к берегу Селенги. Через реку переправляемся на таком же пароме, как тот, что поразил меня на Мурэне. Устройство его очень остроумно. Состоит он из двух параллельных барж, соединенных бревнами. Посредине на вертикальной оси установлен барабан, к которому привязан длинный канат. С помощью большого деревянного весла паром, закрепленный на берегу выше по течению, ставится под углом к берегу и отталкивается. Течение подхватывает паром, и он сам идет к противоположному берегу, не надо ни грести, ни тянуть. Правда, река увлекает паром вниз, но поставленная под углом баржа идет вдоль протянутого каната. Чтобы вернуть паром обратно, его поворачивают на другую сторону, и он сам возвращается по канату. На пароме можно переправить что угодно: и грузовики, и скот.

Вскоре по обеим сторонам дороги показываются старые оросительные каналы. Видно, китайцы когда-то соорудили здесь густую ирригационную сеть. Главный канал прорыт высоко на склоне параллельно реке: от него отходят другие, меньших размеров, а от них совсем маленькие, по которым вода подавалась на поля. Воду по каналам направляли при помощи мотыги.

Подъезжаем к огороженному лугу. Здесь косят и складывают сено на зиму. На берегу реки — две лодки, выжженные из цельных (стволов. Одна из них по краям окована железом. Поразительно, до чего упорную жизнестойкость проявляют эти примитивные суда, известные человеку с самой глубокой древности и уживающиеся в наши дни с вполне современной техникой!

На опушке хвойного леса перед нами возвышается Хантай, известный курорт в бассейне Селенги. В наше распоряжение предоставляют один из маленьких деревянных коттеджей, оборудованных всем необходимым, и мы тут же ложимся спать.

На следующее утро нас будят солнечные лучи, с трудом пробивающие себе путь сквозь развесистые ветви огромных темно-зеленых сосен. Воздух напоен ароматом смоченной вчерашним дождем хвои. С раннего утра встречаем здесь старых знакомых: на курорте отдыхает семья шахтера из Налайхи, у которого мы раньше побывали в гостях. Нас приглашают поглядеть на игру в кости. Когда-то эта игра служила для развития глазомера при стрельбе из лука. Старики, отдыхающие на курорте, и теперь предпочитают эту игру всем другим. Игроки сидят за небольшим низким столом с чуть наклонной поверхностью. На приподнятом крае укреплена горизонтальная дощечка пальца в три шириной. За столиком ставят доску. На горизонтальную дощечку кладут кости: овечьи мослы различной величины, обращенные разными концами вперед. Одна кость выкрашена в красный цвет. На расстоянии девяти локтей и четырех вершков от стола садятся по два человека из соревнующихся команд (в каждой команде по четыре человека). Сидящие слева поджимают под себя левую ногу и сгибают правую, сидящие справа поджимают правую и сгибают левую. Игроки берут маленькую плоскую палочку, к которой примерно на расстоянии одной трети от конца прикреплена планка. На планку кладут плоскую обточенную круглую или четырехугольную кость, по которой щелкают средним пальцем, стараясь сбить ею как можно больше костей, лежащих на столике. Запасные игроки садятся попарно около стола и тихонько напевают. Если игрок попадает в цель, они повышают голос. Во время настоящих соревнований исполняются еще и «орлиные танцы»[75]. Есть несколько вариантов этой игры в зависимости от формы метаемой плоской кости (круглой или четырехугольной) и тех, которые сбивают, а также от того, каким пальцем делают бросок. Кроме этой старинной игры, в распоряжение отдыхающих предоставляются и современные: пинг-понг, шахматы, волейбол, бильярд. По вечерам отдыхающим аратам, рабочим и служащим показывают кинофильмы. Друзья водят нас по окрестностям, и мы набираем огромные букеты цветов. Показали нам и растение, луковицы которого монголы собирают и употребляют в пищу. Через поля красных и желтых лилий мы подошли к возвышенности, с которой открывается чудесный вид.

Как-то вечером к нам приходят четыре студента: два филолога, медик и ветеринар. Они приехали сюда не отдыхать, а в научную командировку: собирают народные песни, изучают народную медицину и целебные средства шаманов. Студенты с воодушевлением рассказывают о своей работе; приятно их слушать. Настоящие энтузиасты. На следующий день юноши садятся на велосипеды и уезжают; очевидно, для них такой способ передвижения легче верховой езды.

Проводим в этом чудесном уголке два с половиной дня, много беседуем с отдыхающими, приехавшими сюда со всех концов огромной страны. Кара научил ребятишек венгерской песенке «Высоки вы, горные поля», перевел ее на монгольский язык, и детишки стали исполнять ее с большим успехом. Не хватает, чтобы какой-нибудь венгерский музыковед услышал здесь через несколько лет эту песенку и построил на этом основании теорию о родстве между старинными венгерскими и монгольскими песнями!

Нас приветливо встречают на следующем этапе нашего пути — в сомонном центре Булган, но мы не можем удовлетворить просьбы гостеприимных хозяев и остановиться у них: отправляемся дальше, хотим еще в тот же день увидеть стелу с письменами.

В семь часов вечера подъезжаем к развалинам монастыря возле Бурэг-Хантая. Среди руин обнаруживаем три больших бронзовых котла; на одном из них надпись на монгольском языке с загадочной датой изготовления: «Сделан в седьмой год Света мудрости в счастливый день последнего весеннего месяца». «Светом мудрости» называют эру правления маньчжурского императора Сюань-цзуна. Правление императоров, восседавших на китайском троне, разбивалось на эры: император правил в течение одной или нескольких эр, и все они имеют особые девизы. Даты помечались так: указывалась эра правления и год по порядку. Эра «Света мудрости» начинается в 1821 году, значит, ее седьмой год падает на 1827-й. «Счастливый день» приходится на 15 число первого монгольского «белого» месяца, но под этим же названием фигурирует и 15 число любого месяца. Следовательно, дату можно расшифровать так: «Сделано 15 июня 1827 года».

Не задерживаясь у котлов, идем к ближайшей юрте расспросить, не знают ли ее обитатели о стеле с надписями. Вышедший из юрты старый монгол говорит, что ему ничего не известно о камне, но в конце долины, километра за три, живет другой старик, и уж тот наверняка должен об этом знать. Быстро находим и юрту и седого монгола в ней, но он, как в сказке, посылает нас еще дальше, к более древнему старику. Находим и его. Обращаясь к этому старику, называем его «старый господин». Он как бы не замечает знаков почтения и прямо говорит, куда нам ехать. Машина катит вверх и вниз по холмам. Местность вокруг безлюдная. Через некоторое время показывается аил из нескольких юрт.

В аиле работает маслобойка. Женщины доят коров. Местным жителям известна стела, и они дают нам провожатого. На оголенном склоне холма в потайном месте на наклонной плоскости мы видим начертанные кисточкой китайские иероглифы, несколько монгольских слов, более поздний буддийский рисунок и надпись «Ом мани падме хум» тибетскими буквами. Надпись полустерта водой и ветрами; на беду еще темнеет, и мы не можем ее как следует разобрать. Решаем заночевать в аиле и наутро сюда вернуться. Нас размещают в разных юртах. У моего хозяина жена и дочь куда-то уехали; дома остались только он да зять. Он извиняется, что не может меня ничем угостить, кроме холодной баранины. После ужина недолго беседуем, потом я залезаю в свой спальный мешок и тут же засыпаю. Старик спит на кровати. Поздно вечером возвращается дочь и ложится с мужем на войлоке у кровати отца. Накрываются они своей же одеждой. Обитатели юрты встают очень рано, часа в два-три, и уходят к скоту. Около половины шестого мы тоже завтракаем и отправляемся к надписи.

К сожалению, и при утреннем свете нам везет не больше вчерашнего. Находим еще несколько коротких надписей, но их почти нельзя расшифровать. Одна из китайских надписей увековечила тоску китайцев по далекой родине. По всем данным, китайцы проживали в этой речной долине очень давно. Кочевники-завоеватели время от времени разрешали китайцам здесь селиться, иногда даже сами их приглашали. Непритязательные и трудолюбивые китайские землепашцы поднимали целину. Но плоды их труда присваивали в основном кочевники-феодалы; то мирно, в виде податей, то насильственно, грабежом и набегами, завладевали они имуществом китайских переселенцев. Китайцев же гнали сюда нужда, голод, колонизаторская политика китайских императоров. Чем-то им здесь было лучше, во всяком случае, до тех пор, пока кочевые князья оставляли их хоть в относительном покое.

Труднее всего расшифровать монгольские надписи. По их содержанию нам удается установить, что сделаны они не позже XVII века, а судя по написанию букв — не раньше XIV–XV веков. Кара переписывает несколько коротких надписей. Оттисков с них сделать нельзя, так как они начертаны тушью, а расположение не позволяет и заснять их без магния или рефлектора. Проработали весь день с очень скудными результатами. Отсутствие необходимой аппаратуры лишает нас возможности сделать интересное открытие. Надеемся еще когда-нибудь сюда вернуться.

Возвращаемся в аил за оставленными вещами, прощаемся с его жителями и едем дальше в Дашинчилэн.

В десять часов вечера перед нами показываются огни столицы. После странствий по степям Улан-Батор кажется нам большим европейским городом. В гостинице «Алтай» я никак не могу заснуть, не то от усталости, не то от избытка впечатлений.

Встаю и берусь за дневник. Наспех набрасываю свои первые впечатления и главные результаты экспедиции. Пожалуй, мне удалось разобраться в языках и этнографии Западной Монголии. Теперь я довольно ясно представляю себе карту размещения самых крупных этнических групп в этой части страны. Здесь обитают:

1. Западные и юго-западные халха-монгольские группы, сартулы и байты, в значительной степени подпавшие под влияние халха-монголов.

2. Различные группы дархатов, находящихся под более или менее сильным влиянием халха-монголов или бурят.

3. Различные бурятские группы.

4 Тюркско-урянхайские труппы (ариг, сойот, уйгуры, катангуты и др.).

5. Западномонгольские группы ойратов: торгоуты, дербеты, дзахачины, монголы-урянхайцы, хотоны, мингаты.

6. Западномонгольские казахи.

7. Остальные, еще не омонголившиеся остатки тюркских групп, такие, как мончаки, уйгуры, узбеки[76].

Одних лишь хотогойтов мне не довелось повстречать среди этнических групп Западной Монголии.

Кроме размещения этнических групп, удалось установить их лингвистические и этнографические особенности, разумеется, не во всех деталях. Для этого у нас не было ни времени, ни возможности.

Мои познания обогатились многочисленными историческими и географическими сведениями. Для своих коллекций мы получили несколько тибетских и монгольских рукописей и деревянных негативов.

У нас почти совсем нет времени для отдыха. С утра надо приступать к работе. В свое время в Будапеште я ломал себе голову над тем, откуда достать денег для покупки этнографических экспонатов. Учреждения, ведающие этими (вопросами, не видели, к сожалению, никакой возможности изыскать средства, чтобы использовать такую единственную в своем роде возможность и приобрести первую этнографическую коллекцию по Монголии для будапештских музеев. Этнографических экспонатов по этой стране не было ни в Государственном этнографическом музее, ни в других музеях Венгрии. Тогда Этнографический музей решил помочь нам организовать небольшую выставку по Венгрии, которая с помощью Общества культурных связей была отправлена по железной дороге в Улан-Батор еще до нашего отъезда. Взамен этой выставки мы надеялись, получить коллекцию монгольских экспонатов. Экспонатам нашей выставки давно уже пора было бы прибыть в Улан-Батор, мы хотели открыть ее 10 июля, к монгольскому национальному празднику, но до сих пор о ней нет ни слуху ни духу.

В монгольском Обществе культурных связей о выставочном материале никто ничего не знает. Оправляемся в Комитете наук и высшего образования — там тоже не получали никаких сообщений. В железнодорожном управлении говорят, что по данному нами адресу за последние полгода не поступало никаких ящиков. Спешно звоним в Будапешт, чтобы там навели справки, куда девались экспонаты.

Три дня проходит в поисках пропавших ящиков, как вдруг звонят из железнодорожного управления и сообщают, что грузы нашлись: они неделю назад прибыли в Улан-Батор, но железнодорожники не разобрали адреса. Только 8 июля принимаемся за подготовку к выставке. Надо сделать все надписи, установить витрины, развесить карты, расположить фотомонтажи и остальной материал. Работаем днем и ночью. 10 июля в 12 часов выставка открывается и пользуется большим успехом. Особенно понравился посетителям намордник для телят, чтобы они не сосали мать, применяющийся и у монголов, а также чанаки, деревянные фляги пастухов северной Венгрии, богато разукрашенные резьбой. Монголам близко даже название этих фляг: на их языке разливная ложка называется шанаг. Среди репродукций картин венгерских художников XIX века самым большим успехом пользовался Мункачи[77].

Одновременно с устройством выставки принимаем участие в конференции по монгольскому правописанию. Монголоведы Монгольской Народной Республики, СССР и Китайской Народной Республики обсуждали на этой конференции теоретические и практические вопросы правописания монгольских слов кириллицей. В Монгольской Народной Республике уже с 1941 года перешли со старинной уйгуро-монгольской письменности[78] на кириллицу. Кириллица вполне себя оправдала, но потребовались небольшие уточнения и поправки. Вопросы правописания обсуждались школьными педагогами из различных аймаков, столичными учеными, журналистами, поэтами. В обсуждении принимали участие и монголы и иностранцы, молодые ученые и маститые профессора.

Во время заседаний знакомимся с некоторыми выдающимися монгольскими учеными. На конференции присутствует Дамдиисурэн — профессор монгольской литературы в Улан-баторском университете, поэт и переводчик художественной литературы, профессор Содном, тоже занимающийся историей литературы, профессор-лингвист Лувсавандан Лувсандендев — составитель большого халха-русского словаря, Мишиг — исследователь маньчжурских рукописей и старый Дордж — специалист по тибетскому языку. В дискуссиях выступают молодые и старые исследователи, Пагба, Цевел и наш спутник Вандуй. Все они обсуждают проблему правописания с большим увлечением, видно, что для них это дело национальной важности.

На конференции я практически знакомлюсь с различиями между отдельными монгольскими диалектами. От советской делегации выступает Цеденданбаев, превосходный филолог, тогдашний директор бурятского научно-исследовательского института. Прежде всего он спрашивает у присутствующих разрешения говорить по-бурятски. Делегаты халха, присутствующие на конференции, заверяют его, что он может спокойно говорить по-бурятски, его поймут. Бурятский язык во многом отличается от халха-монгольского и по фонетике, и по грамматике. Более того, на него оказывает сильное влияние русский язык, из которого заимствовано много слов. И все-таки бурятский язык понятен монголам. Надо, разумеется, учесть, что на конференции присутствуют очень эрудированные лингвисты.

Большую помощь в работе конференции оказывает советская делегация во главе с профессором Г. Д. Санжеевым и делегация китайских монголоведов, в состав которой входят Эрдене Тогто и Чингелтей. После окончания работ конференции получаем возможность обменяться мнениями с делегатами в долгой дружеской беседе.



Кёхалми перед наскальной надписью


Тип центрального кровельного круга юрты


Борьба

12. Демоны, ламы, художники, герои

В монастыре Полного Блаженства. — Учение о третьем пути. — Брильянтовая колесница. — Три магические буквы. — Сколько надо учиться, чтобы стать ламой. — Среди демонических черепов. — Танец богов и чертей. — Во дворце последнего монгольского правителя. — Шутник Шараб. — Сухэ-Батор. — Революция. — Народная власть и теократический правитель государства.

Отрывая время от своей официальной работы, мне удалось несколько раз побывать в монастыре Полного Блаженства, или в Гандане, находящемся в самом Улан-Баторе. Пройдя через китайский квартал и поднявшись на вершину холма, мы оказываемся перед входом в монастырь. Главный вход охраняется двумя раскрашенными львами. За воротами — небольшая площадь, окруженная тремя главными и множеством вспомогательных монастырских строений. В одном из этих зданий храм; в нем совершаются богослужения. Посредине, у задней стены, стоит большая статуя Будды. Перед статуей и по обеим ее сторонам — горят жертвенные палочки, сюда же кладут приношения. Ламы, отправляющие богослужение, сидят двумя рядами друг против друга; один из рядов, поближе к Будде, замыкается ламой высшего ранга. На ламах желтые одежды и красные плащи, в руках у них разные музыкальные инструменты. Фигуры людей как бы растворяются в полумраке храма, С потолка и со стен свисают хоругви с изображением богов и буддийскими символами. Тихая молитва лам разносится по всему храму, иногда голоса повышаются. После определенных слов раздается звон литавр, оглушительный грохот барабана, рев рогов, звон колокольчиков. Все замолкает так же внезапно, и лишь слышится только бормотание лам.

В одном из боковых помещений храма размещается книгохранилище. Книги считаются священными, и (верующие и входят библиотеку, как в храм. Здесь собираются ученые-ламы. Изредка сюда заходят иностранцы, интересующиеся не одной только экзотикой, и ламы пользуются случаем расспросить о том, что делается в Европе. Ученые ламы проявляют интерес к внешнему миру. Свое представление о нем они дополняют обрывками случайно полученных сведений. Так, шестой панчен-лама[79] написал, например, священную книгу под названием «Путешествие по Шамбале», в которой рассказывает о легендарном путешествии пилигрима в мистический рай будущего. Книга написана в 1775 году и на несколько десятилетий позже открыта дли европейской науки Кёрёши Чомой. Европейские ученые, ознакомившись с этой книгой, были поражены тем, с какой, точностью описаны в ней многие европейские страны. Оказалось, что в 1774 году панчен-ламу посетили дни английских посла — Турнер и Богль. Панчен-лама велел им подробнейшим образом рассказать о географии Европы. Ламы-писари усердно записывали каждое слово английских послов. Турнер в своих путевых заметках рассказывает о посещении панчен-ламы. Тот факт, что «Путешествие по Шамбале» появилось через несколько месяцев после посещения англичан и что тибетская транскрипция европейских географических названий отражает английское произношение, не оставляет сомнений в использовании панчен-ламой рассказов Турнера. И это не единственный случай в тибетской и монгольской литературе. Сумба Хамбо (1704–1788.— Ред.), известный историк XVIII века, монгол по происхождению, но писавший на тибетском языке, в одном из своих трудов рассказывает о Москве, Константинополе и о Черном море.

