Остров Баранова [Иван Фёорович Кратт] (fb2) читать постранично, страница - 3

жизнь.

Компания крепла. Морские бобры истреблялись десятками тысяч, сотни тысяч пиастров выручали в Кантоне от продажи мехов. Деньги ничем не пахли. Слава новых земель росла.

Сибирский тракт стал самым многолюдным. Шли бежавшие из бесчисленных тюрем, рудников и каторг, шли обнищавшие мужики, рабы, солдаты, раскольники, выкуренные из новгородских лесов, уральских скитов, казаки. На вольные земли, за хлебом, которого там не было...

А в Европе не прекращались войны. Испания, владевшая полумиром, теряла свои колонии, народ обнищал, дворянство и духовенство из туземцев давно уже откололись от метрополии. Американские колонии отвоевали свою независимость. На отлично оснащенных судах, с многочисленными командами британские шкиперы занимали пустующие острова, бухты. Гудсоновская компания не жалела золота. Оно возвращалось, увеличенное в десять раз.

Российская империя жалела золото. Новые земли должны были давать только доход и рассчитывать на свои силы. Камчатский и Охотский экипажи! Пышные названия в Охотске — двадцатиизбной деревне: «Адмиралтейство», «Порт»! Их не было, как не было ни одного военного корабля. Молодые владения лежали беспомощные и безоружные.

«Бобров! Бобров!» Требовало главное правление, сперва в Иркутске, затем в Санкт-Петербурге.

Шелихов умер в Иркутске в 1795 году. Баранов остался единым правителем новых земель.

И вот теперь молодой честолюбивый царь решил оказать им внимание. Передовые люди Петербурга и Москвы приняли горячее участие в подготовке экспедиции. Лисянский вспомнил, с каким недоумением принимал в прошлом, 1803 году, в Кронштадте на борт «Невы» ящики с книгами, картины, статуи — жертвования вельмож и именитых людей далеким русским колониям.

— Медведей и диких будут обучать стихам и изящной словесности, — острил в кают-компании мичман Берх и сразу же оглядывался. Неприятно действовал на него взгляд темных глаз юноши-креола.

Молодого пассажира звали Павел Прощеных. Он был крестником Баранова, и правитель посылал его учиться в штурманское училище в Санкт-Петербург, а потом — в Лондон. Теперь он возвращался домой, на острова.

— Господин Баранов... — Лисянский оттянул расстегнутый воротник, словно тот мешал ему, решительно встал и сказал горячо, искренне. — Не собирался я изучать государственные тонкости, не ведал дел Компании, но вижу теперь, что ни вас, ни новых земель в Петербурге совсем не знают. Догадываюсь только, что сейчас должно наступить иное время... А острова мы вернем.

— Весь берег до Ситхи я уже вернул, — негромко ответил Баранов. Лицо его стало вдруг жестким, выделялись тонкие стиснутые губы, острый крутой подбородок. — Двадцать чугайских жил^[1] сгорело. Князька за измену повесить велел... У меня нет войска. Любезную войну вести не могу, — добавил он с неожиданной горечью.

Потом круто повернулся.

— Ведомо ли вам, сударь, как сражения производим? — спросил он резко. — Сколько наших на одной Ситхе замучено, сколько убито младенцев?.. А мы защищаем только свою землю...

Лисянский не успел ответить. Открылась дверь, и, пригнувшись па пороге, ступил в каюту вахтенный офицер: — Судно на рейде!

3

Павел долго не мог уснуть. Встреча с Барановым взбудоражила его, и хотя она вышла короткой — правитель был занят, — Павел видел, что крестный тоже взволнован.

— Пашка! — сказал он и, казалось, вдруг помолодел, выпрямился. На его усталом лице отразилась радость.

Павел хотел кинуться к нему, но, приметив тощего, ухмыляющегося Верха, сдержался. А потом начали прибывать байдары, и остаться вдвоем больше не пришлось.

На нижней койке храпел монах Гедеон, посланный миссионером на Ситху. От качки двигались по полу остроносые, с рыжими голенищами сапоги, тупо звякал о стенку подвешенный у изголовья тяжелый серебряный крест, валялась закапанная лиловая скуфья.

Чувствуя, что не может заснуть, Павел поправил фитиль огарка, взял со стола книгу, извлеченную вчера Гедеоном из ящика, стоявшего вместе с десятком других в парусной каюте. (Книги эти камергер Резанов приказал погрузить на «Неву», чтобы скорее доставить в колонии). Из книжки выпал листок. Подняв его, Павел увидел, что это письмо баснописца И. Дмитриева, адресованное Резанову. Он хотел положить листок обратно, но несколько слов невольно задержали его внимание:

«Приятную для меня Вашу комиссию частью   исполнил. М. М. Херасков уже прислал два тома эпических творений Кадма и Гармонию и Полидора. Завтра отправлю их к Вам на тяжелой почте. Карамзин также хотел прислать. Что ж касается до меня, то я, дойдя в Вашем письме до моего имени, право, покраснел и подумал: что мне послать наряду с прочими? Что значат мои безделки? Эта лепта в капитале умов российских! Наконец, по совету, может быть, самолюбия, а более, право, из повиновения к Вам, решился отправить мои Басни и Сказки. Пускай Ваши американцы учатся по ним русской грамоте, пока не дойдут еще до

--">

Пожертвовать