загрузка...
Перескочить к меню

По локоть в крови. Красный Крест Красной Армии (fb2)

файл не оценён - По локоть в крови. Красный Крест Красной Армии (и.с. Война и мы) 1420K, 371с. (скачать fb2) - Артём Владимирович Драбкин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Артем Владимирович Драбкин По локоть в крови Красный Крест Красной Армии

Карпова Елена Васильевна

У моего дневника…

(если так можно назвать отрывочные мысли и наблюдения, записанные в то время, когда войсковая часть выводилась из боя на переформировку; писалось это на клочках бумаги, сшитых нитками, которые мы добывали из тесемок от немецких противогазов. Вести дневники категорически запрещалось, и я очень рисковала, делая это, но мне так хотелось хоть что-то запечатлеть, и я делала это украдкой…)

…так вот, у этих записок трудная солдатская судьба. Часть эти записей попала к немцам в сорок первом году под Москвой, часть была зарыта в землю в сорок втором во время отступления, часть в сорок третьем году во время освобождения Днепропетровска при переправе через Днепр вымокла в воде, часть испортилась на жаре в Белоруссии — находясь в вещмешке вместе с трофейными немецкими светильниками (они были заполнены каким-то составом вроде воска), так вот, этот воск или жир растаял и залил все эти записки; потом, с большим трудом разбирая текст, мне пришлось все переписывать в тетради.

Бой есть самое тяжелое испытание моральных, физических качеств и выдержки бойца.

БУП-42[1]
Первый год войны

Решила все-таки кое-что записывать. 15 июля 1941 года для меня началась новая жизнь. Ночью нас подняли по тревоге, и в 4 утра мы выехали из Новочеркасска на фронт. Никто нас не провожает, никто не знает, что мы уезжаем. Я выехала не совсем обычно. Ни мама, ни папа ничего не знают. Они думают, что я лечу зубы. На первой станции написала открытку — сообщила, что еду на фронт, что иначе поступить не могла, просила простить меня и не волноваться. Долго я думала над своим поступком. Несколько дней назад мы всю ночь просидели с Аней. Она мне пыталась доказать, что я совершаю глупость, что незачем умирать раньше времени, что мы еще слишком молоды и должны учиться. Она считала, что, если нужно будет, — нас позовут. А я так не считала. Да, никому не хочется умирать на 17-м году жизни, только в этом она права. Еще две недели назад была мирная, чудесная жизнь, казавшаяся теперь сказкой. Не менее сказочное будущее открывалось перед нами. Я послала запрос в Николаевский кораблестроительный институт. Мне только что прислали программу вступительных экзаменов и приглашение приезжать к ним после окончания 10-го класса. Я мечтала строить корабли — непременно военные. На этот раз папа не возражал, он был категорически против мореходки, куда мы поступали вместе с Таней Орел.

И вот одно страшное слово — война — разрушило все. В голову приходят слова, складывающиеся в рифму.

Мы слово страшное услышали — война!!!
Услышали, что города пылают,
Что их стервятники со свастикой бомбят
И пограничники, не сдавшись, умирают.
Ты можешь за чужой спиной сидеть,
Когда над родиной твоей нависла смерть?

Я не могу, не имею права жить спокойно, учиться в то время, когда по нашей земле кровь льется рекой. Учиться никогда не поздно, но сейчас думать об этом — позорно. Интересы Родины — это мои интересы. Я не могу отделить себя от тех, кто кровью своей и жизнью защищает ее, сидеть за чужой спиной, когда стоит вопрос: быть или не быть? 23 июня я повела девчонок в военкомат, но к военкому мы не попали. К военкомату вообще подойти невозможно — тысячи людей толкаются, кричат, требуют, чтобы их немедленно отправили на фронт, но никто не обращает внимания на них, пропускают только с повестками. Весь день мы осаждали военкомат, и к вечеру все же удалось пробиться — влезли в окно, и мы подали заявление с требованием немедленно отправить нас на фронт. Мы написали, что имеем звание парашютистов, ворошиловских стрелков, можем оказывать первую медицинскую помощь раненым. В общем — кем угодно, только бы на фронт.

Через несколько дней девчонки получили повестки и уже ждут отправки на фронт. А мне в военкомате отказали, сказали, что еще слишком молода. Мы решили действовать через политрука той части, куда попали девочки (это ПЭП-12 — полевой эвакопункт). Втроем стали его упрашивать, но он не соглашался, говорил: «Куда ты поедешь, Чижик? Ты же плакать будешь там!»

А я ревела уже здесь оттого, что не брали меня. Целый час мы просили, убеждали, плакали, и наконец он сдался, и я написала заявление — в действующую армию и была от счастья на седьмом небе.

Мечта моя сбылась, я ведь и в мирное время мечтала служить в армии. Куда только не писала — и в Киевское училище связи, и в другие училища, и, наконец, маршалу Тимошенко, пока не получила от него вразумительный ответ — женщины в настоящее время на службу в кадры Красной Армии и военные училища не принимаются. Из нашего класса Олюшка Сосницкая, из 10-го Ира Шашкина, остальных девчонок я не знаю, за исключением Таи Куприяновой. Почти все плачут, а я пока нет, ведь нас никто не принуждает, едем добровольно.

Кто-то запел:

Дан приказ ему на запад,
Ей в другую сторону,
Уходили комсомольцы
Защищать свою страну.

Эшелон наш мчится на фронт, быстро мелькают станции, и почти на каждой станции — толпы людей. В вагон к нам бросают цветы. Мы проехали уже много городов — Воронеж, Курск, Брянск и др. Навстречу идет очень много эшелонов с эвакуированными из Житомира, Киева и других городов. С заводским оборудованием, со всем, что удалось спасти от немцев. Эвакуированные почти все евреи, и среди них очень много взрослых ребят, намного старше нас. Как им не стыдно? На кого же они надеются?

В Брянске была первая воздушная тревога. Прилетел один немецкий самолет — разведчик с красными звездами. Он почти на бреющем шел над нашими эшелонами, но его посадили два наших «ястребка». Брянск — громадная станция, и здесь уже чувствуется дыхание войны — вся станция забита воинскими эшелонами. На открытых платформах — танки, пушки, снаряды и т. д. Солдаты — совсем молодые мальчишки. Все платформы тщательно замаскированы зеленью. Ребята с соседнего эшелона рассказали, что здесь сегодня поймали немецкого шпиона с рацией. Говорят, что на Москву прорываются по несколько сот самолетов. Наш политрук сказал, чтобы мы никому не верили, т. к. слухи могут быть провокационными. Во время воздушной тревоги мы съели все шоколадные конфеты — думали, что нас разбомбят, и теперь Зинка заболела.

Сегодня мы почти всю ночь не спали, эшелон мчится без остановок. Впереди — фронт. Кажется, весь горизонт объят каким-то полыхающим заревом. Я никогда не видела северного сияния, но мне кажется, что это зарево чем-то его напоминает. Такие же сполохи, только багряно-красные.

Мое место на верхних нарах у окна, и мы по очереди смотрим в него. Обстановка какая-то тревожная. Страшно от неизвестности и непроглядной темноты. Но есть все основания предполагать, что, когда все станет известным, будет в тысячу раз страшнее. Не верю, что есть бесстрашные люди, каждому нормальному человеку знакомо чувство страха, все дело в том, как он будет себя вести, испытывая этот страх. Мне только раз пришлось испытать настоящий страх во время прыжков с парашютом. Страшно было терять опору под ногами и шагнуть в воздух, но я справилась с этим. На фронте смешно будет вспоминать об этом страхе. Но как бы ни было страшно и тяжело, я постараюсь справиться с этим. И если даже не придется вернуться, я никогда не пожалею о том, что сделала. Останусь жива, мне не стыдно будет смотреть людям в глаза — я за чужой спиной не сидела. Ну а если погибну — значит, так надо.

Скоро будут бомбить, сказал политрук, и поэтому необходимо знать сигналы воздушной и химической тревоги. Противогазы всегда должны быть наготове. Воздушная тревога уже была, по вагонам раздалась команда — воздух!!! Мы отбежали немного и попадали на землю, но самолеты прошли мимо, и бомбежки не было. Мы проскочили Рославль, который беспрерывно бомбят, но все обошлось благополучно. Сгрузились недалеко от Ярцева, значит, будем на смоленском направлении. Разместились в сарае на сене, где-то рядом бомбят. Громадный самолет пронесся над нашим сараем так низко, что не поверили мы своим глазам — как он мог не задеть его? Старший лейтенант — начштаба соседней части стрелял в него из пистолета, но, как и следовало ожидать, не попал. Меня назначили дневальной, проинструктировали о том, что нужно проявить максимум бдительности, т. к. немцы без конца сбрасывают десанты, то в форме нашей, то в форме милиции, то гражданской. Со мной Вера Бальба. Но мы решили, что будем дневалить вместе, лучше совсем не спать, так будет спокойнее. Когда была очередь стоять на улице, она ползала на четвереньках вокруг сарая, высматривая диверсантов. Политрук проверял, как мы несем службу, и когда увидел Верку при исполнении служебных обязанностей, чуть не умер со смеху.

Я никогда не была в лесу. Какая сказочная красота! Описать невозможно. Рядом маленькая речка, изумрудная зелень, цветы, земляника. Если бы не было войны! Но война тут же властно напоминает о себе. В небе, прямо над нашей головой, начался воздушный бой. Самолетов было девять штук. Сколько наших, сколько фашистских — мы понять не могли. Настолько быстро они мелькали, выделывали такие сложные фигуры высшего пилотажа, что сердце замирало. Непрерывно трещали пулеметы. И вот первый самолет с огненным шлейфом камнем пошел к земле. Летчик успел выброситься и спускался на парашюте, один из самолетов преследовал его. Было отчетливо видно, как вдруг мертво обвисла фигурка летчика под белым куполом. Когда мы увидели первый горящий самолет, от радости начали плясать как дикари, и взбесившийся часовой никак не мог нас успокоить. Было очень интересно и совсем не страшно. Самолеты факелами падали к земле, в воздухе вспыхивали белые облачка парашютов. К вечеру пришли обгорелые летчики, и радость наша померкла. Оказалось, что сбитые самолеты были наши, и три летчика погибли. Это были «Мессершмиты». Это они расстреливали в воздухе наших летчиков. До сих пор мы думали, что гореть и падать могут только вражеские самолеты. На нас это произвело ужасное впечатление. Я всегда преклонялась перед летчиками, для меня они необыкновенные люди, люди-птицы. В том, что их сбили, они не виноваты, храбрости им было не занимать. Просто «мессеры» оказались намного лучше наших «ястребков».

Рядом с нами БАО[2]. Аэродрома, каким он должен быть в нашем представлении, нет. Самолеты садятся на большую поляну, и их затаскивают под елки и дополнительно маскируют. Немцы ищут их, заодно бомбят все соседние деревни. Солдаты из БАО соорудили что-то похожее на макеты самолетов и выставили их в нескольких километрах от нас, и обрадованные фашисты усиленно посыпали их бомбами. Жить стало спокойнее, «рама»[3] перестала висеть в воздухе.

Война для нас пока только тяжелый труд. Мы делаем все, о чем раньше и не помышляли. Роем щели, носим раненых, моем, стираем и т. д. Особенно трудно стирать. Нужно выстирать 75 пар белья, а к нему прикоснуться страшно — сплошная кровь. Спать почти не приходится. На войне ни с чем не считаются, лишь бы это было нужное дело. Ученые воюют рядовыми солдатами. Нам даже приказывали косить рожь (такая красавица, выше человеческого роста) и вязать снопы, а на другой день все сожгли, т. к. подошли немцы.

Нам дали адрес:

Действующая армия.

Полевая почтовая станция № 41.

Штаб армии. ПЭП-12.

Подразделение Фокина.

Срочно послала домой.

Вместе с нами в лесу части на переформировке. Это первые для нас люди, которые видели фашистов, дрались с ними. Мы с раскрытыми ртами слушали их — всему верили, но как же не хотелось верить нам в то, что они своими глазами видели, как наши девушки пьют и гуляют с немцами. Один из солдат запустил связку гранат в избу, где развлекались с немцами советские девушки, и сам чудом унес ноги.

Писать просто некогда, да и не разрешают. Пишу украдкой. Наши отступают. Смоленск уже несколько раз переходил из рук в руки. По дорогам идут измученные раненые в грязных окровавленных бинтах. Это не только те, которые могут быть эвакуированы пешком, это все, кто еще в состоянии как-то передвигаться. Лошади тянут пушки, колеса вязнут в песке, лошади измучены так же, как и люди, и солдаты тащат пушки вместе с лошадьми. Немцы сбрасывают десанты. В соседнюю деревню сбросили диверсантов в форме наших милиционеров. Их уничтожили, и теперь все мальчишки в деревне щеголяют в милицейских фуражках. Целыми днями над головой гудят самолеты — идут на Москву. Заметив что-нибудь подозрительное, несколько самолетов отделяются от остальных и начинают пикировать. Я почему-то еще ничего не боюсь. Самое страшное — смерть и страдание раненых.

Рядом с нами — разведрота. Ее командир познакомил нас с мальчиком Колей Руденко, ему 14 лет, а он замечательный разведчик, уже награжден орденом Красной Звезды. Он был в Артеке, и началась война. Когда он вернулся домой, чтобы попасть в свое село, ему нужно было перейти линию фронта. А немцы уже повесили его отца — председателя колхоза — и убили мать. Коля снова перешел линию фронта и стал разведчиком. В тыл к немцам он ходит вместе с девушкой. Мы с Октябриной (а она двадцать шестого года, ей еще не исполнилось пятнадцати лет) уговариваем капитана взять нас к себе в разведку.

Раненые все прибывают и прибывают. Мы уже сбились со счета — сколько раз передислоцировались. Среди раненых стало много немцев. Есть финны и другие сволочи. Наши (о, святая наивность!) думают всерьез перевоспитать их, им создают особые условия, но это на них не действует. Когда наших раненых проносят мимо них, они скрипят зубами от ненависти. А я с большим удовольствием прикасалась бы к удаву, чем к ним. Некоторым девчатам они плевали в лицо, и это, находясь в плену. А что они делали, если бы было наоборот? А финны еще хуже. У одного забинтовано все лицо, оставлен только один глаз, так он готов испепелить всех этим единственным глазом. Их эвакуируют в первую очередь вместе с нашими тяжелыми, носилочными. Но шоферы говорят, что почти ни один из немцев живым еще в госпиталь не прибыл, наши умудряются расправиться с ними дорогой. Один немецкий летчик просил, чтобы перед смертью (они все считают, что их убьют) выполнили его последнее желание — показали ему Марию Ивановну, так называют наш новый реактивный миномет, превращающий в пепел все живое. Но их еще пока так мало, что мы и сами их не видели[4].

Немцы бросают листовки с портретом сына Сталина — Василия в форме летчика-лейтенанта (действительное ли это фото — мы не знаем). Пишут, что он и сын Молотова уже перешли к ним. Призывают сдаваться, говорят, что сопротивление бесполезно, обещают в самое ближайшее время взять Москву. На листовках печатают пропуска, с которыми можно являться к ним. Предлагают брать с собой котелки и ложки. Если нет пропуска, можно просто сказать: «Штыки в землю! или Сталин капут». Это будет служить пропуском.

У нас было закрытое комсомольское собрание — читали секретный приказ маршала Тимошенко об изменниках Родины. Находятся, оказывается, и среди комсомольцев такие сволочи, которые, пытаясь спасти свою шкуру, становятся на путь предательства. Не думаю, чтобы они поверили фашистским листовкам — слишком грубая работа, и надо быть последним идиотом, чтобы верить всему этому. Ларчик открывается просто — сволочи, шкурники, трусы, предатели.

Обо всем, что происходит, можно сказать словами Пушкина: «…и смерть, и ад со всех сторон». Писать не хочется, да и нет возможности, и категорически это запрещено. Пишу во время так называемого отдыха. А кто был на войне, тот знает, что такое отдых. Валишься замертво, не разбирая, куда, и, еще не прикоснувшись к тому, на чем тебе придется лежать, засыпаешь.

О нас теперь уже не скажешь не нюхавшие пороху, мы давно уже приняли боевое крещение, и нас теперь не обманешь звездочками на крыльях, как было в Брянске в июле. Мы и по силуэтам и по звуку различаем и «Юнкерсы», и «Мессершмитты» и «Фокке-вульфы» — они висят постоянно над нами, и невозможно себе представить небо без них.

Мы — в Алексине.

Не хватает слов, чтобы описать этот райский уголок. Густой сосновый бор на высоком берегу красавицы Оки. Идешь по этому необыкновенному лесу, и вдруг в самом неожиданном месте появляется сказочный дворец с резными башнями и крылечками, с витыми лесенками, невиданными куполами, и не верится в реальность происходящего, и кажется, какие-то волшебные силы перенесли тебя в мир сказки. И тебе чудится, что на крылечке стоит Василиса Прекрасная, а из-за ближайших сосен вот-вот появится Иван-царевич на сером волке. Но все эти сказочные домики-дворцы, так непохожие друг на друга, с таким искусством и любовью кем-то созданные, от которых русским духом пахнет, — забиты до отказа ранеными. На каждом шагу видны указатели — ППГ №…, ППГ №… и т. д.[5].

Немцы знают, что здесь расположились госпитали, самолеты забрасывают листовками. Обещают не бомбить, предлагают после выздоровления отправить по домам. Раненых грузят на баржи и отправляют по Оке. Город бомбят.

Мы пока еще ничего не боимся. Во время бомбежки Олюшка, Ира и я находились в столовой. Все убежали, а мы съели по несколько порций и ушли, не дождавшись конца бомбежки. Долго не могли попасть на нужную дорогу, спорили, предлагали разные варианты, на ходу сочиняли: сошлись и заспорили, как ближе до Алексина, до города дойти. Девчата наши поют:

На восходе немец ходит
Возле дома моего.
Побомбит он, постреляет
И не скажет ничего.
И кто его знает
Зачем он стреляет?

Мы отходим, отходим, отходим. Сколько оставили городов, сколько убитых, сколько осталось в окружениях. Каким чудом удалось нам выскочить из Вязьмы — непонятно. Там окружили несколько армий. Наша армия почти полностью в окружении. Ночью вышли в Серпухов, не успели разместиться, как всех подняли по тревоге. На город сброшен десант, и мы окружены. В кромешной тьме, боясь каждую секунду потерять друг друга, стали выходить из города. Кругом была стрельба, и ничего нельзя было понять. Сколько нас вышло из города, мы пока не знаем. Шли всю ночь, на рассвете подошли к какой-то деревне. Немцев здесь еще не было, нам приказали остановиться и ждать остальных.

Мы неразлучны с Олюшкой и Ирой. Нет уже Лиды, она струсила и уехала домой, нам, добровольцам, была предоставлена такая возможность, и десять девчонок уехали. Мы бежали вслед за машиной, свистели, кричали: дезертиры, трусы, предатели… Но они все равно уехали. Зина осталась, но ее роман с лейтенантом Борисом Катерницким расстроил нашу дружбу. Было обидно, что Зина так быстро превратилась в искательницу приключений, теперь у нас с ней нет ничего общего. Значит, выбор мой был ошибочным и дружба наша, начавшаяся еще в школе, оказалась случайной и недолгой. Но об этом я нисколько не жалею. У меня есть новый друг — Олюшка Сосницкая, с которой я когда-то сидела за одной партой и никогда не думала, что между нами может быть что-нибудь общее. Олюшка и здесь не унывает, не падает духом, распевает свои песни. Олюшка — замечательный товарищ, для которого личного ничего не существует, она никогда не бросит в беде, это настоящий фронтовой друг, и этим сказано все. Я так к ней привязалась — нет для меня человека дороже. И еще один друг — Ира Шашкина. Мы все трое неразлучны.

Узнали новость — нас отправляют в Гусь-Хрустальный на формировку. Нас это никак не устраивает. Мы должны во что бы то ни стало остаться на фронте. Немцы подходят к Москве. Нужно срочно принимать меры. Олюшка пришла и сообщила, что в деревне, где мы ночевали, стоят части 126-й стрелковой дивизии, которая закончила формировку и не сегодня-завтра начинает действовать. Втроем вынесли решение — на формировку не идти, убежать от своих и вместе с дивизией остаться на фронте. Дивизия (вернее ее остатки) только что вышла из окружения под Вязьмой, сформировалась и входит теперь в состав 16-й армии (большая часть которой тоже осталась под Вязьмой). Командовать армией будет Рокоссовский. Договорились с комиссаром медсанбата Тарасовым. Он берет нас к себе. Решили бежать ночью в лес и ждать, когда уедут наши. Среди ночи мы ушли в лес и оттуда вели наблюдение. И вдруг на рассвете дивизия поднялась по тревоге, на опушке выстроились машины медсанбата, а наши уже узнали о побеге и ищут нас по всей деревне. К нам присоединились еще пять девчат. Мы пробрались к медсанбатовским машинам, только устроились в них, и из-за кустов показался политрук с солдатами, но было уже поздно — машины отходили. В общем, побег был совершен классически, и через несколько дней дивизия вступает в бой. Теперь мы будем воевать в 16-й армии, 126-й стрелковой дивизии, 222-м отдельном медико-санитарном батальоне (ОМСБ).

Мы не разлучаемся, и все трое будем в операционно-перевязочном взводе. Командир взвода — военврач 3 ранга Мотренко Валерий Анатольевич.

Вот мы и в 222-м ОМСБ. Командир роты Г.А. Астапенко взял нас с собой в разведку — разведать место для дислокации. Мы ехали на «санитарке» по Московскому шоссе, но нам приказали остановиться в деревне Каменка, так как шоссе простреливалось. Над головой беспрерывно шли на Москву вражеские самолеты. Сосчитать их было невозможно. С нами вместе комиссар батальона Тарасов. В деревне большое скопление машин с боеприпасами, но немцы идут пока мимо, или потому, что машины хорошо замаскированы, или хотят донести до Москвы свой смертоносный груз. Какой-то солдат стал обстреливать самолеты из зенитного пулемета и, конечно, немцам никакого вреда не причинил, но машины демаскировал. И двенадцать «Юнкерсов» отделились от остальных и начали пикировать на опушку леса, где стояла наша машина. Я была вместе с Женей Дегтяревой (мы ходили в деревню). Она первая добежала до машины и упала на землю. Я до машины добежать не успела, взрывная волна опрокинула меня прямо в лужу. Первые бомбы разорвались там, где стояла наша машина. В воздух взметнулись огонь, земля, какие-то обломки (я подумала — как в кино), но тут же обожгла мысль — неужели наши погибли? Я увидела ясно, как бомбы летели на нас, и уткнулась лицом в лужу. Вот она — смерть! В это мгновение жизнь моя передо мной не проносилась — на это не хватило бы времени, несмотря на то, что она была очень короткой. Я только успела подумать — какой же идиотской меркой мы все измеряли?! Из-за случайной двойки по физике я когда-то ревела чуть ли не целую неделю.

Раздался сильный взрыв. Землю основательно тряхнуло. На меня посыпались комья земли. Я хотела вскочить и бежать к своим, но бомбы продолжали рваться, выли пикирующие «Юнкерсы», раздавались крики и стоны раненых. Я подбежала к Жене. Она была вся в крови, капитану, лежащему рядом с ней, оторвало обе ноги. Он сказал только — какие вы счастливые!

У нас не было ни одного индивидуального пакета, все было в машине. Случайно нашлись косынки, и мы постарались превратить их в жгут. Но разве они помогут при таком сильном кровотечении? Откуда-то здесь оказались гражданские. К нам бежала женщина с девочкой на руках, но девочка уже не нуждалась ни в чьей помощи. Я впервые увидела убитых детей. Это так страшно, невозможно найти слова, чтобы передать. Раненые просили помощи, воды. Горели ветви деревьев, которыми были замаскированы машины, огонь змейкой уже бегал по многим из них. Сейчас, если не успеют их отогнать, начнут рваться боеприпасы. Самолеты пошли на второй заход. Шоферы отгоняли машины, солдаты вытаскивали раненых, мы помогали. Нужно бежать к своим, может быть, их уже нет в живых. Но они оказались живы. Ранена только одна из наших девчонок в руку. Ира так усердно пряталась, что голова ее попала между двух деревьев, и мы еле-еле ее вытащили. От страха мы плохо соображали. Нашей раненой нужно было снять телогрейку и гимнастерку и перевязать руку, а мы обрезали ей рукав на телогрейке и на гимнастерке, и потом пришлось прикалывать булавками.

А бомбы все продолжали рваться, и мы с большим трудом покинули эту поляну. Только вечером нам удалось снова двинуться к Москве.

На ночь остановились в Малом Ярославце. Шофер достал на складе чудесных белых маринованных грибов, приготовленных на экспорт. Мы съели целое ведро грибов и таз картошки. Так мы давно не пировали. Спали как убитые, а утром еле-еле вырвались из города. Прибежала хозяйка, сказала, что в городе немцы. Хорошо еще, что остановились на окраине. Нас обстреливали из пулеметов, по дороге рвались снаряды, спаслись просто чудом.

Ночью въехали в Москву. Всех нас охватило необыкновенное волнение. Вот она — столица нашей Родины (которой я ни разу не видала). В голову приходят всякие высокие слова, вспоминаешь Пушкина и Лермонтова. Какой раз уже за нашу историю враги рвутся к ней. И эти, которые сейчас находятся на ее подступах, мечтающие повернуть колесо истории, в какой-то степени уже добились этого. В смысле жестокости они ничуть не уступают татаро-монгольским ордам, а пожалуй, уже и переплюнули их.

Меня просто трясет от волнения. Москва затемнена, только в необходимых местах огни маскировки. Мы проезжали по Крымскому мосту, так красиво отражаются в воде эти мерцающие огоньки.

