Английские шарады [Илья Беркович] (fb2) читать постранично, страница - 3

Сирийско-Африканского разлома. Когда, поправляя манжеты, Дворжинский вставлял в этот свой разлом черенок трубки, присутствующие замолкали и смотрели, как над коричневой лысиной тихо вьется дымок.

Выходим на улицу, улица бросается в лицо, как всегда, когда выпьешь. Воздуха много, пахнет сосной и кустами — потом мы узнаем, что это мирт и лавр. Поднимается ветер, кустами этими шуршит, гнет их и гонит по ним, открывая изнанки листьев, светлое. Поодаль ветер полощет иву, и листва блестит, как вода. Подойдешь, близорукий, поближе — это не ива, а пальма лапчатая. Потом мы узнаем, что перед закатом в горах всегда поднимается ветер. И что скомканные лиловые, белые фантики на стеклах, на окнах нашего домика — цветы бугенвилии. Однако зовут.

Стол в гостиной отодвинут к стене. И стулья, кроме одного. На этом стуле, оглаживая воображаемые усы, сидит Динка. Перед ней раболепно согнулся Юра. Динка, прихлебывая из чашки, тычет в Юру, а тот еще сильнее гнется и ладонями делает длинные уши. Меняются: Юрка на стуле, с усами и чашкой, а Дина гнется, играет руками ослиные уши и три раза, для непонятливых, кричит «и-а».

Мою руку с бутылкой бренди останавливает Динкин крик: «Пока не отгадаете — сухой закон».

Совещаемся. Фраза — явно не ленинская. Осел, усы — скорее Сталин. Захарий Яковлевич, скажите, как свидетель эпохи: в каком анекдоте про Сталина два раза звучит слово осел? Дворжинский, дыша, разводит руками. В правой — трубка. Он вообще, помимо литературы, не произносит слов.

Апулей? Апулей не афористичен. У кого, кроме Апулея, встречается осел?

— Ну, надумали?

— Сдаемся.

— Эх вы! «Я начальник — ты осел. Ты начальник — я осел». Идите к себе на пленэр.

Выходим на пленэр. Дворжинский опускается на бетонную скамью и дышит, а мы идем к обрыву. Это сначала не обрыв, а пятнистый от кустарника склон. Потом он обрывается в ущелье, выстланное двойным шоссе. Блестящие гнутые полосы с шипеньем и чирканьем несут навстречу друг другу маленькие аккуратные машины. Так далеко, медленно, так отстраненно движутся там у себя внизу эти машинки, что не верится: и мы поедем по этому шоссе на своей машине в Тель-Авив, поедем по делам и не обрадуемся чудесному перелету из состояния стоящих над обрывом малохольных птиц в состояние потных, со сжатыми бровями, участников.

Между тем дверь за спиной открылась и Дворжинский, вставая, задышал еще громче. Входим. Фраза длинная: четыре актера. Эдик Кац чертит в воздухе вопросительный знак. Юрка показывает на часы. Ясно: «Сколько времени».

Эдик тычет пальцем в меня, а Динка — в пол.

Кричим хором (только Дворжинский молчит):

— Давно вы тут сидите? Давно вы получили эту квартиру? Сколько лет еврейскому государству? Что вы молчите? Мы отгадали?

— Вы не отгадали.

— Что за фраза-то?

— Проще простого: «Сколько лет вы в стране?»

— Вы нам решили весь учебник иврита загадать? Дани, купи маслин. Электрический чайник необходим в кибуце. Сколько вы в стране. Это что, поговорка, афоризм? Мудрость местных жрецов?

— Еще какая поговорка. Каждый приезжий первые десять лет только эту поговорку и слышит. А что до мудрости: в третий раз не отгадаете — пошлем вас, ребята, обратно в Киев, уму-разуму набираться.

И опять мы на благоуханной улице. За спиной, в домике гомонят, на невидимом шоссе шипят и чиркают, слева как будто плеск воды. И правда: шагах в пятидесяти от дома из скалы сочится в мелкий бетонный бассейн вода. На дне бассейна камень в ярко-зеленом пуху. К камню влечется, почти стоя в толще воды, узкая змейка. Сначала змейка кажется жалкой, черной и противной. Но вот она плавно и быстро всосалась в мох, голова ее выскочила с другой стороны, нырнула в мох повыше, протягивая блестящий, трехцветный шнур тела из шлейки в шлейку, а там, где клок мха вырван, видны сразу два змеиных тела, и зигзаг узора бежит навстречу зигзагу узора. Протянувшись куда надо, змейка выставила из мха черноглазую голову и защелкала, забила по воде языком, таким тонким, что ни пузырька, ни ряби. Воздух темнеет, но вода прозрачна, и кажется, что лишний свет даже мешал блеском, сейчас змейку видно лучше. Но нам не дают смотреть на змейку. Нам опять кричат, и приходится идти.

Мы входим и видим на столе — вместо питий и яств — Эдика Каца с закрытыми глазами и ручками, сложенными на груди. Этот скот лежит на столе в сандалиях на босу ногу, голова его обвязана чьей-то шалью, на манер арабских головных платков. Юрка, также чьей-то шалью повязанный, стоит посреди комнаты. Дина гладит Юрку по плечу, указуя при этом на псевдопокойного Каца.

Что-нибудь местное, типа: «Арабы любят себя до смерти».

— Захарий Яковлевич (умоляюще), вы тут все-таки подольше нас. Что это может значить?

Но Дворжинский смотрит неподвижно, без всякого сочувствия.

Он не играет в навязанные, чужие игры. Он играет только в свои. Свечку не держал, но премного наслышан. Это помимо литературы.

Команда старожилов ждет. Команда старожилов требует отгадки.

— Какая-то, — говорю, — --">

Пожертвовать