Я нисколько не удивляюсь, когда мне говорят, что некий лама пишет на тибетском языке книгу о Франции, где ему удалось побывать в 20-х годах. Нет ничего удивительного и в том, что монгольский лама пишет книгу на тибетском языке — в Монголии большинство лам гораздо лучше пишет по-тибетски, чем по-монгольски. В первые годы народной власти выходила ламаистская газета прогрессивного направления на монгольском языке, но написанная тибетскими буквами, так как ламы предпочитали тибетские буквы устаревшим уйгурским письменам. Мои монгольские друзья достали и подарили мне несколько экземпляров этой газеты, ставшей уже библиографической редкостью.

Ламы показывают мне свои книги. Один за другим разворачивают они интересные неизвестные мне буддийские труды, а если в тексте попадается что-нибудь непонятное, все они спешат мне на помощь. В таком привилегированном положении я еще никогда в жизни не находился. Широко пользуюсь этой возможностью. Ведь ламаизм впитал в себя массу суеверий и народных сказаний, что делает его одной из самых трудных для понимания религий. В ламаизме нет строго разработанной системы догм, как в христианстве или исламе. С самого своего возникновения ламаизм был нагромождением разнообразных, часто противоречивых учений, связанных между собой лишь общим мировоззрением.

Буддизм в чистом виде чужд монголам, хотя они и столкнулись с ним давно. Вероятно, еще до Чингис-хана к монголам забредали буддийские проповедники. Но лишь в 1239 году, вслед за вторжением чингисидов в Тибет, монголы пришли в более непосредственный контакт с буддизмом. В Китае связь с буддизмом крепла при монгольской династии Юань, но в Монголии она проявилась лишь в том, что монгольские правители поддерживали настоятелей тибетских монастырей, и в первую очередь секту сакья. В те времена среди монголов было еще очень мало последователей буддизма. Только при дворе Хубилая и его преемников подвизалось несколько монгольских священнослужителей, получивших образование в Тибете.

Тибетский ламаизм, реформированный Цзонхавой, нашел путь к монголам только при Алтан-хане (1507–1582), то есть почти через 400 лет после появления Чингис-хана и почти через 200 лет после крушения Монгольской империи.

При маньчжурах, захвативших Китай и распространивших свою власть на Монголию, ламаизм стал в Монголии уже значительным общественным явлением и в 1691 году привел в маньчжурский лагерь Ундур-гэгэна, главу ламаистской церкви, халха-монгола по происхождению. С этого времени маньчжурские богдо-ханы, то есть «святые ханы», как велели именовать себя маньчжурские императоры, сидевшие на китайском престоле, всеми средствами поддерживали ламаизм в Монголии. Маньчжурские императоры всячески поощряли перевод на монгольский язык священных буддийских книг и создание буддийского канона на монгольский лад. Князья церкви все больше захватывали в свои руки управление страной. Когда представилась возможность избавиться от китайских сюзеренов[80], монгольская знать избрала правителем автономной Монголии богдодо-гэгэна, то есть лицо, носившее высший духовный сан по ламаистской иерархии.

До Народной революции в Монголии насчитывалось 500 монастырей, в которых жили десятки тысяч лам. Каждая семья посылала в монастырь по крайней мере одного из сыновей, но если у родителей было более трех мальчиков, то обычно в монастырь отдавали двух. У монастырей были свои крепостные; здесь накапливались несметные богатства, которыми пользовались лишь немногие.

Разновидность тибетского буддизма, распространившуюся в Монголии, называют ламаизмом потому, что в учении о перевоплощении душ в ней придается особенно большое значение священнослужителям («первым людям»— ламам). Слово «лама» происходит от тибетского «блама», что первоначально означало «высший». Ламаизм различает три пути к совершенству. Путь, ведущий к совершенству простых смертных, определяется учением «малой колесницы». Путь богоподобных, святых, будд и Подисатв определен «большой колесницей». Космическое перевоплощение Вечного Будды запечатлено в «брильянтовой колеснице».

Для верующего ламаиста мир делится на шесть царств: богов, духов, или демонов, людей, чудовищ, животных и, наконец, царство ада. Круговорот жизни проходит в пределах этих шести царств. Этот круговорот поддерживается глупостью, ненавистью и желаниями. Эти три яда — корень всех зол. Ими питаются и десять главных грехов: 1) убийство (человека или животного), 2) воровство, 3) нечистоплотность, 4) ложь, 5) клевета, 6) сквернословие, 7) злословие, 8) жадность, 9) гнев, 10) ересь и безбожие.

Человеческая жизнь — учит Цзонхава — недолговечна, как морская волна, вздымающаяся к небу и рассыпающаяся в прах, каждый поступок влечет определенные последствия, а те порождают новые поступки; бесконечна цепь причин и следствий, беспределен их круговорот. Как бесконечно меняющиеся, связанные друг с другом волны неподвижного моря, жизнь все время возобновляется: после смерти человек рождается во все новых и новых перевоплощениях.

Только буддийское учение может вывести заблудшего из этого вечного круговорота. Этому учат четыре истины: жизнь состоит из страданий, причина страданий — желания, чтобы избавиться от страданий, нужно освободиться от желаний, а для этого надо следовать наставлениям буддизма. Простой смертный может вырваться из круговорота, если признает четыре истины и освободится от всяких желаний. Только тогда он познает нирвану, но для этого нужно идти по предначертанному ламаизмом пути.

Святые «высшие люди», ламы, не ограничиваются этим; они посвящают всю свою жизнь освобождению других людей. Простой человек идет узкой тропинкой «малой (колесницы», а святой избирает путь «большой колесницы». Святой должен подняться по десяти ступеням, чтобы выбраться из круговорота и прийти в состояние «совершеннейшего просветления». На «ступени Высшего Блаженства» он познает пустоту реального мира, на «ступени Чистоты» очищается от всех грехов и прегрешений. На «ступени Просветления» благословляет добрые дела; на «ступени Излучаемого Света» учит добру все творения; на «Труднодостижимой ступени» обучает людей четырем основным истинам; на «ступени Появления» становится равнодушным к жизни; на «ступени Ухода вдаль» кончаются все земные стремления и начинаются духовные услады; на «ступени Неподвижности» существует лишь пассивное созерцание и внутреннее просветление; на предпоследней «ступени Трезвой Мудрости» освобождаются от круговорота другие творения, а на десятой, ведущей к совершенству «ступени Облаков» святой достигнет состояния будды, становится бодисатвой.

Перелистываю священные книги на столике у (входа в книгохранилище и посматриваю на сидящих вокруг меня лам. В каком мире они живут? Старуха, прислонившаяся головой к дверце шкафа со священными книгами, а затем бросающая монету на алтарь, понимает ли она все эти и метафизические ухищрения? Меня приглашают для беседы в соседнее здание. В первой комнате стоит лама в красной одежде; в руках у него большая книга. Та же старуха перечисляет ему подарки, принесенные ламам.

В приемной на низком диване у стены сидят ламы высшего ранга. Другие ламы — прислужники — приносят чай и сласти. Как нелепо выглядит здесь телефон на столике! Старые ламы демонстрируют свои сокровища: особые хоругви, красивые статуэтки, старинные рукописи. Показывают и некоторые предметы богослужения, среди них так называемый символ молнии. Этот странный символ состоит из железной или серебряной рукоятки с двумя кругами по ее краям. Обычно такие «молнии» богато украшены инкрустациями. Появляется и серебряный колокольчик, тоже покрытый изящными украшениями. Эти дна символа относятся к третьему, центральному кругу буддийского учения, к «брильянтовой колеснице». «Брильянтовая колесница» продвигается по последнему пути метафизического мира. Древнему буддизму было чуждо олицетворение богов и потусторонних сил. Даже культ основателя религии Будды Гаутамы ограничивался поклонением следу его ноги. Вслед за победоносными походами Александра Великого в Азию проникли древнегреческое олицетворение богов и их скульптурные изображения. Буддизм, распространявшийся тогда по Северной Индии, заимствовал эту особенность греческой религии. Кроме того, он впитал в себя преклонение различным местным божествам и многое перенял даже от своих противников — поклонников Брахмы.

Ранний буддизм возник как религия, проповедовавшая аскетизм и духовное обновление. Он не признавал кастовой системы и даже церкви, но вскоре установил чрезвычайно сложную земную, а затем и небесную иерархию. Когда буддизм был вытеснен из Индии и начал вербовать последователей среди диких горных племен Центральной Азии, он смешался с местными шаманскими религиями.

«Брильянтовая колесница» рисует противоречивый, населенный различными существами потусторонний мир. В начале начал стоит Вечный Будда с молнией в руке — символом дремлющей мысли, мудрости, созидательной мужской силы — и волшебным колокольчиком, символом перевоплощения и женской плодовитости. Молния и колокольчик — два столпа мира.

Учение «брильянтовой колесницы» объясняет, далее, как из лучей, исходящих от возвышающегося над всем Вечного Будды, произошли пять будд Созерцателей. Эти будды дали жизнь еще пяти мистическим существам, ставшим творцами мира. Появившийся на земле будда — царевич Гаутама был лишь одним из воплощений небесных будд. Небесные будды творят земной мир, а земные будды спасают людей, обеспечивая им потусторонний мир. История вселенной делится на большие периоды, называемые «колпаками». С окончанием каждого из них все начинается заново. История мира — не что иное, как вечный круговорот колпаков. В каждом из прошедших периодов был свой главный будда. Индийский царевич Гаутама, живший в VI веке до нашей эры, — будда современного периода.

Люди должны включаться в мистический потусторонний мир еще при жизни. Для проникновения в тайны этого мира нужно изучить буддийскую символику, хаотическое нагромождение магических заклинаний и молитв. Самый распространенный символ — знак Восьми Побед: две рыбы, колесо, замкнутая линия, цветок лотоса, знамя, сосуд для питья, белый зонтик и рог из раковины. Эти символы чаще всего встречаются в буддийских орнаментах, и ламы улан-баторского монастыря долго разъясняли значение каждого из них.

В сосуде для питья, например, хранится напиток бессмертия, иначе говоря, буддийское учение. Белый зонтик олицетворяет добродетель, защищающую от палящих лучей желания, а в индийской символике зонтик — это еще символ царской власти. Кроме знака Восьми Побед, есть еще десять могущественных знаков: изображения Солнца, Луны, Пламеии, Эфира и семь магических букв: Ха, Кша, Ма, Ла, Ва, Ра, Я. Три первых символа — основные элементы, остальные — семь букв: воздух, огонь, вода, земля, гора Пупа Мира (Шумерут) — мир чувственный и мир духовный.

Буддизм не ограничивается толкованием потустороннего мира; он распространяет мистический туман на самые будничные жизненные явления. В зависимости от того, что ты потребляешь во время еды — Три Белых Яства, то есть сыр, молоко, масло, или Три Сладких Яства — мелассу, мед, сахар, — они по-разному влияют на демонов, живущих в отдельных частях тела. Человеческое тело тоже состоит из разных сфер, каждая из которых обозначается особым мистическим символом. В учении о толе человека к теологическим рассуждениям подмешивается эмпирика. Точно так же астрономия становится частью теологии.

Ламы объясняют простым смертным значение символов, Это и многое другое обеспечивает им власть над людьми. Но и среди самих лам была установлена строгая иерархия. Даже теперь, в 1957 году, в монастыре Гандан еще заметна разница между высшими священнослужителями, рядовыми ламами и монахами-прислужниками.

В былые времена в монастыри посылали семилетних мальчиков. Бедные араты были рады избавиться от лишнего рта и надеялись своим благочестивым поступком заслужить снисхождение богов. Мальчик превращался в послушника. Ему брили голову и давали другое имя. Начиналась учеба. Она не обходилась без порок и голодовок. Много палок ломали о спину послушника, пока он заучивал наизусть бесконечные молитвы и магические формулы, мечтая о побеге. Но куда бежать? Его все равно вернут в монастырь. Многие оставались в монастыре до экзамена, выдержав который можно было стать бродячим монахом, продавать изображения святых и молитвы.

Но в большинстве ламы после экзамена оставались в монастыре на всю жизнь. Здесь они чувствовали себя защищенными от злоключений внешнего мира. Но лишь немногие проходили дальнейшее учение, чтобы приобрести через несколько лет более высокий сан. Еще десять лет предстояло грызть «гранит науки» тем, кто решался на такую умственную эквилибристику. По прошествии десяти лет их посвящали в более высокий сан. Посвящаемый давал клятву исполнять десять заповедей и сорок правил поведения лам, после чего его в торжественной обстановке облачали в красную мантию и одевали на голову желтый колпак. Далее, для честолюбивых людей оставалось только взбираться выше по иерархической лестнице, выбирая путь ученого монаха или административную карьеру.

Ученые степени присуждались буддийскими высшими школами, в которых надо было учиться от пяти до десяти лет. Для получения высших теологических знаний монгольские ламы обычно отправлялись в Тибет, в Лхасу или в какой-нибудь другой тибетский монастырь. В теологических высших школах преподавали теорию познания, мораль, учение мага Нагарджуиы, метафизику и литургию. Ламы, выдержавшие экзамен, получали звание «гарамба» или «гешес». Но и после этого можно было продолжать учение, главным образом по трем «дисциплинам»: созерцание, магия и знахарство.

Продвижение по административной монастырской лестнице не зависело от ученых степеней. В большинстве случаев высшим духовным лицам присваивают сан хамбо (мудрец). Глава монастыря Гандан в Улан-Баторе тоже хамбо.

Я радуюсь, когда беседа с ламами прерывается появлением ламы, пришедшего сообщить, что меня ждет настоятель монастыря Эрденепел. Настоятель принимает меня в своей пышно разукрашенной юрте. При открытии двери раздается звон колокольчика; лама-прислужник в желтом платье ведет меня в глубь двора. У входа в главную юрту он отвешивает несколько низких поклонов и пропускает меня вперед. Вхожу. На низком диване сидит лысый, полный старик с благочестивым выражением на лице. Он облачен в желтую одежду и красную мантию и принял торжественную позу. Рядом возвышается гора книг. Приветствуем друг друга по принятому церемониалу. Учтиво справляемся о здоровье и работе собеседника. Настоятель спрашивает, доволен ли я своей поездкой по Монголии и чем занимаются мои коллеги.

Лама-прислужник скромно удаляется. Если главному ламе понадобится слуга, он позовет его ударом в бубен. Настоятель угощает меня чаем, сластями, сигаретами.

Старый Эрденепел, видимо, хорошо осведомлен о мирских делах. В монастыре он тоже занимает особое положение: не участвует в повседневной жизни братии, не присутствует на богослужениях. Он даже не смог сразу мне ответить, какого буддийского святого заступника чествуют в этот день. У настоятеля своя отдельная кумирня и личная библиотека. Обращаются к Эрденепелу только по самым важным делам, и его решение окончательно.

Повседневными текущими делами и разрешением всяких недоразумений занимается другое духовное лицо. Сейчас эти функции выполняет Гомбо, так сказать, управляющий монастырем. Ему помогают ламы, ответственные за отдельные стороны монастырской жизни: библиотекарь, казначей, лама, следящий за отправлением обрядов. В обрядах принимают участие ламы разных званий: первый чтец молитв, первый певец и т. д.

В современной Монголии со всей этой сложной иерархией и обрядами можно познакомиться лишь в единственном действующем монастыре — Гандане, Существует еще один уртинский монастырь — Чойджин Ламин Сумэ, построенный в 1905 году и превращенный в музей истории религии в 1941 году. Здесь мне посчастливилось увидеть знаменитые маски исполнителей священных танцев — пантомим цам.

Входя в исторический музей, я невольно вздрогнул. У двери сидит в полной неподвижности мужчина с застывшим лицом и вперившимся в пространство взглядом. Скользнувший по фигуре солнечный луч осветил застывшее лицо, покрытое лаком и позолотой, и наброшенный на плечи плащ. Только присмотревшись внимательнее, обнаруживаю, что это мумия. На маленьком троне у входа сидит мумия последнего богдо-гэгэна.

Смотрю в другую сторону и снова вздрагиваю: на меня смотрит какое-то чудовище. Из разинутого рта торчат четыре огромных белых зуба, на темно-синем лице сверкают три глаза. Лоб увенчан пятью белоснежными черепами. Рядом еще одно чудовище, немного подальше — третье, четвертое. У некоторых звериные морды, у других человеческие лица; вон тот держит в клюве клубок извивающихся змей, а у этого на голове пара гигантских рогов. В углу виднеются более симпатичные физиономии: у некоторых почти совсем человеческий облик и даже подобие улыбки. Но стоит повернуться в противоположную сторону, как на меня наседают вооруженные демоны, предводительствуемые чудовищной старухой; они сверкают глазами, трясут пустыми черепами, их чресла опоясаны грозными мечами. А какой у них исполинский рост!

— Кто это? — спрашиваю я директора музея.

— Маски цам.