Но темно в Москве только в минуты затишья. Во время вражеских налетов, а они длятся почти непрерывно, ночь отступает. Вот оно — небо в алмазах. Московское небо превращается в какой-то светящийся шатер, во всех направлениях его перерезают снопы трассирующих пуль и снарядов, то здесь, то там скрещиваются бесчисленные гигантские лучи прожекторов, и часто в это перекрестье виден ослепленный, тщетно пытающийся уйти вражеский самолет, но они держат его крепко. Кажется, нет уголка на московской земле, который не стрелял бы. Почти на каждом доме зенитки. Стоит такой грохот, что разве только прямое попадание можно будет ощутить.

Фашисты бросили все силы на Москву, они знают, что если теперь не возьмут ее, то план блицкрига, который должен был, по замыслу Гитлера, осуществиться еще в июле, сорвется окончательно, а затяжная война и русская зима никак не входили в их планы.

Мы ночевали на квартире профессора мед. института — друга Астапенко. Расположились на полу под роялем. С нами вместе адъютант командира дивизии лейтенант Зураб Гвелисьяни. Какой замечательный парень — настоящий рыцарь. На днях мы попали под сильную бомбежку, и, когда самолеты израсходовали весь запас бомб и стали поливать нас из пулеметов на бреющем полете, меня прошила бы пулеметная очередь, если бы не Зураб.

Мы узнали, что будем на Волоколамском направлении. Кто-то сочинил новую «Катюшу»:

Шли бои на море и на суше,
Над землей гудел снарядный вой,
Выезжала из лесу Катюша,
На рубеж знакомый, огневой.
Выезжала, мины заряжала,
Против немца, изверга, врага.
Ахнет раз — роты не бывало,
Бахнет два — и нет уже полка.
Не удастся замысел злодейский,
Не видать врагам родной Москвы.
От «катюши» нашей, от гвардейской,
Врассыпную бегают враги.

Пока мы находимся в деревне Некрасино. Наша дивизия в ответ должна быть введена в бой. К нам приходил из дивизии какой-то командир (знаков различия у него нет), беседовал с нами. Мы ему обо всем рассказали: как мы убежали из своей части, не хотели быть в тылу, и попали в МСБ. Ночью совершенно неожиданно нас арестовали и повели на допрос. Первой вызвали меня. Я вошла в комнату и чуть не упала — за столом сидел этот самый тип из дивизии, с которым мы незадолго до этого разговаривали. Мы ведь ему описали свой побег со всеми подробностями, а он оказался нач. особого отдела дивизии и вот теперь вызвал нас на допрос. Для какой цели? Неужели он думает, что мы что-нибудь скрывали? На столе у него стоит трехцветный немецкий фонарь, и зеленый цвет направлен на стул, куда он посадил меня. Освещалось только это место, остальная часть комнаты была в темноте. Каким отвратительным выглядел он в это время. В первую минуту я подумала, что это плен, и меня допрашивает немец, и никак не могла отделаться от этой мысли. Я сказала, что ему уже все известно и добавить к этому мне нечего. Особист говорит, что наш побег — это дезертирство. Я ему ответила, что он может считать как ему угодно, но мы это дезертирством не считаем. Мы в армии добровольно и хотим быть на передовой, а не в тылу. В ответ на это он сказал, что совсем не уверен в том, что мы не к немцам бежали, и меня спасает несовершеннолетие, в противном случае он бы меня расстрелял. Женя плакала, он назвал ее мужа предателем, а муж у нее был военврачом-пограничником и погиб в первый день войны. Потом ввели Олюшку, и у меня поднялось настроение, она так стала ему грубить, что он прекратил допрос и выгнал нас.

Солдат с винтовкой, охранявший нас, ушел. Мы помчались к комиссару, он нас успокоил, сказал, что брал нас он и отвечать будет тоже он. Так закончилась наша эпопея с побегом. Особиста в дивизии звали «Бубновый король» (теперь, когда я переписываю дневник, давно уже знаю, что он расстрелян в 42-м году как немецкий шпион).

Дивизия вступила в бой[6]

Первый раз разлучилась с Олюшкой и Ирой. МСБ разбили на несколько эшелонов, чтобы приблизить помощь раненым. Немцы наступают, они все еще во много раз превосходят нас во всем — в людях, танках, артиллерии и самолетах, последние целыми днями висят в воздухе.

Раненые поступают без конца уже несколько дней, а нас с Люсей никто не сменяет — некому.

Все эти дни мы не ели и не спали, разве будешь думать об этом, когда для некоторых ребят секунды решают — жить или не жить. Приказали надеть каски и сверху обтянуть марлей (осколки стали попадать даже на операционный стол).

Первыми нашими ранеными под Москвой были ребята из курсантского полка, образованного из училища им. Верховного Совета РСФСР. Какие это мальчишки! Диву можно даваться. Самолеты шли сотнями, танкам не было конца, а они держались. Израненные, изрешеченные пулями и осколками не покидали поля боя. У некоторых мы насчитывали буквально десятки ран, не хватало места в карточке передового района, чтобы записать все раны. Очень многие подрываются на минах (к сожалению, на наших). Самый первый курсант, которого я приняла, 22-го года рождения из Житомира — Степан Волоптовский с тяжелым ранением в брюшную полость. Шок, перитонит. Когда я развязала повязку, наспех завязанную товарищами после ранения, пришла в ужас — рана была громадной, с выпадением кишечника, на кишках сухие листья. Оперировали больше двух часов, но он умер через два часа после операции.

Я ненавижу старшую операционную сестру К. Трофименко — мальчик умирал, я рыдала, а она, сволочь, в этой же комнате хохотала, не знаю — по какому поводу.

Мы с Люсей уже выходим из строя, нас никто не сменяет, у нас даже нет санитаров.

Сегодня обрабатывала ногу одному из курсантов (он подорвался на мине). Больше половины стопы совсем оторвано, а оставшаяся часть как будто бы рассечена специально, как веер, на множество полосок, и каждая из них дрожит, и все это залито кровью. А он терпит и даже не стонет. Я держала-держала в руках эту ногу и повалилась под стол.

Я больше не могу стоять над столом: только развяжу повязку — и падаю под стол. Но работы хватает и в новом положении. На коленках заполняю карточки передового района, делаю противостолбнячную, проверяю жгуты, повязки, собираю оружие, гранаты, запалы, таскаю на стол, занимаюсь сортировкой. У нас нет сейчас приемо-сортировочного взвода, разбились на несколько эшелонов, и людей не хватает. Врач у нас в перевязочной тоже один, и его некому сменить. Наконец, прибыли наши, и мы сможем несколько часов отдохнуть. Люся ушла раньше, а я шла и спала на ходу. Меня дважды задерживали патрули, отводили в свои штабы, выясняли личность. Наконец, добралась до дома, где были наши вещмешки и где уже, сидя на скамье, спала Люся. Вместе с ней влезли на печку и уснули как убитые, не снимая шинелей, а хотели только согреться.

Бой шел уже за деревню, задерживались потому, что не успели еще всех эвакуировать. Как сумасшедший бегал дежурный по части по всей деревне — комбат приказал найти Дробкову и Карпову немедленно. Прошло уже сорок минут, уезжают последние машины батальона, дежурный за ноги стащил нас с печки. Вытянувшись, стояли мы перед комбатом, размахивающим пистолетом перед нашими носами, так толком и не поняв, чего от нас хотели. Мы забились в последнюю машину, груженную какими-то ящиками. Слышна автоматная стрельба, бьют по дороге.

В Болдино комбат вызвал к себе Дробкову и Карпову. Предчувствуя что-то недоброе, мы вошли и козырнули — он был не один. «Товарищ начкомдив, разрешите обратиться к командиру батальона». Комбат улыбался, значит, он забыл про вчерашнее, и краснеть не придется. «Садись, Лена, — просто сказал комбат, — обижаешься? Я вызвал тебя, чтобы от имени командования батальона объявить тебе благодарность. Молодцы, так будете работать, с орденами домой поедете (рад, что не похожа на Шашкину-Машкину)».

Утром комвзвода читал приказ по части: «Дружинницам Карповой и Дробковой за образцовое выполнение… и т. д. объявляю благодарность».

— Служим Советскому Союзу! — браво отвечали мы с Люсей (она тоже Елена).

Мы отступаем, деревни меняются, как в калейдоскопе. В некоторых только развернемся, выроем щели и, не успев принять раненых, уезжаем. В большинстве же из них, где хоть ненадолго задерживаемся, оставляем братские могилы, а в них мальчишки.

Мимо нас на передовую прошла 17-я армянская горно-стрелковая кавалерийская дивизия, прибывшая из Ирана.

А через несколько часов мимо нас отступали остатки дивизии. Это не Иран, где их встречали цветами. Нас без конца бомбят, но мы не обращаем внимания. Раненые все прибывают, их некуда класть — на полу, на соломе нет места. Дополнительно разбивают палатки. Где же он — бог? Что же не видит, что здесь творится? Нет никаких сил смотреть на эти страдания, они не поддаются никаким описаниям. Временами кажется, что это страшный сон или галлюцинации, но тебя тут же возвращают к действительности.

— Сестра, сестренка, сестрица, — слышится со всех сторон. Сердце разрывается на части. Тяжелейшие ранения в голову, в живот, в грудную клетку, открытые пневмотораксы, жгуты, которые нужно снимать, подорвавшиеся на минах, раненные разрывными пулями. Вот лежит танкист-лейтенант Борис Шпак, у него тяжелое ранение верхней трети бедра с открытым переломом, ранение грудной клетки. Вместо шины товарищ привязал ему лыжу, жгут наложен уже почти два часа, под ним лужа крови, но он держится и только временами тихо стонет.

Рядом с ним хорошенький мальчик-лейтенант в белом полушубке, со светлым чубом просит подойти к нему. Я подползла, так как ходить негде.

— Сестрица… — прошептал он и стал сжимать мою руку. Каким-то неестественным показалось это пожатие — я схватилась за пульс: лейтенант умирал, я погладила его по лицу, слезы душили меня, но я не имела права плакать здесь. Да и что такое плакать, когда такой ужас? Девятнадцатилетний лейтенант, Герой Советского Союза, отказался ампутировать руку и погиб. Срочно нужно тащить на стол раненного в шею — он задыхается, на губах все время появляется розовая пена. Проклятые фрицы, вы еще ответите за все это, придет час расплаты.

На мотоцикле примчался комбат — через пять минут ни одного раненого не должно остаться здесь, срочно грузить — и в Высоковск. Хорошо хоть машин много, меховых одеял, спальных мешков… Срочно грузим раненых, в машины бросаем печенье, масло, хлеб, пачки сахара, а в деревне рвутся снаряды.

Астапенко был в Москве и привез нам подарки: Ире большую коробку — в наборе духи, одеколон и прочее к XXIV годовщине Октября, а нам маленькие флакончики синие, похожие на фонарики затемненной Москвы — «Огни Москвы». Какое это чудо, в жизни я не ощущала подобного запаха. Пахло чем-то неземным, прекрасным. Закроешь глаза, вдохнешь этот запах — и вот уже нет войны и ты в каком-то другом мире.

Вот какие чудеса может делать маленький волшебный флакончик-фонарик. А выпустишь из рук этот флакончик, и перед тобой Волоколамское шоссе, занесенное снегом, мороз выше 45 градусов, гул «Юнкерсов», грохот взрывов. Снега выпало так много, что машины не могут пробиться, и мы по очереди ходим за кровью. Почти целый день уходит на это — и кровь тяжелая, и мы не легко одеты (теплое белье, суконное обмундирование, свитер, телогрейка и ватные брюки, шинель, подшлемник, шапка, шерстяные портянки, валенки), и, несмотря на это, мы обморозились. Полдня идешь, а полдня лежишь в снегу, самолеты не дают подняться. У меня обморожены нос и щеки. А вообще обмороженные почти не поступают, только изредка I степени. Эвакуацией занимается Олюшка. Достает где-то сани и лошадей. Часть раненых (тяжелых) укладывают на сани, тех, кто как-то может передвигаться, ведет пешком по лесу, а в лесу и немцы встречаются, но она ничего не боится.

Мы поехали вперед с Астапенко на новое место в голубом автобусе (так и не смогли его перекрасить). Была такая чудесная погода — мороз, лес, занесенный снегом, тишина вдруг такая, как будто бы не было войны. Мы вышли из автобуса и следом пошли пешком — он ехал очень медленно. С нами вместе был старший лейтенант из особого отдела, он остался в автобусе. Мы шли и любовались зимним лесом. Вдруг впереди раздались выстрелы, и автобус наш окружили немцы. Мы были без оружия, только у Астапенко пистолет, он приказал нам отползать, так как тем, кто остался в автобусе, мы помочь не сможем.

Мокрые, окоченевшие, добрались мы до деревни. В автобусе было все наше имущество — дневники (вот почему запрещают их вести), фото, «Огни Москвы» и самое главное — вся ротная документация (Ира — ротный писарь). Ночью, когда мы принимали раненых, привезли старшего лейтенанта из особого отдела, того, что был в голубом автобусе. Как он мог доползти, понять было невозможно, у него не было живого места — весь изранен. Он не может себе простить — как мы могли так развесить уши. Обманула нас тишина. Он не сразу сообразил, когда увидел у дверцы машины фашиста в очках, что это фашист. Открыл дверцу и врезал немцу автоматом по морде, тот упал, а особист успел прыгнуть в кусты, вернее низкие елочки, занесенные снегом, и стал отстреливаться. Шофера убили, а в него бросали гранаты, стреляли, и ему все-таки удалось отползти, а там его подобрали солдаты, услышавшие стрельбу. Ира трясется: за утерю документов могут отдать под трибунал. Мы вспомнили еще один случай с машиной. Мы вышли и шли пешком, а машина ехала впереди, и вдруг раздался взрыв, и от машины ничего не осталось. Налетела на противотанковую мину, и шофер погиб.

Настроение ужасное, хотя все и уверены, что Москву не отдадим. Солдаты стоят насмерть, немцы прорываются только там, где уже некому стоять, где действительно стояли насмерть. Большую помощь оказывают москвичи. Мальчишки — школьники 9–10-х классов — стали бойцами лыжных батальонов. Без конца мимо нас мчатся они в лыжной форме цвета хаки (сверху белые маскировочные костюмы). Их забрасывают частично в тыл на аэросанях. Они тоже стоят насмерть. Ближние подступы к Москве все изрыты противотанковыми рвами, кругом опоясывают надолбы, ежи, зарытые в землю танки, доты, минные поля. Сотни тысяч москвичей работают от темна до темна, роя эти рвы, окопы, ходы сообщений. И все же некоторые начинают поговаривать, что Москва не есть Россия, это, так сказать, запасные позиции. Нет уж, надеяться на такие запасные не будем. У меня ко всему еще и личная большая неприятность. Могут отдать под трибунал — как посмотрит начальство. Я очень устала, почти ничего не соображала, — несколько суток не спала, и вдруг поступает тяжело раненный прокурор дивизии. Он отдал мне свой крохотный пистолетик, который умещается на ладошке, и документы на четырех самострелов. Они были у нас в санбате, и мне их срочно нужно было разыскать. Я пистолет положила в карман брюк, бумаги взяла в руки, села на мешок с перевязочным материалом и… уснула. Растолкал меня Астапенко. Бумаг у меня не было, самострелов тоже не было — их эвакуировали. Можно себе представить мое самочувствие! Прокурор меня просил, чтобы пистолетик был у меня, и я никуда его не сдавала, но я помчалась в штаб и немедленно сдала, пока цел. Вот и жду теперь решения своей участи.

Сегодня мы остановились в деревне, и нам крупно повезло. Хозяйка выделила нам кровать и громадную перину. Мы извлекли из вещмешков шелковые рубашки (все, что осталось от мирной жизни), надели их и втроем, Ира, Оля и я, улеглись на перину. Какое это было блаженство — передать невозможно. Во-первых, сон, во-вторых, перина, в-третьих, разделись, как в мирное время. А солдатики на полу — автомат под голову и только расслабили ремни — в общем, готовность номер один. Уснули, конечно, как убитые. Сколько проспали — неизвестно, и вдруг страшный грохот разбудил нас — в избу что-то попало. Кругом грохотало — рядом горело. Ничего нельзя понять и увидеть. Я успела схватить только телогрейку, уткнулась в сапоги. Больше ничего найти не могла. Выбежали на улицу, вскочили в первую попавшуюся машину и еле унесли ноги. Пропало мое обмундирование, документы и комсомольский билет.

У нас новая подружка — Тоня Скрупская, москвичка, пришла к нам из авиации в унтах. Отчество у нее не очень популярное — Адольфовна. Нам всем она очень понравилась, теперь нас четверо.

Мы остановились в деревне Городище, забито все — не поймешь кем и чем. Мы отыскали одну избу, но там экипаж бомбардировщика, двое раненых. Они никого к себе не пускают, но нас пустили. На двери повесили — «Сыпной тиф», чтобы больше никто не лез. Ребята мировые. Вместе готовили обед, продукты авиационные, нам такие и не снились. Садимся обедать вместе, кто последний выходит из-за стола, моет котелки и посуду.

Настроение у всех такое — есть очень хочется — вкуснота необыкновенная, а мыть никому не хочется. К концу трапезы начинаем выставлять из-за стола по одной ноге и таким образом на скамейке сидим уже верхом, почти боком к столу и потом, как по команде, шарахаемся в сторону. Кто-то зацепил ногой скамейку, и мы все под громовой хохот растягиваемся на полу, и за столом никого не остается.

Тютин принес Оле чемоданчик с вкусными вещами, так что пир продолжается. Очень жаль было расставаться с ребятами.

Наконец-то мы увидели «катюшу». Огневую позицию выбрали почти рядом с нами. Зрелище потрясающее! Сделали несколько залпов и уехали. И сейчас же появились «Юнкерсы», но бомбежка никому вреда не причинила, а «катюш» уже и след простыл.

Мы остановились в большом селе, оно настолько забито войсками, что найти свободную избу просто невозможно. Село сильно бомбят. Все ушли в кино. Иногда нам показывают фильмы в каком-нибудь большом сарае. И настолько у всех выработалась реакция на звук бомб и снарядов: как только в кино услышат — все пригибаются, а кто и ложится, ведь сидят-то на земле. А я осталась, очень хотела спать, да и ночью мне работать. И вот началась ужасная бомбежка. Мне казалось, что скамейка, на которой я лежала, прыгает по комнате, но я продолжала спать. Было темно, самолеты спускались почти на бреющий, и кто-то ракетами им указывал объекты. Задержать никого не удалось. Ночью я дежурила, раненых у нас еще не было, ко мне вдруг явился летчик. Летчик как летчик — в шлеме, в комбинезоне и унтах, с планшетом и стал требовать, чтобы ему сказали, куда отправили летчиков из их части, якобы находившихся у нас. Летчиков, как он утверждал, было четверо. У меня хорошая память на фамилии, я без журнала почти всех помню, мы обслуживаем не только свою дивизию, отказывать никому не имеем права, и все рода войск у нас были, но летчиков никогда не было, уж их-то я бы запомнила непременно.

Летчик этот целый час морочил нам голову, рассказывал анекдоты, предлагал мне махнуть унты на валенки и т. д. Потом пошел к начштаба — жаловаться. Романов вызвал меня и учинил разнос, но летчиков у нас не было — это я знала точно. Ночью прибежал шофер и сказал, что в его машине были наши вещмешки, а ему нужно ехать за ранеными, и он стал выгружать эти мешки. Один из мешков оказался очень тяжелым, и он принес его к нам. Вместе мы развязали мешок и ахнули — в нем было две ракетницы и ракеты. Это диверсант, который всю ночь сигналил самолетам, хранил один из своих мешков в нашей машине. Вызвали дежурного по части, начштаба. Я сказала Романову еще раз, что летчик ищет у нас того, кого никогда не было. И что ему вообще здесь делать, когда аэродромы от нас стоят за тридевять земель?

Летчика задержали, вызвали в особый отдел. Ракеты больше не взлетали, хотя самолеты очень ждали их.

Летчик оказался фрицем. А нам он всем сначала так понравился. Ст. л-нт из особого отдела рассказал, что в соседней деревне часовой стоял у штаба, и в это время низко над деревней идет самолет. И вдруг часовой увидел, как совсем рядом незнакомый политрук, со звездочкой на рукаве, выстрелил из ракетницы. Самолет сбросил бомбы, накрыл штаб, отвалившейся стеной солдату придавило ноги, но он все же успел выстрелить в политрука, он оказался диверсантом. А в один из политотделов прибыл полковник. Секретарь партийной организации, принимая взносы, обратил внимание, что за последние два месяца сумма взносов начислена неправильно. Он сообщил в особый отдел. Полковник оказался шпионом.

А положение все еще очень тяжелое, и без конца раненые, раненые, раненые.

Я — в приемно-сортировочном взводе, днями и ночами таскаю, колю, проверяю жгуты, готовлю к операционной. В уголке на соломе примостили патефон с единственной пластинкой «Письмо в Москву», в далекую столицу, которой я ни разу не видала. Столица уже очень близка, ближе некуда, но многие действительно не видели ее ни разу. Поступила первая партия раненых. Среди них ранее поступивший политрук увидел лейтенанта из своей части, и первый вопрос — как ребята? И лейтенант стал перечислять: убит, убит, убит, убит, убит и зарыдал, упав лицом в солому. Разве можно чем-нибудь утешить? Разве есть на земле такие слова?

Я заболела, высокая температура. Смотрели меня наши врачи, показывали армейским специалистам — профессорам, — никто толком ничего не знает. Наш МСБ должен был срочно передислоцироваться, а меня в таком состоянии везти с собой нельзя было — я не держалась на ногах. Временно сдали в латышский МСБ, их дивизия рядом с нами. Я потеряла сознание. Рано утром, когда я очнулась, впору снова было терять сознание.

Все, кто лежал рядом со мной на полу в небольшой палатке, умерли. Им, видно, своевременно не могли оказать помощь, да, может быть, и это им бы не помогло, и теперь уже мертвым делали перевязки. Был строгий приказ, несмотря ни на что, в МСБ обязательно производить первичную обработку ран. Вскрывали братские могилы, проводили экспертизу, и после этого вышел строжайший приказ. Хотя я ни слова не понимала по-латышски, да и врачи их больше походили на евреев, понятно было одно, что таким путем они реабилитируют себя, делают то, что не смогли сделать вовремя.

Боясь, как бы и меня не приняли за умершую, я потихоньку выбралась из шоковой палатки, но, к счастью, нового места искать не пришлось — за мной приехали наши и отвезли меня в Пушкино.

Мы снова с Люсей, и на этот раз потерялись. Где искать своих — не знаем, как бы не угодить к фрицам. Пока обдумываем, что делать дальше; сидим в деревне Погорелки недалеко от Дмитрова. Решили переночевать, а утром начинать поиски. На полу спать было очень холодно, и мы влезли на печку. Вдруг среди ночи слышим, как кто-то сверху стелет плащ-палатку. Мы дружно брыкнули ногами, и этот кто-то, оказавшийся лейтенантом-артиллеристом, загремел вниз со всей своей амуницией. И чего на нем только не навешано было! Он оказался командиром огневого взвода, они заняли эту избу, пушки стоят во дворе, в подвал носят боеприпасы, у печки примостился телефонист. Совсем недалеко лес, а там немцы — в орудийную панораму хорошо видно, как они ползают, но наши идеально себя замаскировали, чтобы себя не выдать. Ни с чьей стороны не раздается ни единого выстрела, стоит такая необычная тишина, от которой давно отвыкли. У артиллеристов нет медиков, и они просят остаться у них. И мы решили пока остаться, начнется бой — некому будет оказать помощь. Но наши оказались рядом, они чуть к немцам не попали — влезли за наше боевое охранение. Нам с Люсей приходится ехать со своими, артиллеристы остаются на огневой позиции. Дальше немец не пройдет, отступать нам больше некуда — за нашей спиной Москва.

Мы едем в Бабушкин.

Наша дивизия разбита, и нас передали в новую 1-ю Ударную армию, которая будет здесь формироваться. Формировка уже идет, формируют ее из моряков Тихоокеанского флота. Состоять она будет из морских бригад, а мы теперь будем именоваться 222-й ППГ. На нашу новую армию возлагают большие надежды. Она должна стать ударной силой, которая начнет разгром немцев. Говорят, что за формировкой следит Сталин.

Выдают самое лучшее обмундирование — белые полушубки, суконные гимнастерки и брюки, свитера отличные, подшлемники, валенки, меховые безрукавки и рукавицы. Командующий армией — Кузнецов Василий Иванович.

Мы работаем на полную катушку. Рядом били «катюши». Ни на что уже не обращаем внимания, все притупилось. И вдруг кто-то заметил, что снаряды начали лететь через нас. Между нами и фрицами наших никого не было, боевое охранение — позади нас. Как это случилось — никто не знает. Еле унесли ноги, нас уже за своих признавать не хотели.

Вот он наконец наступил, первый долгожданный праздник на нашей улице, так дорого оплаченный, такими неисчислимыми жертвами и такой кровью. Не получилось малой крови и могучего удара, о котором мы пели. Но как бы то ни было, фашисты еще не раз пожалеют, мы им такое жизненное пространство покажем, что много еще поколений помнить будут. Поля Подмосковья уже чернеют от трупов и громадного количества техники, брошенной фашистами. Чего здесь только нет: и танки, и орудия, и машины, и какие-то фургоны громадные, и замерзшие трупы. Их уже складывают в штабеля, чтобы меньше места занимали. Кого здесь только нет: и итальянцы, и испанцы, и прочая сволочь. Некоторые жители рубят им ноги, оттаивают на печке и щеголяют в немецких сапогах. К ним нет никакого сострадания и сожаления, для нас они — не люди. Культурная нация, раса господ, сверхчеловеки — что они сделали с нашей землей, которую временно захватили. Везде следы разрушений. Сожжено, разграблено, разбито, уничтожено. От некоторых деревень остались одни печные трубы. Ничего не осталось от усадьбы Л. Толстого, разрушен домик Чайковского в Клину. А там, где не успели разрушить, в тех уцелевших зданиях, которые нам приходилось готовить к приему раненых, все так загажено, что передать невозможно, нужно только увидеть. Столько замерзших испражнений пришлось нам счищать с полов классов, где раньше сидели за партами дети, столько всякой гадости вытаскивать, что пусть нам теперь никто не говорит о немецкой культуре. Своими глазами пришлось увидеть и своими руками вычищать эту «культуру».