Демонический пантеон производит сильное впечатление. Директор знает название каждой маски, которые я тотчас записываю. Вытаскиваю ближе к свету одну маску за другой и, к удивлению посетителей музея, фотографирую. Но ничего большего об этих масках в музее мне узнать не удается. Начинаю расследование.

Прежде всего возвращаюсь в монастырь Гандан. Оказывается, некоторые ламы еще помнят пантомимы; одни принимали в них участие, другие были зрителями. Последний раз цам исполнялся в Монголии в 1928 году. У каждого монастыря был свой цам. Ничего большего ламы сообщить мне не могут. Лишь позже мне удается узнать, что старый лама, тот самый, под руководством которого был организован последний цам, еще жив. Позже, в 1958 году, мне довелось с ним встретиться. Теперь же я продолжаю поиски. В фотолаборатории Центрального музея я обнаруживаю несколько старых кинолент, на которых заснят цам 1928 года. Мне удается снять с этой киноленты 60 фотографий.

Нападаю еще на один след — туманное сообщение, что среди зрителей последних цам был какой-то европеец. Может быть, он описал эти танцы? Поиски в библиотеках ни к чему не приводят. Позже в Будапеште я узнал от профессора Лигети, что этим европейцем была советская монголистка Н. Шастина. Тогда я нашел в монгольском журнале за 1928 год, выходящем на русском языке, наглядное описание цамов. Сравнив это описание с рассказами устроителя танцев 1928 года, обнаружил, что они полностью совладают, только современная зрительница Шастина обратила больше внимания на технические детали, а устроитель — на сюжеты каждого танца.

Наконец мне удалось найти еще один источник: описание священных цамов в книге о тибетских обрядах, составленной самими ламами на двух языках — тибетском и монгольском. Располагая всеми эти материалами, я, возможно, когда-нибудь дам более подробное описание и толкование этих демонических танцев в масках, теперь же ограничусь несколькими словами. Известны различные объяснения смысла плясок цам. Некоторые считают, что это парад демонов и богов в потустороннем мире, каким он предстает перед человеком, покинувшим земную юдоль.

Но мнению Других, в танцах показана расправа над противниками буддизма. Иные утверждают, что пантомима изображает кару, постигшую главного врага буддизма, тибетского царя Ландарма, вероотступника, убитого буддистами в 842 году. Отдельные исследователи полагают, что цамы воспроизводят поздний упрощенный вариант жертвенных обрядов. Кто из ученых ближе к истине — трудно решить. Но в цамах, безусловно, показан мифический пантеон буддийских демонов и богов и танцоры воспроизводят сцены из древних мифов.

Цам— тибетское слово, означающее просто «танец». Ото шествие масок, несущих алтарь и сжигающих фигурен из папье-маше. Дольше всего тянется следующая пантомима: потусторонняя свита могущественного божества, или демона — слуги, демоны низших рангов и различные чудовища — пляшут вокруг своего господина под оглушительную какофонию. Танцы цам в Монголии исполнялись впервые в середине XVIII века в монастыре Эрдени-Цзу.

Кроме танцевальных масок, в музее истории религии хранятся статуи Будды, цветные фрески, обрядная утварь. Мне показывают дудочку, сделанную из берцовой кости шестнадцатилетней девственницы, и несколько жертвенных сосудов из человеческих черепов. Ламаизм смакует всякие ужасы для создания мистического настроения. Если подлинных предметов нет, ламы довольствуются эрзацами. На стене висят картины, написанные вместо холста на человеческой коже, а к черепам привыкаешь, как к натюрмортам на европейских выставках.

При музее истории религии есть небольшой флигель, переполненный статуями будд, расставленными в художественном беспорядке. Говорят, что группа золоченых статуй была сделана в 20-х годах в Польше, Третий по исторической ценности памятник монгольской архитектуры в Улан-Баторе — бывший дворец богдо-гэгэна, находящийся по соседству с двумя монастырями. Получаем разрешение посетить этот дворец. Он состоит из летней и зимней резиденции. Летняя резиденция построена в стиле императорского дворца в Пекине, возможно теми же китайскими зодчими. В период монгольской автономии здесь помещалось правительство богдо-гэгэна. Перед входом возвышается нечто вроде триумфальной арки, а за ней на небольшом постаменте красивый каменный лев. На створках дверей изображены буддийские святые заступники. Архитектурный ансамбль окружен высокой кирпичной стеной. Проходя через привратное здание, попадаешь в первый сад, замкнутый с четырех сторон одноэтажными строениями. Все сделано в китайском стиле: решетчатые окна, крытые галереи. Против привратницкой стоит второе здание, через которое посетитель попадает в главный сад, также окруженный одноэтажными строениями. Яркие балки кровли опираются на раздвоенные концы раскрашенных столбов. Со стороны сада затейливая деревянная решетка образует парапет. Кровля покоится на сложной системе балок. Плоская часть крыши состоит из параллельно уложенных черепиц, наподобие бамбуковых труб. Ребра, выступающие за конец стены, украшены изображениями человеческой головы. На коньке крыши выстроились в ряд фигуры зверей: льва, дракона, рыбы и слона, В помещении дворца небольшой музей: художественная мебель последнего богдо-гэгэна, домашняя утварь, коляска. В средней комнате главного здания возвышается парадный трон. Его спинка позолочена и разукрашена монгольскими мастерами.

По сравнению с летней резиденцией и ее внутренними садами зимний дворец выглядит простым будничным зданием. Остальные строения дворцового ансамбля не сохранились.

В одном из залов дворца обнаруживаю замечательные картины, принадлежащие кисти известного монгольского живописца Марзан-Шараба. На одной из картин художник запечатлел старинный дворец с высоты птичьего полета; ансамбль дворцовых зданий был раз в пять больше современного. В дворцах, примыкающих к сохранившимся строениям, — целый лабиринт хозяйственных и подсобных помещений.

На картине увековечены жанровые сценки: кормление птиц, запрягание лошади, лама на велосипеде, шаман с бубном, дерущиеся кумушки, китайцы, торгующие мукой, молящиеся ламы, влюбленные парочки, пестрая, красочная толпа заполняет улицу. В живописи Марзана много сатиры, недаром народ прозвал его «Шутником».

Жизненный и творческий путь великого монгольского художника поучителен. Родился он в 1866 году в семье бедного арата, на территории, входившей тогда в состав Дзабханского аймака (теперь она отошла к Кобдоскому).

До 20 лет Марзан пас скот вместе с отцом… и рисовал. К 1886 году он переселился в столицу, чтобы найти работу. Марзан показал свои рисунки столичным ламам, и те отметили талант юноши. Они стали давать ему работу. Марзан разрисовывал хоругви, писал изображения святых. При одном из столичных монастырей, Цзун-хуре, постепенно возникает небольшой кружок художников, в который входили Джугер, Цэнд, Гэндэн. С ними Марзан создавал позднее часть своих крупных полотен. Художники, сгруппировавшиеся вокруг Марзана, переняли манеру и технику мастера, и кружок развился в самую выдающуюся школу монгольской живописи. Марзан непрерывно совершенствовал свое мастерство, познакомился с европейскими и китайскими художниками. Первый большой этап его творчества совпадает с периодом автономии. Из европейских художников Марзан-Шараб более всего напоминает Брейгеля. Очень возможно, что Шараб был знаком с картинами этого голландского мастера. Но истоки его стиля надо прежде всего искать в китайской живописи. Из нее он черпает эпическую композицию и манеру изображения людей. В первый период в картинах Шараба Восток соприкасается с Западом, но это не вносит эклектики в его типично монгольскую живопись. Острая наблюдательность художника нашла отражение в его пейзаже. Шараб любит изображать маленькие, независимые друг от друга жанровые сценки, наблюдаемые с высоты птичьего полета. Из его больших произведений наибольшей известностью пользуются картины, написанные для монастыря Гандан и других: «Танцы цам», «Праздник Майтрей», «Дворец богдо-гэгэна» и, две монументальные картины, написанные вместе с учениками: «Дойка кобыл» и «Один день монголов».

Часами просиживал я в музее перед двумя последними картинами, фотографируя их, зарисовывая детали, записывая объяснения, за которыми обращался к знакомым, сотрудникам и случайным посетителям музея, а иногда даже к уборщицам. Ведь изображенная художником жизнь была обычной для всех. Обе картины, собственно Говоря, представляют собой одно целое. В них художник увековечил сценки из монгольского быта. Так «Дойка кобыл» изображает праздник кумыса, а «Один день монголов» вмещает огромное количество будничных событий. Композиционно картина состоит из крохотных, часто не связанных между собой сценок, в которых действуют изображенные в реалистическом жанре люди. Если отдельные эпизоды не умещались в отведенные им рамки, художник писал продолжение рядом. Так, например, середину первой картины занимает охотничья сценка. Даже в мельчайших эпизодах Шараб стремился ввести комический элемент. Вот охотник навьючил на лошадь убитых тарбаганов, а сам присел за кустом и целится в лису; в это время сурки лезут на лошадь, чтобы стащить мясца, но охотник их не замечает. На заднем плане собаки преследуют тарбагана, а лисята беспечно резвятся около взятой охотником на прицел матери. Продолжение сцены рядом: охотник возвращается домой верхом на коне, у седла висит подстреленная дичь; босая жена склоняется перед ним в низком поклоне; из дымового отверстия стоящей на заднем плане юрты вьется дымок, свидетельствующий о том, что под котлом уже зажжен огонь. Перед юртой играет сынишка охотника, в тени собака грызет брошенную ей кость.

Даже мельчайшие эпизоды у Шараба полны динамики. Вот купальщики вспугивают стаю диких уток, поднявшуюся над озером; на берегу двое мужчин тащат в воду упирающегося приятеля, а на заднем плане у опушки леса пасущие стадо ребятишки уже разделись и ждут, когда взрослые уйдут и они смогут занять их место. От внимания Шараба не ускользают мельчайшие детали. По лицам купальщиков трудно определить, кто они, но художник мастерски пишет брошенную на берегу одежду, и сразу догадываешься, что купаются в озере ламы.

В «Дойке кобыл» запечатлены детали праздничных обрядов. В правом верхнем углу мчатся два всадника с красными маньчжурскими колпаками на головах, В руках у них странные деревянные палки, состоящие из рукоятки, украшенной развевающимися лентами с девятью дощечками. На луке седла прикреплена жердь, продетая в ручки деревянной бадьи с кумысом. Всадники окунают в белеющий кумыс девятиконечную рукоятку и разбрызгивают его вокруг себя, принося жертву духам земли, гор и вод в память о Чингис-хане и его сыновьях. Обряд опрыскивания кобыльим молоком — «тост кумысом» — распространен среди монголов с древних времен. В Хадхале один дарахат показал мне свою ревниво сохраняемую девятиконечную лопаточку и объяснил, что число девять счастливое.

Девять концов символизируют повторяемость действия: каждый взмах руки умножается на девять.

Великий шутник даже в самых торжественных сценах пользовался случаем состроить гримасу ламам, посмеяться над ними. В центре картины изображены три большие юрты. Откинутые входные циновки позволяют видеть, что делается внутри. В средней большой юрте сидят в ряд ламы. Центральное место занимает главный лама в желтом, застегнутом спереди кафтане, из-под которого видно красное одеяние. Перед ламой на низком столике лежат священные тексты на табличках. В одной руке у него символ молнии, украшенный ленточками, в другой — колокольчик (так обычно изображают Вечного Будду). А вот и золоченый череп-чаша. Двое лам ожесточенно бьют в литавры, а третий — в большой бубен. Тут Шараб не мог удержаться от шутки и показал, как лама с бубном ударом ноги опрокинул сосуд с кумысом, вылившимся на землю.

Шараб с большим мастерством по-разному обыгрывает одну и ту же тему. Главная тема средней сцены — праздничный пир лам. Здесь нет двух похожих друг на друга лам, но Шараб часто и охотно высмеивает жадность монахов. Вот и здесь последний в ряду лама, отвернувшись, изрыгает поглощенные в чрезмерном количестве яства.

К центральной группе юрт со всех сторон стекаются на праздник люди; некоторые уже треножат лошадей — и Шараб прекрасно, знает, как стреножить верховую лошадь: все способы он и показывает на картине. Другие только еще сходят с лошади. По сбруе и виду коней можно заключить, что собираются богачи. Поодаль в тени юрты слуга набивает длинную трубку; он не проявляет интереса ни к ламам, ни к господам, все это пышное празднество не для него.

Художник фиксирует многочисленные этнографические подробности. Почти с научной точностью изображен процесс дойки: различные способы привязывания кобылиц, движения доильщиц, их позы; не забыт и жеребенок, которого приводят к не подпускающей к себе кобыле. Хороши и другие сцены, связанные с коневодством: холощение жеребцов, стрижка и т. д. При этом художник во все вносит комический элемент, в каждой сценке есть что-нибудь смешное: ссорящиеся женщины, брыкающая мужчину или сорвавшаяся с привязи лошадь. Чтобы показать детали седла, Шараб изображает лошадь, сбросившую всадника. Разлетаются все части седла, лука, чепрак, стремена, и можно их рассмотреть по отдельности.

Творчество Марзана-Шараба приводит нас из старой Монголии в новую.

Шараб принимал участие в революционной борьбе. Он стал художником первой газеты Монгольской народно-революционной партии «Уриа» и одним из создателей современного монгольского плаката.

Шараб несколько раз писал портреты Сухэ-Батора, который был ему особенно близок. Как и Шараб, Сухэ-Батор был сыном бедного арата и в 1898 году в пятилетием возрасте попал в Ургу. Четырнадцати лет он был уже уртонным ямщиком на почтовой линии Урга — Кяхта, потом батрачил в Урге, чтобы иметь возможность учиться. В 1912 году Сухэ призвали в армию, где он так храбро сражался, что заслужил звание героя — батора. Среди русских офицеров царской армии, подвизавшихся в монгольской армии, были люди, сочувствующие революции, от них после 1917 года Сухэ-Батор первый раз услыхал о марксизме. В 1918 году после демобилизации Сухэ-Батор начал работать в Ургинской типографии и стал наборщиком.

Осенью 1919 года в Урге было создано два подпольных революционных кружка. Во главе этих кружков стояли Сухэ-Батор и Чойбалсан. Подпольные кружки связались с группой русских марксистов, работавших в Урге. Белогвардейские банды Унгерна, бесчинствовавшие в Монголии, и приспешники богдо-гэгэна напали на след революционеров, многих арестовали, но разгромить кружки и помешать их работе не удалось. Первая встреча Сухэ-Батора и Чойбалсана состоялась в конце 1919 года; после этого кружки объединились, став ядром будущей Народно-революционной партии. Скоро на улицах Урги появились листовки и началась подготовка к вооруженному восстанию. За короткое время маленькая марксистская группа приобрела большое влияние на массы, к марксистам примкнули араты, даже часть ламства. Неутомимым агитаторам удалось привлечь на свою сторону некоторых прогрессивных представителей правящих кругов. Вскоре они связались с такими участниками антиманьчжурского освободительного движения, как Хатан.

Господство лам и народная власть — действительно своеобразная эпоха в истории кочевников. Это можно понять, лишь зная, как глубоко на рубеже XIX и XX веков укоренилось в Монголии буддийское учение и связанное с ним государственное устройство. Богдо-гэгэн, как глава государства и церкви, пользовался огромной популярностью, хотя моральный облик последнего правителя, носившего этот высокий титул, далеко не соответствовал аскетическим канонам буддизма. Из рассказов путешественников того времени, в частности Свена Гедина, нам известно, что вся монгольская столица была шокирована скандальным поведением последнего монарха. Вот что пишет о богдо-гэгэне этот шведский путешественник, побывавший в Урге зимой 1924/25 года: «Достойная презрения и действительно всеми презираемая личность, позор перед богом и людьми, вызывающий омерзение монахов и светских, карикатура на главу ламаизма! И хоть бы напивался он втихомолку! Но ведь всей Урге известно, что он пьяница и больше всего на свете любит шампанское. И если уж по канонам своей религии он должен жить в безбрачии, так хоть бы скрывал от мирских глаз своих любовниц! Но об этом знает, это видит весь народ. Слуги его рыщут среди кочевников в поисках подходящих для его забав лиц».

Как много могли бы рассказать эти дворцовые стены! Свидетелем скольких интриг был этот золоченый трон, одно из чудесных творений монгольских мастеров! А что говорят об этом историки? Для политического лица этого богдо-гэгэна весьма характерно, что летом 1920 года, посылая письмо в Москву, он одновременно обратился за помощью к Японии и США. Но не письмо богдо-гэгэна решило исход переговоров в Москве[81]. Целью их была борьба против общего врага — интервентов. Революционным центром стала Кяхта. Здесь в ноябре 1920 года была выпущена первая партийная газета, напечатанная по-монгольски литографическим способом. В музее свято хранятся первые номера «Монголин унэн». Читать тогда умели очень немногие, да и те привыкли к тому, что монгольские буквы служат лишь для передачи буддийских мыслей. Трудно было и создавать и усваивать новые революционные слова.

В марте 1921 года в Кяхте впервые собрались революционеры для принятия программы дальнейших действий. Это собрание вошло в историю как Первый съезд Монгольской народной партии. Главной задачей было тогда освобождение страны от иностранных захватчиков, 21 съезд обратился ко всем монгольским патриотам с призывом начать совместную борьбу «против деспотизма, за прогресс, за власть народа!»

Съезд связался со всеми зарубежными революционными партиями и с Коммунистическим Интернационалом. Но так как Монгольская народная партия не была коммунистической, то она и не могла вступить в Коминтерн[82].

Центральный комитет подготовил созыв представительной конференции, избравшей Временное народное правительство. Главной его задачей было освобождение страны от китайских милитаристов и белогвардейских захватчиков, создание независимого государства, народного представительства, созыв Великого народного хурала для (принятия Конституции и формирования постоянных органов государственной власти. Сухэ-Батор занял пост военного министра Временного народного правительства.