Как они не были готовы к тому, что наши начнут бить их в таком количестве!

В церкви устроили так называемый госпиталь, даже суден у них не было. Для этого использовались каски. Ночью мы приехали в эту деревню. Стать негде, все разрушено, нашли оторванную дверь и втроем кое-как разместились на ней на снегу, а мороз — сорок пять градусов. Все кругом минировано, нам не разрешают сходить с дороги. Освободили Истру, Яхрому, Клин, Волоколамск, Солнечногорск и др. В Волоколамске не успели фашисты снять повешенных комсомольцев, в одном из колодцев обнаружили наших раненых, брошенных вниз головами. Снег был глубокий, и я в темноте провалилась в этот колодец.

Наступает новый, полный неизвестности, 1942 год. Что ждет в этом году? Закончится ли война? На эти вопросы никто не может ответить. Встречаем его в Теряевой слободе недалеко от Волоколамска. Нам раздают подарки от англичан. Из Москвы приехал Астапенко. Привез десять дружинниц-добровольцев. Мне очень по душе пришлись Оля Петушкина и Софочка Бунь.

Первая радость — письма из дому. Оказывается, немцы не были в Новочеркасске, был взят только Ростов. Все были живы и здоровы. В школе продолжали учиться. Мы себе даже представить не могли, чтобы вдруг сейчас сесть за парту в нашем 10-м классе и превратиться в школьников. Нет, мы солдаты и никогда уже не станем школьниками. У нас другая программа:

Запевай, девчата, песню боевую,
С песней в бой за Родину пойдем.
Для своей отчизны, для страны любимой,
Сотни жизней человеческих спасем.
И десяткам женщин возвратим мужей мы,
Для детей спасем любимого отца,
Матери вернем мы дорогого сына,
А для Родины — защитника-бойца.
А о друге сердца мы грустить не будем,
Я ушла на запад, он ушел на юг.
Если нужно будет, то подруги наши
Жизнь ему, как мы другим бойцам, спасут.

А вот друга сердца у меня нет. У Иры другом сердца стал наш теперешний начальник ППГ Астапенко, Сергея Полянского она забыла. А Олюшкин Игорь учится где-то в военно-морском училище. Она потеряла медальон с его фото и три дня подряд ревела, до этого я никогда не видела ее плачущей. Она считает, что это дурная примета, и с ним она никогда не будет вместе.

У нас осталось только 32 человека нетранспортабельных. Приехал командующий армией Кузищев, подходил к каждому, спрашивал чего бы он хотел. Те, что смогли ответить, попросили красного вина и свежих яблок. Через два часа командарм прислал вино и свежие яблоки — несколько ящиков. А вино-то смогли пить только из поильников, и яблоки я резала на тонкие ломтики.

Мы стоим недалеко от Клина в Завидово на переформировке. А потом будем воевать на другом фронте. В деревне сохранилась часть домов, но стекол нет нигде, а мороз — минус 40 градусов. Мы стелили на пол меховые одеяла и укрывались ими, так что жить можно. Обед берем на семь человек, а едим втроем. Я всю неделю пишу извещения — погиб в боях за социалистическую Родину и похоронен в братской могиле на С-З, Ю-З, С-В и т. д. деревни такой-то.

Сколько горя, слез, страданий несет каждая написанная мною строчка. Их уже не было — сыновей, мужей, женихов. От них не было известий, но их ждали, была хоть какая-то ниточка надежды, что выживут, откликнутся, вернутся. И вот я несколькими страшными строчками рву эту последнюю ниточку. Я реву над каждым извещением, вместе со мной рыдает хозяйка. В конверт вкладывается только фото, если оно есть, остальное сдается в штаб. И еще я пишу отчеты, в каждом отчете человек 15–20 неизвестных. На каждого составляем акт с подробным описанием особых примет. Но кто их найдет по этим приметам? Будут числиться без вести пропавшими.

Вот и закончилось сражение под Москвой, которое станет достоянием истории. Всему миру показал русский солдат, что и хваленых непобедимых фрицев можно бить, да еще как!

Олюшка организовала самодеятельность. Заслуженная артистка 222-го ППГ называют ее. Даже мы с Ирой пели «петлички голубые» и, конечно, песню московских дружинниц.

Всему личному составу 1-й Ударной армии объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего. Самая первая.

Нас перебрасывают на другой фронт на помощь Ленинграду. Мороз — 45 градусов, топить не разрешают, чтобы не демаскировать эшелон. Все вещевое довольствие напялили на себя. Залезаем в спальные мешки, укрываемся, вернее, дневальный накрывает меховыми одеялами и матрацами.

Мы с Олюшкой умудрились отстать от эшелона. Пассажирские поезда не ходят. Идут только воинские — танки, орудия. На каждой платформе часовой предупреждает, как и положено, что будет стрелять. Часовой есть часовой. Чудом удалось втиснуться в финские сани, они никак не охранялись, но в них кое-как можно сидеть, только согнувшись в три погибели. Через несколько станций мы превратились в сосульки, но окончательно оледенеть на сей раз не пришлось — догнали свой эшелон.

7–8 января 1942 года

До Ленинграда мы не доехали. Разворачиваемся для приема раненых в поселке Фанерный Завод, деревня Парфино, недалеко от Старой Руссы. Это не Ленинградский, а Северо-Западный фронт. Немцев только что выбили из поселка, они встречали Рождество. Комната, где мы должны развернуть операционную, вся обита хвоей: сосной и елкой вплоть до потолка. Пол тоже устлан еловыми ветками. Сама елка украшена необыкновенными игрушками. Здесь не искали мы надписей «проверено, мин нет!» Не ждали они нашу 1-ю Ударную. Их так лихо вышибли, что и столы остались накрытыми. Но нам некогда все это рассматривать. Нужно принимать раненых. Латыши снова вместе с нами.

И снова началось — кокер, пеан, пинцет, шарик, салфетка, турунда, скальпель… Если ранены мягкие ткани, делают глубокие рассечения от входного до выходного отверстия. Очень много ампутаций, резко увеличилось количество газовых гангрен. Снова поступил Николай Чуримов — Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета. На этот раз у него тяжелейшее ранение грудной клетки, открытый пневмоторакс. Произвели первичную обработку, что можно зашили и отправили на специально за ним присланном самолете. Сегодня снимала повязку у очень тяжелого раненого, а стопа отвалилась и упала на пол. Это первый с тяжелым обморожением.

Братские могилы растут, растут, растут. На фанере пишут фамилии. И так все это недолговечно. Сотрется и смоется. Да еще и старшина путает. Умер лейтенант Валентин Панов, я его запомнила, а на фанере написано «к-ц[7] В. Панов».

Сегодня перестарались, поддерживая тепло в палатках. Искры из трубы падали прямо на палатку, и она вспыхнула, как порох. Все бросились спасать раненых и одного все-таки не спасли. Он забился под настил и задохнулся. Астапенко получил сильные ожоги, остальные почти никто не пострадал. У раненых ожогов почти нет.

Иногда мне приходится работать в приемо-сортировке. За день сдаю в штаб целую кучу денег окровавленных, пробитых осколком или пулей. У меня такое отвращение к этим деньгам, что кажется, хватит его на всю жизнь. Для меня они чуть ли не символ фашизма. Проклятые фашисты, захватили всю Европу, и все им было мало, мало, мало, захотели весь мир.

22 марта 1942 года

Снова передислокация. Мы должны двигаться по коридору, отделяющему 16-ю немецкую армию от остальных немцев. Дорога простреливается. Мы уже были в этом коридоре, но все обошлось благополучно. На этот раз фрицы как сбесились, по-видимому, они хотят прорваться к окруженной 16-й армии и начали артподготовку. Казалось, что били со всех сторон. Гром, гул, визг, треск и шипение — все слилось в какой-то страшный марш, и над всей этой грохочущей, вздыбленной от разрывов дорогой медленно опускались на своих парашютиках, мертвенным зловещим светом поблескивая, ракеты. Мы думали, что к рассвету сумеем проскочить, но только что начало сереть, в воздухе появились самолеты. Их было столько, что сосчитать было невозможно, и начали крутить свою страшную карусель. Не успевала одна группа выйти из пике, как вторая уже пикировала. Нам приказали рассредоточиться. Я не помню, как я очутилась возле громадного сугроба. Под снегом оказалось прошлогоднее сено. Рядом со мной был Мотренко и обе половинки. Все как по команде, как страусы, стали прятать головы в это сено, изо всех сил стараясь влезть под него. Половинки от страха хрюкали. Но спрятаться под этим сеном нам не удалось, да и не было смысла. Оно было рядом с дорогой, а фрицы бомб не жалели, они рвались всюду. Мы поползли, подниматься нельзя было, бомбы рвались беспрерывно. Доползли до какой-то избы, там уже была Ира, но радоваться не было времени, фрицы стали бить по деревне, избушка начала подпрыгивать. Девочки вслух бормотали — господи, помоги! господи, помоги! и еще что-то в этом роде. Бабка — хозяйка кричала на нас: будьте вы прокляты, это вы привели сюда немца! Где мы жить будем? Бомбы ложились так плотно, было просто непонятно, как мы еще живы. Мы стали отползать от деревеньки, я потеряла снова Иру и увидела, как по снегу бежала Шура Ковалева почему-то без валенок, в одних носках. Мы не слышали друг друга — страшный грохот разрывов, завывание бомб и сирен, которые при пикировании включали самолеты, оглушили нас. Машины наши горели. Мы, боясь потерять дорогу из виду, отползали недалеко от обочины, ежеминутно зарывались носом в снег и отряхивались от земли и снега, которым нас засыпало. Расправившись с колоннами и израсходовав запас бомб, самолеты стали охотиться за нами. Вот он мчится на бреющем прямо на тебя так низко, что, кажется, хочет раздавить своими колесами. Черные кресты на желтом фоне, из кабины ясно видно лицо (если так можно назвать) фашистского летчика в очках — у него глаза прямо зверские! Он присматривается, как бы не промахнуться — снег вспарывает пулеметная очередь — рядом, совсем рядом, в нескольких сантиметрах. Кто-то не выдержал, вскочил и побежал, и снова над тобой очки фашиста и пулеметные очереди. Это же расстрел, самый настоящий расстрел. Нервы не выдерживают. Будет ли этому конец?

Только ночью ушли самолеты и прекратилась стрельба. В какой-то избе я снова нашла Иру. Какая это была радость! Как мы с ней бросились друг к другу! Нам казалось, что мы вернулись с того света. С того света, не с того света, а уж в аду точно побывали. Никогда не забуду этот день. Где все остальные, мы пока не знаем. И живы ли они?

К утру из Великого села пришел Астапенко, которого мы уже считали погибшим, и с ним офицер связи. Немцы прорвались к 16-й армии и наш коридор перерезали своим коридором[8]. Трудно что-нибудь понять во всей этой каше. И надо же было именно нам в этот момент оказаться здесь. Теперь мы в окружении. Н.К. Брянцева, дежурный врач, записала в журнале: во время передислокации колонна подверглась сильному артобстрелу и бомбежке, во время которой все машины и имущество госпиталя погибли. Уцелела одна машина аптеки с шоколадом. Нам раздали по несколько плиток шоколада. Итак, мы в окружении. Удастся ли выйти?

Конец марта. После 22 марта

Липно, Ходыни, Веряско, Большие Горбы, Малые Горбы, Великое село, Рамушево… Мы заучиваем маршрут выхода из окружения. Нам выдали белые маскировочные костюмы (рубаха с капюшоном и брюки), в котелки положили топленое масло, смешанное с сахаром (другого ничего не было). Пристегнули к поясным ремням, проверили, чтобы все было хорошо подогнано, так как мы должны проползти незамеченными, а малейший звук может погубить всех. Будем двигаться цепочкой, дистанция — 10 метров. Идем по Ловати. Снег мокрый, пополам с водой, одежда промокла, валенки кажутся пудовыми. Идем — это слишком громко сказано. Сделаем несколько шагов — взлетает ракета. Падаем и лежим, пока погаснет, только поднялись — снова ракета. Мы так измучились, что нет сил пошевелить пальцем. Все время лежим в мокром снегу. Катя Новикова, я и еще кто-то из девочек стали просить начштаба, чтобы он нас пристрелил, мы не в состоянии двигаться. Он пообещал пристрелить после войны. День пролежали в лесу в снегу, а ночью снова все сначала.

Проходили Рамушево, шел мокрый снег, ничего за ним не было видно. В одном месте проходить было совсем трудно, дорога была чем-то завалена, смерзшимся, засыпанным снегом. Оказалось, здесь шли в психическую атаку эсэсовцы, пьяные, а наши моряки их уложили здесь, и вот по этим фрицам нам пришлось ползти. Офицера связи мы потеряли, и нас выводят партизаны. Бесстрашные, до последней капли крови преданные Родине — это действительно народные герои, с такими умирать не страшно. Израненные, окровавленные, умирающие — они не стонали, а только проклинали Гитлера и обещали еще показать ему, как русские люди дерутся за землю свою, а если надо, и умирают. С их помощью мы вышли в расположение нашей 41-й бригады, но они тут же успокоили нас — они тоже в окружении. В общем, понять ничего нельзя — какой-то слоеный пирог: немцы — наши, немцы — наши. Связи с нашим начальством нет. Ждем дальнейших указаний. Ко всему еще нам нечего есть. Комиссар партизанского отряда Виктор Петрович зовет нас к себе, у них совершенно нет медиков.

Последние дни марта

Мы расположились недалеко от Борисовки. Рядом пушки ОЗАД[9], разбили палатки — пришлось потрудиться: три операционных, две перевязочных, для раненых несколько, для себя. Пока еще никого не приняли. Выпало много снега, подморозило. Лес — необыкновенной красоты, снежинки искрятся при свете луны. Небо, кажется, увидели впервые — тихое, усыпанное звездами крупными, необычными, таинственно мерцающими и переливающимися различными оттенками, как драгоценные камни. И тишина — недобрая, гнетущая. И вот наступила разрядка — все девчата ревут, я тоже не отстаю. Вызвали Беленкина, приказали играть. Стали танцевать, но настроение ни у кого не поднялось. Только улеглись спать, я услышала, как кто-то вошел в палатку. Это начсанарм. Астапенко вскочил, он что-то шептал ему, и мы поняли, что дело плохо. Разбудили Иру, ведущего хирурга Н.Е. Сизых. Его посылают сделать попытку прорваться, так как нас еще раз окружают. Вместе с ним в «санитарку» сели Ира и я. Дорога простреливалась, без конца начали рваться мины. Н.Е. как с луны упал: «Что, мина? Откуда мина? Товарищ боец, пойдите — узнайте, откуда мины». Мы с Ирой кляли его на чем свет стоит (конечно, шепотом, ведь он наше прямое начальство). Пока товарищ боец будет выяснять — ни от него, ни от нас ничего не останется. Хорошо, что у него хватило ума не выполнять идиотского приказания, и он гнал машину на всю катушку. И мы проскочили. Вырвутся ли наши? Недаром у нас было такое настроение. На другую ночь прибыли все, самый последний — Астапенко. Ира от радости повисла у него на шее. Он очень хорошо держится. Глядя на него, и мы не падаем духом. Когда бомбят, наблюдает в бинокль, считает бомбы.

Выйти из окружения не удалось, выходили из одного — попали в другое. Теперь наша 1-я Ударная будет воевать в окружении. С самолетов должны сбросить перевязочный материал, инструментарий — все, что нужно для того, чтобы мы могли работать. Нам придают ОРМУ (отдельную роту медусиления). Продуктов у нас нет никаких, кто-то достал неизвестно где несколько ящиков янтарной кураги и мы сварили из нее что-то вроде каши. Какой это был праздник! Есть возможность выспаться, но сон не идет. Как мы будем в окружении? Как будет воевать армия? Разве можно самолетами доставить и вооружение, и боеприпасы, и продукты, и медикаменты, и кровь, и вывезти раненых? Наших самолетов вообще не видно, зато фрицы не дают поднять головы. Политрук для поднятия настроения проводит беседы о героизме и прочее. Как ни странно, любимой моей героиней была Надежда Дурова, и мне кажется, что не от большого ума наложен запрет на издание этой книги Чарской. Меня лично она потрясла, и осталось после прочтения не преклонение перед обожаемым монархом, чего, очевидно, боятся, а преклонение перед героями, которые больше жизни любили Родину. Прочитав эту книгу, настолько проникаешься ее истинно русским духом патриотизма, романтики, что уже до конца дней сохранишь в себе.

Апрель 1942 г.

Стоим в деревне Большая Вещанка. Раненые все прибывают и прибывают. Ловать разлилась, эвакуировать некуда. Все домики забиты до отказа. Валимся с ног, но вовремя оказать всем помощь не успеваем. Продуктов нет, медикаментов не хватает. Самолеты изредка сбрасывают кровь и сухари. Поврежденные при приземлении банки с кровью отдаем раненым — они ее пьют. Сухарей выдают по 50 граммов. На самолетах вывезли двух раненых комбригов 41-й и 44-й бригад. Обещают дать много самолетов. В соседней Поддорье расчистили аэродром, и ждем, ждем, ждем.

Самолеты стали прилетать большими группами, за ночь до 60 штук. Привозят боеприпасы, продовольствие, а увозят раненых. Здесь же находятся представители частей, которые получают то, что им положено (но по сравнению с тем, что действительно положено, это жалкие крохи). Эвакуировать разрешают только командиров старших и средних. Младших и рядовых пока не разрешают, а они ползут с перебитыми, зашинованными ногами к аэродрому. Страшно смотреть на эту картину.

Мы по очереди дежурим на аэродроме. В «Дуглас» помещается двадцать с небольшим человек (почти все лежачие, набивают, как селедки). Четырехмоторные ТБ[10] берут больше. Летят над немцами, в Валдае оставляют раненых (дальше их отправляют по железной дороге), а сами на день улетают в Москву, там безопасно. А у нас, как нарочно, появилось столько раненых командиров, как никогда. Прибыли шестьсот лейтенантов из РГК, их всех бросили в бой, не успев распределить по частям, и от них почти ничего не осталось — остатки у нас. Выпуски двух московских академий тоже не успели распределить по частям, и они попали под угол «катюши». Что от них осталось — попало к нам, но смотреть на них страшно. Очень много раненных в голову, у одного оторвана начисто нижняя челюсть, сплошь и рядом в бессознательном состоянии.

Сегодня делала перевязку старшему лейтенанту политруку роты, армянину. Сквозное пулевое ранение кисти. Я сделала уже перевязку, отметила в карте передового района и вдруг увидела авторанение. Я показала Мотренко, он приказал перевязать заново. Посмотрели внимательно — кожа вокруг раны обожжена. Сказали ему. В ответ на это он стал кричать, что мы не знаем, что такое рукопашная схватка — немец стрелял в упор. Но пришлось передать прокурору, оказался точно самострел, и его расстреляли. Вечером готовили к операции тяжело раненного лейтенанта из РГК Ваню Рымаря. Вливали ему кровь, делали сердечные и т. д. Он очень просил меня написать матери в Алтайский край. Его взяли на операцию, а я ушла дежурить на аэродром. Утром, когда вернулась, мне сказали: твоего подопечного уже вынесли. Ваня лежал в сарае на носилках, накрытый своей продырявленной во многих местах шинелью. Я приподняла шинель, чтобы еще раз посмотреть на этого девятнадцатилетнего мальчика, который только ступил на порог жизни[11].

Я никогда до смерти не забуду этих мальчишек (сколько их было и сколько еще будет!) и в самую трудную минуту, когда силы будут покидать, буду вспоминать этих ребят и мстить проклятым немцам, не жалея ни сил, ни жизни.

Как только могу выбрать минутку, бегу в 29-й домик, там подобрались такие ребята, которых нужно обязательно как-то поддержать. Одного из них, младшего лейтенанта Володю Зайцева, считают моим братом. Мы с ним похожи как две капли воды и почти ровесники — ему уже исполнилось восемнадцать лет. У Зайчика ампутирована правая рука очень высоко, и он совсем упал духом. Мне пришлось приложить много усилий, чтобы вернуть братишке интерес к жизни, и вот он уже, видя меня, не плачет, а улыбается, начал писать левой рукой. Значит, все в порядке[12]. Володя, как и старший лейтенант Саша Кренцев, с ампутацией ноги, Николай Кульбака с ампутацией руки, Саша Иванов, воскресший из мертвых, еще будут жить и помогут Родине.

Сегодня ночью усадила в самолет весь двадцать девятый домик. Володя оставил адрес родителей, он из Архангельской области, Каргопольского района. Счастливого пути! Я работаю временно с ассистентом профессора Филатова Харлип С.Е. Она производит энуклеацию (удаление) глазного яблока. Смотреть на это, тем более помогать этому, еще тяжелее, чем при ампутации.

У меня совсем плохо со здоровьем. Чего только не ставили: и пневмонию, и сепсис, и т. д. Олюшки нет. Мы спим с Тоней на полу в избе на шинели. Всего нас девять человек. Ночью выйти невозможно, очень тесно, изба маленькая. Ира ушла к Астапенко. Нам по-прежнему дают пятьдесят граммов сухарей. Если бы не хозяйка, не знаю, как бы мы себя чувствовали. Астапенко уговаривал меня не раз эвакуироваться на самолете до Москвы, но я не хотела расставаться со своими, ведь снова к ним я не попаду. А сегодня уговорили окончательно. Самолеты нам больше не обещают, снова нужно будет выходить из окружения, я буду для них балластом. Приехала Олюшка, тоже уговаривала меня и проводила на аэродром. Мне кажется — легче было бы умереть, чем расстаться со своими.

8 мая 1942 года

Самолет, на котором я летела, уходил последним. Летим до Валдая, там я должна сдать раненых и лететь в Москву. Самолет идет над немцами, лучи прожекторов пробивают черные занавески на иллюминаторах. Ребята кажутся настолько бледными (а может быть, они такие и есть), что на них страшно смотреть. Беспрерывно бьют немецкие зенитки, и летчик, стараясь выйти из зоны огня, так лихо маневрирует, что нам начинает казаться, что самолет разваливается на части, и мы то стремительно летим вниз, то подбрасываемся вверх на катапульте. Огонь прекратился уже у самого Валдая. А меня все-таки задел осколок, к счастью, легко, аэродромные медики сделали мне перевязку.

Аэродром Валдая действует только ночью, все подсобные службы находятся под землей. Я с трудом разыскала начальника отряда, чтобы получить разрешение на полет в Москву. Он разрешил и назвал номер самолета, на котором я могу лететь. Но когда я вышла из подземных сооружений, самолет, на котором я летела до Валдая, был совсем рядом и уже убрал лесенки и запустил моторы. Ребята, узнав, что мне разрешили, подтянули меня на руках, и мы полетели. Уже начало сереть, шли почти на бреющем, видно все как на ладони — каждое деревце, кустик. Какие же мы были идиоты! Прячась под деревьями, мы думали, что нас не видят немецкие летчики. Да лучшей мишени придумать нельзя.

В Москву прилетели утром. Нас окружили летчики, посыпались тысячи вопросов: как Старая Русса? Как «катюши»? Как партизаны? Как фрицы? И т. д. и т. п. А аэродром громадный, очень много самолетов стоят открыто, только под каждым часовой. До Москвы далековато. Дежурный сказал, что командир отряда едет в Москву, и усадил меня в его машину. Комотряда напоминает громадную жабу, только в петлицах четыре шпалы. Он уселся рядом со мной на заднее сиденье. Вот уже от кого я не ждала нежных излияний! Он сказал, помимо всего прочего, что шофер везет нас к нему на квартиру, что мы там неплохо проведем время (ординарец завалил чуть ли не всю машину пакетами и свертками), а потом, если я не пожелаю с ним остаться, он отправит меня на самолете в Ростов. Ехать железной дорогой бессмысленно — сильно бомбят, особенно узловые станции. Если бы мне пришлось ползти, и то я поползла бы до Ростова, только подальше от этого благодетеля. Но как мне от него избавиться? В это время у станции метро регулировщик перекрыл движение, машина резко затормозила, я нажала на ручку дверцы и вывалилась из машины. Регулировщик снова взмахнул флажком, и машина рванулась. Передо мной оказалось заднее овальное стекло и удивленная жабья морда — я ей показала язык. Все произошло так неожиданно, что я забыла в машине свое имущество. Ну, ничего! Это еще не самое страшное.

И вот я — в Новочеркасске! Радости не было границ, камни хотелось целовать. Как с неба упала. Никто не верил и не узнавал. Мама, когда увидела меня, не поверила своим глазам.

Радость померкла, когда я увидела, что творится в городе — танцы, танцы, танцы. Хотя комендантский час начинается с восьми вечера. Локоны, завивки, маникюры… Почему война не для всех? Почему одни такие же, да нет, в тысячу раз лучше, должны умирать на фронте? А другие в это же самое время танцуют, веселятся, развлекаются, как будто ничего не случилось? Помнят ли они о тех, которые там, на фронте, дерутся и умирают за них? Нет, эти пустые, накрашенные и разряженные куклы ничего не помнят. Главной целью их жизни являются наряды, локоны, маникюры, танцы и брюки, безразлично какие, лишь бы в петличках побольше знаков различия. И это — мой родной город…

Думала ли я совсем недавно, находясь в самом пекле, в окружении, что со мной может произойти такое — увижу родных, буду в Новочеркасске, и будет Саша. Так совсем неожиданно пришла ко мне любовь. Саша только что окончил Грозненское училище, был направлен на фронт и чуть ли не в первом бою ранен. Рана его заживает, он уже может ходить. В старом городском саду цветут липы, аромат их опьяняет. Нам кажется, что нет войны (до нас не доходит протяжное, берущее за душу завывание высоко идущего «Юнкерса»). В целом мире только мы и запах цветущих лип.

Если бы можно было остановить, хотя бы продлить это прекрасное мгновение! Люблю тебя, Ленка, родная, слышишь? Люблю. Как можно любить еще больше, лучше? Скажи мне, научи! Неповторимая прелесть первого поцелуя, второй раз ощутить ее нельзя — это дается один раз в жизни. Может быть, эти мгновения — это все, что отпущено тебе, ведь война так неумолима и каждую секунду напоминает о себе завыванием «Юнкерсов», пока только идущих на Ростов, сиренами воздушной тревоги, комендантским часом и прочими атрибутами прифронтового города. Она не может отпустить даже лишнего часа — Саша уезжает на фронт. А как бы хотелось хоть на несколько вечеров вернуть украденную юность. И вот от всего осталось — последний вагон уходящего поезда, на подножке Саша, машущий пилоткой до тех пор, пока не скрылся из вида.

Обстоятельства складывались так, что какое-то время мы были на одном 3-м Украинском фронте (или рядом в одно время были в Днепропетровске и Пятихатках), но ни разу за всю войну не встретились.

Мы отступали — был сорок второй,
Меня любимой ты тогда назвал,
А в небе высоко над головой
Шел «Юнкерс» и надрывно завывал.
До «Юнкерсов» ли было нам тогда?
Ведь мы с любовью в первый раз встречались.
И этот первый — было навсегда,
Уж в этом мы никак не сомневались…
Была она ни первой, ни последней,
Меня всегда коробят эти бредни,
Она одной-единственной была.
Все было в ней: и горечь расставания,
И жизнь сама, победа, радость встреч,
И будущего счастья ожидание.
Ну, как ее мне было не сберечь?
Я пронесла ее через войну,
Меня она хранила, согревала
И сильной быть она мне помогала.
Я навсегда ей верность сохраню.

Вот и кончилась сказка, которая может быть только на войне. Саша предлагал идти в ЗАГС, но я отказалась. Это несерьезно. Как я потом смогу доказать, что верность хранила? Впереди война, я должна быть на ней, а там все очень непросто. Если все это, что было в течение такого непродолжительного времени (в общей сложности и суток не наберется), окажется настоящим, значит, будем вместе. Если, конечно, вернемся с войны. Мы же еще почти дети, это война заставила нас забыть об этом. Мои подружки сдают экзамены за десятый класс.

Теплый ветер дует,
Развезло дороги,
Им на Южном фронте
Не везет опять[13].
Тает снег в Ростове,
Тает в Таганроге.
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…
Об огнях-пожарищах,
О друзьях-товарищах,
Где-нибудь, когда-нибудь
Мы будем говорить.
Вспомню я пехоту,
И родную роту,
И тебя, случайный друг,
Что дал мне закурить.
Давай закурим, товарищ, по одной.
Давай закурим, товарищ мой!
На родной сторонке
Слышны плач и стоны.
Мучили сестренку, закололи мать.
За детишек наших
Псы ответят кровью,
И как сон кошмарный
Мы будем вспоминать…
Об огнях-пожарищах…
Снова нас Одесса
Встретит как хозяев.
Снова милых сердцу
Сможем мы обнять.
Славную Каховку, город Николаев,
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…
Об огнях-пожарищах…
И когда не будет
Немцев и в помине,
И к своим любимым
Мы придем опять,
Вспомним, как на запад
Мы шли по Украине.
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…
б огнях — пожарищах…

Несколько раз в день пою я эту песню. Просит меня об этом папа. Она приносит уверенность в том, что и Каховка, и Николаев, и Одесса снова будут нашими, приносит уверенность в победе над фашистами.

Николаев — город его боевой молодости. Здесь служил он на флоте на крейсере «Прут», здесь ходил в увольнение в город, на парках которого были вывешены объявления «Собакамъ и нижнимъ чинамъ входъ воспрещенъ», здесь встретил он Революцию, стал председателем Военно-революционного судового комитета, здесь принимал участие в разоружении и аресте командующего Черноморским флотом адмирала Колчака. Золотой кортик «За храбрость» Колчак им не отдал, поцеловал и бросил в море.

Папа очень переживает, что не принимает участия в этой войне с фашистами. Ему приказано ждать особого распоряжения, а это значит, когда наши оставят Новочеркасск — остаться в тылу врага. Я прошусь остаться с ним, но он категорически отказал мне в этом. Куда бы ни отходили наши — я должна уйти с ними.

Мы попытались эвакуироваться с населением, но это невозможно. Одна-единственная переправа не может пропустить не только всех желающих гражданских, ею не могут воспользоваться даже военные. Бомбят ее круглые сутки. Ночью вешают люстры[14] (в Новочеркасске видно) и пока не разобьют, не улетают. Только восстановят, снова посыпались бомбы, бросают даже пятисотки. Но, несмотря на это, тысячи людей под бомбами и обстрелом ждут чуда — возможности переправиться, — не хотят оставаться у фашистов. Согнали очень много скота, но нет никакого сомнения, что он весь останется на правом берегу Дона. Чуда не будет, будет хуже с каждым часом, и мы вернулись. У нас во дворе никто никуда не собирается, говорят: что людям, то и нам. А я не хочу сидеть и ждать, что мне преподнесут фашисты, я уйду, во что бы то ни стало с последним солдатом или погибну, но не останусь. Уйти пришлось совсем неожиданно через несколько дней. Прибежала Валентина и закричала, что на Хотунке немецкие танки. Новочеркасск — не Севастополь, защищать его некому, и вообще как-то все странно происходит: не слышно, что фронт совсем рядом. Или, может быть, его просто обошли, фрицы это могут. Несколько дней была бомбежка, а артиллерии совсем не было слышно. Мы уходим с Шурой вместе с двумя лейтенантами и их ординарцами. Один из них — Иван Иванович, на мой взгляд, не первой молодости, из РГК — поклялся маме, что отвечает за нас головой.

Вот так, как стояли, так и ушли с пустыми руками, не взяв ничего с собой. Пошли в сторону Ростова, надеясь где-нибудь найти переправу. Я шла почти все время босиком, так как из дому выбежала в туфлях на каблуках и идти в них было невозможно, кроме того, я умудрилась о зазубренный осколок поранить ногу, а в данный момент вся надежда на ноги. В Мишкино нарвали яблок, немного погрызли, к ночи пришли в Пчеловодную. Переправа рядом, но ее беспрерывно бомбят. Где-то за Аксаем бьют «катюши», их сразу отличишь от всего остального. И зарево от разрывов совсем недалеко. Значит, дальше идти некуда. Ночь провели в заброшенном сарайчике — все спали, я все ждала, может быть, уйдут самолеты. Перед рассветом затихло, и мы помчались к переправе. Только ступили на мост — и на нас посыпались бомбы. Мост сразу был выведен из строя. Недалеко от моста девочки-связистки, кажущиеся такими маленькими, нереальными, в больших касках, как грибочки, тащат на себе здоровенные катушки — тянут связь, то и дело припадая к земле. Разбивши переправу, самолеты начали обстреливать все вокруг.

Рядом стоит зенитная батарея, на ней одни девчонки, и когда им удалось сбить «Юнкерс», то они от радости стали обниматься, целоваться и пустились в пляс, не обращая внимания на огонь с неба.

Несколько дедов на лодках перевозили солдат через Дон, попали и мы в это число, не знали, как и благодарить деда, отдали ему мишкинские яблоки, больше у нас ничего не было. Но противоположный берег оказался островом, кругом была вода. Дед, старая белогвардейская сволочь, сделал это сознательно. На острове оказалось много таких, как мы. Целый день пролежали мы под бомбежкой и обстрелом в высокой траве. Горел Аксай, появились наши «ястребки», начался воздушный бой. Один у нас над головой дрался с тремя «мессерами», и они его подожгли, он врезался в остров и взорвался. Это зрелище меня лично убило окончательно. И еще страшно смотреть, как наши танкисты разгоняют танки и топят их в Дону — нет горючего, и не на чем переправиться. В Аксае наши рвали эшелоны с продовольствием и боеприпасами для летчиков. Солдаты набрали ящики с шоколадом, и теперь мы грызем шоколад.

Когда стало темнеть, я случайно обнаружила в камышах лодку и приволокла ее к берегу — это было спасением, все ликовали. Мы стали переправляться на этой лодке самыми первыми, т. к. лодку отыскала я. Ночь провели в Ольгинской, станица забита войсками, с большим трудом отыскали дом для себя, но бабка не хотела нас впускать, солдаты заперли ее в подвале, а мы разлеглись на перинах и благополучно проспали до утра. Весь день и полночи шла я босиком и в лейтенантском плаще с двумя кубарями. Ребята-танкисты говорят — эта девушка совершает блицдрап[15].

Они зовут меня к себе, у них нет медиков, но Иван Иванович не отпустил, расписался за меня, сказал — ППЖ[16] при желании ты всегда успеешь стать, а я, пока жив, отвечаю за тебя головой. Пришли в Веселый, но скоро пришлось уходить — немцы были рядом. Днем самолеты стали летать на бреющем, мы попрятались в копны, но они разбрасывали листовки, засыпали, как снегом. Листовка-пропуск, каких много было в начале войны. Снова: «Штыки в землю, или Сталин капут. Берите котелки и ложки, переходите на нашу сторону, сопротивление бесполезно. Севастополь наш, взят Ворошиловград и Ростов, наши танки в 70 км от Сталинграда».

Положение действительно ужасное. Это самый настоящий блицдрап. Ничего нельзя понять — встретятся несколько человек, и все из разных армий. Но на эти фашистские листовки все плюют. Они вызывают еще большую злобу и ненависть. Остановимся где-нибудь, зацепимся за что-нибудь. Заградотряды начали свое действие. Всех задерживают и направляют на пункты формировки. В Сальске меня тоже отправили в МСБ, но я ушла, так как нужно куда-нибудь пристроить Шуру. А там уж я сама направлюсь, без дела не буду.

В Сальске мы все же распрощались со своими попутчиками — лейтенантами Иваном Ивановичем и Гришей. Иван Иванович в армии с начала войны, а до этого был парторгом ЦК на большом Керченском заводе, а Гриша — кадровый. Если бы не они, еще неизвестно, что было бы с нами. В Сальске горят элеваторы, склады; жители растаскивают муку и зерно, нет ни капли воды. На прощание мы напекли пышек, тесто за неимением каких-либо жидкостей месили на яичках. Эти пышки и были нашим прощальным обедом.

На станции были указатели, как в сказке: направо пойдешь — на Кавказ попадешь, налево — в Сталинград. Мы подумали и решили двигаться в сторону Кавказа. Там в Георгиевске была тетя Зина, у нее можно оставить Шуру, в армию ее не берут.

Мы пристроились на эшелон с поврежденными самолетами. Первый раз в жизни, когда началась бомбежка, я не пряталась от бомб. На самолетах были действующие пулеметы, и летчики вели из них стрельбу по фашистам, а мы подавали патроны, и страха никакого не было, одно желание безмерное — сбить фашиста. С большим трудом добрались до Георгиевска, но дядюшка стал на нас кричать: «За каким чертом вы так далеко заехали? Не сегодня-завтра немцы будут и здесь!» Он уже не верил в победу, это — ст. лейтенант Красной Армии! На другой день во время бомбежки его убило, а мы в ночь ушли из Георгиевска, не зная дороги, не имея кусочка хлеба, ничего нам не дали (хотя у них было и мясо), и когда мы первый раз уходили, он был еще жив. Жорка пытался тайком нам что-нибудь сунуть, и никто не пытался остановить.

В темноте мы подошли к мосту через какую-то речку, но нас не пустили часовые, сказали, чтобы мы искали брод, где-то есть такое место, но мы побоялись. Нас пустил в сторожку сторож моста, дал нам помидор и кукурузы целый таз, не то что родственники, а сам ушел в какую-то балку, где пряталась от бомбежки его семья. А у нас хватило ума остаться. Мост бомбили всю ночь, нам казалось, что не только кровать подпрыгивает, но и вся сторожка, но деваться нам было уже некуда. До утра сторожка выстояла, только окна вывалились, а на рассвете мы помчались по какой-то дороге и снова прибыли в Георгиевск. Потом были: Моздок, Прохладная и, наконец, Грозный.

В Грозном совершенно нечего было есть, зато шампанское лилось рекой, разогнали продавцов и пили его полулитровыми банками. Выпили и мы по банке. Шура решила выходить замуж за летчика, а я пошла в республиканский военкомат, чтобы меня направили в часть. Дежурный капитан сказал мне: «Куда я тебя направлю? Пришвартовывайся к какому-нибудь командирчику и драпай до Индии». Я ушла в слезах, такой мерзавец пристроился в военкомате за чужими спинами. Куда деваться — неизвестно. Вышел приказ Сталина — НИ ШАГУ НАЗАД! Из города никого не выпускают, а я никуда не могу устроиться.

Замужество Шуры не состоялось. Она нашла своих знакомых по Новочеркасску — военный трибунал фронта, с ними вместе мы выехали в Махачкалу.

И вот —
Немецкий штык, немецкая каска
Торчат у Новочеркасска.

Эти строки я прочитала в Махачкале. Что дома — неизвестно, но ничего хорошего там быть не может. Самое главное — папа.

1943 год был ознаменован принятием нового Гимна Советского Союза. Я тогда была на Северо-Кавказском фронте в эвакогоспитале-1614, была комсоргом госпиталя. Я в отделении сыпного и брюшного тифа. Мне было поручено проверить знание нового Гимна у медперсонала. Я беседовала с каждым человеком и выясняла, выучил он или нет.

Там были такие строки:

Мы Армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметем.
Мы в битвах решаем судьбу поколений…[17]

На фронт меня не отпускают. Я написала пять писем лично Сталину, но мне никто не ответил. Получаю письма от отца Саши — Василия Михайловича. Они получили извещение, что Саша пропал без вести под Сталинградом. Зовут меня к себе, называют дочкой, пишут, что раз потеряли сына, — пусть у них будет дочка. Я им ответила, что рвусь на фронт, особенно после всего, что случилось, могу ли я быть в тылу? И вдруг телеграмма: отменить без вести. Саша жив! Он уже командует ротой, награжден орденом. Каждый день хожу к нач. госпиталя, прошу откомандировать на фронт. Я ко всему еще комсорг госпиталя, но, несмотря ни на что, на фронте я все равно буду, и очень скоро, вплоть до того, что сбегу.

К нам поступило несколько раненых, которых мучили чеченцы. Привязывали их к дереву и протыкали кинжалами руки и ноги. Спасли их совсем случайно, но руки и ноги некоторым пришлось ампутировать. И еще доставили, партию из Прохладненского лагеря военнопленных. 20-летние ребята похожи на 80-летних стариков, превращенных в скелеты.

В госпитале я встретила замечательного человека — грузинку по национальности — Папашвили Анну Николаевну. Я ее никогда не забуду.

Нам не дают на руки документов, чтобы не сбежали на фронт. Но госпиталь наш формировался в Одессе, и там большинство евреев попало в него. Вот и сейчас у нас — Зусман, Фогельман, Зильберман, Юровская. Куда же они побегут, они и здесь себя не очень уютно чувствуют. Как только воздушная тревога — их никого не увидишь. Начальник госпиталя дагестанец — кумык Алибеков — хороший человек. Больные у нас очень тяжелые — помимо ранения, сыпной или брюшной тиф, или дизентерия. Я в госпитале нахожусь круглосуточно, очень редко ухожу спать на квартиру, хоть она и рядом. Друзей у меня нет. Сдам дежурство и вожусь с кем-нибудь из тяжелых. Выходила младшего лейтенанта Ванечку. У него тяжелейший сыпняк и раздроблена лопатка, ему кусачками по частям ее откусывали без наркоза. Он так ко мне привязался, когда переводили в хирургический госпиталь, плакал как ребенок.

Часто хожу к своим выздоравливающим. Они мне даже боевой листок посвятили. Почти все, не окончив школу, ушли на фронт. Вспоминаем школу, читаем стихи, потихоньку поем фронтовые песни. Сегодня провожала на фронт большую группу своих подопечных и среди них капитана Сашу Шустова, он командир отдельного минометного батальона, ему 21 год. Скромный, хороший парень, ничего мне не говорил, а когда уходил, попросил разрешения писать мне и просил отвечать на его письма, сказал, что этим будет жить. Меня это очень удивило, тем более он знал, что я переписываюсь с Сашей (его об этом проинформировала моя сестрица, она даже один вечер гуляла с ним в парке, но больше он с ней не пошел). Я, конечно, буду отвечать на его письма, разве можно поступить иначе.

Завтра большая выписка офицеров с направлением в штаб Южного фронта — в Ростов. Я ходила к начальнику госпиталя, просила меня отпустить на фронт, сказала, что все равно убегу, а если не удастся, то повешусь у его кабинета. Он, наверно, принял меня за ненормальную, приказал выдать мне две справки — одна вместо удостоверения личности, о том, что я медсестра э/г-1614; вторая о том, что мне предоставлен отпуск на две недели. Но чтобы выехать из города, нужен пропуск, его-то он мне и не дал.

Я договорилась со своими ребятами, что они возьмут меня с собой. Бедные, им бы отдохнуть хоть немного, они же совсем не оправились от болезни, а у одного вынута часть лобной кости и видно, как пульсирует вещество мозга, его пальцем достаточно ткнуть, и конец.

Вот и прибыли мы в Ростов. Знакомо только название — громадными буквами — РОСТОВ-ДОН, остальное — развалины. Побродили с ребятами по городу — Энгельса[18] начисто сметена с лица земли. Зашли к бабушке, попили чайку и распрощалась я с ними. Они пошли в штаб фронта, я — в Новочеркасск.

1943 г.

Май сорок третьего года. Новочеркасск. Никогда не знала, что существует такая проза — железнодорожные войска, и уж тем более не думала, что мне придется служить в них. Мечтала о передовой, но, увы, меня стал разыскивать мой эвакогоспиталь-1614, возвращаться в него я не собиралась, вот и пришлось определиться в первую попавшуюся часть, стоящую в Новочеркасске. Замполит, беседуя со мной, сказал, что мамы со мной не будет и перины тоже. Я ему ответила, что войну начала под Смоленском, была под Москвой, под Старой Руссой, отходила в сорок втором на юге без мамы и перины. Одно-единственное утешение — люди, кажется, здесь неплохие, но это на первый взгляд.

Да и сталкивалась я пока с очень немногими. Врач батальона — Брагин Кузьма Федорович — прекрасный человек, ко мне относится как к представителю детского сада, называет меня барышня. Я в санчасти батальона, занимаюсь распределением медикаментов по ротам, веду прием, выполняю кое-какие процедуры, занимаюсь санпросветработой, снимаю пробу пищи в мелких подразделениях и техроте. Меня еще прикрепили к третьей мостовой роте, там была фельдшер Л. Сосницкая — развратная девица, ее откомандировали из батальона, и вот теперь третья рота — тоже мой объект. Знакомлюсь с ротой — командир роты капитан Чаленко Геннадий Иванович, бывший директор школы, мягкий и добрый человек. Помпотех[19] — старший техник-лейтенант Белянкин — мне не понравился, неприятный тип. Командир первого взвода, гвардии лейтенант Тарасов Михаил Иосифович, пришел в батальон из госпиталя, участвовал в освобождении Новочеркасска, пушки его били по Красному спуску (по-моему, он неравнодушен ко всем женщинам без исключения). Командир второго взвода, бывший политрук старший лейтенант Зайцев Алексей Гаврилович. Его я еще не видела, мне заочно его представила Лиля, хозяйская девочка. Алеша не сходит у нее с языка, его взвод стоит на Хотунке. Капитан возил меня на Хотунок, были на квартире у Алеши (я мысленно позволяю себе так его называть), но его не оказалось дома. По всему, что я увидела, пыталась определить его характер. Он старше меня на три года, самый молодой из офицеров в роте. Не буду спешить с выводами, но в общем впечатление положительное. Командир третьего взвода — Сапожников Евстафий Александрович — симпатичный человек. Командир четвертого взвода с громкой фамилией Суворов, но она идет ему так же, как корове седло. Чурбан с повышенной самооценкой. Несмотря на то что я целый день с раннего утра до позднего вечера на ногах (только пробу снять нужно в трех местах — в техроте, в мелких подразделениях и в третьей роте — свободного времени совершенно нет), работа моя мне не нравится — никакого удовлетворения. И еще — острое чувство одиночества. Кроме того, я каждый день хожу в вендиспансер. Дело в том, что солдат заболел гонореей, взял автомат, явился к этой девице и весь диск разрядил в нее. Его будет судить трибунал, но до этого нужно вылечить. И вот я иду на гауптвахту и оттуда веду его в вендиспансер. Там же я встретила двух наших капитанов, одного из них в очень пикантном положении, если можно так выразиться. Жаль, что берет держала в руке, а то б я его поприветствовала. А второй потом стал ходить в санчасть, я его колола, но у него убийственный диагноз — Lues cerebri[20], и его демобилизовали.

Июль сорок третьего года

Мы все еще в Новочеркасске. На фронте затишье закончилось, начались тяжелейшие бои под Курском, Орлом и Белгородом. Олюшка там, в разведроте. Я так ей завидую! А мне хотя бы в санбат, пусть бы снова было: сестра, сестрица, сестренка! пусть бы снова разрывалась на части, но чувствовала себя нужной, необходимой.

Саша тяжело ранен под Белгородом, находится в госпитале в Гурьеве, возможна ампутация, спрашивает, как я отношусь к этому. Я написала: что бы ни случилось, мое отношение не изменится. Разве можно написать что-то другое? Да, что бы ни случилось!

Снова долбим винтовку[21]. «Стебель, гребень, рукоятка…» Собираем и разбираем затвор. Ходим за город в карьер на стрельбище, занимаемся строевой. Лида Лебедева запевает: «Солдатушки, бравые ребятушки…» Третий раз в жизни приняла присягу.

Наконец-то увидела Алешу. Мои предположения оправдались. Мне он очень понравился. Я выходила из дома, где расположен третий взвод. Мимо по Кавказской шли два офицера. Вдруг один из них резко повернул в мою сторону, подошел и представился. Так состоялось знакомство с Алешей.

Была в музее. Там оформлена экспозиция «Зверства немцев в Новочеркасске». Есть портрет папы, надпись: зверски замучен и расстрелян. В горкоме ВКП(б) во всю стену висит список ответственных партийных и советских работников, замученных фашистами. Среди них тоже папа. И еще один, хорошо знакомый — Кривопустенко, отец Пети Кривопустенко, моего одноклассника. А справку выдали — во время фашистской оккупации был изъят органами ГЕСТАПО (потом зачеркнули и поправили: вместо изъят написали числится в списках изъятых), и дальнейшая судьба его неизвестна.

Кривопустенко держали в Новочеркасске, и когда вскрывали могилы, опознали его по записке в кармане. Арестовали их с папой в один день — после встречи, но папу отправили в Ростов, убили его к Седьмому ноября. При вскрытии могил опознать никого было невозможно, так они были обезображены пытками. А судьба всех попавших в ГЕСТАПО известна — никто еще оттуда не вернулся. Неизвестно только, где точно зарыли в землю. А вот папиного брата Павла Иосифовича, сидевшего в Новочеркасском ГЕСТАПО в камере смертников, выпустил полицай. То ли выслужиться решил (наши были очень близко), то ли работал по заданию. Папа был настоящим коммунистом, он никого не выдал фашистам, сказал им, что предателем не станет. Ему специально дали свидание с мамой, чтобы она убедила его, что его жизнь в его собственных руках — так начальник полиции выразился. К фашистам попали в руки партийные архивы; им было известно все до мельчайших подробностей, даже то, что во время революции он был избран на своем крейсере председателем революционно-судового комитета. Как он рвался на фронт! Лучше бы погиб в бою! Разве можно было в этом осином гнезде контрреволюции оставаться на подпольную работу! Но это от него не зависело.

У него спросили на допросе: «До каких пор ты состоял в партии?» Он сказал: «А я и теперь состою — меня никто не исключал».

Освобожден Таганрог! Наконец-то! Миусс-фронт стоил не меньших жертв, чем Сталинград. Со дня на день мы должны покинуть Новочеркасск. Теперь уж с полным основанием можем петь:

Мы снова покидаем наш родимый край,
Не на восток — на запад мы идем
К Днепровским кручам, к волнам певучим,
Теперь и на Днепре наш дом!

Мы в Донбассе. Станция Дебальцево. Люди приветствуют нас. Запомнились два деда: с бородами, они стояли на обочине и кланялись нам в пояс, когда мы проезжали мимо. Сколько я ни оглядывалась, пока их видел глаз, они не переставали кланяться.