Под командованием Сухэ-Батора находилось тогда не более 700 вооруженных партизан. С ними он атаковал тогдашний Маймачен (ныне Алтан-Булак). В маймаченском гарнизоне было 5 тысяч кавалеристов и пехотинцев, две батареи и 30 пулеметов. Несмотря на превосходство сил, через несколько дней Маймачен был занят. После этого страна оказалась разделенной на два лагеря. Во главе одного из них стояло Временное народное правительство, во главе другого — богдо-гэгэн, опирающийся на Унгерна и его банды. Богдо-гэгэн отказался от предложения Временного народного правительства совместно бороться с чужеземными захватчиками. Началось вооруженное восстание. На стороне ургинского правительства сражались различные вооруженные банды, разбитых Красной Армией русских белогвардейцев во главе с бароном Унгерном, а также войска китайских милитаристов. Монгольская народная армия сражалась плечом к плечу с Красной Армией.

В июне 1921 года белогвардейцы Унгерна атаковали части Красной Армии, наступавшие в районе Троицко-Савска, но потерпели поражение. В сражении участвовала и окрепшая Монгольская народная армия под предводительством Сухэ-Батора. Унгерн еще раз попытался напасть на Селенгинск, но был окончательно разбит, взят в плен и казнен.

2 июля 1921 года Красная Армия вступила на монгольскую землю, 6-го вместе с Монгольской народной армией она уже подходила к Урге, а 8-го столица была освобождена. Через три дня было создано постоянное Народное правительство. Создание Народного правительства было торжественно провозглашено 11 июля, и эта дата празднуется как день победы революции.

Но и при Народном правительстве богдо-гэгэн сохранил свой трон, хотя власть его и была урезана. С богдо-гэгэном подписали особое соглашение, преамбула к которому гласила: «Богдо-хан Монгольского государства Чжебцзун-дамба-хутухту, являющийся священной главой желтой религии, не должен касаться дел государственных, но в делах церкви пользуется неограниченными правами».

Так Монголия стала конституционной монархией, но глава государства богдо-хан имел право решать государственные дела только при непосредственном участии членов народного правительства. Законодательная власть перешла к революционному правительству, но законы вступали в силу лишь после одобрения богдо-хана, который не имел права накладывать на них вето или отказывать в одобрении. Богдо-хан имел право направить на вторичное обсуждение только второстепенные законопроекты, и то не более одного раза. При чрезвычайном положении правительство могло принимать меры и издавать законы без одобрения богдо-хана.

Так называемый «клятвенный договор» между богдо-гэгэном и Народным правительством вступил в силу в ноябре 1921 года.

Перед Монголией открылись перспективы независимого существования и встала сложнейшая задача в корне перестроить производственные и общественные отношения и, не в последнюю очередь, совершить переворот в головах людей. Народное правительство получило в наследство разрушенное кочевое феодальное хозяйство и безнадежно отсталый государственный аппарат. По стране еще бродили грабительские банды разбитых интервентов. Араты изнывали под бременем всевозможных повинностей, поставок и отработок. Ставшее возможным свободное передвижение населения очень скоро изменило облик страны; в некоторых районах население уменьшилось на 70–80 %, в других увеличилось почти в четыре раза. Наряду со светскими и церковными феодальными поместьями в Монголии к тому времени появились и зародыши капитализма. В 1923 году в стране насчитывалось более 2300 торговых фирм, главным образом китайских, но были среди них и английские, американские, русские и 650 монгольских.

Для выполнения стоящих перед страной задач необходимо было сотрудничество всех прогрессивных сил. На созванном в октябре 1921 года Малом хурале бок о бок сидели араты, князья и ламы. Первый раз в истории Монголии простые пастухи обсуждали государственные дела вместе со своими бывшими господами.

Правительство постепенно уничтожало феодальные отношения. В январе 1922 года был издан закон об отмене крепостного права. А годом позже в монгольских степях повсеместно были избраны органы самоуправления. Для руководства перестройкой народного хозяйства была создана центральная кооперативная организация. Эта организация нового типа, «Монценкоп», еще долго не имела в своем распоряжении необходимых капиталов и достаточного количества специалистов. Руководящую роль в кооперативной организации захватил самый богатый феодал, вложивший в нее значительные средства, а именно богдо-гэгэн.

В 1921 году для осуществления культурной революции в Монголии был создан Ученый комитет, предшественник Комитета наук и высшего образования, и в 1924 году в стране уже открылись 23 новые светские школы.

Все это привело к значительным изменениям в жизни аратов. Небольшие скотоводческие хозяйства, освобожденные от феодальных повинностей, стали крепнуть. Влияние ламаизма значительно ослабело. Вот что пишет об этом Овен Гедин:

«На стенах городских домов то там, то здесь виднеются сатирические плакаты, карикатуры, высмеивающие лам. Эти плакаты свидетельствуют о том, что ламаизм приходит в упадок. На одном рисунке изображен лама с широко открытым ртом, в который входит целый караваи груженных товарами верблюдов. Карикатура правдива. Ламы ничего другого и не делают, как только пьют народную кровь и наживаются на предрассудках. Здесь думают, что карикатуры нарисованы русскими. Одно несомненно: красные монголы отворачиваются от монахов и основательно расшатывают престиж ламаизма. Я провел в Урге всего пять дней, но совершенно ясно почувствовал закат ламаизма. Теперь совсем не то, что было раньше. Лама — самый обычный человек. В храме я не видел ни одного светского лица, ни одного богомольца, который преклонил бы колени перед кротким ликом Будды, чтобы обрести душевный покой».

Мне хочется добавить к словам шведского путешественника только одно. Значительная часть плакатов, о которых рассказывает Свен Гедин, была написана самым выдающимся монгольским художником — Марзан-Шарабом. Безудержный шутник сохранил свой старый сатирический стиль, но вложил в картины иное содержание. Используя другую технику, он создал новый вид монгольского искусства — плакаты. По рисунку Шараба были отпечатаны и первые монгольские бумажные деньги — тугрики.

В 1931 году Шараб побывал в Советском Союзе, где познакомился со старой русской и советской живописью. Вернувшись на родину, он продолжал плодотворно работать до самой смерти, последовавшей в 1939 году, когда художнику было 73 года.

Наше трехмесячное пребывание в Монголии подходит к концу. В последние дни мы присутствуем на национальных спортивных состязаниях, традиционном надоме[83] в честь самого торжественного праздника — годовщины Монгольской народной революции. Празднества начинаются 11 июля военным парадом. Во второй половине дня посещаем несколько выставок, посвященных развитию хозяйства и культуры Монгольской Народной Республики. В отдельном павильоне представлены достижения молодой монгольской промышленности: особенно хороши изделия из кожи и дерева, а также продукты пищекомбината.

В другом павильоне показано развитие сельского хозяйства.

Три выдающихся номера спортивного состязания — народная борьба, соревнование в стрельбе из лука и скачки, Борьба происходит с соблюдением традиционных монгольских обрядов. Спортсмены появляются на арене большого стадиона в особых праздничных одеждах, они не имеют права выходить с непокрытой головой. Несколько молодых борцов, у которых нет традиционного головного убора, предусмотренного для таких случаев, выходят в солдатских шапках. Танцующим шагом, движениями рук подражая взмахам орлиных крыльев, проходят они мимо судей. У каждого борца есть свой судья, который тоже в праздничном наряде следит за соблюдением правил. Правила монгольской борьбы основаны на строгом соблюдении взаимной вежливости. За малейшую грубость борца удаляют с арены; достаточно одному из борцов на мгновение коснуться земли рукой, как его объявляют побежденным.

Особенное волнение зрителей вызывает борьба двух богатырей. Взоры всех присутствующих устремлены на эту пару, некоторые срываются с места и подбегают к самому парапету, не обращая никакого внимания на других участников состязания. Побеждает молодой борец. Победитель снова танцующим шагом, взмахивая руками, как крыльями, обходит вокруг судьи, потом вокруг побежденного, который внезапно обнимает и целует его, что вызывает гром аплодисментов. Мне говорят, что боролись между собой отец и сын, оба из известной семьи чемпионов. Побежденный сыном отец когда-то считался одним из самых прославленных борцов.

За трибунами стадиона идут соревнования по стрельбе из лука. В ожидании выступления участники соревнования стоят у доски с целью, приветствуя каждое попадание своих соперников громким пением. Наблюдая, как стрелки натягивают тетиву и зорко всматриваются в цель, вспоминаю о том, как при виде монгольских луков дрожали когда-то народы от Японии до Австрии, от Сибири до далекой Явы.

Программа спортивных состязаний включает, кроме национальных видов спорта, и европейские. Лучшие монгольские команды соревнуются с приезжими гостями. Но у всех у нас мало времени, пора готовиться к отъезду.

Кёхалми еще съездила на несколько дней в Северо-Восточную Монголию познакомиться с очень интересной этнической группой — хамнигамами[84]. С ее возвращением кончается срок нашего пребывания в Монголии.

Прощальный ужин проходит очень торжественно, собираются все наши монгольские друзья. Тостам нет конца. Мы передаем Комитету наук привезенный в подарок фотоаппарат «Экзакта». В полночь нас провожают в номера, где находим приготовленные нам подарки.

Вскоре шаги в коридоре затихают, и мы остаемся одни. Молча сидим и размышляем об увиденном и пережитом за эти три месяца. Нам не о чем говорить, отчасти потому, что надо сначала привести в порядок огромное количество новых сведений и материалов, но главная причина молчания — в том, что мы тесно сжились и сработались за эти три месяца и понимаем друг друга без слов.

Пришло время распрощаться не только с Монголией и монголами, которых мы искренне полюбили, но, и друг с другом. Моя командировка продолжается, я еду в Пекин, а Кёхалми и Кара возвращаются в Венгрию. Поздно ночью находим мы наконец слова, подытоживающие все впечатления. Не помню, кто из нас их высказал:

— Теперь-то мы хоть знаем, какие еще не решенные исследователями проблемы ждут нашего пристального внимания в будущем.

Но мы тут же отбрасываем эту мысль: слишком еще далеко до ее осуществления. Одно несомненно: мертвые буквы и абстрактные научные законы наполнились живым содержанием. Теперь, читая о всаднике пасущем скот в степи, мы увидим лицо одного из своих друзей, мчащегося вскачь нам навстречу по необозримым просторам. Вот всадник спешивается, входит в юрту и приглашает нас к своему очагу, знакомя с семьей. Улан-Батор перестал быть для нас пунсоном на географической карте. Мы видим перед собой площадь имени Сухэ-Батора, Музыкально-драматический театр, вершину Богдо-Улы и фабричные трубы внизу. Сон бежит наших глаз. Еще раз повторяем взаимные поручения, просим передать приветы знакомым, письма семье. Но вот забит последний гвоздь в последний ящик — а ящиков с собранным материалом набралось достаточно, — и мы укладываемся спать.

На следующее утро целый караван машин провожает нас на аэродром. Последние рукопожатия, и я поднимаюсь в пекинский самолет, вылетающий на несколько минут раньше иркутского.



Двойной барабан из черепа, свистелка из берцовой кости и колокольчик



Маски цам





Сапог для танцев цам

Вход во дворец богдо-гэгэна


Каменный лев у входа



Кровельные балки


Золотой трон богдо-гэгэна



Детали дворца богдо-гэгэна


Картина Марзан-Шараба, на которой изображен старый дворец


Деталь одной из картин Марзан-Шараба


Ламы идут в храм


Кумирня с ручной молитвенной мельницей


Вслед за отцом


Триумфальные ворота


Демонстрация на площади имени Сухэ-Батора


Парад будущих борцов


Соревнование по стрельбе из лука


Линотип в типографии имени Сухэ-Батора

13. В Пекине

Самолетом над Гоби. — Капризная река. — Как называется Тибет по-китайски. — Пекинские улицы. — Как едят палочками. — Среди львов. — Визит к китайцу, которому исполнилось 5 тысяч лет.

Мгновение — и наш самолет летит над облаками. Постепенно скрывается характерная для Монголии панорама четко очерченных безлесных, но зеленых гор. Летим над Гоби. Пустыня далеко не однообразна. Глубокие овраги, обрывы, барханы и дюны нарушают монотонность беспредельных песков. Кое-где среди дюн упорно борется за свое существование клочок степной травы. В целом ландшафт похож на лунный, но в пустыне есть жизнь. Вот появляется маленький караван верблюдов, у родника зеленеет пятно оазиса. Внезапно возникает несколько юрт или мазанок, а вокруг них — так кажется сверху — ничего живого, лишь желтое море песка. Самолет медленно идет на посадку. Мы все еще в Монголии. Только несколько минут отдыхает самолет, набираясь сил перед самой длинной и трудной частью пути. Аэропорт расположен далеко от населенного пункта, и только через несколько месяцев мне удастся поближе познакомиться с этим возникшим в пустыне городом.

Аэропорт кажется островом, затерянным в песках пустыни; насколько хватает глаз, кругом ничего, кроме бесконечных песчаных гребней и долин. Впереди пробегают худые верблюды; шерсть на них свалялась, ребра выпирают, горбы болтаются, как пустые мешки.

Потоки раскаленного воздуха кидают самолет из стороны в сторону. Боязливые пассажиры привязываются ремнями, китаянка-стюардесса разносит леденцы. Под нами появляются малейшие озерца, я присматриваюсь внимательнее и вижу, что в них одна тина, лишь по краям блестит немного влаги. Все чаще и чаще показываются овраги, постепенно превращающиеся в сухие русла; они расширяются, извиваются, соединяются друг с другом, И вдруг на дне сухого русла заблестела вода! Вокруг крохотные китайские поля и сады. Под нами Китай. Сначала только прямые ровные линии свидетельствуют о громадном человеческом труде — это каналы и водохранилища; затем показываются узенькие ленточки зелени. По ту сторону Гоби расстилаются необъятные пастбища, а здесь люди борются за каждую пядь земли. Ландшафт совсем преобразился; человек накладывает свою печать на землю. Даже отсюда, сверху, видно различие, тысячелетиями создававшееся между кочевым и оседлым укладом жизни. Сама природа тут иная. Раньше я полагал, что прелесть виденных мною на картинах китайских пейзажей — плод изобретательности художника, его манеры видеть и изображать природу, наконец, техники живописи. Китайский пейзаж я рассматривал как произведение определенного художественного стиля, а не как изображение действительности. Но уже, глядя вниз с высоты самолета, я убедился, что сама природа, ее пастельные краски и переходы от света к тени, мягкие и изысканные очертания холмов и растительность создают то настроение, которое и запечатлевают китайские живописцы на своих картинах.

Расстилающиеся под нами земли становятся все более заселенными. Отдельные дома группируются в улицы, образуют деревни. Вот мы пролетаем над первой китайской крепостью с бастионами и привратной башней. Зеленые кроны деревьев прикрывают серую наготу скал. По чистым улицам мчатся автомобили. Среди домов возвышаются дымящиеся заводские трубы. Внезапно горы вздымаются ввысь, ощетиниваются остроконечными вершинами, как бы вставая на защиту человека. И действительно, на самых вершинах приютились крохотные крепости. Отсюда, сверху, они кажутся игрушечными. А вот и извилистая линия Великой Китайской стены, то взбирающейся на склоны гор, то спускающейся в долину. Самолёт делает круги и спускается на землю. Мы в Пекине.

На аэродроме меня никто не ждет. Первыми на самолет поднимаются врач с медицинской сестрой, потом проверяют паспорта. Схожу со своим спутником монголом.

Во время перелета мы успели познакомиться и подружиться. Он любезно предлагает мне позвонить в венгерское посольство, которое, очевидно, не получило моей телеграммы. Сам я не могу позвонить, у меня нет китайских денег, и, кроме того, я не знаю номера посольства и не умею пользоваться китайскими телефонами. Мой монгольский друг вызывает по телефону посольство и передает мне трубку. Да, действительно, телеграмма получена с опозданием, меня просят немного подождать, так как все посольские машины в разгоне. Пока я жду, ко мне подходит таможенник и протягивает мне в руки декларацию, которую я должен заполнить, чтобы подтвердить список вещей, которые я не привез с собой в Китай. Заполнение декларации оказывается не таким простым делом. Ко мне подходят еще какие-то служащие и начинают меня расспрашивать. Сначала думаю, что они говорят по-китайски, но потом разбираю, что это английский язык, только произносят они слова с сильным акцентом. Понять их очень трудно. Пробую заговорить по-русски, Они спрашивают, на сколько времени я приехал в Китай и что собираюсь тут делать. Им, вероятно, показалось подозрительным, что путешественника, прибывшего со служебным паспортом, никто не встретил на аэродроме. Объясняю, что занимаюсь изучением Монголии и Тибета и приехал в Пекин, чтобы познакомиться с работой здешних ученых, в первую очередь тибетологов.

— Тибет? — переспрашивают меня удивленно по-русски. — А что это такое?

— Как же вы не знаете свою самую большую провинцию?

— Представления не имеем, — звучит поразительный ответ.

— Это та самая провинция, главный город которой называется Лхаса, — объясняю я.

— Сицзан! — после нескольких секунд молчания восклицает мой собеседник. — Так бы и говорили!

Слово Тибет известно только в Европе. Сами тибетцы называют свою страну Бодьюл, а китайцы — Сицзан.

Лед мгновенно тает. Мне со всех сторон горячо жмут руки, расспрашивают. Наука здесь, очевидно, в большом почете.

Тем временем за моим другом монголом приходит машина. Он предлагает подвезти меня до посольства, но я не хочу, чтобы зря гоняли посольскую машину, и прощаюсь с ним. Скоро приезжает и машина из венгерского посольства; едем к городу по прекрасному асфальтированному шоссе.

Первое, что меня поражает, это культурный облик города, чистота, сады и деревья вдоль улиц, автострады и огромное количество велосипедов. Многокрасочная толпа, уличные продавцы-разносчики, рикши-велосипедисты и несколько зданий в китайском стиле сразу же напоминают мне, что я не в европейском городе. Вдоль улиц теснятся крохотные лавчонки, заполненные заманчивыми яркими товарами. Купец разгуливает по своей лавчонке с длинным шестом и снимает подвешенные под самым потолком ковры, качающиеся на проволоке товары и, громко расхваливая их, зазывает покупателей. Впервые услыхав пекинского лавочника, я подумал, что он поет: китайская речь с музыкальным акцентированием производит на европейское ухо впечатление пения. Люди сидят на корточках прямо на мостовой и пьют чай. Чайная состоит из двух-трех ящиков с опрокинутыми на них чашками. Рядом с ящиками стоит таз с подкрашенной марганцовкой водой, в которой хозяин моет чашки. Горячий чай — неотъемлемая принадлежность китайского быта. Зимой он согревает, летом охлаждает. Рядом с владельцем чайной примостился продавец дынь. Он разложил на рогожке свой товар и с безменом в руке ждет покупателей. В другой руке у него хлопушка для мух на длинной ручке. Машина мчит нас в сердце города. Полицейский под зонтиком с белой палкой в руке что-то кричит нам вслед, но я не понимаю его слов.

Венгерские друзья в Пекине встречают меня радостно. Барна Талаш предлагает остановиться у него. Позднее Барнабаш Чонгор, мой учитель и друг, адъюнкт Будапештского университета, который уже довольно долго живет в Китае, уводит меня осматривать город.

Прежде всего мы отправляемся осматривать торговый пассаж, скорее похожий на крытый рынок. Узкие извилистые улочки приводят нас к огромному скоплению маленьких лавчонок, где продаются самые неожиданные товары: венгерские фармацевтические изделия и английское издание Шекспира, художественные резные изделия и плетеные тапочки. Здесь можно пообедать, купить косметические средства, часы, ювелирные изделия, одежду и канцелярские принадлежности. Меня прежде всего интересуют букинисты; в их лавочках я ищу книги о древней Монголии и Тибете.

В полдень едем обедать в гостиницу, где живет Чонгор. При ней два ресторана: один китайский, другой европейский. Через три дня в больших залах первого этажа открылся третий ресторан для мусульман. В этой гостинице останавливается много мусульман из китайских провинций, исповедующих ислам. Идем обедать в китайский ресторан. Бамбуковые побеги, батат, жареная свинина со сладким соусом, арахис и многие другие деликатесы перечислены в лежащем на нашем столике меню, и все это мы едим элегантными палочками. Есть палочками не так-то уж и трудно, нужно только поупражняться, чтобы одна оставалась неподвижной, а другая свободно двигалась. Мой друг успокаивает меня, заверяя, что и сами китайцы не умеют есть палочками так, чтобы ничего не ронять на стол. Даже в самых фешенебельных ресторанах после каждого гостя приходится менять скатерть. В ресторане обедают и японцы; они приходят к столу в тапочках. После обеда идем осматривать зимний дворец. Стиль китайского дворца мне знаком, я уже познакомился с ним в Улан-Баторе, хотя и не в таких грандиозных масштабах.

Память о древнем Пекине хранит «Запретный город», окруженный крепостной стеной. Не думаю, чтобы она могла служить надежной защитой при большой войне, но в древности за ней можно было укрыться от грабительских набегов. Огромные ворота не в состоянии пропускать поток городского транспорта, поэтому улицы учтиво обходят их стороной. Дворцы, пагоды, крепостные стены, ворота, узкие улицы — памятники мастерства старых зодчих. Даже поверхностному наблюдателю видно, что китайцы любят и охраняют исторические памятники. Здесь речь идет не о реставрации старого, а именно о заботливой охране. Новые здания возводят так, чтобы они гармонировали со старинным ансамблем, и в большинстве случаев это удается.

В Пекине много новых зданий; в их архитектурном стиле сочетаются традиционные китайские и современные европейские формы. К элементам национального зодчества относятся: изогнутая крыша, украшенная фигурами животных, цветные концы кровельных балок, затейливые решетки на окнах. Все это лишь несколько упростилось.

Вечером отправляемся в парк имени Сунь Ят-сена. В Пекине много парков. За невысокой оградой тенистые аллеи со множеством беседок и небольших строений. Здесь большая и малая открытые сцены, кино под открытым небом, великолепная выставка цветов. Дорожка вьется между лабиринтом скал и палисадников, воздух свеж, что особенно приятно после палящей дневной жары.

На следующее утро сотрудники посольства предпринимают экскурсию в Чжоукоудянь к пещере, где была открыта стоянка синантропов. Присоединяюсь к ним. Машина долго едет по городу. Но не успеваем мы выехать из центра, как показываются крохотные участки земли, лепящиеся к домикам. На окраине даже самые неказистые домики поражают разнообразием орнаментов. Там около двери стоит на страже лев, тут кровельные балки заканчиваются странными комичными фигурками; вдруг ваше внимание привлекают изумительной красоты узоры оконной решетки. Особенно часто попадаются львы. Перила моста Марко Поло из конца в конец украшены скульптурами львов, причем все львы разные: у одного разверзлась пасть, другой состроил свирепую рожу, третий с добродушной улыбкой глядит на прохожих, четвертый отдыхает, пятый напрягся, готовясь к прыжку, гриву шестого развевает ветер. Ваятель, создавший эти скульптуры, очевидно, не терпел однообразия. Львы видны повсюду: они сидят на верхушках крыш, на углах у подъездов, в глубине садов. Перед мостом возвышаются могильные памятники. Покоятся они на черепахах (черепаха — символ бессмертия), а на верхушках сидят драконы, сторожащие покой усопших.

Узкие улицы «Внешнего города» переполнены крохотными лавчонками и разносчиками. В песке играют дети. Разносчик несет на длинном коромысле две мерно раскачивающиеся полные корзины, медленно пробираясь между ребятишками. Машина то и дело объезжает двуколки. На Востоке я приметил два вида двухколесных экипажей. Один я видел в Монголии, где его называют китайской конной тележкой, другой — в Китае. В китайскую двуколку с плетеным кузовом был запряжен ослик. Иногда двуколку тянут два ослика и человек, иногда — три ослика. У всех прохожих голова защищена от солнца соломенной шляпой. Формы этих головных уборов самые разнообразные. Некоторые пешеходы, прерывая прогулки, присаживаются у края тротуара выпить чашечку чая, отдохнуть и немного поболтать. Дети постарше несут на спине младших братишек и сестренок.

Чем дальше мы отъезжаем от центра к окраинам, тем больше Пекин становится похожим на деревню. Стожок соломы рядом с утрамбованной площадкой недвусмысленно свидетельствует о том, что тут молотят зерно. В тени дома стыдливо притаилась мельница, приводимая в движение лошадью, а дальше тянется бахча. В центре участка в покрытой циновками беседке сидит хозяин и торгует плодами своей земли.

Все маленькие поля здесь поливные. Они пересечены арыками; хозяин тяпкой приподнимает то одну, то другую заслонку, направляя воду на тот клочок земли, который именно теперь нуждается в поливке. После того как почва напитается живительной влагой, крестьянин опускает заслонку и направляет воду в другую сторону. Проезжаем еще через одни ворота построенной позже стены. Вот и Чжоукоудянь. Это, собственно говоря, каменоломня. Она вгрызается в высокие скалы. Жизнь первобытного человека показана в находящемся здесь большом музее. Тут нашли останки двух видов ископаемого человека. Старший чжоукоудянец обитал в маленькой пещере у подножия горы, а его младший брат, живший примерно на 445 тысяч лет позже, устроил себе жилище на вершине. Среди экспонатов музея есть кости допотопных животных и их реконструированные скелеты[85].

Бродя среди пещер и россыпей, живо представляю себе эпоху синантропов. Ученые подсчитали, что жили они 500 тысяч лет назад. Грандиозно! Такие цифры «слегка» удлиняют историю человеческого рода, известную нам по письменным источникам. Как давно появился человек в Китае и в Монголии? Памятники раннего каменного века, когда люди еще не умели обтесывать камень, имеются и в Монголии.

После обеда совершаем экскурсию в летний дворец. Он особенно интересует меня благодаря сходству с летней резиденцией богдо-гэгэна в Улан-Баторе. Сравнение некоторых деталей двух дворцов убеждает меня в том, что оба они, по всей вероятности, строились одними и теми же зодчими. Ансамбль летнего дворца в Пекине включает цирк, храмы, пруды.

Дворец построен императрицей Цыси в конце прошлого века на деньги, которые она присвоила из сумм, отпущенных на строительство флота. Именно поэтому китайский флот был разбит японцами. Но летний дворец навеки прославил искусство китайских зодчих. Есть здесь и маленький бронзовый храм, буддийское святилище с мрачным, притвором, фарфоровая пагода, золоченые статуи Будды, длинные крытые галереи. Среди озера возвышается чудесный мраморный корабль. Некоторые посетители парка ищут прохлады на воде, катаясь в лодках или купаясь. Есть здесь и «Корабль дракона», привезенный недавно из Южного Китая. Большие лодки напоминают гондолы, управляют ими шестом. Летний дворец расположен на холме, с которого открывается вид на весь Пекин. В парке несколько вышек, с которых можно любоваться красивыми видами. Если только рассматривать различные формы окон, то можно провести в парке полдня.

У меня нет времени, чтобы осмотреть весь ансамбль. Полюбовавшись напоследок многоэтажным храмом, проходим между облицованными многокрасочной керамикой строениями и возвращаемся в город. Я не только брожу по Пекину, но и занимаюсь делами. Побывал в Университете национальных меньшинств, в Институте языкознания, в Совете Национальностей и получил много интересных сведений о монголах и тибетцах, проживающих на территории Китая. Знакомлюсь с работающими в Пекине молодыми учеными из Автономного района Внутренняя Монголия, входящего в состав Китайской Народной Республики. К сожалению, мои китайские коллеги в большинстве уехали в летний отпуск или научные экспедиции.

Как только представляется возможность, брожу с Чонгором по пекинским улицам. Здесь есть на что посмотреть. Пекинские бродячие ремесленники носят свою «мастерскую» на длинном шесте. Продавцы соевого масла стучат деревянными молотками. У бродячего горшечника, обтягивающего глиняную посуду проволокой, висят на коромысле две корзины. Из корзины высовываются медные литавры, издающие звук при каждом шаге и оповещающие встречных о занятии мастера. Только самые захудалые или самые современные торговцы дынями и мороженым расхваливают свой товар, напрягая глотку.

Короткое пекинское интермеццо в моем путешествии закончилось. После переговоров с китайскими учеными вырисовываются далекие перспективы экспедиции в Тибет.

На обратном пути останавливаюсь на несколько дней в Улан-Баторе и на неделю в Москве. Здесь знакомлюсь с монголистами, посещаю некоторых коллег, с которыми уже встречался в Улан-Баторе, и наконец самолет доставляет меня на будапештский аэродром, откуда я отправился в путь три с половиной месяца назад.



Здание Совета Министров Монгольской Народной Республики на площади имени Сухэ-Батора


Монгольский всадник, скульптура Жамба


На пекинской улице


Круглые ворота


Вид из пещеры синантропов


Деталь крыши летнего дворца


Дверная решетка в летнем дворце


Гидролог Иожеф Петер готовит обед

14. Снова в Монголии

Опять в воздухе. — Вдоль монгольской железной дороги. — В Сайн-Шанде. — Как приготовляют кумыс. — Пастух превращается в рабочего. — Венгры извлекают воду в пустыне.

Понадобилось много дней, чтобы снова привыкнуть к шумной, суматошной будапештской жизни. По вечерам, когда сижу у письменного стола, воскрешая проведенные в Монголии дни и составляя планы на будущее, вокруг меня как бы воцаряется безмолвие безбрежных степных просторов.

Летом 1958 года с помощью министерства просвещения снова получаю возможность отправиться в Монголию, чтобы продолжить начатые там исследования. На этот раз еду один; мои коллеги выедут попозже и в другом направлении. Прощаясь с ними на аэродроме, с грустью думаю, как мне будет не хватать вечерних бесед и споров, помогавших разобраться в впечатлениях рабочего дня. Времени для прощанья мало, громкоговорители уже просят пассажиров московского самолета занять места.

Полет таил для меня приятные неожиданности: самолет ТУ-104 значительно укоротил расстояние. Долетел я до Москвы быстрее, чем моя семья добралась с аэродрома домой.

В Улан-Баторе меня приветствуют старые друзья, да и я чувствую себя в монгольской столице как ее давнишний обитатель. Разбираю вещи в гостинице «Алтай» с таким ощущением, как будто никогда и не уезжал отсюда, как будто и не было 14 тысяч километров, проделанных мною до Будапешта и обратно. Просто я как бы вернулся из небольшой экскурсии по окрестностям.

Первые дни проходят в посещениях старых друзей, составлении плана и подготовке к поездке по Юго-Восточной Монголии, куда я на этот раз собираюсь.

Как-то во второй половине дня ко мне в номер постучался симпатичный молодой монгол, представившийся мне как Сухэ-Батор. Нет, это не был прославленный вождь революционного движения и даже не его родственник. Просто однофамилец. Сухэ-Батор будет сопровождать меня в экспедиции. Он рассказывает мне, что преподает в Уланбаторском университете. Мы с ним примерно одних лет и очень быстро подружились. После получасового разговора у нас уже находится столько интересных тем, что длинные беседы в будущем обеспечены.

15 августа меня будят в 6 часов утра. Сухэ-Батор уже ждет меня одетый в дэл[86]. В дороге монголы, очевидно, предпочитают национальный костюм, то ли потому, что он удобнее и привычнее, то ли этого требует монгольский этикет. В городе монголы чувствуют себя не совсем в своей тарелке: они применяются к городскому образу жизни и правилам поведения, но в степи сразу стряхивают с себя городские узы. В наши дни большинство населения уже ведет оседлый образ жизни. Но это только означает, что постоянное их жилище в городе, который они при первой же возможности покидают ради бескрайних степей. В дороге Сухэ-Батор много рассказывает мне о том, как монголы привыкают к оседлости. В большинстве они прекрасно понимают, что оседлая жизнь удобнее и спокойнее, но привычка и традиции еще слишком сильны. Походная жизнь в юртах тоже имеет свои преимущества: удобство передвижения, прохладное жилище в летнюю пору, всегда свежее вкусное мясо и вольные просторы.

В 9 часов утра садимся в «победу». Заезжаем в монастырь Гандан, чтобы встретиться со старым ламой, у которого я надеюсь получить сведения о монастырях Юго-Восточной Монголии. Останавливаемся на минутку у венгерского посольства, чтобы захватить письма и посылки для венгерской бригады, роющей колодцы в окрестностях Сайн-Шанда. Прощаемся с женой Сухэ-Батора, преподающей математику в семилетке. Заезжаем еще на квартиру к нашему водителю, где он тоже переодевается и национальный костюм. Его сынишка, которому всего два с половиной года, бросается к отцу с криком: «Ав, ав!» («Папа, папа!») и с ревом прощается с ним.

Скоро подъезжаем к железной дороге, пересекающей всю Монголию. Эта линия отходит от Сибирской железной дороги в Улан-Удэ, столице Бурятской Автономной Советской Социалистической Республики, и через города Кяхту и Сухэ-Батор идет до Улан-Батора, затем сворачивает на юго-восток и за Сайн-Шандом снова пересекает границу Монголии.

В Чойрэн приезжаем после четырех часов дня, но, не останавливаясь, едем дальше. В нескольких километрах от городка стоят юрты. Подъезжаем к ним. Нам показывают несколько бронзовых наконечников для стрел, которые якобы упали с неба. Форма наконечников очень своеобразная, они, вероятно, весьма древние, еще бронзового пека. Обитатели юрты заняты приготовлением кумыса. Бурдюк с кислым кобыльим молоком подвешен к деревянной доске. Молоко из него черпают своеобразным половником — полотняным мешочком на длинной ручке. Кумыс получают не только из кобыльего, но и из любого другого молока. К молоку добавляют немного простокваши и сбивают его, потом масло удаляют. Остающаяся беловатая перебродившая жидкость и есть кумыс.

Нам подают большие стаканы кумыса. Это кисловатый приятный на вкус напиток. Алкоголь в нем едва чувствуется, вероятно, крепость не превышает трех-четырех градусов. Готовить кумыс начинают в середине лета, не раньше, поэтому мы и не попробовали его в прошлом году. Монголы пьют очень много кумыса; не надо быть пьяницей, чтобы за день поглотить четыре-пять литров.

Еще один населенный пункт. Охотно заночевали бы в юрте, но машина останавливается около дома. Во дворе пожилая женщина варит чай на железной печурке. Представляемся ей и просим чаю. Она вводит нас в дом, бревенчатый, на каменном фундаменте. В каждом таком строении по две-три квартиры, состоящие из передней, кухни, двух комнат и вспомогательных помещений. Это дома железнодорожников. Хозяева, очевидно, еще не привыкли к домам, и их квартиры чем-то напоминают юрты. Вещи лежат в сундуках и на сундуках. Нас угощают соленым чаем, который мы пьем с печеньем. Решаем здесь заночевать.