Наша рота полностью в Дебальцево. У меня ужасное настроение — я просто, наверное, еще не вписалась в роту, какое-то инородное тело. И отношение ко мне несерьезное, хотя никакого повода с моей стороны не было, у меня со всеми ровные деловые отношения, никаких симпатий и антипатий я не проявляю, все держу при себе. Вчера мне просто негде было ночевать. Я до поздней ночи обходила больных и попросила Гаранина найти мне квартиру. Он нашел, но ее занял старшина, а мне сказал, что будем жить вместе. Пригласил к себе Тарасов — условия такие же. Было уже темно, я села на скамеечке у колодца и наревелась вдоволь. Это начало, что же будет дальше? Меня застал Сапожников и уговорил идти к нему во взвод. Они расположились в большом доме: весь взвод вместе, а в смежной комнате Сапожников, Литвинко, Федорищев, Звездин на полу, а кровать уступают мне. Мне ничего не оставалось делать, и я пошла к ним. Уснула мгновенно. Проснулась от какого-то сопения. Шепотом окликнула — думала, дежурный по роте пришел поднимать на пробу, — но никто не ответил. А сопение продолжалось. Поднимать шум стыдно, и я решила не заниматься выяснением личности, действовать молча. Немного приподнялась и двумя кулаками вместе стукнула, что было силы в темноту — и оказалось, очень удачно. Этот кто-то, не ожидавший активных действий с моей стороны, свалился на стул, на котором лежала моя одежда, и вместе со стулом упал на спящих на полу. Поднялся крик, шум, весь взвод вскочил как по тревоге. Точно — до утра уже никто не мог уснуть. Все выяснилось, хотя я ничего не сказала. Оказывается, вылазку решил сделать Звездин, он повредил себе ребра. Ему говорят: сходи к Лене, она еще тебя подлечит! Идиот несчастный, на что же он рассчитывал? Было бы это что-то более или менее стоящее, я бы не молчала, а у этого можно только спросить, как говорит старший техник-лейтенант Гиляров, где ты был, когда бог мозги раздавал? И в голову никогда бы не пришло ждать такой активности с его стороны. А я вспомнила сталинского сокола, который, проявив доброту, предложил мне укрыться от дождя в самолете, стоящем на платформе товарняка. Я, ничего не подозревая, устроилась там и уснула, хотя теснота ужасная — одноместный истребитель. И вдруг хозяин свалился сверху. Я стала просить его по-хорошему, сказала, что у меня якобы жених есть, но ему наплевать было на мои убеждения и на всех женихов, вместе взятых. И тогда я что было силы вцепилась ему в морду своим маникюром, сделанным в первый раз в жизни. И, видно, попала в глаз — он вскрикнул и схватился за лицо, а я вывалилась на крыло. Тогда он выхватил у меня из кармана военного платья (карманы были очень мелкие и без застежки) комсомольский билет (дубликат получила в Новочеркасске) и красноармейскую книжку и сказал, что выбросит их с поезда, если я не вернусь в самолет. Я сказала, что может заодно и меня сбросить, но я ни за что никуда не пойду. Он запросто мог выполнить свою угрозу, ночь была непроглядная, поезд мчался с бешеной скоростью, человеческая жизнь ничего не стоила. Ливень лил как в тропиках, от холода и волнения меня колотил такой озноб, что я боялась и без посторонней помощи свалиться с крыла (под крылом места на платформе не было), но я стойко продержалась до утра. Утром, увидев его рожу, я испугалась, но он еще принес мне полную фуражку абрикос. Ну ничего, если жив будет — будет помнить! И что же тогда говорить о немцах?

Вот и вышли мы к Днепровским кручам, к волнам певучим. Чуден он не только при тихой погоде, он чуден в любое время. Я смотрела потрясенная. Но это же не только река, столькими воспетая, в данном случае это величайшая водная преграда. Не укладывается в голове — как можно было ее преодолеть?

Переправились у Днепродзержинска, переправа из пустых бочек. Я поскользнулась на мокрых бревнах и выкупалась в Днепре, к счастью, там уже было мелко.

Здесь был наш плацдарм, весь берег усеян осколками, как галькой. Сколько жизней это стоило!

Фрицы настолько капитально обосновались, даже ходы сообщений в полный рост, и стенки оплетены ивовыми прутьями, чтобы земля не осыпалась. Остановились на разъезде Широкое. Чем только хозяйка нас не угощала! Даже вкус забыли всего этого — настоящий украинский борщ, вареники и т. д, и т. п. Я снимаю только пробу, а на котловом довольствии состою у хозяйки.

Рота не полностью будет в Днепропетровске, а батальон в Нижне-Днепровске. Наша задача — мост через Днепр (1125 метров). Нашей третьей мостовой предстоит поставить две опоры из пятидесяти трех. Сваи забивать приходится на большой глубине. Работают днем и ночью, но ночью мешает бомбежка, вернее, мешала вначале. Все уходили в щели, потом перестали. Налетают почти беспрерывно, но это не сорок первый и не сорок второй годы. Зенитки открывают такой бешеный огонь — все небо расчерчено разноцветными трассами пуль и снарядов, гигантский светящийся шатер. Мне это напоминает Москву сорок первого года с той разницей, что самолетов в Москве были сотни, а здесь единицы. Бомбы сбрасывают беспорядочно, попаданий очень мало, и почти все — в находящийся рядом с нами старый разрушенный фашистами мост, который в это же самое время рвут наши минеры. Все грохочет, трудно что-нибудь понять. Кончается бомбежка, и 17-й тяжелый понтонный железнодорожный полк начинает пропускать составы. Однажды я шла по этому мосту в Нижне-Днепровск, и пошел эшелон с танками. Понтоны качались, как качели, казалось, еще мгновение, и они уйдут под воду. По мосту никого не пускают, всем желающим попасть на мост дежурный по КПП офицер объясняет двумя словами: «Только генералитет!»

Моя санитарная сумка — как пропуск.

Приезжал майор Цветков, сказал, что меня представили к Отваге.

Я заболела. Несколько дней температура за сорок, диагноз: брюшной тиф. Капитан направил меня в госпиталь, и там поставили этот диагноз. Приехал майор Цветков, забрал меня в санчасть батальона. И вот я в санчасти, брюшного тифа у меня не оказалось, но температура держится высокая. Аппетит страшный после голодания, ем две порции из солдатской и офицерской столовой, и еще старшина кое-что передает. Кузьма Федорович заставляет перед обедом пить 50 г ликера.

Узнали очень неприятную новость — Кузьма Федорович уходит в бригаду. Голожинский пошел на повышение. У нас временно будет М.Я., она сейчас болеет, лежит вместе со мной в санчасти. Все очень переживают. Мы просим, если можно, ставить начальником Антонину Александровну. Это золотой человек. Ее заботу обо мне я никогда не забуду. Я так привязалась к ней за последнее время, что вот сейчас она уехала со второй ротой, и я очень тоскую по ней, жду хоть какой-нибудь весточки от нее. Мне предлагают остаться в санчасти совсем, но я хочу в роту. Капитан наш лучше всех командиров в батальоне, и я по доброй воле никогда не уйду от него.

Ушел Кузьма Федорович, и я ушла из санчасти, никому ничего не сказав. Сказала капитану, что буду работать и в санчасть больше не пойду. Вызывал майор Цветков и запретил мне работать. Поругалась с М.Я. и с Тамарой. М.Я. очень неприятный человек и мерзкая женщина, и это при всем том, что в батальоне служит ее муж. Тамаре я объявила войну, терпеть ее фокусы больше не буду. Ведь в том, что я заболела, виновата она. На мосту я была и дни, и ночи без смены, спала, сидя у бочки, а она занималась амурными делами. Да еще нажаловалась на меня Кузьме Федоровичу, и он сказал мне, что разлучит нас. Я сообщила капитану, и он ответил, что никуда меня не отпустит, пусть берут ее. А если все-таки останемся вместе в роте, черт с ней, я буду плевать на нее.

Погода отвратительная, мои дела не лучше, все время держится высокая температура. Приезжал майор Безрук, забрал с собой, отвез на склад, и там меня утеплили — ватные брюки, меховую телогрейку и т. д. Капитан подарил мне замечательные меховые рукавички. Я еле передвигаюсь, и все равно знобит. Алешу избегаю, стараюсь его не видеть и не говорить с ним. Ему, наверное, это кажется странным, а может, он и внимания не обращает. А у меня для такого поведения есть достаточно веские основания, и никому я о них сказать не могу.

Мы уезжаем в Запорожскую область. Я еду со вторым взводом, Вера с третьим. Если посмотреть на мое поведение со стороны по отношению к Алеше, то это поведение иначе как идиотским не назовешь. Он в недоумении, но не могу же я ему сказать, что я его просто боюсь, боюсь, что это и будет самая настоящая любовь не в облаках, а на земле, без всякого номера. Боюсь, что свою первую любовь — такую мимолетную — я просто придумала (есть у меня склонность к идеализации). Она нужна была мне как защита от этой страшной войны, она согревала душу, она помогала быть сильной. Да и Сашу ведь я совсем не знаю, я видела его мгновение. Одно только знаю точно, что он умница и за чужую спину прятаться не будет. Он пишет очень часто, иной день по несколько писем. 15 февраля ему исполняется 21 год, он командует стрелковым батальоном. Совсем недавно письмо было из Пятихатки. Мне кажется, что ему не чужды такие понятия, как тщеславие, честолюбие. Может быть, я даю не совсем точное определение, но в письмах проскальзывает такое, что мне не нравится. Саша Шустов тоже пишет часто, он получил майора, командует по-прежнему своим отдельным минометным батальоном, награжден ордером Александра Невского. Прекрасный он парень, так хочется, чтобы судьба послала ему достойную подругу, уж он-то это заслужил. А самое главное — пусть будут живы.

Война все спишет — четвертый год многие живут под этим девизом. Мне говорят, что я ничего не понимаю, не знаю жизни. У каждого свои понятия об этом. Говорят, что на войне, случается, и гибнут. Но ведь может случиться, что и жить останешься, и даже больше того — когда-то замуж выходить придется. Как же тогда посмотришь в глаза своему мужу? Что ему скажешь? Я очень хорошо понимаю, что четвертый год война стала бытом. Но должно же быть хоть малейшее представление о чести, совести, долге! Вера — жена, мать, педагог, и не какие-нибудь там пестики и тычинки, историю преподавала, мировоззрение у людей воспитывала — пытается оправдаться тем, что нет никаких известий о муже. Но может быть, что он и не погиб. А если и погиб, так быстро предать память о нем! А избранники кто? Был Скоков, помстаршины, снабжал продуктами (да я бы подавилась ими!). А теперь еще лучше — Ванька Авдюшкин (это даже окружающим кажется нелепостью; Алеша мне говорит, что, мол, до чего у нас дошли — пустили такую сплетню, что у Веры связь с Авдюшкиным). Я у нее спросила, как же она может? Она мне ответила, что закроет глаза и думает, что это Павел — ее муж.

Вот, оказывается, как нужно жить — с закрытыми глазами. Тамара ничем не отличается в этом плане от Веры. Мое счастье, что я очень устаю и сплю как убитая, не являюсь свидетелем всего этого. А недавно и в свидетели попала. Вечером у Тарасова был приступ малярии, t° +40. Рано утром, еще не рассвело, пошла посмотреть больных, чтобы доложить капитану. Прихожу к Тарасову и ничего не могу понять — на том месте, где он лежал, лежит какая-то ужасно толстая тетка чуть ли не в костюме Евы. Я только хотела открыть рот и вдруг увидела, что здесь же на кровати у стены присутствует Тарасов, он съежился весь и по сравнению с теткой выглядел каким-то жалким щенком. Я пулей вылетела из этой хаты, мне было так стыдно, будто бы я совершила преступление. Сказала капитану, что обходить больных офицеров больше не буду, пусть являются ко мне.

Зачем я все это пишу? Неужели потом интересно читать будет? Тошнит от всего этого.

Не теряю времени. Солдаты мне приволокли учебники за медучилище, освоила фармакологию, хирургию, терапию и т. д. Гинекологию терпеть не могу. Фармакология затруднений никаких не вызвала — немецкий сходен с латынью. Теперь свободно выписываю любой рецепт. Двум солдатам поставила d-s пневмония, направила в госпиталь — подтвердился.

Ехала со вторым взводом, а направили с первым в Пологи. Пологи сильно разбиты, там скопилось большое количество немецкой техники, и наши с воздуха так размолотили, что смотреть страшно, особенно станцию и прилегающий к ней район. Не меньше десятка искореженных, разбросанных взрывами эшелонов.

Взвод будет нести караульную службу — охранять громадный склад трофейной взрывчатки. Жить негде, взвод живет в землянке такой ужасной — как нора. Мне пришлось пересилить себя и пойти на квартиру к Тарасову. Я все еще с высокой температурой и в землянке совсем дойду. Тарасов взялся меня лечить сам. Заставляет выпить 4 таблетки акрихина и 0,6–5 ст. самогонки. После этого наваливает на меня шинели, телогрейки и т. д. После трех сеансов температура упала. И еще он обеспечил прекрасное питание. Поскольку взвод несет только караульную службу, он взялся восстанавливать молзавод. Продукция пошла очень быстро — сливки, масло. Вместо воды мы пьем сливки. Пойду снимать пробу — все буквально плавает в масле, все довольны, а то на третьей норме совсем затосковали. Солдат не обидел, и сам нажился — хозяйка продавала масло, а цены на него фантастические.

Погода отвратительная — метель метет беспрерывно, очень холодно. Ходить по улице невозможно — утопаешь в снегу. Сначала я ужасно тосковала, безделье убивало. Потом решила заняться просветительской деятельностью — стала читать стихи солдатам, слушали с удовольствием, просили еще и еще. Прочитала «Русские женщины» Некрасова, пришлось рассказывать о декабристах, они и понятия ни о чем не имели. И еще отоспалась за всю войну. Тарасов развлекает игрой на гитаре. И даже в любви объяснился. Господи! Да что он в этом понимает?

Когда-то я читала письмо Инессы Арманд дочери, и там она писала о любви, я согласна была с нею на 100%. Она писала, что есть люди, которые чувствуют себя в любви как дикари. Вступают в брак или развратничают, но любят или любили очень немногие. И таких дикарей большинство. А уж Тарасов — совершеннейший дикарь. Развратничает, не раздумывая и не пытаясь это как-то опоэтизировать. В эти дни вроде бы остепенился, никуда не ходит, за исключением проверки часовых. Стал, как он говорит, глядя на меня, идеальным человеком. Свежо предание, да верится с трудом. Хозяин наш таки замечательно играет на гитаре, а я за серьезный инструмент ее не принимала.

Вчера чуть не подралась с Тарасовым. Никого не было в комнате, я писала дневник, увлеклась и не заметила, как он подкрался и выхватил его у меня. Отнять в комнате не удалось, он выбежал на улицу. Надо было видеть, как я вцепилась в его гимнастерку, упала, и он волочил меня по снегу целый двор. А дневник все-таки не отдал, убежал куда-то раздетый и там прочитал его. Теперь целыми днями острит по этому поводу. Я не страдаю, что он прочитал о себе — пусть знает, а вот о других не хотелось бы. И еще вздумал ревновать меня, как будто бы я имею к нему какое-то отношение. Уж для него-то я всегда буду только санинструктором, и не больше! Да и сообщения ординарца Тарасова не уступят знаменитому Лепорелло. Только вот насчет наций и рангов возможности ограничены.

Сегодня приезжали капитан и Тамара, которая чуть ли не на задних лапах ходит передо мной. С чего бы это? Говорит, что со всеми перессорилась в роте. Не разговаривает с Белянкиным и Зайцевым. Она мне сказала, что Алеша ждет моего приезда, что он говорит: Лена — настоящая советская девушка, и еще что-то в этом духе. Капитан пригласил на 8 Марта в роту, а мне не хочется снова вместе быть с подружками. Тарасов не хочет меня отпускать, говорит, что я поеду к Сергееву. А этот дурак совсем обалдел, шлет послания, объяснения в любви. Новочеркасск-Донбасс — все чувства были для вас. Я ему уже десять раз говорила, чтобы он оставил меня в покое.

Писать не хочется, боюсь, что задним числом краснеть придется, читая эти заметочки. Была в роте, встретили очень хорошо, Вера была искренне рада моему приезду. Снова жалобы на Тамару. Испекли два замечательных «Наполеона». Тамара продолжает дружбу со старшиной, Вера — с Ванькой Авдюшкиным. Они мне почему-то без всяких объяснений запретили разговаривать с Алешей. Мне плевать, конечно, на все их запреты, но меня убивает это нахальство — нашлись опекунши. Алешу я увидела на мосту, он был очень рад встрече. Он мне сказал, что нам необходимо поговорить наедине. Но поговорить не пришлось, помешали. Вечером танцевала с ним, но неудобно было спросить — что же он хотел сказать. Тамара ведет себя просто нагло, тащила Алешу танцевать, он не хотел. Испортила мне окончательно настроение и ушла. Не знаю, чем все это объяснить, может быть, завистью. Ночью со связным Комосой я уехала в Пологи.

Недаром Алеша сказал днем, когда я говорила ему об идеальности Тарасова, что идеальным он будет, когда в четыре доски ляжет. Теперь-то я уж полностью с ним согласна. Я была готова провалиться сквозь землю. Писать об этом больше не хочу, не желаю больше пачкать страницы.

Я все больше убеждаюсь, что у большинства людей скотские инстинкты берут верх. Я ушла в землянку к солдатам, но долго там не была, меня нашла хозяйка и поселила к своим родственникам. Очень у них тесно, крохотная комнатка, но в тесноте, да не в обиде.

Хозяйка рассказала, что во время оккупации у нее на квартире была женщина, бывшая наша летчица, предательница. В начале войны летала бомбить Берлин, но была сбита, попала в плен и перешла на сторону фашистов, предала Родину и стала служить в СС. В Пологах были захвачены наши парашютисты, она расстреливала их сама. К нашим пленным относилась хуже, чем сами фашисты. У немцев пользовалась успехом во всех отношениях. На прием к ней шли чуть ли не строем. Сбежала вместе с фашистами. А вчера вечером явилась какая-то женщина, очень красивая, но неприятная. Поговорила с девочкой, я не прислушивалась, ушла. Когда вернулась, девочка мне сказала, что это эсэсовка. Я помчалась к капитану Котову, нашему СМЕРШ (он приехал в Пологи), и все рассказала. Ее задержали. Сегодня приводили к хозяйке на очную ставку, она вела себя ужасно нагло, я вышла, не могла видеть эту мразь. Я много видела пленных фрицев в сорок первом году, но она переплюнула всех. Большинство из них ненависть свою при себе держали, а эта тварь истерику устроила.

Позже Котов мне сказал, что ее судил трибунал и расстреляли.

Мы в Николаевской области. Наступает весна, апрель. Погода стоит чудная, все ожило. Как поют соловьи — передать невозможно, нужно услышать. Я лично услышала первый раз в жизни. А сегодня на зеленой лужайке играл наш джаз. Пришли Цветков и Зырянов. Я сидела с Алешей и Белянкиным, слушали музыку. Джаз наш — профессиональные музыканты, играют прекрасно, начинают всегда с «Вальса цветов» из Щелкунчика. Мы провальсировали с Алешей, но явились эти две ведьмы, и джаз уже слушать не хотелось.

Пишу очень редко. Я не перестаю восхищаться нашим капитаном. Не только мои подружки разобрались в обстановке, понял и капитан. Но, в отличие от них, сказал, чтобы мне далеко не ходить, живи со вторым взводом. И вот я теперь в 7 км от роты. Алеша проявил максимум внимания, нашел самую лучшую квартиру и т. д. Я просто удивлена, целый день не отходил от меня. Вечером затащил к себе на ужин и чай, после чего проводил меня домой и у меня еще сидел часа два в обществе моих хозяек. Я не ждала этого. Такие чудесные вечера. Это девятнадцатая весна в моей жизни, но все ее очарование, не передаваемое никакими описаниями, я ощутила впервые. Думаю, что другой такой весны в моей жизни не будет — это неповторимо. Никогда не забуду Белую Криницу.

Пришел Комоса и сказал, что Тамару откомандировали, и капитан вызывает меня в роту. Алеша не хочет отпускать меня, а я не хочу с ним расставаться, но приказ есть приказ.

Я в роте. В роту вернулся Сабир Бикташев. Он добровольно был в партизанском отряде. Ночью на мосту рассказывал, как подрывали эшелоны, брали штаб и т. д. Все, кто мог, слушали с открытыми ртами. Капитан сказал, что он представлен к Герою.

Мы стоим в Твердомедове. Сегодня осталась с Алешей подрывать. Клали стограммовые толовые шашечки пояском поперек балки. Алеша вставлял запал, зажигал шнур, и мы что было силы мчались вниз. Один раз, несмотря на то что я низко скатилась, меня чуть не придавила глыба земли. Подрывали часов до десяти. Очень устали. Домой шли — уже было совсем темно. Алеша еще не был в деревне, а я хоть и была, но завела черт знает куда. Потом все-таки сориентировались и вышли к деревне. На окраине встретили Тарасова, он узнал Алешу и подозвал его. Я подошла вместе с ним. Тарасов, видно, не ожидал увидеть меня с Алешей и стоял, будто громом пораженный. Что выражало лицо его в эту минуту — описывать не буду. Он молчал, потом изрек:

— Елена Васильевна, так вот вы как?!

— Как видите, — ответила я, и мы пошли. Алеша спросил, как я смотрю на это? Я пожала плечами:

— Да никак я не смотрю.

— Неужели ты ничего не заметила? Мне кажется, что он очень близкий твой друг…

Да неужели же с таким, как Тарасов, у меня может быть что-нибудь близкое? Не знает меня Алеша, совсем не знает…

Друг — это слово в войну говорит о многом. Друг на фронте — это самый близкий, самый дорогой на земле человек. Таким человеком стал для меня Алеша. Мне уж теперь и не верится, да как же я могла жить без него раньше?

Алеша просит, чтобы я прекратила переписку с Сашей, но я не могу этого сделать, я считаю, что ему и Саше Шустову должна писать до последнего дня войны. Нет у меня права отказать им в этом, они оба в самом пекле.

Какой замечательный у нас капитан, он знает о нашей дружбе и не подает вида. Вчера вечером мы втроем гуляли — Алеша, Белянкин и я. Подошел капитан — был уже двенадцатый час ночи, — мы долго стояли, шутили, смеялись, ст. л-нт заметил вскользь, что я стесняюсь капитана, и он убежал. Ушел и Белянкин. Долго мы стояли обнявшись молча, слова были не нужны. Мне кажется, что большего счастья быть не может.

Мы почти не расстаемся. Сейчас я пишу вот эти строчки на берегу Ингульца. Красивое место — обрывистый берег, рядом Карнаватская плотина и водопад. Алеша лежит на травке, он, кажется, уснул. Мы мечтали с ним, как будем жить летом, купаться в Ингульце и т. д., у нас полное взаимопонимание. Он говорит мне, что у него какое-то предчувствие, что мы обязательно поженимся, иначе быть не может. Говорит, что не намерен ждать конца войны, называет меня уже Еленой Васильевной Зайцевой. Я посмеиваюсь, а он сердится.

Мне кажется, о женитьбе он думает потому, что верит мне, думает, что я люблю его и буду идеальной женой — верной и честной, как он говорит. А это для него самое главное, он мне очень много говорит об этом, на этот счет у него целая философия. Я и в этом разделяю его взгляды целиком и полностью. Для меня эталоном женщины являются жены декабристов, те одиннадцать, которые поехали за своими мужьями в Сибирь на каторгу. И прав Алеша, жена должна быть вне подозрений не только у Цезаря. Я вспомнила князя Андрея, он говорил о том, что, в принципе, падшую женщину можно простить, но он этого сделать не может. Это не дословно, но что-то в этом духе. Не знаю, как мужчину, но женщину я бы тоже не простила. Женщина ведь еще и мать, поэтому и требования к ней более высокие.

Долго спит Алеша и не видит, что я пишу, он и не подозревает об этом. Пусть потом будет ему сюрпризом. Хоть и не знаю, как он к этому отнесется, у меня нет никаких тайн от него, вот только дневник до сих пор не решаюсь показать.

Недавно мне пришлось совершить марш-бросок в 52 км. Была в бригаде на слете комсоргов подразделений. Закончился слет, прибыла обратно, а за это время рота передислоцировалась в Снигиревку. И пришлось мне совершать передислокацию самой, в единственном числе, совершенно не зная дороги. Когда солнце стало в зените, решила сделать привал. Сняла сапоги (они из плащ-палатки и тесноваты), разложила портянки и прилегла на травку. Успела только взглянуть на бездонное небо и отключилась. Проснулась от каких-то звуков. Невдалеке на бугорке стояли мои сапоги, а по дороге удалялись какие-то солдаты. Хорошо, что совсем не унесли.

Решила больше не отдыхать. Прибыла в Снигиревку, когда было уже совсем темно, подошла к мосту и увидела наших. Алеша бросился ко мне, обнял крепко, прижал к себе: сержантик мой дорогой!

Я так была рада, как будто не видела его целую вечность. Устала ужасно, еле стащили сапоги — портянки были все в крови. Неделю после не могла надеть сапоги. Сидела с перевязанными ногами. Лида Лебедева подарила мне шинель-пальто, ее носят без ремня с поясом, который пришит к ней. Ночью я сижу на мосту, на балках и сплю сидя. Удивляюсь сама, как ни разу не свалилась в воду. Мне снова нет смены. Кругом стук, грохот, а я все равно сплю. Солдаты решили надо мной подшутить — концы незастегнутого пояса прибили гвоздями и рявкнули: ВОЗДУХ!!! Я и не подумала проснуться, когда меня прибивали гвоздями, но на ВОЗДУХ!!! прореагировала мгновенно — попыталась вскочить, но не тут-то было: гвозди держали крепко. Окружающие были в восторге — чуть в воду от хохота не попадали. А мне было не до смеха. На такие шуточки способен только третий взвод — Сережка Шишков, Федорищев. Там таких умников хватает. Но никто не признался.

Путешествовать одной мне приходилось не один раз. Перед Снигиревкой рота ушла ночью, а меня забыли. Капитан приказал ротному Геббельсу Уляшину разбудить меня, и никто не предупредил, что возможен такой вариант.

Я поднялась, еще было темно, пошла снимать пробу, а кухни не обнаружила, и пришлось мне догонять роту. Волновалась ужасно, думала, что у меня уже начались зрительные галлюцинации — увидела впереди белый снег, но подошла поближе, и снег оказался белым песком. Только во второй половине дня увидела на горизонте длинную тощую фигуру, размахивающую руками, и рядом — маленькую. Нетрудно было догадаться, что это Сапожников и Федорищев. К счастью, они сделали привал, и я их догнала. Это было чистой случайностью, я ведь могла пойти в противоположном направлении.

Пошла полоса невезения, в бригаду забрали Алешу заместителем начальника политотдела по комсомолу. Я совсем затосковала. А сегодня вечером примчался ординарец Тарасова, сказал, что тот заболел и просит прийти. Я пошла с санитарной сумкой, вхожу в квартиру и вдруг… навстречу мне поднимается Алеша! Господи! Как я была рада! Долго гуляли мы с ним в этот вечер, о чем только не говорили… А когда уходил, было такое горькое чувство потери, ведь его уже не будет рядом.