Нас отводят в почти совсем пустую комнату. Железная кровать в углу, три сундука, китайский плакат на стене; изображены на нем здоровые дети, лакомящиеся яблоками. На другой стене дешевая репродукция популярной картины «Казах прощается с семьей». В углу рамка с фотографиями, а рядом детская кроватка под тюлем; в ней никто не спит. Посуду и столовые приборы держат в маленьком комоде. Кроме этой мебели, в комнате стоят еще два стула. Зимой помещение отапливается вделанной в стену печью, топящейся из коридора.

Переночевав в Хара-Айраге, мы рано утром едем дальше и уже без четверти девять приезжаем в Сайн-Шанд.

Сайн-Шанд — один из самых южных городов Монголии. Состоит он из двух совсем не похожих друг на друга частей, и это очень показательно. В новом городе, так называемой станции, хорошо спланированные улицы, промышленные предприятия, большие магазины, культурные учреждения и места отдыха. Этот район отделен от другого, старого аймачного центра, невысокой грядой. У старого района облик типичного монгольского провинциального городка: беспорядочно разбросанные здания, широкие улицы, по которым степь как бы врывается в город. Две части города — два совсем разных мира. В строениях старого района размещены учреждения, а люди живут в разбросанных по окраинам юртах.

Только теперь по-настоящему понимаю, какое значение для Монголии имеет железная дорога. Железнодорожникам приходится переселяться из юрт в постоянные жилища, и если первое поколение еще не чувствует себя в них как дома, то все же первый шаг к оседлой жизни сделан. Железная дорога создает рабочий коллектив, а рабочие стоят в первых рядах тех, кто изменяет жизненный уклад в Монголии. Позднее я посетил одну семью в городке с русским названием. Штанц (станция. — Ред.), расположенном на железной дороге. Семья эта живет в многоэтажном доме в прекрасно обставленной двухкомнатной квартире с радиоприемником и телефоном. В углу одной из комнат стояли декоративные растения с большими зелеными листьями. Спросил хозяев, как давно они живут в этой квартире. Оказалось, что они переехали сюда два года назад из столицы; муж раньше был военным, летчиком. В детстве он пас стадо вместе со своими родителями, как и все дети аратов. Хозяин рассказал мне, что город Сайн-Шанд обладает большой притягательной силой. Все больше людей стекается туда, чтобы работать на железной дороге или в промышленных предприятиях.

Как же кочевник-пастух превращается в рабочего? Расскажу вам показательную историю монгольского парнишки, который теперь учится в одном из высших учебных заведений Советского Союза.

Дедушка этого паренька был уважаемым, но небогатым аратом. Большая семья жила дружно, и старик пас скот вместе с тремя сыновьями. Но вот в их жизни произошло два знаменательных события. Однажды семья узнала, что не должна больше платить налогов и бесплатно работать на лам и господ; а вскоре за этим старшего сына призвали в армию. Старик с интересом, но некоторым недоверием, прислушивался к новостям, просачивавшимся из столицы в степь, и пас свой скот подальше от сомонных и аймачных центров. Когда же ему все-таки приходилось ездить по делам или за покупками в сомонный центр, он спешил как можно скорее попасть домой, стараясь и членов своей семьи держать как можно дальше «от того, другого мира». Но когда старший сын вернулся с военной службы, все начало потихоньку и незаметно меняться. Тяжело заболел один из внучат; отчаявшиеся родители решились на крайнее средство, и отвезли его к районному врачу. Ребенок выздоровел, и авторитет сомонного центра возрос. Однажды старик взял с собой в город жену. Там они накупили столько всякой всячины — белья, конской упряжи, кухонной посуды, конфет для внучат, что остались совсем без денег. Старики любили ходить в гости к соседям, и не без зависти видели, как «оперяются» их старые друзья: один купил капкан, другой разукрашенные стремена, а третий, друг детства старика, поразил его аккумуляторным радиоприемником.

Вечером у очага все чаще говорили об этих заманчивых вещах. Как-то раз вернувшийся с военной службы сын заявил, что хочет идти работать в город. За скотом присмотрят младшие братья, да и внучата подрастают, могут помочь. А он пойдет зарабатывать деньги, которые ему тем более нужны, что его собственные дети не сегодня-завтра захотят жениться. А ведь для этого потребуются деньги, и немалые. Старик сначала и слушать не хотел. Ему казалось святотатством и изменой предкам желание расстаться со старым жизненным укладом. Кроме того, он боялся, что сын пропадет «в том, другом мире». Прошло несколько месяцев, пока его убедили перекочевать поближе к городу. Большую роль сыграли в этом женщины, особенно одна из его невесток, вступившая в Союз монгольских женщин. Именно эта молодая женщина особенно горячо защищала устои новой жизни.

Семья выбрала для зимнего стойбища местечко поближе к городу, и сын поступил на железную дорогу сезонным рабочим на зимнее время. Он продолжал жить с семьей, ходил на работу из своей юрты, а летом вместе с другими пас скот и принимал участие в тяжелых работах по стрижке овец и валянью войлока. Трудно ему было привыкать к новой жизни, аккуратно, в положенное время приходить на работу. А когда дома случалось какое-нибудь событие, требовавшее присутствия мужчины, например тяжелый отел или порча заготовленного на зиму мяса, он совсем не ходил на работу. За этим следовали пререкания с кассиром, вручавшим ему зарплату.

Так и жила эта семья до смерти старика. После похорон по старинному обряду семья уселась у очага и начала обсуждать, как жить дальше. Одни говорили, что надо перекочевать подальше, пастбища здесь плохие, другие настаивали на преимуществах близкого соседства с городом. Наконец договорились, что старший брат останется возле города, а остальные откочуют подальше, забрав с собой и его скот. Сердце старшего брата обливалось кровью в тревоге за скот, но двое из троих его сыновей уже ходили в школу. Это было еще одним стимулом, побудившим его жить возле города. Братья оставили ему своих детей школьного возраста, чтобы и те могли учиться. Но летом старший брат присоединился к остальным и убедился, что они честно заботились о его скоте.

Однако жизнь старшего брата совсем изменилась. Он купил себе европейское платье и включился в повседневный быт города: ходил в кинотеатры, часто встречался с товарищами по военной службе, посещал собрания. Труднее было с газетами: хотя он и выучил буквы, но с чтением еще плохо справлялся. По вечерам старший сын при свете проведенного в юрту электричества читал ему самые интересные сообщения и статьи из газет. Постепенно изменилась и обстановка в юрте. Появились железная печка, металлическая кровать, чемодан. Как-то его командировали в столицу на производственное совещание. Для чемодана понадобилось место, и из юрты убрали несколько сундуков. (Потребности семьи все время повышались: то мужу нужно было купить спецовку, то жене — модное платье, то детям — ранцы и канцелярские принадлежности. На работе им были довольны, а он старался трудиться все лучше и лучше. Он приобрел квалификацию, хорошо зарабатывал и покупал своим кочующим родичам такие великолепные подарки, что они всегда с почетом встречали его и праздновали его приезд. А когда сын кончил десятилетку, отец записал его в техникум, зная на опыте, что квалифицированному рабочему живется лучше. Дочь вышла замуж за агронома, пользующегося большим авторитетом в городе. Молодые получили отдельную квартиру в недавно выстроенном многоэтажном доме.

Через год после этого отец заболел, а так как зима даже по монгольским условиям выдалась очень суровой, то он временно переселился к дочери. Но жизнь в каменном доме была ему не по душе, и с первыми весенними днями он снова перебрался в юрту. Впрочем, теперь у него была не одна юрта. Рядом со старой выросла новая, разукрашенная юрта, куда на лето переезжали молодые с ребенком.

Старший сын так успешно окончил техникум, что его послали в Советский Союз учиться в Педагогическом институте. Другой же сын пошел работать вместе с отцом.

Таких семей в Монголии тысячи, но эта история показывает, как развивается новое общество, растет национальный рабочий класс и интеллигенция. Об этом можно писать романы. Такие перемены я видел везде: в Сайн-Шанде, в его окрестностях и по всей Монголии.

Утром мы отправляемся в сомонный центр. Машина останавливается у здания сомонного управления. Это самое большое здание в поселке: трехэтажный белый дом, у дверей вахтерша, в приемной секретарша. Обе женщины в национальной одежде. Секретарша бойко печатает на машинке. Монголы пользуются русскими пишущими машинками: их алфавит лишь двумя буквами отличается от русского. В учреждении мы застаем только второго секретаря; он ученик моего спутника Сухэ-Батора, окончил университет и теперь очень рад встрече со своим бывшим преподавателем. К сожалению, секретарь не может многое сообщить о венгерских специалистах, так как работает здесь недавно. Найти их, видимо, трудно, не легче, чем песчинку в пустыне Гоби, После долгих телефонных переговоров выясняется, что венгерские инженеры находятся в 250 километрах от Сайн-Шанда. Прошу местные власти предупредить венгерских бурильщиков о моем прибытии. Это можно сделать, только позвонив в сомонный центр по телефону, чтобы оттуда послали в лагерь конного гонца. Пока это сообщение передается моим соотечественникам, располагаемся в гостинице. К вечеру ждут прибытия корейского ансамбля. После обеда захожу в местный музей, а вечером встречаюсь с корейцами.

На следующий день за мной приезжают двое из венгерской бригады. Они получили мое послание, но и без того собирались в город: в Штанце вечером должен состояться концерт. Мы очень рады встрече и тут же едем машиной в их лагерь, который оказался всего в четырех-пяти километрах от Сайн-Шанда.

В трех монгольских юртах уже с весны живет венгерская партия: 11 инженеров, геологов, бурильщиков и т. д. Сегодня воскресенье. Вхожу к ним в монгольской одежде и черных очках и обращаюсь к ним по-венгерски. Они сначала думают, что им это мерещится; долго не могут поверить, что их действительно навестил соотечественник. Обставлены юрты довольно комфортабельно для местных условий: четыре раскладушки из полых алюминиевых труб, стол, несколько раскладных стульев, ящики, этажерки и великое множество консервов. Своими колодцами члены бригады завоевали большой авторитет. С почтением отнеслись монголы к тому, что гидрологи и геофизики могут заранее сказать, где надо копать колодец, и ни разу не ошиблись. Вода поднимается из глубины от 50 до 200 метров, дебит, как правило, составляет 50 литров в минуту, что считается хорошим результатом. Но есть и такие колодцы, которые дают до 120 литров в минуту. У местных скотоводов своя система перекочевок. При рытье колодцев приходится считаться с этой системой, что не всегда удается. Не везде есть запас подземных: вод. Один аил попросил вырыть колодец около стойбища. Инженеры исследовали местность, но когда бурильщики прибыли туда через несколько недель, аил бесследно исчез, перекочевав километров за 50, Скотоводы опять попросили вырыть колодец у новой стоянки. Наряду с трудностями много у них и радостей. Некоторые монгольские рабочие, помогающие венгерским специалистам, очень быстро осваивают новую профессию.

Мои соотечественники очень рады привезенным мною письмам и посылкам. Уже несколько недель они не получали почты из Улан-Батора. Приглашают разделить с ними ужин и угощают венгерским лечо из консервов и мясом антилопы. За ужином завязывается оживленная беседа, хозяева много рассказывают мне о своей жизни, и через короткое время мы уже чувствуем себя старыми друзьями. Гидрологи говорят, что регулярно охотятся. На крыше одной из юрт сохнет охотничий трофей — голова газели. Пока мы ужинаем и беседуем, над пустыней разражается гроза. По небу мчатся черные тучи, сверкает молния. И ни капли дождя. С сожалением прощаюсь с соотечественниками, но рано поутру мне предстоит трогаться в дальнейший путь.

Вечером в театре смотрю спектакль корейского ансамбля. В программе сольные и хоровые номера корейских певцов и балетного ансамбля. Корейский стиль — переходный от китайского к монгольскому. Только в полночь мы возвращаемся в гостиницу.

15. Среди даригангов

Увязаем в песках. — Кошки. — Куда ведет степная дорога. — В юрте супругов-врачей. — Двухколесный автомобиль. — Кожа не залеживается в дубильном растворе. — Маленькая желтенькая. — Праздник первых волос. — Сумерки в степи. — Девушка и дракон. — Сказочник Ядам. — Тогон-Темур и маньчжуры. — Как перегоняют водку. — Камень предков.

На следующее утро проверяем багаж, делаем кое-какие покупки — и дальше в путь. Дорога проходит мимо участка, где работает венгерская бригада; заезжаем к ним, чтобы набрать воды и еще раз попрощаться. Но они как раз роют новый колодец, вода должна появиться только завтра. Их резервуары тоже пусты, они послали цистерну в город. Привозную воду ждут к вечеру. Гидрологи дарят нам в утешение бутылку венгерского вина, и мы углубляемся в пустыню.

Дороги мы, к сожалению, не знаем. В Сайн-Шанде я начертил маршрут, но на голой равнине без ориентиров очень легко сбиться с пути.

Минут через 45 оказываемся у края оврага. На дне его желтеет тонкий песок. Овраг стал поперек нашего пути, придется через него перебираться. Находим место, где склон более полог, видим следы шин на краю и решаем рискнуть. Машина медленно спускается вниз, но на половине склона колеса начинают беспомощно вертеться в песке. Застряли!

Нигде ни души. Правда, мы всего три четверти часа назад расстались с гидрологами, но ведь мы ехали на машине! А чтобы пройти пешком 30–40 километров, понадобится целый день. Пытаемся откидать песок от колес. Это каторжная работа. Таскаем к машине камни, приподнимаем задние колеса домкратом. Затем наносим в циновке столько травы, кустарника, камней, сколько удается собрать поблизости. Все это высыпаем под задние колеса и опускаем машину. Шофер включает мотор, колеса отметают назад с таким трудом собранную нами твердую подстилку, но все же на несколько сантиметров продвинулись. Измеряем на глазок расстояние и решаем, что ехать назад все же ближе. Продвигаемся по нескольку сантиметров, снова и снова приподнимая колеса, насыпая под них траву и камни. Через три часа возвращаемся на край оврага. Куда же теперь ехать? Присаживаемся отдохнуть и посоветоваться. Шофер вытаскивает из машины огромный арбуз. Он купил его в Сайн-Шанде, где много бахчей, разумеется поливных. До чего же вкусным показался мне арбуз в раскаленной пустыне да еще после такой утомительной работы!

Сажусь рядом с водителем и слежу по компасу, чтобы не сбиться с пути, не затеряться в пустыне. Через некоторое время местность кажется подозрительной. Вылезаю из машины. Компас взбунтовался, стрелка его вертится во все стороны, в машине север с одной стороны, на открытом месте — с другой. Чем же вызвано такое капризное поведение магнитной стрелки? Надо во что бы то ни стало разгадать эту загадку. До сих пор компас служил нам безотказно. Медленно вылезаю из машины, и магнитная стрелка так же медленно поворачивается. Начинаю догадываться. Подношу компас ближе к мотору — магнитная стрелка быстро поворачивается в ту же сторону. Значит, в машине компас показывает не на север, а на магнето мотора, и мы до сих пор ехали туда, куда были повернуты наши носы. Заблудились!

Перед нами узкая тропа; за неимением лучшего решаем следовать в том же направлении. Вскоре встречаемся с караваном груженных шерстью верблюдов. Сопровождающая их семья везет шерсть в Сайн-Шанд. Они только что расположились на отдых, раскинули черную палатку и сидят в ее тени. Двое мужчин объясняют нам, что тропа ведет в Дэлгэр, но через несколько километров появится телеграфная линия и, придерживаясь ее, мы попадем в Баян-Мунх, предусмотренный нашим маршрутом.

Ландшафт меняется; кругом высокотравная степь. Шум мотора вспугнул стадо антилоп. А вот и телеграфная линия. Кажется, она заброшена; многие столбы упали, С одного из них взмывает огромный коршун. Отказываемся от надежды добраться в этот день до жилья, как вдруг вдали показываются дома и юрты. Подъезжаем поближе и видим, что строения полуразрушены. От обитателей юрт узнаем, что здесь, действительно, находился сомонный центр Баян-Мунх, но года два назад поселок перенесен в другое место. По той же дороге мы вскоре должны до него добраться. Машина трогается, и через некоторое время приезжаем в Этап.

По всей вероятности, в Этапе раньше был военный гарнизон. В 1939 году японские империалисты, оккупировавшие Маньчжурию, вторглись в Монголию в районе Халхин-Гола. После длительных боев монгольская армия с помощью советских войск прогнала японских интервентов. В Восточной и Южной Монголии хранят память о военных событиях того времени. Этап служит теперь мирным целям. Само его название, заимствованное русскими у французов слово, позднее перешедшее в монгольский язык, означает «склад» или «заправочный пункт». Автомобильное движение по длиннейшим монгольским дорогам затрудняется огромными расстояниями между населенными пунктами. Можно проехать 300–400 километров, не натолкнувшись на жилье. Поэтому у дорог выстроены бензозаправочные станции. Бензин подвозится к ним в огромных цистернах.

Управляющий Этапом живет в настоящей городской юрте, разбитой рядом с двумя огромными цистернами. У его хозяйки с десяток кошек, разгуливающих по юрте. Монголы не очень любят кошек, говорят, что они вызывают дурные сны. Мои спутники подозрительно смотрят на эту странную женщину. Набираем бензина и спешим дальше. Несколько колодцев у дороги, отмеченных в моем маршруте, показывают, что мы находимся на правильном пути. Колодцы весьма примитивны; это выкопанные в земле ямы почти без срубов. Проезжаем мимо аила, Сухэ-Батор говорит, что это чужаки, останавливаться здесь не будем.

— Как так чужаки? — удивленно спрашиваю я.

— Они не дариганги.

— А кто?

Оказывается, сам Сухэ-Батор дариганг. Мы приближаемся к землям даригангов, и в нем крепнет чувство племенного родства. Мы не будем останавливаться у «чужаков».

Дорога разветвляется, и мы опять не знаем, куда же нам ехать. Но вот из пустыни навстречу мчатся четыре всадника; один отстал и теперь догоняет остальных. На покрытой пеной лошади он объезжает машину. Остальные молча сгрудились вокруг нас. Минуты две безмолвно рассматриваем друг друга. Сразу же начинать разговор тут не принято. Наконец мы спрашиваем, куда ведет эта дорога.

— К юртам, — раздается короткий ответ.

— А если юрты уйдут дальше?

— То и дорога пойдет за ними.

Куда приведет эта дорога — не имеет для нас значения. Медленно и скупо роняя слова, с большими паузами, вступают монголы в разговор. В степях никто не торопится. Начинает темнеть. В спускающихся сумерках перед нами вырастает Байшинт — следующий этап нашего путешествия. Не знаю, почему на всех сколько-нибудь стоящих картах Монголии, отпечатанных в Европе, обязательно помечен Байшинт. По-монгольски это название означает «место, где стоят дома». Когда-то здесь, действительно, был большой поселок и в нем много домов. Но теперь, кроме развалин монастыря, тут совсем мало больших зданий, не больше, чем в любом другом сомонном центре.

Заходим в юрту. К счастью, — хозяева оказываются бывшими учениками Сухэ-Батора. Муж — ветеринар, жена — студентка пятого курса медицинского факультета в Улан-Баторе. Она приехала домой на летние каникулы. Жена родилась на берегу озера Хубсугул, муж — в Улясутае. Теперь они посланы в этот район. Юрту молодая чета привезла с собой из Улан-Батора. Обставлена она алюминиевой мебелью, на столе хороший аккумуляторный радиоприемник. У задней стены юрты два маленьких застекленных шкафчика, в одном — книги по ветеринарии и медицине, в другом — инструменты, перевязочный материал, лекарства, маленькая домашняя аптечка. В сомонном центре есть небольшая больница; в ней работают два врача. Мы заночевали у приветливых хозяев.

Сверкающим ясным утром продолжаем путь. Покрытая травой степь чередуется с песчаной пустыней. Стараемся ехать по следам автомобильных шин. Через некоторое время замечаем, что следы, по которым мы едем, оставлены «двухколесным автомобилем»! Вылезаем из машины и всматриваемся в следы. Но как мы их ни изучаем, на песке ясно видны отпечатки только двух шин, как будто машина ехала на задних колесах, задрав в воздух передние. Загадочный случай. Все втроем — Сухэ-Батор, шофер и я — приходим к убеждению, что за этим кроется какая-то тайла. Что же нам делать? Едем по следам «двухколесного автомобиля». Они приводят нас к оврагу, и мы видим, где таинственная машина переехала через него. Пробуем спуститься, но сразу же застреваем. Не понятно, как же могла пройти здесь другая машина, не увязая в песке. По следам видно, что волшебный автомобиль прошел тут, опередив нас часа на два. Выбираемся из песка; наше любопытство и возбуждение усиливаются. Через полчаса догоняем верблюда, впряженного в легкую повозку. Собираюсь спросить у старого монгола, не видел ли он двухколесного автомобиля, как мой взгляд падает на колеса повозки и я убеждаюсь, что они от автомобиля. Вот она, наша волшебная двухколесная машина! Теперь понятно, как удалось ей пройти по песку там, где мы завязли.

На южном склоне горы уже виднеются здания и юрты сомонного центра. Въезжаем в поселок. В одном из маленьких позолоченных строений с изогнутой китайской крышей находим местных руководителей и те дают распоряжение поселить нас в уртон гере (постоялом дворе). Это маленькое здание в китайском стиле. Здесь всего две комнаты и веранда. В одной комнате три железные кровати, стол и скамейка, в другой вмазанная в стенку плита, здесь кухня. На несколько дней тут будет наш генеральный штаб.

Этническая группа даригангов во многих отношениях занимает среди монголов такое же положение, как и дархаты. Дариганги когда-то пасли стада, принадлежавшие маньчжурским императорам, и поэтому пользовались рядом привилегий в монгольском феодальном обществе. Они не были приписаны ни к одному из старых административных подразделений страны. Дариганги не принимали непосредственного участия в революции, но вскоре пере шли на сторону народной власти. Особое положение в Монгольской Народной Республике они сохраняли до 1927 года.

Говорят дариганги на диалекте, слегка отличающемся от халха-монгольского и имеющем много общего с диалектами Автономного района Внутренняя Монголия в КНР.

После обеда едем верхом осматривать окрестности; бензина у нас мало, приходится его беречь.

Останавливаемся у юрты приятеля Сухэ-Батора. Старая хозяйка дубит кожи. Она угощает нас чаем с молоком, продолжая заниматься своим делом, чтобы кожа не пересохла. Старуха моет в холодной воде большую овечью шкуру, которая уже три дня мокла, чтобы легче было отскоблить клочки мяса, приставшие к внутренней стороне. Затем она выносит шкуру из юрты, кладет ее на доску в форме буквы «Т» и соскребает особым ножом остатки жира. Покончив с этим, женщина черпает из деревянной бадьи кислого молока и смешивает его с каким-то порошком. Спрашиваю, что это такое.

— Шю, — отвечает старуха.

Слово шю только по звучанию напоминает венгерское «шо» (соль); на самом деле оно заимствовано из китайского языка.

— Издалека привозят?

— Близко, из-за холма.

— Там есть соляные копи?

— Нет, мы просто ее сметаем.

Шю вовсе не соль, а сода. Кочевникам приходится пользоваться тем материалом, который есть в степи, поэтому для сложного химического процесса дубления кожи употребляют смесь кислого молока с содой. Они под руками у каждой семьи.

Старуха берет с полки какой-то странный маленький инструмент. Прошу показать мне его поближе. Это просто челюсть овцы, но так искусно выточенная, что ею удобно покрывать ровным слоем смеси внутреннюю сторону шкуры. Покрыв шкуру слоем смеси из кислого молока с содой, женщина свернула ее и положила на солнце. Эту операцию надо повторять три-четыре раза в день, а если хватает времени и терпения, то и до десяти раз. Тогда кожа будет еще лучше. Через три-четыре дня шкуру опять опускают в воду, чтобы она стала мягче, а потом скребут поочередно особым скребком и ножом до тех пор, пока она не станет совсем мягкой. При обработке коровьих шкур тоже употребляется смесь кислого молока с содой, но кожу смазывают в течение 10 дней. Верблюжью шкуру только выдерживают в воде и сушат, больше с ней ничего не надо делать.

Скоро приходит муж. Женщина откладывает шкуру в сторону и начинает готовить ужин. В котел брошены четыре больших куска жирной баранины. Хозяин угощает нас молочной водкой. Когда мы сообщаем ему о цели нашей поездки, он приглашает нас поглядеть его табун, пасущийся поблизости.

В нескольких сотнях метров от юрты на опушке небольшого леса пасутся без всякого присмотра лошади. Они боятся волков и потому держатся вместе. Хозяин с гордостью показывает своих лошадей и дает им столько названий, что я с трудом слежу за его объяснениями. Не только однолетки носят отличное от двухлеток название, но и шестилетние жеребцы и кобылы называются иначе, чем семилетние. За полчаса записываю по крайней мере 50 обозначений различных мастей, выбирая лишь самые основные окраски и сочетания. Не удивляюсь, когда мне показывают «синюю пятнистую» лошадь. В монгольском языке одно и то же слово обозначает синий и серый цвет. Показывая на одну кобылу, старик назвал ее своей желтой любимицей. Он употребил слово «шарга», которое на монгольском, как и на венгерском, языке означает «желтая». Когда я об этом сказал старику, его уважение к венграм возросло.

На другой день посещаем еще один аил. По пути попадается небольшой оазис. На зеленом холме растет несколько вязов, у подножья раскинулось заросшее тростником озеро. Здесь, видимо, водятся и лебеди, но охота на них строго запрещена. Останавливаемся в небольшом аиле из четырех юрт. Собаки встречают нас неистовым лаем. Какой-то мужчина, любезно раскланиваясь, спешит нам навстречу и с трудом отгоняет огромных псов, величиной с телят. В его юрте впервые слышу одну из самых любимых песенок даригангов — «Маленькая желтенькая». Позднее ее распевали при мне не раз. Перевести эту песенку можно примерно так:

Маленькая желтенькая

Моя маленькая желтая кобыла устала,
Утомилась и захромала.
Моя любимая покинула меня, —
Кто исцелит мое сердце?
Верхом на коне или на двух
Взберись на вершину Хонгор!
Грустная ночь ждет меня там,
Глаза затуманивают слезы.
Пять цветов холма Таг
Сливаются в моих глазах.
Если хлопает войлок на крыше,
Свяжи его веревкой из верблюжьего волоса.
По чем я укреплю мое сердце,
Если оно дрожит?
Ревущего верблюда с задранным носом
Надо привязать веревкой.
А мое горячее, взволнованное сердце —
Чем я его успокою?
Скалу, большую, как буйвол,
Не смоет даже проливной дождь.
А вы теперь — одна пара:
Ничто не оторвет вас друг от друга!

Никто не смог пропеть мне эту песню до конца, каждый забывал какие-нибудь строфы, но и так понятно, что в песне изливает свое горе покинутый возлюбленный. Когда слушаешь монгольские песни, то сразу замечаешь, что рифмуют не конечные, а начальные слова строф в виде аллитерации. Такие рифмы типичны для старинных монгольских поэм. Так рифмуются стихи в «Сокровенном сказании».

Вот еще одна лирическая народная песня на любовную тему:

Иноходец

Быстрый иноходец, иноходец рыжей масти,
Закусывай покороче узду!
Далек еще конец пути, Держись, не шатайся!
Еще впереди много степных долин
Беги, спеши, торопись!
У тебя много товарищей,
Держись, не шатайся!
Эй, далеко еще подножье горы,
Надо рано вставать, чтоб туда добраться!
Товарищи увлекают тебя на неправильный путь,
Держись, не шатайся!

Эта прелестная народная песенка рассказывает о том, как молодой пастух спешит к своей далекой возлюбленной, с которой хотят разлучить его коварные друзья.

Часто в монгольских народных песнях фигурируют родичи и знакомые, встающие на пути влюбленного.

Посреди юрты глиняный очаг! Только теперь замечаю эту этнографическую редкость. Во всей Монголии, да, пожалуй, и во всей Центральной Азии, это единственное место, где посреди юрты вместо треноги под котлом или железной печки стоит глиняный очаг. Сооружают его прямо на земле каждый раз, когда разбивают юрту на новом месте. Перевозить такие очаги нельзя, их бросают. Возвращаясь обратно, видим среди травы множество таких покинутых очагов.

Пока другие поют, молодая девушка прядет верблюжью шерсть на маленьком веретене, головка которого сделана из старой деревянной чашки. Сквозь кусочек дерева протыкается палочка, и веретено готово. За юбку девушки боязливо цепляется ребенок, пряди волос беспорядочно падают на его измазанную рожицу. Он еще не дорос до «праздника первых волос», наступающего для девочек в возрасте четырех, для мальчиков в возрасте трех или пяти лет. В этот день детей в первый раз стригут, что сопровождается вручением подарков и возлияниями. До этого прикасаться ножницами к волосам ребенка запрещается.

Стоит чудесный вечер. Возвращаемся домой пешком. Навстречу по лугу идут женщины и девушки. Вилами с изогнутыми зубцами они с изумительной ловкостью подхватывают куски сухого навоза и складывают в корзину на спине: собирают топливо.

На луга медленно спускаются сумерки. Сборщицы навоза разошлись в разные стороны; спешат к своим юртам. Из дверных отверстий юрт не пробивается ни луча света; они старательно закрыты. А после того, как потухнет огонь в очаге, закроют дымовое отверстие, и люди лягут спать.

Вечером сомонный центр кажется совсем безлюдным. На ночь здесь никто не остается. Даже те, кто работает в поселке, вечером спешат в свои аилы и юрты, часто расположенные в нескольких километрах отсюда.

Когда монголы возвращаются в свои юрты, начинаются взаимные посещения. Единственное развлечение кочевника — хождение в гости. Случается, что в гости к соседу уезжают на несколько дней. Тот режет барана — и угощение готово. Когда гость приезжает издалека, это событие отмечают совместно ближайшие соседи. Все собираются у очага, беседуют о погоде, скоте, женщинах. Время от времени кто-нибудь выходит посмотреть за стадом или табуном, иногда посылают детей. Мальчишки верхом скачут к склону ближайшего холма и проверяют, не разбрелся ли скот. В компании всегда найдется сказитель или певец. В старину такими сказителями были бродячие монахи «бадарчи». Они знали такие длинные истории, что могли рассказывать их целыми днями. А теперь дети в школах заучивают сказки и выступают сказителями. Со слов школьника я и записал сказку о храброй девушке. Вот она.

Давным-давно жила-была смелая девушка, и были у нее беловато-серая лошадь и две желтые собаки. Девушка жила вместе о матерью. Когда мать почувствовала приближение своего смертного часа, дала она дочери ведро и веник и молвила:

— Если ты будешь всегда думать об этих двух вещах, все твои желания исполнятся.

Девушка была столь мужественной, что поехала ко двору Байин-хана и там объезжала лошадей. Она обладала огромной силой, могла натянуть черный королевский лук и выпустить из него стрелу, чего не удавалось сделать сообща даже двум мужчинам.

Случилось однажды, что девушка пустилась в долгий путь. В дороге ей повстречался злой мангус[87]. Девушка залезла на дерево у дороги. К счастью, появились две ее собаки. Мангус так испугался собак, что спрятался в пещеру. А собаки сказали девушке:

— Смотри внимательно, если из пещеры потечет красная кровь, значит, мы погубили мангуса, если желтая, значит: мы обе погибли.

С этими словами собаки вбежали в пещеру к мангусу. Через короткое время из пещеры потекла красная кровь, а вслед за тем выбежали обе собаки. Девушка была спасена. Она вернулась домой и счастливо жила до самой смерти.

В этой своеобразной народной сказке три различных элемента. Первый поучительный: прилежание — его символы ведро и веник — всегда приносит свои плоды. Но тема первой части перекликается со старой сказкой о «скатерти-самобранке». Второй элемент, героический, типичен для сказок кочевых народов: храбрая, сильная девушка, умеющая натягивать лук и укрощать лошадей. Сказка всегда дает идеальный образец для подражания. Но все сказочные идеалы поставлены на службу тому обществу, в котором живет сказитель. Он преувеличивает, приукрашивает, наделяет чудесными свойствами своих героев, выразителей его собственных стремлений и желаний, идеализирует его окружение. Третий элемент — две собаки, борющиеся с чудовищем мангусом, — типичен для сказок всех народов. Животные, помогающие герою справиться с врагом, принадлежат к сказочному типу, известному у многих народов.

В сомонном центре Дариганга мне не встретился настоящий сказитель; только через неделю в Асгате я познакомился с отцом Ядамом. С детских лет любит он сказки. Пятилетним мальчиком подкрадывался он к юрте, прижимался ухом к ее каркасу и слушал рассказы стариков. Писать Ядам не умеет. Он ничего не мог записывать, все услышанное им за долгие годы запечатлелось в его памяти. Когда жители Асгата узнали, что пришел отец Ядам, чтобы рассказывать мне свои сказки, юрта в одно мгновение набилась до отказа. Старики сидят в первом ряду. Слушатели очень активны. Они перебивают сказителя, задают вопросы, делают замечания, высказывают сомнения, поощряют, одобряют, словом, делают все то, что требуется по ходу повествования. Рассказ превращается в общую беседу, где первое слово принадлежит сказителю, но и остальные не молчат. Не все одинаково участвуют в этой беседе. Один сопровождает каждую фразу сказителя громкими дза (да) и поощрительными ну. Другие лишь изредка прерывают сказителя, а больше покачивают головами.

У сказок есть свой ритм. В монгольских сказках ритмические чередования распределены по фразам. На первом слове каждой фразы делается сильное ударение, а последние слоги произносятся протяжно. Там, где в прозаическом тексте внезапно возникают аллитерации, первое слово тоже произносится с ударением. Если герои сказки поют, то и сказитель говорит нараспев, даже когда у песни нет определенной мелодии.

Монгольский сказитель — всегда немного актер.

Отец Ядам два дня рассказывал мне сказки и пел песни в Асгате, многие из них я записал. От него же я узнал о многих обычаях и поговорках. Особенно интересна и поучительна легенда, в которой дается фантастическое объяснение связей между последним монгольским императором на китайском троне Тогон-Темуром (Шуньди) и маньчжурами.

Тогон-Темур

Тогон-Темур был монгольским ханом. Когда китайцы напали на него и одержали победу, Темур пустился в бегство, забрав своих жен и государственную печать. Как-то раз прибыл он на берег Ледовитого океана. Наступила ночь, Тогон-Темур положил печать на скалу и заснул. Когда на другой день он захотел взять печать, она так пристала к скале, что отодрать ее не удавалось. Пришлось хану сломать печать, по он смог унести с собой только одну половину, а вторая так и осталась на скале. Когда китайцы дошли до берега океана, они нашли там половину печати и унесли с собой.