Утром меня вызвали в штаб. Там я узнала, что меня переводят во вторую роту. Командир роты Томилин не смог ужиться ни с кем из медиков и потребовал меня к себе. Уж этого я никак не ждала — Алешу забрали, да еще с ротой хотят разлучить. Все это как снег на голову. А приказ уже подписан. Всем кажется, что я спокойная, выдержанная, но вот уж если надо, то я забуду об этом. Приняла решение — во вторую роту не ходить, скорее штрафная, чем вторая. Будь что будет. На всякий случай подготовила морфий, разрабатываю план отравления, Петька Соболев посвящен в заговор. Вот он-то и выдал меня с головой капитану. Я пришла к нему и так разревелась, что он испугался. Он при мне стал звонить Зырянову. Тот говорит, что приказ есть приказ. Я попросила трубку и сказала ему — что такое приказ, я знаю, я в армии четвертый год, но этому приказу не подчинюсь, пусть отправляют в штрафную. В армии медик прежде всего должен знать людей, тогда и с диагнозами легче будет разобраться, ведь и симулянты могут голову морочить. Он мне ничего не сказал, положил трубку. На мое счастье, явился Кузьма Федорович. Я бросилась к нему, повисла у него на шее. Он сказал, чтобы я успокоилась и оставалась в третьей роте. Такими родными показались мне все офицеры — все хором просили, чтобы меня оставили.

Сегодня на Карнаватке утонул мальчик. Прибежали солдаты, притащили его мне — безжизненное посиневшее тельце. Я положила его на колено головой вниз и стала сдавливать ему грудную клетку. Сначала безрезультатно, а потом вода хлынула фонтаном из носа и рта. Билась я с ним часа два — искусственное дыхание, сердечные… и мальчик задышал. До вечера я от него не отходила, пока не убедилась, что все восстановилось, и мальчик будет жить.

Ночь просидела на плотине, а днем уйти не могла, Фирсов не явился — новый фельдшер, вместо Тамары, но ничем не лучше ее — пьяница и бабник, без конца где-то пропадает. Я положила под голову шинели и санитарную сумку и полусидя уснула на песочке. Во сне увидела, что будто бы у меня под гимнастеркой змея, и я ее схватила. Но змея сильно билась, и я, не выпуская ее из рук, стала кричать. От крика проснулась и пришла в еще больший ужас — у меня под рукой действительно что-то билось. Я так орала, что сбежалась вся рота. Окружили меня, видят, что под рукой что-то бьется, а что делать — никто не знает. Выход нашел Тарасов — я должна была не отпускать ее и стараться продвинуть как можно ниже, а он постарается ее схватить. В общем, он ее все-таки схватил и выдернул — это была громадная песчаная ящерица. А я неделю говорила шепотом.

Вот и настало время расстаться с Кривым Рогом. Прощай, 3-й Украинский, прощай, Кривой Рог, воспоминания о котором никогда не сотрутся в моей памяти. Куда едем — тайна за семью печатями.

Об Алеше ничего не знаю. Уже больше двух недель в эшелоне. У меня развилась такая депрессия, что я ничего не могу поделать — слезы льются в три ручья. Я никогда не была плаксивой и терпеть таких не могу. Со мной уже разговаривали и Безрук, и Цветков, но я все равно реву, наверное, и сам Верховный[22] на меня не подействует. Почти ни с кем не разговариваю и видеть никого не могу. Все приглашали в свой вагон, но только без Веры. Еду со вторым взводом. Тарасов говорит, что мне по штату положено быть здесь. Посмотрю на нового командира, и тошнить начинает. Несколько раз подходил ко мне Бикташев, он видит мое состояние, хочет помочь чем-нибудь и боится. Новый мл. л-нт мне предлагает дружбу. Я хотела плюнуть ему в рожу, так разозлило все это меня, все эти несчастные животные, что я снова ревела до полуночи. Пошла ложиться спать — мое место у пирамиды с оружием, потом лежит Вера, а дальше все остальные. Стала ложиться, и вдруг кто-то заключил меня в объятия, я подумала, что Вера нежностью воспылала, а это, оказывается, этот мерзавец не успокоился, лег рядом с Верой на мое место и ждал, когда я приду. Я его так двинула, что на него посыпались автоматы. Села рядом с дневальным у открытой двери и ревела до утра. А дневальный Лихачев, бедный заика, волнуется и не может ничего вразумительного сказать, гладит меня по голове, пытается успокоить. Я вспомнила, когда он обращался к Алеше, пытаясь выговорить товарищ старший лейтенант, тот кричал ему: «Давай без титулов!»

А утром Лихачев пошел к капитану и все рассказал. Потом старшина мне говорил, что и не знал о том, что капитан может так классически ругаться. Кричал на Кравченко и предупредил его, чтобы он не только прикоснуться ко мне не посмел, но и на пушечный выстрел не приближался, иначе пожалеет. Пришла Антонина Александровна, она меня не забывает, долго сидели с ней, а уходя она сказала этому кретину: «Хороша Маша, да не наша!» Белянкин тоже дал ему по мозгам. Я и сама в состоянии себя защитить, просто бесит это скотское отношение.

Три недели в эшелоне, пишу стихи, ни с кем не разговариваю — только формально. Меня приняли кандидатом в члены ВКП(б)[23]. Теперь на месте предстоит БПК[24]. Читаю историю ВКП(б), удивительно хорошо усваивается[25]. Проехали Курск, Белгород, Орел, Тулу. Стоим в Серпухове. Сколько воспоминаний, связанных с сорок первым годом, нахлынуло в связи с этим! Здесь мы убежали из ПЭПа[26]. Олюшка уже не служит, она — мать, родила сына. Послала ей стихи. Столько писала, и все не по душе, выбрасывала. Я их вообще выбрасываю, не держу при себе (хватит мне дневника), стыдно будет, если такая, с позволения сказать, поэзия кому-нибудь попадет. Но это все же решилась ей послать и пишу в дневник:

Ты помнишь, сестричка моя фронтовая,
Ты помнишь, подружка моя боевая,
Как шли в сорок первом в солдаты,
Закончив всего лишь девятый?
И сразу из детства — в грохочущий ад,
Что Западным фронтом тогда назывался.
В сто двадцать шестую. А наш медсанбат —
Ты помнишь? — нам фильмом ужасным казался.
Мы в воздухе первый увидели бой:
Шли с огненным шлейфом к земле самолеты
Не с черным крестом, а с горящей звездой,
Для «мессеров» были мишенью пилоты.
Да разве мы можем с тобою забыть
Бои под Москвою и Старую Руссу?
И в братских могилах мальчишек безусых!
Их столько пришлось нам с тобой хоронить…
Мы их имена на фанере писали
Огрызком, химическим карандашом —
До лучших времен… — Они будут, мы знали! —
И золотом люди напишут потом.
Мы юности нашей не сможем забыть —
Суровой, прошедшей в солдатской шинели.
Но если б все снова пришлось повторить —
Шинель, не колеблясь, мы снова б надели.
Операция Багратион[27]

24 дня мы были в эшелоне и вот прибыли в Белоруссию. Выгружаемся в Кричеве. Видно, здесь начнут лупить фрицев. Ведь это кратчайший путь был для них до Москвы, а для нас будет до Берлина.

Кричев, Быхов, Могилев — какой ужас, что здесь творится, не поддается никакому описанию, нужно увидеть своими глазами, но лучше бы никогда не видеть этого.

Все смешалось — леса, болота, комары, партизаны, тысячами выходящие из лесов, немцы, власовцы, мины, сожженные деревни, гарь, вонь и трупы, трупы, трупы…

Тысячи трупов в серо-зеленых и черных мундирах. Ими буквально устлана земля — разбросанные, стянутые в кучи. Где есть небольшой клочок освобожденной от трупов земли, она густо полита кровью, от нее исходит тошнотворный запах, и ползают белые черви. Временами кажется, что это сон, жуткий, кошмарный, хочется проснуться, но трупы не уходят. Освобождено от них только шоссе.

Сегодня, в день выгрузки 23 июня, при разминировании партизанских мин подорвались сержанты Гурский и Зайцев из минно-подрывного взвода. Мы услышали, что страшно рвануло, я побежала туда с сумкой, но взрыв был такой силы, что от них ничего не осталось. На дереве висел погон с тремя лычками. Сначала, когда они обнаружили мину, с ними вместе был солдат. К доске было прикреплено четырнадцать 400-граммовых толовых шашек, предназначалась она железнодорожному составу. Сержанты стали ее разбирать, дело шло к концу, и солдат ушел. Только он отошел, и рвануло. Сделали им могилку в Дашковке у штаба.

В этот же день пропал без вести мой комсомолец младший сержант Андрей Кузьмин. Он был из моей 3-й роты.

А меня вместе с ними принимали в партию, и вот двоих уже нет. Остался Охрименко — повар нашей роты.

Вся наша рота спит в кювете. Больше негде — трупы и мины. А шоссе грохочет, утром не узнаем друг друга — черные, как негры, так заносит пылью. Оружие не разрешают выпускать из рук, в лесу полно немцев и власовцев. Стоит такая жуткая концентрированная вонь, что, кажется, не выдержишь и задохнешься.

На шоссе видела раздавленного танком человека. Вернее, человека как такового уже не было, его так расплющило, по нем столько проехало, что от него ничего не осталось, только кончики пальцев с ногтями по сторонам дороги виднеются из земли.

Столько мин кругом, что у нас начались галлюцинации — все время слышится тиканье часов.

Я уезжаю в Осиповичи, Бобруйск, на Березину, Несяту, Свислочь.

Сделала открытие, что у нас в батальоне Тамара Бацутенко, и что самое интересное — она жена Николая Ивановича Ковалева.

Стоим в Бобруйске. Здесь большой лагерь военнопленных. С каждым часом число их увеличивается. Окруженная бобруйская группировка немцев постепенно уничтожается и берется в плен. По дороге без часовых тысячи немцев идут сами — солдаты и офицеры. Где ж их прежний блеск и величие?

Какая же пропасть между советскими солдатами и фашистами. Они своих ослабевших, отставших бросают на дороге, и в голову никому не приходит помочь им. Я шла навстречу этой колонне пленных, прошли они мимо, вид у них далеко не тот, что был в 41-м году. Один фриц ослабел и лег на обочине — не может идти, у него из ушей течет, они его бросили, а кто-то из наших солдат положил перед ним полбулки хлеба и несколько стеблей зеленого лука.

Мы с Надей ходили в лагерь, разговаривали с фрицами. Двадцать шестого года рождения, совсем еще зеленые. Разговаривали — это, конечно, громко сказано. Есть какой-то запас слов, но разговорная речь оставляет желать лучшего. Но это нам не помешало, мы прекрасно поняли, что они рады, что остались в живых — Гитлер капут. Теперь будут притворяться, что всю жизнь об этом мечтали.

В ближайшей от нас деревне фашисты убили всех жителей. Уцелела годовалая девочка, но у нее прострелены обе ручки (верхняя треть плеча). Я делаю ей перевязки, ранки очень нехорошие, ее бы положить в госпиталь. Носит ее ко мне старушка, которая тоже спаслась совершенно случайно. Была в лесу, собирала ягоды, услышала автоматные очереди, думала, что кур пришли бить. А когда вошла в деревню, увидела, что всех до единого жителей убили. Живой осталась только эта девочка с простреленными ручками. Старушка рассказывала, что в некоторых деревнях эсэсовцы брали грудных младенцев, ломали о колено им позвоночник и бросали в колодец. Звери — и те не мучают жертву, убивают сразу. С кем же их можно сравнить? Вот поэтому нас радуют эти горы трупов, язык не поворачивается назвать их людьми.

Приехали в Осиповичи. До Минска остается 50 км. Бог ты мой! Что же здесь творится! Все шоссе от Бобруйска до Осиповичи (вернее его обочины) уложено дохлыми фрицами из бобруйской группировки. Стоит жара, они уже начали разлагаться. Дышать совершенно нечем. Ночью они устроили налет на станцию, но наша артиллерия часть уничтожила и разогнала, часть взяли в плен наши солдаты. Майоры Безрук и Цветков все время с нами, они тоже вооружились автоматами. Завтра переезжаем на Березину. Немцы не оставили попыток захватить станцию. Тысячи сдаются в плен.

Приехали на Березину. Красивая, тихая, задумчивая река, но берега ее осквернены трупами проклятых фашистов. Сотни плывут вниз по реке. Особенно много их в районе моста. На небольшом участке (примерно 20×20 м) их более трех тысяч трупов. Я сама их считала. Не верится, что столько можно уложить на таком клочке земли. Они лежат кучами по 10–15 штук. Отборные СС, чистокровные арийцы, они не хотели сдаваться в плен и решили пробиться из окружения[28].

Рядом с мостом поселок Октябрь. Ворвавшись в поселок, эти сволочи стали расстреливать все мужское население, начиная с пятнадцати лет. Там и были только подростки, и то немного, да старики, они их всех уложили. Живут в поселке в основном поляки, и это первое место на земле Белоруссии, где к нам особых симпатий не проявляют, хотя немцы их и не пощадили.

Мост сохранился почти полностью, сгорели только деревянные строения. Его охраняла рота наших солдат, на нее-то и наткнулись фашисты. Рота полегла почти полностью, вот уж действительно насмерть стояли, но мост спасли. И еще на насыпи шесть сгоревших наших «Т-34», люки не открываются, видно, там погибли и экипажи.

Нам нужно разминировать и восстановить мост. Полдня мы ползали со старшиной, искали место для кухни (трупы растаскивать некогда и некому). Показалось, что нашли все-таки, но тут же рядом лежат три громадных СС, и у одного из них, среднего, кинжал между лопатками по самую рукоятку.

Кухню все же поставили, сготовили обед, а есть никто не может. Даже те, кто и понятия не имел о брезгливости, только поднесут ложку ко рту — и рвота фонтаном. Так как на хорошее надеяться не приходится — с каждым часом становится все хуже, — стали жечь костры из сырых деревьев, чтобы было больше дыма, становиться на колени и нос буквально засовывать в костер, и в этом дыму проглотить хоть пару ложек из котелка.

Да еще комары и мошкара не дают жизни, выдали сетки, но это не помогает.

Вечером пробиралась от кухни к мосту следом за старшиной. Я что-то вечером стала плохо видеть, не могу найти места, чтобы поставить ногу и не наступить на труп. Он мне сказал, что рядом с ним лежит большой камень, чтобы я прыгнула на него. Я прыгнула и попала сапогом в какое-то месиво (а это оказался не камень, а голый живот фрица). Меня ужасно рвало. Других сапог у меня нет. Я привязала к сапогам бинт, окунула их в воду, другой конец бинта закрепила за мост, и они полоскались целую неделю. А сама босиком сидела на мосту, ходьбу ограничила до минимума, там же, на мосту, и спала, пока не отмылись сапоги.

У меня какое-то странное состояние — не могу ходить, все вертится перед глазами, несколько раз теряла сознание. Утром мне растянут плащ-палатку, и я целый день лежу, стоит подняться — снова падаю. Вчера в деревне девочка отравилась немецкими конфетами, была в тяжелом состоянии. Привели меня к ней, я сказала, чтобы срочно промывали желудок, стала делать ей сердечные. Поршень до конца не довела и иглу не успела вынуть — свалилась рядом с девочкой. Они вытащили меня на улицу и стали поливать водой из колодца на меня. Еле-еле привели в сознание, но идти я не могла. Так лежа руководила спасением девочки. Утром ей и мне стало лучше.

Снова в роте, состояние улучшилось, могу ходить. Об А. ничего не знаю, без вести пропал.

Была на БПК, так что теперь кандидат в члены ВКП(б) с 26 июня 1944 года. Задали два вопроса: 1) причины роспуска Коминтерна? На этот вопрос был хороший ответ Сталина, я его запомнила. А вот второй вопрос — как я смотрю на образование Священного Синода при СНК[29] СССР — пришлось выкручиваться самой.

На БПК мы пошли вдвоем с Охрименко — нашим поваром. Идти надо было двадцать километров по лесу, немцы сделали вдоль дорог широкие просеки: боясь партизан. Вот по этой просеке мы и шли. В лесах еще много несдавшихся немцев, и когда смотришь вдоль дороги, то они, как зайцы, перебегают с одной стороны на другую. С какой целью они это делают — неизвестно и как прореагируют на нас — тоже неизвестно. Приказали взять автоматы и запасные диски.

А автоматы Томпсон — американские, ими, по-моему, лучше орудовать как дубинкой. Я пробовала стрелять из него, он фанеру не пробивал. Прибыли мы в бригаду благополучно, никто нас не обстрелял, но чувствовали себя не очень спокойно. После комиссии меня оставили заполнять учетные карточки, был большой прием, и они сами не справлялись. Охрименко ушел в роту один. А на другой день я одна возвращалась в роту. Скучновато было одной в лесу, и не очень успокаивала перспектива умереть коммунистом, но все-таки дошла без приключений.

А вот Гриша Охрименко в роту не вернулся — пропал без вести. Принимали на бюро четверых, а получать кандидатскую карточку буду я одна.

Вручили кандидатскую карточку. Вручал майор Плотницкий из политотдела. Поздравил, обнял, пожелал быть настоящим коммунистом. Буду стараться.

Я убедилась, что самой советской из всех советских республик является Белоруссия. Видела Россию, Кавказ, Украину, и только здесь так свирепствовали фашисты, и только здесь вся республика стала партизанской, и только здесь такое количество сожженных деревень и замученных жителей.

Идешь по дороге, слышишь отвратительный запах гнилого картофеля, значит, здесь в бункерах живут люди. Это была деревня Солоное, ее сожгли начисто, но большинство жителей чудом спаслись. И вот теперь они роют из земли прошлогодний картофель, делают из него крахмал (он темно-коричневого, почти черного цвета) и пекут блины. Угощали и меня, больше им нечем, это не Украина. Отказываться было неудобно, и я съела — гадость невозможная.

А на моем родном Дону в сорок втором я возмущалась, что многим было плевать на то, что идет война, бегали по танцам, висли на военных, а после освобождения узнала, что во время оккупации вели себя точно так же и с немцами.

Моя бывшая подружка Лидка Титова завела себе возлюбленного, Ганса. Добровольно уезжали в Германию. Женская половина нашего класса разделилась — одни добровольно на фронт, другие — в Германию. Недаром потом появилась песня:

Лейтенанту-летчику молодая девушка
Со слезами в верности и в любви клялась,
Но в годину черную изменила соколу
И за пайку хлебушка немцу продалась.
Но вернутся соколы, прилетят, отважные.
Чем тогда их, девушки, будете встречать?
Торговали чувствами, торговали ласками,
Невозможно девушек будет оправдать[30].

Мы все еще в Солоное, нет никакой жизни от мышей. Их здесь миллионы. Фронт стоял восемь месяцев, урожай не собирали, вот и появилось такое количество мышей. В землянке, как на параде, маршируют строем, набиваются в котелки. Их потом вытряхивают в бочку, в которой горят дрова, и они жарятся в огне. Спать совершенно невозможно, ночью они еще наглее, чем днем.

Вчера мальчишки из этой деревни достали где-то 400-граммовую толовую шашку, запал, шнур и отправились глушить рыбу. Они, наверное, никогда не видели, как горит шнур, и шашка взорвалась у них в руках, их было несколько человек. Господи! Во что она их превратила! Кишки висели на дереве, без рук, без ног, страшно смотреть. На взрыв прибежал капитан, приехавший в отпуск по ранению, и помог мне оказывать им помощь. Наложили жгуты, не хватило бинтов, он разорвал свою рубашку. Сделала им сердечные, морфий. Достали какую-то клячу, уложили их на подводу, и он сам отвез их в госпиталь. Сколько еще жертв принесет эта проклятая война…

В лесах под маркой партизан действуют иногда и бандиты. Вчера я пришла в деревню за перевязочным материалом и медикаментами. Вера укладывалась спать, хозяйка притащила перину, и она была рада. В это время является здоровенный тип в форме, но без знаков различия, с пистолетом. Веру швырнул на пол, а мне говорит: «А ты пойдешь со мной!» Я ему ответила, что и не подумаю никуда с ним идти, у меня есть свое начальство, и я выполняю их приказы. Я, конечно, очень волновалась, от такого можно ждать всего, чего угодно. Я взяла сумку, накинула на плечи шинель и пошла. Он стал кричать, чтобы я вернулась, иначе будет стрелять. У меня сердце ушло в пятки, но я подумала — пусть лучше застрелит, чем идти с ним. Он вытащил пистолет — Вера и хозяйка онемели от ужаса, но я старалась сделать вид, что мне наплевать на него, и пошла дальше. В это время он выстрелил, я решила, что это конец, но он выстрелил вверх. Он трижды стрелял, но, к счастью, все вверх, а я шла по дороге и каждый раз думала, что уж эта пуля — моя. Догонять он меня не стал.

А мост был совсем недалеко, но если кричать — не услышат, там очень шумно.

Мы пока в резерве. Наши уезжали на Проню, меня оставили с Суворовым. Алексей служит в 31-м батальоне командиром роты. Петька Соболев сказал мне, что кто-то наговорил ему обо мне кучу гадостей, и он не может простить (в 31-м Юренкова — врач батальона и Тамара — мои «доброжелатели», они из зависти способны на любую подлость), но как мог Алеша поверить? И что делать мне? Мне же не в чем оправдываться. А может, другая причина — сердцу, говорят, не прикажешь. Или это все скуки ради? Об этом знает только он. Но почему же честно обо всем не сказать, я бы поняла и ни на минуту не стала бы себя навязывать. Не ждала я от него этого. Ну, что же, как говорили в старину: бог ему судья. А я благодарна судьбе за все, что было.

Вера мне говорит, что у меня допотопные взгляды, что мне нужно было жить в прошлом веке. Может, она и права. Но перевоспитывать себя не могу, да и, признаюсь, желанья не имею. Я не могу понять, зачем сначала должна быть беременность, а уж потом — в лучшем случае — оформление отношений. Ну а если лучшего случая не будет? Тогда что? Да я даже в лучшем случае не представляю, что делать. Умолять оформить отношения, навязывать себя, просить, чтобы тебе оказали милость, сжалились? А может, угрожать командованием, парторганизацией? В любом случае, за редчайшим исключением (а они, как известно, подтверждают правило), это шантаж. И не верю я, что после будет счастье и хорошая семья. И мне лично не нужно ни жалости, ни милости. Всю жизнь висеть на шее у человека только потому, что тебя пожалели? Нет, нет, нет и нет. Мне нужно, чтобы меня глубоко уважали в первую очередь и любили не в последнюю.

Вчера поздно вечером прибежал связной — в роте ЧП. Мы бежали бегом. Прибегаем во двор, где живет Суворов, и в темноте я увидела, что рядом с дверью под окном лежит человек. Я схватилась за пульс — пульса не было. Тут же стоял капитан и попросил не менять позу лежащему — ждут следователя. Это был старший лейтенант Волков, помкомвзвода Суворова. Убил его Суворов двумя выстрелами в спину — одна пуля попала в голову, вторая под лопатку. На стене избы — мозг. Криминал Волкова состоял в том, что он, окончив вечернюю поверку, отпустив солдат, шел мимо дома Суворова. Что его дернуло подойти и посмотреть в окно, а Суворов в это время находился во дворе, подошел к Волкову сзади и влепил ему два выстрела. Объяснил все это он тем, что якобы Волков имел виды на хозяйку Суворова. Мы все сидели в доме, ждали следователя. Заявился Фирсов, как всегда пьяный, и говорит капитану, чтобы он отобрал пистолет у Суворова, иначе он нас всех перестреляет. Через несколько дней подполковник Безрук вызвал к себе Суворова (тот был арестован), чтобы посмотреть на убийцу, и спрашивает у него: «Что же это ты, Суворов, как Онегин с Ленским из-за Ольги стреляться надумал?» (хозяйку звали Ольга), и Суворов в ответ спросил у него: «А в каком батальоне это было, товарищ подполковник?» Безрук говорит, что хотел ему в морду запустить чернильницу, да рук не стал пачкать. Суворова судил трибунал — дали десять лет, он просил штрафную.

Рядом с нами стоят десантники — 20-я отдельная Свирская гвардейская авиадесантная бригада. Они готовятся на Берлин, называют себя сталинскими войсками. Зовут к себе. Повеяло духом романтики, но это я в молодости бегала из части в часть, а теперь уж подумать надо.

Долго думать не пришлось, от романтики и следа не осталось. Они хуже, чем банда батьки Махно, только что с громким названием. Вечером я вела прием, человек двадцать пришло. Хозяйка сидела во дворе, жарила грибы. Вдруг являются четыре десантника, схватили ее и поволокли в сарай. Мои солдаты еле отбили, они ушли с угрозами. Дошло до того, их явилась целая рота, все с автоматами. Наш взвод со своими ПТР[31] занял оборону, завязался бой. До смерти никого не убили, но поработать мне пришлось. Я умоляла капитана забрать меня из этого взвода, который стоит вместе с ними.

Только перешла в роту, пошла со своими комсомольцами в батальон на собрание. Возвращались ночью и наткнулись в лесу на десантников, у них учения какие-то были. Они обнаружили нас и погнались за нами. Комсомольцы мои мгновенно испарились, и осталась я одна. Я так бежала, что думала, что у меня разорвется сердце. Если бы мирное время, чемпионкой стала бы. В землянку скатилась по лестнице. Капитан бросился ко мне, со мной просто истерика началась. Что было бы, если бы они меня догнали? Они ничем не лучше немцев. Капитан кричал: «Сволочи сиволапые, когда же конец этому будет?»

На другой день случайно столкнулась в лесу с их командиром бригады, подполковником. Я его увидела издали — он ехал на «Виллисе». Уж как я ни убегала, но он так виртуозно объезжал все сосны, что притормозил прямо передо мной и заявил: передайте своим, что сегодня к вам на танцы прибудут гвардейцы-десантники. Я сказала ему, что на поведение его десантников буду жаловаться Громову, командующему десантными войсками, и пошла к своим. Понятное дело, что танцы были тут же отменены. В соседней деревне до этого их не пустили на танцы, так они ту избу забросали гранатами, пришлось по десантникам открыть огонь из стрелкового оружия. Немного погодя мы узнали, что Громов приезжал в эту бригаду. Бригада за подвиги десантников была расформирована, и Громов провел децимацию — выстроили бригаду, и каждый десятый по счету был расстрелян.

Я — в санчасти батальона. Обстоятельства сложились так, что мне пришлось уступить место Асе. Она вышла замуж за Белянкина. Я отношусь к ней с большой симпатией, и мне ее искренне жаль. Ничего хорошего из этого не будет. Мало того что он как человек оставляет желать лучшего, так у него еще на Дальнем Востоке жена сидит. Свадьбу организовали в роте. Капитан явился со своей дамой сердца. Красивая девица, но жила с немецким комендантом. У меня в голове не укладывается, как можно подбирать после немцев. Кричали «горько» не только молодым, но и капитану и нам с Верой[32].

Теперь у меня, кроме Антонины, никого нет. Решила взять себя в руки, занялась витаминотерапией, глотаю горстями. Говорят: верь в камень, и камень спасет, наверное, по этому принципу на меня подействовали витамины. Я даже перестаралась. На начальницу свою не стала обращать никакого внимания. Она неравнодушна к Красильникову, и я назло ей стала с ним танцевать. Он приглашает меня стрелять (трофейных патронов горы), и я иду, не спрашивая у нее. Она очень недобрый человек. Крымская татарка, переживает, что Сталин выслал их всех из Крыма в Среднюю Азию, в том числе ее братьев, сестра ушла с немцами. Антонину, золотого человека, называет жидкой. Дусю-санитарочку — гадкой. Причем звучит это так: Антонина — жидка, Дуся — гадка. Она не в ладах с русским языком. Как я квалифицируюсь — мне неизвестно, но ничего хорошего от нее я не жду. Когда я дружила с Алешей, она говорила обо мне гадости. Я ей сказала, что могу доказать, что это неправда. Она не отказала себе в удовольствии удостовериться в этом. Но зато уж отцепилась от меня и рот больше не раскрывала. Я ей никогда не прощу этого.

Душу я могу открыть только Антонине, но и она свихнулась. Она не то чтобы неравнодушна к Красильникову, она с ним жила и не скрывает этого. И теперь, видя его внимание ко мне, просто агрессивно настраивается по отношению к нему. Вчера он пришел в санчасть, и она стала кричать на него: «Уйдите или я вас оскорблю». Были танцы, она села рядом со мной, обняла меня и не отпускала танцевать. Просто до смешного доходит. Я, чтобы никто никаких надежд на мою благосклонность не возлагал, танцую с тремя: фокстрот с Красильниковым, вальс — с Саниным, танго — со Смирновым. Ко всем другим она меня отпускает, а Красильникову не отдает. Бедная Антонина, меня он ни с какой стороны не интересует, слишком хорошо я его знаю. Я ей об этом сразу сказала, что он герой не моего романа. Она же на 15 лет старше его, на что она надеется?

Получила письмо от Саши У. Пишет очень мало. После госпиталя снова попал в свою старую часть 18898-У. Мне скорее бы его увидеть, а то боюсь, что совсем забуду.

Появился еще один жених, лейтенант Смирнов из разведки. Прислали на место капитана Егорова. Из санчасти не вылезает, все ищет причин — то чихнул, то кашлянул.

Примчался Хиневич, его прислал Цветков предупредить меня, что Смирнов в Одессе женился и бросил потом эту девчонку. Я поблагодарила капитана Хиневича за внимание к моей персоне и успокоила, сказала, что мне это не грозит. Пусть женится на ком-нибудь другом. Я такими экспериментами не занимаюсь.

Пришлось мне все-таки с ним повозиться. Солдаты-минеры очень любили Егорова, а этого возненавидели. Егоров держался с ними очень просто. А Смирнов москвич, очень высокомерный, не знаю, чем он им досадил, но сделали они ему темную. Нас вызвали ночью, он сидит белый как стена, а из грудной клетки во время выдоха фонтанчиками брызжет кровь. Обработала ранки, сделала перевязку, отправили в госпиталь. Раны оказались неглубокими, и он быстро поправился.

А потом его прозевала начальница. Он пришел в санчасть с температурой 40°, весь пылает. Перед этим моей начальницы не было, заболел Сабир, я его отправила в госпиталь с диагнозом сыпной тиф, и он подтвердился. Я ей напомнила об этом, ведь они же из одного взвода, но она и слушать не стала, сказала, что это грипп. Когда меня вызвали к нему, он уже сыпью покрылся. Начальница положила его в санчасть с диагнозом грипп. Ее судить нужно было за это. Я две недели возилась с этим «гриппозным», он бредил без конца, срывался с места, бежал куда-то. Здоровый, сильный, куда мне с ним справиться, а надо было держать, и ночью спать почти не приходилось. Вид у меня — как будто бы я тоже тифом переболела.

Наступает 45-й год — год нашей Победы.

Когда-то на Украине майор Цветков заставлял меня писать лозунги. По его приказанию была сколочена лестница, перетащить которую с места на место нужен был целый взвод. На ней я и писала. И вот на весь мост я написала громадными буквами, не помню, чьи слова: «Будет гордостью столетий год Победы — 43-й!»

Но, увы, в сорок третьем до Победы было еще очень далеко, а вот 45-й это уже точно будет гордостью столетий, хотя и не в рифму.

Часов в 9 вечера примчался связной из штаба — вызывает подполковник. Я на всякий случай захватила порошки от головной боли, я их готовлю сама, и он признает только их. В штабе было много офицеров, и я просто растерялась — с чем это связано? Когда доложила о своем прибытии, все рассмеялись — почаще бы такие приказания! Оказывается, меня пригласили на встречу Нового года (одну из всех медиков, моя начальница мне этого не простит).

Я не только давно, я вообще никогда не встречала так Новый год. До войны было детство — «В лесу родилась елочка». А в первые годы войны было как-то не до торжественных встреч.

Но это оказалось еще и свадьбой Цветкова и Лиды Сердюковой.

Столы ломились — Аникиенко постарался, уж он-то толк в этом знает. К 12 часам все были внизу в зале. Подполковник поднялся на сцену, держа в руках часы. Ровно в 12 поздравил всех с Новым 1945 годом! Потом сошел со сцены и каждого поздравил персонально.

Было очень весело, красивая елка, танцы почти до утра, в партнерах недостатка не было (некоторые с ума сходят — не танцуют). Потом появился Ведин и вручил почти всем письма. Мне два от Саши и фото.

Писать не хочу. Все более или менее значительное запомню и так. Тарасов сказал, что Алеша уехал в академию. Вот и все. Зачем мне это было нужно? У меня есть Саша. А может быть, уже нет?

И вот наконец-то — долгожданная Победа! Меня почему-то душат слезы. День выдался какой-то непраздничный — серый, холодный, ветреный, сырой. Все готовятся к построению: чистят шинели, драят сапоги, пуговицы, пришивают подворотнички, проверяют оружие.

Все как во сне — верится и не верится.

И вот наступил этот час — парадно-торжественным прямоугольником застыл наш 18-й отдельный батальон, чеканят шаг наш знаменосец и ассистенты. Как-то невольно всматриваешься в лица своих товарищей — какие они в этот час нашей Победы?

Я не увидела ни одного лица, которое выражало бы только безмерную, безудержную радость, как было ночью, когда дежурный по части начхим[33] поднял батальон криком: «Победа!!! Война закончилась!!!»

Все как с ума посходили от радости: полуодетые кричали, плакали, стреляли, обнимались, целовались, пускались в пляс.

Теперь эти лица были и торжественные, и радостные, и скорбные одновременно.

Когда подполковник Безрук, читая приказ Верховного Главнокомандующего, дошел до слов: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» — не было ни одного лица, по которому бы не текли слезы. Мне казалось, что плакал и сам подполковник. Временами слышались всхлипывания и приглушенные рыдания, и никто не стыдился этих слез.

Это были первые часы мира — так долгожданные и так дорого оплаченные.

10 мая. Все еще до конца не можешь осмыслить то, что произошло. Все под впечатлением этого великого события, значительнее которого в нашей жизни ничего не было и не будет.

И вдруг в расположении батальона появился немец метра два ростом, спортивного вида. Мундирчик на нем расползался по швам, видно, с чужого плеча, по-русски он говорил хорошо, попросил поесть. Вызвали особиста — капитана Котова, и тот даже стал проявлять великодушие — приказал накормить немца из офицерской столовой. Немец быстро очистил котелки и стал объяснять, что ему нужно в лагерь, что он заблудился. Дежурный по штабу был Звездин, и Котов ему приказал проводить немца. А до лагеря 20 км. Звездин побежал за автоматом, а Котов говорит, что немец и сам бежать будет, зачем еще автомат? Но Звездин автомат все-таки взял, и они пошли. Вечером к штабу подошла машина, взяли меня с санитарной сумкой, и мы поехали в направлении лагеря. Через несколько километров невдалеке от дороги увидели двух лежащих человек. Я побежала к ним. Это были Звездин и немец. Немец был мертв, а Звездин — без сознания. У немца было несколько ран, а у Звездина ран не видно, но все лицо в ссадинах, в крови и струйка крови изо рта. Вокруг глаз черные круги — немец пытался выдавить ему глаза. Я с трудом открыла ему рот — во рту все было окровавлено, и мне показалось, что он откусил себе язык.

Этот окровавленный предмет оказался большим пальцем немца. В драке он откусил у немца палец, но выплюнуть его уже не смог. Мы погрузили его на машину и повезли в санчасть. Там он пришел в сознание и рассказал, как все произошло.

На том месте, где мы подобрали Звездина, они сели передохнуть, там же был указатель. Когда отошли немного от указателя, немец спросил, сколько километров до лагеря. Звездин оглянулся на указатель, и в это время немец сзади прыгнул на него. Он был в два раза и больше, и сильнее Звездина и сделал из последнего отбивную котлету. Автомат несколько раз переходил из рук в руки. Немец не давал Звездину выстрелить. Когда Звездин все-таки выстрелил, он решил, что убил немца, и сам потерял сознание. А потом открыл глаза и видит, что немец ползет к нему с кинжалом в зубах, и он сам не помнит, как дал очередь и попал ему в голову, снова потерял сознание, и уже надолго.

Звездин говорит, что если бы не сознание, что пришла Победа, он бы с немцем ни за что не справился. Две недели пролежал он в санчасти, а потом отправился на 10 суток на гауптвахту за притупление бдительности.

Что-то неважно началось у нас мирное время. 11 мая утром в санчасть пришел командир техроты капитан Орлов и стал умолять начальницу, чтобы прервали беременность Розе Андреевой. Он не будет с ней жить, у него дома три сына ждут его. Начальница приказала мне собирать инструмент, и мы пошли на квартиру к Орлову. Хозяев он выкурил, дома была только Роза. Керосина не оказалось, не на чем было кипятить инструмент. У начальницы сработала солдатская смекалка, и она сказала мне, чтобы я обжигала его спиртом. Я начала обжигать, но волновалась очень: это же двойное преступление — и обжигание, и прерывание. Когда пламя начало угасать, догорающие тампоны я отдавала Розе. Я и не заметила, что она их швыряла в форточку, волновалась она не меньше моего. Но все еще было впереди. Изба была деревянная и сверху обшита камышом. И вот началась операция. Розе плохо на столе, мне тоже плохо. Я говорю Зинаиде Михайловне[34], что мне плохо, она отвечает, чтобы я терпела. Я терпела, терпела и, выронив зеркало, свалилась под стол. З.М. сует под нос нашатырный спирт то Розе, то мне, но никто на него не реагирует. И в это время загорелась на окне марлевая занавеска. Снаружи изба уже пылала. Выскочила З.М. и начала ее тушить. Сбежались все, кто мог, и тайна перестала существовать.

Безрук поблагодарил начальницу, а я два дня после этого пролежала в каком-то полуобморочном состоянии. Роза очень долго температурила, счастье, что не было сепсиса.

Мы в Брянске. Весь батальон живет в землянках, восстанавливают станцию Брянск II. У санчасти отдельная землянка, начальница живет на квартире. А я хожу ночевать в свою любимую 3-ю роту. В одной землянке штаб роты, капитан, Вера и т. д. Нам оборудовали уголок, завесили плащ-палаткой. Спим с Верой на узеньком топчанчике, всю ночь, чтобы не упасть, держимся друг за друга и как по команде поворачиваемся.

Я ежедневно снимаю пробу на батальонной кухне, так как одна из медиков живу в лагере. До рассвета прибегает повар, стукнет в дверь, и я со своего топчанчика пикирую прямо в сапоги, набрасываю шинель, и понеслась. Гимнастерка и юбка остаются лежать на месте. А капитан говорит, что если бы я была его подчиненной, он мне за подъем каждый день объявлял бы благодарность — ни один солдат так быстро не собирается.

Сегодня у меня было шоковое состояние. Явился Красильников с каким-то пожилым человеком, представил меня, познакомились. Оказывается, это его отец, а он всего-навсего решил на мне жениться. Я так растерялась, что лишилась дара речи. Нормальные люди все-таки так не делают, не худо было бы и моим мнением поинтересоваться, прежде чем вызывать отца. Да и как это вообще можно было додуматься, ведь мы с ним наедине и одной минуты не были, двух слов не сказали. Танцы и стрельба — так там чуть ли не весь батальон присутствует. Он решил, что как только я услышу его предложение, сразу упаду к нему в объятия. И самый главный козырь, перед чем, по его мнению, я уж никак не могла бы устоять, — это его богатство. Ведь он был командиром бригадной разведки, и в Кюстрине (под Берлином) они действительно озолотились. Он мне говорит, что так обеспечен, что и внукам нашим хватит. Да вот уж о внуках я меньше всего пекусь, может, у меня их никогда в жизни и не будет. Я ему сказала, что меня все это меньше всего интересует, у меня даже какая-то идиосинкразия ко всем этим материальным благам. Мне всю войну казалось, что, если я к чему-нибудь прикоснусь, меня сразу убьет. (Вспоминаю, какие кучи денег таскала я в штаб в медсанбате. Да я их видеть не могла!)

И еще я сказала, что я из тех, которые шалаш считают раем при том условии, если там будет милый, желанный, любимый человек. А про себя добавила: а не барахольщик. Я не собираюсь замуж, хоть мне и двадцать лет, но мне еще учиться нужно, ведь я из девятого класса ушла на фронт.

Быть только женой — да я себя уважать перестану. Вот так обо всем этом я ему и рассказала. Это был первый наш разговор наедине.

Он мне ответил, что я должна подумать и не рубить сплеча. Но кто это делает, по-моему, ясно.

А через несколько дней явился К.Ф. и говорит, что прибыл специально мозги мне прочищать, а если нужно, и ремешком врезать. Оказывается, до него дошел слух, что я выхожу замуж за Красильникова, а он своего благословения не даст. Я его успокоила, сказала, что никуда и ни за кого не выхожу.

Наверное, потому, что наступил мир, люди начали обалдевать.

Прибыл Смирнов Владимир Сергеевич с таким же предложением и такими же соблазнами, как и Виктор Александрович. Он тоже ведь был в разведке. Разница только в том, что Красильников собирается оставаться в кадрах, а этот хочет уйти на гражданку. У него в Москве на 2-й Тверской-Ямской квартира, и в Москве я буду учиться, это он понимает и приветствует.

Не хочу я никуда, даже в Москву.

Постаралась как можно мягче все объяснить. Ушел недовольный, обиженный. А обижать я никого не хотела и не хочу, а играть в любовь — это не мое амплуа.

Остался еще третий партнер по танцам — лейтенант Коля Салин, тоже из разведки, но он ничего не предлагает. У него есть тетка с коровой, и он доволен.

Меня вызвал подполковник — Лида в тяжелом состоянии, безнадежном. Если мы обеспечим уход, может быть, появится надежда, он не хочет терять окончательно эту надежду. Лида просила, чтобы была с ней я. Увидев Лиду, я испугалась, но окончательно убила меня рана.

Дело в том, что у Лиды большая беременность, и она затруднила диагностику. Ей поставили непроходимость, а у нее оказался гнойный аппендицит, причем вскрывшийся с разлившимся гноем и перитонитом. Рану не зашивали, края ее ужасно утолщены, и такое впечатление, будто бы художник на палитре мешал краски — и черную, и зеленую, и серую. Начался некроз. На нее в госпитале уже махнули рукой. Ведущий хирург утром приоткроет дверь в палатку, удивится, что она еще жива, и идет дальше. Назначений никаких нет, может, они и есть, но мне они не известны. Рану присыпают йодоформом. Это преступление — просто созерцать, как погибает человек, поведение ведущего хирурга возмущает.

Я решила действовать сама. Поехала в свою санчасть (в моем распоряжении машина и мотоцикл), заказала глюкозу 5 и 40%-ную, физраствор, перекись водорода. Приготовила смесь из сульфидина и стрептоцида. Промыла рану перекисью несколько раз, засыпала сульфидином и стрептоцидом. Ввела подкожно литр физраствора и внутривенно 40%-ную глюкозу. Хирург говорит, что она обречена, и это просто для успокоения совести. После этих процедур рана стала гораздо лучше. Достали американский пенициллин, колю через каждые 3 часа, держу на льду, все строго по инструкции, обработка эфиром. Приходил хирург, просил отдать пенициллин другому человеку, тому, может быть, поможет, а ей бесполезно. Даже повел меня посмотреть на этого человека. Я ему сказала, что очень сочувствую тому человеку, которому он мог бы помочь, но, тем не менее, ни одной единицы не отдам. Доставали с невероятным трудом из Москвы, подполковник самолет специальный выпросил у начальства. Бороться нужно до конца.

…Труды мои, кажется, не пропадают даром, да и пенициллин сотворил чудо — Лиде стало лучше. Присылали Машеньку, нового фельдшера из нашей санчасти, чтобы как-то облегчить мое положение, я ведь и ночью не сплю, боюсь пропустить время инъекции, и уже еле держусь на ногах. Но Лида отправила Машу назад. Приехала Антонина и отправила меня на сутки выспаться.

Когда я вернулась, внезапно начались роды. Что делать в таких случаях, я не имею понятия, ведь еще и рана не зашита. Вызвала хирурга, обмотали ее лейкопластырем очень широким, несколькими катушками. И появился на свет крохотный семимесячный ребенок — мальчик.

Забот у меня прибавилось, нужно было и ребенка выхаживать. Бегала в роддом (благо рядом, обходилась без транспорта), брала грудное молоко и искусственно через носик кормила Володю (так назвали). А у Лиды начался мастит.

Целый месяц пробыла с ней в госпитале. Рана начала быстро заживать, но хирург сказал, что там гнойный карман. Выписали нас домой. Лида еще лежачая, и ребенок очень слаб, и, кроме того, у него начались судорожные припадки. Его нужно держать в тепле, пробовала забираться с ним на русскую печь, но припадки учащались. Обложила грелками, кормлю искусственно. Дел по горло, а я ничего не умею, опыт на нуле. Так натопила печь (обнаружила на чердаке целый склад сухих березовых поленьев), что чуть дом не сожгла. Первый раз в жизни делала голубцы (начинка из американских консервов), пекла оладьи, борщ варила. Степан Филиппович хвалил.

Прожил Володя двадцать один день. Сказалась тяжелейшая интоксикация, лед, лежавший на нем две недели, недоношенность.

Степан Филиппович поцеловал его и сказал: «Прощай, сынок, жди нас». Я не поехала на кладбище, осталась с Лидой. Да еще и обед надо было сделать. Пришли Цветков, Рыжков, Зырянов и др.

Стараюсь как-то отвлечь Лиду. Под ее руководством стала шить ей платье, первый раз в жизни, думаю, что и последний. Терпения у меня не хватает. Люблю вышивать. Получилось сверх всякого ожидания очень симпатичное комбинированное платье. Лида в нем как-то преобразилась сразу, но потом разрыдалась, еле я ее успокоила.

Лида поправилась, я вернулась к своим обязанностям в санчасть. Степана Филипповича вызывает начальство, и он попросил, чтобы я переночевала с ней. Улеглись мы с ней на одной кровати, устали, целый день провозились, занимались благоустройством. Из ящиков соорудили подобие дивана, я вышила корзинку с вишнями на подушку. Утром была на рынке, купила покрывало на диван. Занавески пристроили…

Только уснули, и я почувствовала, что в чем-то плаваю. Встала, включила свет и ужаснулась — под нами целая лужа гноя. Вскрылся этот самый карман. Побежала к дежурному по части, взяла машину и поехала к хирургу. Он приехал, посмотрел и забрал ее в госпиталь. Самочувствие неплохое, и меня с ней не оставили.

Я занимаюсь аптекой, и мне приходится каждый месяц ездить в Киев в санитарный отдел округа за медикаментами. Поездки хуже, чем в войну, в вагон не пускают. Солдаты на крыше, а я на подножке. Ехать ночь. Сцеплю руки на поручнях, начинаю дремать и боюсь свалиться, кажется, что внизу пропасть. Первый раз поехала с Сашей Логвиненко. Говорят, что она неподчиняемая, но со мной вела себя безукоризненно.

Киев покорил своей красотой. Он мало пострадал. Сметен с лица земли Крещатик. Теперь там ползают пленные немцы, разбирают кирпич. Целый день мы искали улицу Сурикова, санитарный отдел округа и не могли найти. Уселись на таре, готовились так провести ночь, но над нами сжалился дед, ехавший мимо на телеге. Погрузил наши ящики и бутыли и повез к себе домой. Соседи пришли на нас посмотреть как на диковину. Разговорились, оказывается, мы и сидим на улице Сурикова. Она называлась Немецко-Бухтеевская, ее только переименовали, и мало кто знает. Утром отправились в санитарный отдел округа, в ожидании приема полдня сидела на окне и любовалась потрясающим видом Днепра.

Медикаментов не дали, назначили другой срок. Побродили по городу, поклонились могиле Ватутина, братским могилам, побывали в лавре, посмотрели на монахинь. Там была торжественная встреча какого-то зарубежного религиозного деятеля. Интересно было посмотреть, но все казалось каким-то нереальным, киношным. После того как прокатилась такая война, всерьез этим заниматься, по-моему, нельзя.

Уже осмотрели весь Киев, а уехать никак не можем, на подножке холодно, мы в одних гимнастерках. Нам пытались помочь ребята — выпускники пограничного училища. Выбрали вагон, у которого никого не было, и двери были закрыты, но зато открыты окна. Первой подсадили меня, и я свалилась в купе на колени какому-то товарищу. Он был в гражданском, галстук-бабочка, огромные очки. Глаза у него чуть не выскочили из орбит. На пороге появился лейтенант с грозным видом:

— Сержант, как вы сюда попали?

Я ему сказала, что через окно.

— Потрудитесь выйти в дверь! — и уже, когда я выходила из вагона, сказал, что это премьер-министр Польши Осубка-Моравский едет в Москву. Вагон международный, мы недосмотрели, а пограничники от нечего делать, видно, решили позабавиться.

Вот так неожиданно пришлось мне побывать на коленях у премьер-министра Польши.

…Снова пришлось трястись от холода и страха на подножке.

Снова в Киеве, на этот раз с Кандановой[35], она приехала предъявить претензии в санотдел округа, но ее и слушать не стали. Потащила я ее послушать оркестр. В первый ряд прошел Хрущев с сопровождающими лицами. Объявили: «Друга рапсодия Листа». Я приготовилась слушать, мне очень нравится эта вещь, но через две минуты начальница сказала: «Пошли отсюда, зачем нам этот похоронный марш». А так хотелось послушать… Ведь это же первый концерт в мирное время, но начальство рассудило иначе.

Я снова собралась в Киев, была на вокзале, но вдруг появились автоматчики и так ловко очистили вокзал — глазом моргнуть не успела, как ни одного человека на нем не осталось. Меня почему-то не тронули. Через несколько минут подходит бронепоезд какой-то странный, часть вагонов не бронированные, но необычные.

У машиниста сидит офицер с автоматом и телефонным аппаратом. Поезд мгновенно оцепили автоматчики. Из поезда вышли несколько полковников и стали у вагонов. Паровоз моментально набрал воду, и поезд покатил дальше. Позже узнала, что в этом загадочном поезде ехал в Потсдам Сталин.

Нам дали три тысячи пленных немцев, мадьяр, румын. Будут работать над восстановлением станции Брянск II. Не могу я на них смотреть, а оказывать помощь — тем более. Даю бинты — пусть перевязываются сами. К нам в санчасть часто заходит переводчик лейтенант Алексей Фесенко. Предложил мне заниматься немецким. Мне просто стыдно, я почти ничего не помню. Так хочется скорее взять в руки книги и не выпускать их из рук[36]. Вспоминается школа, если что-то и осталось в голове, так это химия. Но такие преподаватели, какой была Мария Павловна[37], — это большая редкость, учитель милостью божьей. Она в молодости была дружна с семьей Менделеева. Большинство преподавателей по сравнению с ней выглядели ремесленниками. Хотя я любила и физика Александра Васильевича Белякова, он был на фронте всю войну, историка Ивана Ивановича Иванова, он ушел на второй день политруком. А классный руководитель Нина Абрамовна Горбатовская, когда узнала, что мы ушли добровольцами, сказала, что это будет нам хорошей школой жизни. Не дай бог проходить такую школу, как война. Для нее самой она обернулась гибелью в ГЕСТАПО. А козел — наш учитель пения — пошел служить фашистам и сбежал с ними. Война распределила не только учащихся, но и учителей.

Как бы то ни было, начинать придется все заново.