Новый китайский хан вернулся в свое царство и взял себе в супруги самую младшую жену Тогон-Темура, которая носила тогда в своем чреве его ребенка. Китайский хан приказал истребить всех монголов до последнего человека. Молодая женщина очень испугалась, что убьют и ее дитятко. Она все время молилась богам, и ребенок родился не на десятой, а на одиннадцатой луне. Вот из-за этого лишнего месяца китайский хан и решил, что он отец ребенка. Но его министры подозревали, что ребенок родился от монгола, и задумали извести его. Китайский хан назвал старшего сына Джуан-тайджи. Скоро у китайского хана родился сын и от другой жены. Он назвал его Юань-тайджи. Мальчики росли и вышли из младенческого возраста. Однажды ночью китайский хан увидел во сне, будто с двух сторон его обвили две змеи. Утром, когда он проснулся, к нему пришли сыновья: они поссорились и пришли к отцу с жалобами. Хан посадил старшего сына на правое колено, а младшего — на левое и позвал министров, чтобы они разгадали его сои. Министры, давно замышлявшие погубить Джуана-тайджи, решили воспользоваться подходящим случаем, чтобы вынести ему смертный приговор. Но в народе многие роптали на такой приговор, и хан решил сослать сына в изгнание.

Джуану-тайджи дали шестерых слуг и дружину из трех тысяч старых, седых, оборванных, плохо вооруженных всадников на хромых лошадях и приказали навсегда уйти к дальней границе.

Дружина, состоявшая из одних стариков, вскоре совсем обессилела. Пищи у них никакой не осталось, а путь к возвращению был отрезан. Когда наступили их последние минуты и гибель стала несомненной, молодой хан сказал так:

— Дитя собралось в путь! Иди к отцу моему хану и проси у него благословения «прощанием вечным, золотым стременем».

Потом он обратился к военачальнику по имени Толбот и сказал ему:

— Ночуй на привычных местах! Поезжай по назначенной дороге.

Хан подумал-подумал и решил, что раз Джуан-тайджи, его сын, происходит из ханской семьи, то негоже будет отказать ему в просьбе. И сказал он гонцу, что окажет милость сыну.

Долго скитались несчастные изгнанники на самом краю света, пока не пришли на берег никогда не замерзающего моря. И встало то море на их пути.

— Что же теперь станем мы делать? — спросил Толбот.

— Пошли вперед воина, пусть посмотрит, не замерзло ли то море.

Стоял шестой летний месяц (конец июня).

Воин вскоре вернулся и сообщил, что море не замерзло. Ему тут же отрубили голову. Послали еще одного воина, тот тоже вернулся с ответом, что море не замерзло, и его тотчас казнили.

Но был в той дружине хитроумный воин. Пораскинул он мозгами и решил: раз уж тем, кто сообщает, что никогда не замерзающее море еще не замерзло, рубят головы, то попробую-ка я сказать, будто оно покрыто льдом. И, вернувшись с берега, он доложил, что море замерзло. Тогда был отдан приказ построиться, затрубить в рога и ехать к морю. Но когда воины очутились на берегу, их встретили грозные морские волны.

— Где же лед? — спрашивали они.

Однако хитрый гонец как ни в чем не бывало показал на море и начал уговаривать остальных идти за ним. Сам он шел по воде, стуча сапогами так, будто шел по льду, а люди пошли за ним все дальше и дальше, пока не попали на такой остров, где ничего не было, кроме воды да птиц. Изгнанники так проголодались, что зарезали и съели своих лошадей. Потом они охотились на птиц, не брезгая их мясом. Как-то случилось, что под крылом подстреленной птицы охотники нашли клад из серебряных монет. На эти деньги они построили город.

Время шло, и старый хан умер. Узнав об этом, Джуан-тайджи подумал:

— Ведь он был все-таки моим отцом. Подобает мне помолиться у его тела и отдать ему последний долг.

И он повернул назад свои войска, чтобы воздать последние почести отцу, помолиться у его смертного одра. Тем временем на китайский трон сел его брат Юань-тайджи. Услыхал Юань, что старший брат возвращается, и подумал: «Затем ли он идет, чтобы выполнить свой последний сыновний долг? Уж не порешил ли он убить меня. О я, несчастное мертворожденное дитя». И покончил он с собой, приняв яд. А Джуан-тайджи принес погребальную жертву отцу и занял его трон. С той поры все стали называть его не китайцем или монголом, а маньчжуром. Но от государственной печати осталась у Джуана-тайджи всего лишь половина. Первый построенный новым ханом город назвали Джанджу (Калган).

Это сказание очень далеко от исторических фактов. Монгольская династия Юань — отсюда, как видно, и произошло имя одного из героев — Юань-тайджи, то есть князь (юань), — правила Китаем с 1280 по 1368 год[88]. Последним императором этой династии, действительно, был Тогон-Темур. В 1368 году китайский народ восстал, сверг чужеземную династию Юань и страной начала править китайская династия Мин, которая оставалась у власти до 1644 года, когда ее сменила маньчжурская династия Цин. Разумеется, ни сын последнего монгольского императора, ни даже кто-нибудь из его позднейших потомков не имели ничего общего с появившимися гораздо позже маньчжурами. Идею о такой связи, видимо, породил тот исторический факт, что последний монгольский император бежал из Пекина в северо-западном направлении, а через 300 лет оттуда же напали на Китай маньчжуры. Совершенно исключается, чтобы китайцы могли спутать монголов с маньчжурами. Ведь и после свержения династии Юань между монголами, отступившими в степи Центральной Азии, и китайцами продолжались самые тесные связи. Более вероятно, что рождению этой легенды способствовала грозная слава Монгольской империи. Возможно, что последним великим завоевателям-кочевникам, известным мировой истории, — маньчжурам — было лестно, что их считают потомками монгольских ханов. Вполне понятно, что самыми ревностными хранителями этой традиции были монголы, которые, возможно, сами ее и выдумали, чтобы хоть этим взять реванш за нанесенное им поражение. Как бы то ни было, в монгольских исторических летописях, таких, как «Алтай Тобчи» и труд Саган-Сэцэна, есть упоминания об этой легенде.

Поиски легендарных предков — довольно обычное явление. В позднейшие списки царей тибетские летописцы включили индийских предков, а монгольские историки перечисляют тибетских царей среди предков Чингис-хана.

Когда я работал в Дариганге, самым частым моим гостем была девчурка лет шести-семи. Каждое утро она пригоняла своих коз поближе к моему жилищу, чтобы хоть ненадолго заглянуть ко мне. Она никогда не упускала случая полить мне из кувшина при утреннем умывании. Затем мы присаживались перед домом, и девочка показывала мне свои игрушки: войлочных кукол, кнутик. Она весело смеялась, когда я с полной серьезностью записывал названия всех ее игрушек, переспрашивая по нескольку раз. Нарисовав ей в тетрадке человечка и лошадку, я спросил, как она различит, где всадник и где конь. Девчурка заливалась смехом от моих странных вопросов. Мы подробно разобрали с ней лошадь по частям, и моя маленькая гостья говорила мне монгольские слова, означающие «голова», «шея» у «грива», «спина», «хвост», «ноги», «копыта», а я их записывал. Позже я, разумеется, спрашивал все эти слова у взрослых. Как-то я расспрашивал и записывал названия различных частей туши овцы. Старик, перечислявший мне названия, никак не мог понятно для меня объяснить, какой из внутренних органов отвечает определенному слову. Тогда проходивший мимо человек позвал меня в соседнее здание, где как раз потрошили овцу. Старый фельдшер, уже лет 30 работающий в этом сомоне, с точностью настоящего анатома перечислил все части овечьей туши, показывая мне их одну за другой. Я записал до 80 различных слов, но меня тут же озадачили, уверяя, что названий этих гораздо больше. Для обозначения частей человеческого тела в монгольском языке гораздо меньше слов.

22 августа прощаемся с нашими друзьями из Дариганга, и я расстаюсь с моей маленькой подружкой, которую с трудом утешаю кульком конфет. Перебираемся в другой сомонный центр — Асгат. Едем по гористой местности на север. Асгат расположен среди невысоких пологих гор, носящих то же название. Проезжаем мимо Цаган-Булак-Нура, маленького озерца, на берегах которого белеет соль. Наша машина обгоняет караван верблюдов. На шее и между горбами у них подпруги, соединенные со спинным ремнем, петлей проходящей под хвостом. Верблюды тянут маленькие тележки; на одной из них под парусиновым тентом сидит погонщик. Все остальные сопровождавшие караван мужчины, женщины и дети едут верхом.

Заходим в юрты, разбитые у дороги. У одной старой хозяйки еще сохранился нарин габчар, национальный головной убор даригангов. По моей просьбе она вытаскивает его со дна небольшого сундука. Это украшение для женских кос, заплетенных у висков. Сначала в косы вплетается зеленый шелк, а ниже тесьма, украшенная полудрагоценными камнями, затем косы укладываются в розовый цилиндрический футляр, тоже украшенный полудрагоценными камнями. К концам кос прикрепляются серебряные кольца. Такие же кольца-серьги завершают убранство головы.

В другой юрте нам показывают местные капканы: два железных смыкающихся полукружия хватают животное за ногу. В степях промысел с капканами ведется иначе, чем в северных лесистых краях. Здесь кочевники могут заняться охотой лишь после того, как кончится скотоводческая страда. Капканы расставляются главным образом поздней осенью и зимой. В них ловят волков, тарбаганов, антилоп, барсуков и многих других мелких зверьков. Меха скупаются государством, и платят за них хорошо.

В шесть вечера машина въезжает в Асгат. Земляки горячо встречают Сухэ-Батора, уроженца этого поселка. Все его знают и гордятся им. После коротких переговоров нам предоставляют просторную юрту. Быстро устраиваемся в ней и работаем до полуночи. Переписываю сделанные за день заметки, занимаюсь этим каждый вечер как для контроля, так и для того, чтобы заполнить обнаруженные пробелы на следующий день.

Назавтра идем в гости к Шарабджамцу, 52-летнему отчиму Сухэ-Батора. Мы с ним сразу подружились, и в последующие дни он становится моим главным информатором. Шарабджамц — член сельскохозяйственного объединения. Когда я первый раз посетил это объединение, там гнали водку. Вот как это делается.

На очаге в юрте стоит котел, а в нем усеченный конус из фанеры, внутри которого висит кастрюлька. Сверху конус закрыт тарелкой с круглым дном. В котле варится кумыс, который уже начал дымиться. В верхнюю тарелку наливают холодную воду; лары кумыса, соприкасаясь с холодным дном тарелки, конденсируются, превращаются в капельки и собираются в подвешенную под тарелкой кастрюльку. Этим примитивным способом достигается дистилляция кумыса. Процесс этот можно повторить. В белую массу, остающуюся на дне котла после перегонки, примешивают соду, а затем используют для дубления кож.

После мяса главная пища монголов — молоко. Они потребляют много молочных продуктов: разнообразные сорта сыра, творог, сливки, простоквашу, сметану, масло. Сыр и творог для монгола примерно то же, что для европейца хлеб; они всегда под рукой и потребляются при каждом принятии пищи.

Монголы очень любят так называемый арц[89]. Готовят его так: кипятят в котле простоквашу, а затем выливают ее в парусиновый мешочек, чтобы отошла сыворотка, или, как говорят монголы, «желтая вода». Густую массу выкладывают на доску и прикрывают сверху второй доской и грузом. Спрессованную лепешку разламывают на маленькие кусочки или режут конским волосом на длинные полоски, которые просушивают на крыше юрты. Если массу отжимают руками, а не доской, то такой сыр называется ареалом.

Любимый сорт сыра готовят иначе. Кипятят цельное молоко и подбавляют в него немного старой простокваши. Затем из свернувшегося молока отцеживают «желтую воду», а густую массу заворачивают в холст. «Желтая вода» продолжает постепенно стекать. Сыр этот не просушивают. Готовят его лишь перед большими перекочевками. Я записал у даригангов 25 названий различных молочных блюд, но этим далеко не исчерпывается их перечень.

Как-то после обеда решаем доехать на охоту в своей машине. С подветренной стороны приближаемся к пасущемуся на склоне горы стаду антилоп. Когда антилопы нас замечают, пускаем машину на максимальной скорости им наперерез. Как ни быстры эти маленькие грациозные животные величиной с горную козу, соревноваться в скорости с автомобилем им не под силу. Их спасенье в том, что мы не можем преследовать стадо по пересеченной местности. Нам удается подстрелить только трех. На обратном пути мы убиваем еще большую дрофу.

Не прошло и полчаса после нашего возвращения домой, как антилопа уже освежевана. Надрезав кожу у шеи, из туши вынимают все мясо и внутренности, не вспарывая живота, потом перевязывают ноги, и получается закрытый кожаный мешок. Быстренько разжигают огонь, бросают в него камни величиной с кулак. Пока камни раскаляются в огне, мясо разрезают на маленькие куски. Всем этим занимается испытанный мастер, а зрители, которых в юрту набилось до 20–25 человек, бесконечно болтают, дают советы, предостерегают, но ни до чего сами не дотрагиваются, пока не наступит время еды. Когда камни раскалены до предела, повар вытаскивает один из них щипцами, бросает в кожаный мешок и тотчас вслед за ним туда же летит кусок мяса. Второй камень — и еще кусок мяса. Все это пересыпается солью. Когда кожа наполнена мясом и раскаленными камнями, отверстие у шеи завязывается, все это кладется в горячую золу.

Уже совсем стемнело. Красное пламя освещает лица сидящих вокруг огня монголов. Некоторые из них держат за узду стоящую позади лошадь, другие, сидя на корточках, посасывают трубки и с нетерпением ждут, когда потухнет зола. Приготовляемое-таким способом мясо одновременно жарится, варится и тушится. Когда кожаный мешок открывают, мясо совсем готово: нет ни одного недожаренного или пережаренного куска, как это бывает, когда дичь жарится на открытом огне. Мясо хорошо протушилось в своем собственном жиру и крови, в меру соленое и очень приятное на вкус.

После ужина замечаю, что Сухэ-Батор отводит в сторону нескольких человек и о чем-то расспрашивает их с записной книжкой в руке. Ему так нравится, что я записываю обычаи и слова милых его сердцу даригангов, что и он, будучи историком, решил для начала записать клейма скота. Позже он показал мне собранные сведения, и мы основательно их обсудили. К сожалению, местные клейма не очень интересны. В большинстве случаев клеймят буквами тибетского алфавита. Сохранились и знаки, которыми метили свои стада монастыри. Есть и символические изображения солнца и луны, но таких знаков немного.

В воскресенье утром, отмечая праздник, открываю коробку венгерских сардин и ем их с пропахшим бензином печеньем. Запиваю все это чаем с молоком и бараньим салом. Потом едем в гости к дяде Сухэ-Батора, который проживает неподалеку.

Дядю дома не застаем, но его дочурка, которой не боле шести лет, вскакивает верхом на лошадь и мчится за отцом. До их возвращения я успеваю осмотреться. У задней стены юрты на сундуке стоит «камень предков» (авин чоло). Такие камни привозят со святой горы Дара-Обо. Каждое утро на камень выливают первые капли надоенного молока. В семье шестеро детей. Мать кормит грудью самого младшего и одновременно подбрасывает хворост в огонь под котлом. Младенец держится за мать обеими ручонками, чтобы не упасть. У входа привязан совсем маленький теленок, появившийся на свет несколько дней назад.

Ко мне подходят два малыша: девчурка лет пяти и четырехлетний мальчик. Протягиваю им леденцы, умышленно так, чтобы они могли взять лакомство одновременно. Первым протягивает руку мальчик, а девочка ждет, пока брат возьмет гостинец, и только тогда берет свою долю. Вскоре приезжает дядя Сухэ-Батора. Они с племянником не виделись десять лет и оба так растроганы встречей, что даже прослезились, обнимая друг друга. Хозяин выбирает самые лучшие куски мяса, провяливавшегося у северо-западной стороны юрты. Он берет дал — лопатку. Эта часть туши предназначается для самых почетных гостей. Дал подают только гостям и главе семьи. Ни жена, ни дети, даже старший взрослый сын не смеют притронуться к этому куску. Дал не разрешается разрывать зубами, его полагается разрезать ножом. После того как мясо было приготовлено и съедено, на костях остался еще тонкий слой мышечных волокон. Сухэ-Батор, как старший гость, разрезает это мясо на столько частей, сколько людей было в юрте, включая женщину и даже младенца. Согласно монгольской поговорке, если даже человек прожил 70 лет, он не заслуживает того, чтобы одному съесть этот слой мяса на кости дала.

Дядя, смеясь, рассказывает, что есть и более каверзные обычаи, связанные с мясными блюдами. Через три дня после свадьбы к молодому мужу приходит тесть, а через месяц он должен отдать ему визит. Тесть угощает зятя берцовой бараньей костью, но до того, как приступить к еде, он должен сломать мосол, пользуясь только большими пальцами. Это нелегкое дело. Раз восемь-десять пробовал наш хозяин сломать кость под дружный хохот всех гостей, пока наконец ему это удалось. Смеялись же над ним потому, что первый раз жениха заставляют ломать мосол перед свадьбой, чтобы испытать его силу, а второй раз после брака, чтобы посмотреть, не ослабел ли он.

С бараньими мослами придумано много игр. Прежде всего ими играют кочевники в кости. Мосол можно бросить четырьмя различными способами, чтобы гладкая часть была сверху или снизу, а малый шип слева или справа. В зависимости от того, как ляжет кость, игроки заявляют: «конь», «верблюд», «овца» или «коза». Больше всего очков выигрывает «конь». В игре предусмотрено много различных комбинаций; число их определяется количеством мослов, численностью игроков и способами кидания костей.

После обеда покатали детей на машине, а затем решили поехать дальше. Нам сказали, что поблизости началась интересная работа, на которую стоит посмотреть.



В пустыне появляется вода


Гора Дара-Обо вблизи сомонного центра Дариганга


Шарабджамц


К седлу привязана охотничья добыча — тарбаганы


На крыше сушатся сыр


Сказитель отец Ядам


Изготовление войлока


После охоты

16. Свадьба

«Матер