Пришел приказ на демобилизацию. Это уже вторая очередь, но меня в приказе нет. Медиков не хватает, меня уговаривают остаться. Мнения у всех разные. Одни говорят, что остаться хотя бы для того, чтобы пережить это тяжелое время, на гражданке старшина кормить не будет. Цветков говорит, что жизнь тем и интересна, что в ней трудности. Если все будет гладко без борьбы — жизнь будет неинтересна. А я вот как-то не удосужилась задуматься над этим, казалось, кончилась война — и всем трудностям пришел конец. Саша пишет, чтобы я ехала к его родителям, но статус у меня не тот, чтобы к ним являться. Нужно всерьез подумать об учебе. Мне уже двадцать первый год. Четыре года и три месяца — самое лучшее время в жизни человека забрала война. Пришлось ехать в Шостку в политотдел, убеждать. Начальник политотдела долго беседовал со мной, но вначале, когда я назвала свою фамилию, почему-то усомнился, что я именно Карпова. Смотрел в какие-то бумаги. По дороге назад я вспомнила, что Безрук говорил, что когда доложили в политотдел результаты последнего осмотра, и он услышал, что все-таки остались четыре девчонки и будут демобилизовываться, он сказал, что не пожалеет времени — приедет специально посмотреть, что это за крокодилы, на которых никто не польстился. Нельзя было подводить подполковника, а то бы нужно было доложить, что я одна из крокодилов, пусть любуется. Остальные три крокодила — Вера Гавриленко, Надя Воропаева и Аня Мягкова — очень хорошие девочки, пусть бы приехал, посмотрел.

Проводы нам устроили грандиозные. Заставили меня выпить самогонки. А у меня на алкоголь парадоксальная реакция — я начала реветь. Обошла чуть ли не всех, подходила сзади и ревела, уткнувшись носом в гимнастерку. Начальство выясняло, кто меня обидел. Никто меня не обидел. Мне трижды приходилось уходить из дому на фронт — в 41-м, в 42-м и в 43-м, но я не проронила ни слезинки. В сорок первом вообще была в диком восторге, да и в сорок третьем. А вот теперь никакой радости от того, что возвращаешься домой.

Жаль, страшно жаль расставаться с батальоном. Он стал частью моей жизни.

А кроме того, это ведь и прощание с юностью.

Радужных надежд на будущее у меня вдруг не стало.

Винокур Николай Абрамович Интервью — Григорий Койфман

— Родился 7/12/1922 в местечке Новая Чартория Любарского района Житомирской области. Большую часть населения Новой Чартории составляли украинцы, евреев было в местечке всего пятьдесят семей.

Местечко находилось на берегу реки Случь, притока Тетерева, кроме школ, в нем был ветеринарный фельдшерский техникум и местная достопримечательность, государственная мельница высотой в пять этажей. Мой отец, кожевник по профессии, имел большую семью, восемь детей от первого брака.

В двадцатом году, во время эпидемии тифа он овдовел и через год женился на моей матери.

Мама потеряла первого мужа на Гражданской войне и одна воспитывала двух сыновей. Когда они познакомились и поженились, то папе было уже 50 лет, а маме 40 лет. В двадцать втором году родился я, а еще через год моя младшая сестра. Так получилась, что 12 детей приходились друг другу родными и сводными братьями и сестрами. Одна из дочерей отца от первого брака еще до революции уехала в Америку, да и сам отец в 1910–1914 годах жил и работал на меховой фабрике в Филадельфии.

Летом четырнадцатого года отец вернулся на Украину, чтобы забрать семью в Америку, но тут началась Первая мировая война, отец так и застрял в границах Российской империи, а дальше — революция, потом кровавый вихрь Гражданской войны, и забрать детей и уехать назад в США он уже не мог.

Отец был грамотным и глубоко религиозным человеком, люто ненавидел Советскую власть, при коммунистах все время был кустарем, сапожником-одиночкой, шил обувь на заказ и часто говорил при всех детях вслух: «Скорее сгинет Советская власть, чем я на большевиков буду работать», — а Сталина называл усатым бандитом. В 1930 году в нашем местечке организовали колхоз, который имел 10 полеводческих бригад и стал передовым, но отец в него вступать отказался. Жила вся наша дружная семья в одном доме, имели корову и птицу, свое молоко, на нем и выросли. В 1932 году во время золототряски маму арестовали чекисты и отвезли в райотдел НКВД в Любар, где продержали мать в камере целых два месяца. Кто-то из соседей донес, что у мамы есть золотой маленький медальон (подарок ее матери), и чекисты матом орали на мою маму, угрожали, что загонят в Сибирь, и требовали, чтобы мать выдала все золото на мировую революцию, одного медальона им было мало… Два месяца держали мою мать за решеткой, и мы, дети, ходили к ней в райцентр, двенадцать километров в одну сторону, носили хлеб маме… Так что, сами понимаете, как с малых лет моя вера в справедливость существующего строя была поколеблена. После окончания четырех классов еврейской школы я перешел в украинскую школу-десятилетку. Когда весь наш 9-й класс вступал в комсомол, меня не приняли, сказали, что если у меня есть сводная сестра в Америке, то мне не место в рядах ВЛКСМ. И только когда на следующий год комсоргом школы стал мой товарищ Петя Боднарь, то он надоумил меня в анкете, в графе «Есть ли родственники за границей?» — поставить прочерк, что я и сделал, и на комсомольском собрании школы, когда обсуждали, принять меня в комсомольцы или нет, Боднарь, задав собранию вопрос: «Кто за?», не дожидаясь прений, сам первым поднял руку вверх, и я был принят.

В 1940 году я закончил среднюю школу, но нам, выпускникам десятых классов, запретили до призыва в армию поступать в гражданские вузы, можно было подавать документы только в военные училища, но мой отец этому резко противился, он не хотел, чтобы я стал кадровым командиром РККА. Незадолго до этого на Финской войне погиб мой сводный по маме брат рядовой красноармеец Ушер Кипервассер, и мама, да и вся остальная семья, жили с болью утраты дорогого и любимого нами человека.

В сентябре 1940 года я прошел медицинскую комиссию в райвоенкомате в Любаре, был признан годным без ограничений, но призвали меня только в ноябре. Из нашего местечка уходили в армию десять парней — украинцев и два еврея — я и мой двоюродный брат Боря Винокур, он был старше меня года на три.

Перед отправкой нас отпустили на ночь по домам проститься с родными, станция находилась от местечка в семи километрах, а утром на подводах нас отвезли обратно на станцию. Тогда я в последний раз видел живыми своих родителей, братьев, сестер, почти вся моя семья погибла в войну, кто на фронте, а кого немцы вместе с украинскими полицаями убили… Мы вернулись на станцию, до вечера провалялись на вокзале, как скотина на полу, потом нас погрузили в вагон-телятник, вместе с другими призывниками из окрестных сел нас набралось человек пятьдесят. Мы гадали, куда нас повезут: на запад? на восток? где будем служить? но когда оказались на станции Барановичи, то исчезли наши последние сомнения.

В Барановичах нас покормили вкусным борщом и повезли дальше, в Борисов. Раздалась команда: «Выходи из вагона! Строиться!» Перед нами стоял молодой лейтенант, представитель части, в которой нам предстояло служить. Он повел нас в полк, идти пришлось 50 километров, все время под дождем со снегом, а одежка у нас всех была бросовой, никто в армию тогда в добротных вещах и в крепкой обуви не уходил. Дошли за полтора дня, ночевку устроили в сельском клубе. Прибыли на место — в 141-й стрелковый полк 85-й Краснознаменной стрелковой дивизии Белорусского Особого Военного округа, расположенный в поселке Плещеницы. Нас, новобранцев, определили в двухнедельный карантин, куда ежедневно, партиями, прибывали мобилизованные на срочную службу ребята с разных мест страны. Переодели в красноармейское обмундирование третьего срока: битые ботинки с обмотками, в рваные и заплатанные гимнастерки, в дырявые старые шинели, одним словом — одели в тряпье. Пришел кто-то из старослужащих: Кто что умеет? Кто чем занимался на гражданке? Кто играет на музыкальных инструментах? Я вышел, сказал, что умею играть на мандолине, меня повели в полковой клуб, но я сразу сказал, что нотную грамоту не знаю, подбираю на слух, и мне заявили в ответ: «Такие, как ты, пусть в хоре поют». А потом, вообще, вывели из строя всех имеющих десятиклассное, высшее неоконченное и полное высшее образование, построили в колонну и отвели в лес за два километра, где поместили всех в отдельную казарму. Нам объявили, что решением начальства мы направлены служить в 1-ю учебную роту 1-го стрелкового батальона полка и что в течение первого года из нас будут готовить младших лейтенантов, а второй год службы мы будем служить уже как командиры взводов.

— Что за народ подобрался в учебной роте? К чему готовили?

— Бывшие студенты, выпускники средних школ, несколько инженеров, один прокурор, бывшие учителя. С высшим образованием были те ребята, которые окончили вузы, не имеющие военные кафедры, или не получили по каким-то причинам звание командира запаса во время учебы в институте.

Например, у нас даже было три врача, которым после трех месяцев общевойсковой подготовки провели аттестацию, присвоили звания военврачей и направили служить по специальности в части нашей 85-й дивизии. Среди моих близких армейских друзей были: инженер-химик Зильберман, казах Хайдаров, бывшие учителя из Ростова Журавлев и Воробьев, Чудновский, которого от нас забрали на учебу в Минск, в военно-политическое училище. Нашим взводом командовал редкой доброты и порядочности, чудесный человек, младший лейтенант Кучерявенко, светлая ему память. Кучерявенко до службы в армии окончил учительский институт. Первым батальоном командовал старший лейтенант Иванов, а полком — подполковник Малинин, выезжавший на полковой смотр на коне-красавце.

Нашу подготовку я считаю довольно серьезной. Первое время мы изучали винтовку-трехлинейку, пулемет «РПД», но без проведения боевых стрельб, а потом, когда командиры увидели, что мы вошли в ритм, начались полевые занятия, учения по штыковому бою, изнурительные марш-броски по лесам и болотам в любую погоду. Кормили нас в первый месяц довольно погано, три раза в день давали селедку, и в суп ее и в кашу нам совали, одним словом, мясо в своем котелке мы увидели только на третий месяц службы. Но хлеба красноармейцам всегда хватало.

— Разговоры о грядущей войне велись между красноармейцами?

— Весной сорок первого года разговоры о скорой войне с немцами велись постоянно, но только шепотом и только между своими. Ведь, согласно официальной пропаганде, до самого начала войны гитлеровская Германия была лучший друг СССР, и на политзанятиях нам твердили, что немецкая сторона свято соблюдает пакт о ненападении, и прочую ерунду…

У нас был политрук, сволочь первостатейная, украинец по национальности, так он своих стукачей в роте навербовал, и мы это знали и поэтому лишнего слова боялись сказать. Если моего товарища по казарменным нарам Никитенко арестовали и судили за то, что он сержанту, который к нему все время не по делу придирался, в лицо плюнул, и тут было ясно, за что Никитенко пострадал, то еще человека четыре из роты просто исчезли. Взводный Кучерявенко нас предупредил, что два человека из роты, Соковнин и Журавлев (не ростовский учитель, а другой, его однофамилец), стучат политруку и в штаб полка особисту и чтобы мы при них были осторожны в словах…

В нашем полку служило много немцев Поволжья, например, в стрелковой роте, занимавшей второй этаж нашего казарменного здания, немцев была чуть ли не половина, и когда они между собой, скажем, на перекуре, говорили по-немецки, то становилось не по себе, невольно возникала мысль, а как они со своими германскими братьями по крови воевать будут? В том, что война скоро случится, я лично уже не сомневался. И события мая 1941 года полностью развеяли мои сомнения…

— А что случилось в мае сорок первого года?

— На 1 Мая полк отправился в Минск для участия в параде в белорусской столице. Красноармейцам выдали новое парадное обмундирование, и полк совершил пеший марш до Минска, 90 километров.

Я на этот парад, слава богу, не попал, меня в числе других пятерых красноармейцев роты оставили охранять казарму. Четвертого мая полк возвратился из Минска, всем приказали сдать новое обмундирование и опять одели в тряпье, а вечером седьмого мая полк был поднят по тревоге и после двухчасовых сборов покинул место своей дислокации и двинулся на запад, в направлении на Гродно.

Шли ночами, днем отдыхали в лесных массивах, соблюдая маскировку. Девятнадцатого мая нас остановили в полутора километрах от Гродно, снова дали возможность переодеться в нормальное обмундирование, полковой музвзвод расчехлил свои инструменты и выдвинулся в голову колонны, а впереди уже развевалось по ветру знамя 141-го стрелкового полка. Под звуки нашего оркестра мы прошли через Гродно, на окраине города, на берегу Немана, был разбит палаточный лагерь, мы сами мастерили себе топчаны и набивали соломой матрасы. Здесь произошло следующее: нам заменили винтовки-трехлинейки на капризные «СВТ», и мы занялись их пристрелкой. Вот только здесь впервые были проведены стрельбы боевыми патронами, стреляли по три патрона. Я стрелять умел и любил, еще в школе получил значок «Ворошиловский стрелок», и оказался среди 12 красноармейцев роты, отстрелявшихся на отлично, нам перед строем объявили благодарность, и мы дружно отчеканили в ответ: «Служим трудовому народу!»

Еще через пару дней нас перебросили поближе к границе, мы совершили марш, и наша рота разместилась в березовой роще, возле старых траншей времен Первой мировой войны. Спали прямо на земле в шинелях. Видели, как параллельно с нами к границе подтягиваются другие части, все не из нашей дивизии, красноармейцы были под каждым кустом, но боевых патронов нам по-прежнему не выдавали. Вдоль границы по ночам возникали перестрелки, и здесь уже все ребята вокруг, ничего не опасаясь, говорили о возможной войне с немцами в ближайшие месяцы. Немецкие самолеты даже днем спокойно летали на малой высоте над нашими головами, беспрепятственно пересекая государственную границу. Политруки молчали… В начале июня роту построили и объявили, что есть разнарядка в военные училища на шесть человек, в Киевское училище связи, в Ленинградское военно-медицинское училище и в Ленинградское военно-ветеринарное училище, по два человека в каждое. Спросили: «Кто желает?» — и сразу вся рота подняла руки. Ротный сказал: «Нет. Так дело не пойдет! В училища поедут те, кто на отлично стрелял». Через какое-то время называют имена отобранных, среди названных слышу свою фамилию, меня направляют в Киевское училище связи. Другого отобранного на учебу, Беленкова, направляли в военно-медицинское училище в Ленинград, он подошел ко мне и сказал: «Давай поменяемся назначениями. У меня в Киеве родня». Пошли к взводному, к Кучерявенко, он не возражал, и ротный внес изменения в список отобранных в военные училища. Со мной в Ленинградское ВМУ (военно-медицинское училище) имени Щорса с нашей роты отправлялся Коля Сокол.

Мы с ним сразу договорились, что погуляем по Ленинграду, потом завалим экзамены и вернемся в полк. Под Ленинградом жил мой двоюродный брат, думал навестить его, посмотреть Питер… и хватит, но разве мог я тогда предполагать, как все выйдет на самом деле…

Восьмого июня нам приказали сдать оружие и имущество и прибыть в штаб полка за предписанием и проездными документами. Нам было стыдно показаться на людях: рваное обмундирование, выцветшие пилотки, разбитые ботинки. Так и поехали. Меня пришел проводить мой двоюродный брат Боря Винокур, он со своим пятиклассным образованием попал служить в полковую сержантскую школу, один еврей на сотню хохлов, и там над ним хохлы здорово измывались… Борис был очень грустный, видно, чувствовал, что видимся с ним в последний раз… В штабе полка мне вручили пакет с предписанием, а сухой паек на дорогу не выдали, и мы с Соколом в Гродно сели на поезд и только через три дня, голодные и злые, приехали в Ленинград… А наша 85-я стрелковая дивизия полностью погибла в летних боях сорок первого года, из окружения вышли считаные единицы. После войны я писал в военкоматы, по месту призыва моих товарищей из нашей учебной роты, пытался найти в Ростове Журавлева и Воробьева, других ребят: Зильбермана, Хайдарова — никого в живых не нашел, все так и остались в документах — пропавшими без вести…

— Что произошло с вами в Ленинграде?

— Вышли из поезда, пошли по городу, спрашиваем у прохожих, кто знает, где военно-медицинское училище? Нам говорят, что это в районе Финляндского вокзала. Нашли, подходим к КПП, а там, оказывается, находится Военно-медицинская академия. Пошли искать дальше, смотрим, идет красноармеец, в петлицах змея, значит, медик, спрашиваем его: «Где училище имени Щорса?» — «Да зачем оно вам сдалось. Поехали к нам, в Кронштадт, будете флотскими врачами». — «Не хотим». — «Тогда поезжайте к Витебскому вокзалу, училище Щорса там рядом». Нашли ЛВМУ, на входе висит транспарант, на котором написано приветствие будущим курсантам училища. Пришли в штаб, сдали пакет с предписанием, а нам говорят: «Завтра вступительные экзамены». Мы сделали вид, что удивлены: «Какие экзамены, нам в полку сказали, что зачислят в училище без них!» — «Будете сдавать экзамены! Это приказ!» Отвели нас в казарму, все блестит, койки стоят, спрашивают: «Голодные?» — «Так точно». — «Тогда пошли в столовую». А эта столовая была на разряд выше любого ресторана — играла музыка, на стенах зеркала, на столах сахар, фрукты по сезону, тарелки с белым и черным хлебом, выбор блюд без ограничений, меню на трех страницах не поместится. Мы были потрясены. А после обеда нас переодели: выдали яловые сапоги, синие галифе, полушерстяные гимнастерки, фуражки. Нам сразу стало здесь нравиться.

Начались экзамены, и третий экзамен я специально завалил, получил двойку, так как уже хотел посмотреть Питер и вернуться в свою часть к ребятам, но вдруг увидел свою фамилию в списках допущенных к мандатной комиссии. На комиссии посмотрели мои документы и спрашивают: «Желаете учиться?». Машинально отвечаю: «Так точно», — зная, что с двойкой не примут.

А на следующий день вывесили список зачисленных на учебу… и там стоит Винокур H.A.…

А училище имени Щорса было с трехгодичным курсом обучения, вот и… съездил Питер посмотреть… Набрали нас в начале июня всего человек 15, все кадровые красноармейцы, нам в строевой части на месте присвоили звания командиров отделений (сержантов) и отправили в штабную канцелярию помогать штабистам оформлять документы и характеристики на июльских выпускников и оформлять вызовы для десятиклассников, уже сдавших вступительные экзамены: «Прибыть на учебу к 1/7/1941». Характеристики писали по трафарету, с обязательными словами «предан делу Ленина — Сталина».

За эту работу нам пообещали каждому по 10 суток отпуска домой.

Через несколько дней из Детского Села вернулся выпускной курс училища, каждый выпускник получил по два кубика в петлицы и звание военфельдшера. И тут… началась война…

Я был зачислен курсантом в 1-ю роту 1-го батальона. В нашем взводе меня и другого кадрового красноармейца Юру Шляхтина назначили командирами отделений, по 15 курсантов в каждом. Шляхтин стал мне настоящим другом, спали на койках рядом. Помню многих курсантов из своего отделения: Ивановский, Белов, Лурье, Анисимов, Коваль, Энтин… 15 августа два батальона курсантов ЛВМУ имени Щорса, примерно 500 человек, были вывезены из Ленинграда. Нас отправили в эвакуацию, в Омск, разместили в крепости, где раньше находились курсанты Омского интендантского военного училища. Интендантов куда-то перевели на окраину, а мы заняли их место. На крепостной стене висела памятная доска писателю Достоевскому.

— Какую подготовку в Омске получили будущие военфельдшеры?

— Весь курс обучения был сжат до 10 месяцев, и в мае 1942 года состоялся досрочный выпуск, наш курсантский набор получил звания и был направлен на фронт. Готовили из нас командиров санитарных взводов. Мы изучали основы ВПХ (военно-полевая хирургия), оказание первой помощи, принципы эвакуации раненых по этапам. Зимой нас вывели в лагеря за двадцать километров от Омска, это место называлось Черемушки, и здесь мы тренировались две недели в эвакуации раненых с поля боя на лыжах, лодочках-волокушах и так далее. Общевойсковая подготовка была в основном возложена на старослужащих курсантов, командиров отделений из кадровых красноармейцев, и свой взвод мы готовили с Юрой Шляхтиным очень тщательно, были требовательными отделенными.

Некоторые теоретические предметы у нас читали преподаватели эвакуированного в Омск Ленинградского мединститута, которым в училище давали паек за их труд. Среди гражданских преподавателей были такие корифеи, как профессор Смирнов, читавший лекции по физиологии, и академик Молчанов, крупнейший специалист по инфекционным болезням.

Наш курс был выпущен 5/1942-го, но меня командование училища задержало. Я считался в училище хорошим и авторитетным командиром отделения, и всех с нашего курса, тех, кто не смог одолеть учебную программу или был залетчиком и завсегдатаем гауптвахты, собрали в группу, человек 15, и мне приказали довести их до выпуска, как выразилось начальство — сделать из них людей. С этой задачей я справился, все прошли экзамены и получили звания, и в начале июля из училища была направлена на фронт очередная команда выпускников — 50 военфельдшеров, и меня назначили старшим этой команды.

По дороге двое дезертировали, один из них был бывший командир учебного курсантского взвода Бархатов, и когда наша команда прибыла в штаб Западного фронта в Малоярославец, то в Сануправлении фронта мне пришлось солгать, написать в объяснительной следующее: «…два человека отстали в связи с быстрым отходом поезда».

Нас определили во фронтовой резерв Санупра, постепенно всех разбирали покупатели из действующих частей, но тут поступил приказ отправить восемь человек в Москву, в Главное санитарное управление Красной Армии, и я был зачислен в эту группу. В Москве нас направили на месячную стажировку в 1-й Коммунистический госпиталь, находившийся на Госпитальной площади, распределили по отделениям, я попал в отделение нейрохирургии, довелось видеть, как оперирует главный хирург Красной Армии профессор Бурденко. Через месяц нас вернули на Западный фронт, откуда направили примерно на три-четыре недели в Калугу, в отделение головного эвакопункта, где мы занимались сортировкой раненых с санлетучек. И здесь тыловая жизнь закончилась, я получил предписание явиться в Санотдел 49-й армии за назначением, откуда меня направили в 352-ю стрелковую дивизию. Прибыли вдвоем: я и военфельдшер лейтенант Воробьев. Начальник санслужбы дивизии майор м/с Моругий, как увидел, что я еврей, его от ненависти аж перекосило. Он отправил Воробьева фельдшером в лыжбат, а меня в 914-й артполк 352-й СД, в минометный дивизион 120-мм. До лета 1944 года я служил в минометном дивизионе на должности фельдшера, и после упразднения миндивизионов в составе артполков стрелковых дивизий я был переведен в санроту 1160-го стрелкового полка, но прослужил там всего несколько дней, пока не оказался в 138-й ОАШР, где провоевал до своего последнего фронтового дня.

— Насколько сложной была работа военфельдшера в артполку?

— Как вам ответить… С пехотой не сравнить, в артполку было намного легче, да и работы поменьше, здесь война была немного иной. Артполк имел двух врачей: старшего врача полка капитана Байбурова и младшего врача капитана Бударина. Это были молодые ребята, зауряд-врачи военного выпуска, проучившиеся в мединституте всего четыре года. Опыта и знаний им явно не хватало, и учились они по-настоящему, как, впрочем, и остальные фронтовые медики, на крови и на своих ошибках, непосредственно в боевых условиях. Байбуров был молодой высокий красавец, по национальности татарин из Казани.

Он страдал эпилепсией, и, чтобы попасть на фронт, Байбуров скрыл от медицинской комиссии свой недуг. Достойный поступок, стоивший ему жизни… Байбуров не дожил до конца войны, в сорок четвертом году он погиб, подорвался на мине. С военврачом Будариным я не ладил, это был бабник, человек без чести и совести… В минометном дивизионе раненых и убитых было обычно немного, 120-мм минометы вели огонь с расстояния километр-полтора от линии передовой, и, как правило, ранения, полученные бойцами дивизиона, были осколочные, а не пулевые. Жил я все время в одной землянке со своими друзьями, артмастером Сеней Курцевым и командиром взвода боепитания Кириленко. Курцев остался живым, после войны однополчане видели его в Волгограде, а Кириленко погиб… Командовал 914-м полком Девяткин, а дивизионами артполка командовали: первым — еврей из Одессы Лаздун, вторым дивизионом — Мельников и третьим — Собцов, который после войны застрелился, а нашим миндивизионом — капитан Кириченко.

До лета сорок четвертого года полк был на конной тяге, пока за Березиной полк не перевели на американские «Студебеккеры». Там же, на переправе через Березину, меня контузило. Артполк подошел к реке, с другого берега немцы навели на нас авиацию, прилетели пикировщики, и основной бомбовой удар пришелся на штаб полка и на санчасть, в которых половина людей была ранена или убита осколками бомб. Я отделался контузией, но многим другим не повезло. У нас был повар, толстый татарин, ему осколками распороло живот, и кишки выпали наружу. Помочь ему мы ничем уже не могли, он умирал на наших глазах, и слезы катились по его лицу… После этого случая я на фронте почти не видел немецкую авиацию…

— Когда и как вы попали служить в штрафную роту?

— После упразднения минометных 120-мм дивизионов в составе дивизионных артполков я ждал нового распределения, и тут начальник санмедслужбы дивизии Моругий распорядился — Винокура на передок, в пехоту. Я прибыл в санроту 1160-го стрелкового полка, пробыл там всего ничего, пока через несколько дней не пришел в землянку, где находились три военфельдшера, командир санроты и сказал, что нам придается армейская штрафная рота и нужно послать одного военфельдшера на время боя к штрафникам. Я сам туда добровольно напросился. Посмотрел на двух других товарищей по землянке, а они уже в возрасте, семейные, жить хотят, и тогда я сам вызвался к штрафникам. Что мне было терять? Мне в штрафной роте понравилось, сам себе хозяин, я был рад, что никому не подчиняюсь и никто мной не понукает, а на то что риск быть убитым в штрафной больше, чем где-либо еще, я внимания не обращал, за два года на фронте к смерти стал относиться, как фаталист, как к неизбежной части жизни. Я остался служить в этой 138-й ОАШР и пробыл в ней почти восемь месяцев, до момента своего ранения, до 25/3/1945. Рота была в подчинении нашей 352-й СД, и в таком случае по штату в штрафной роте был положен военфельдшер или санинструктор. Ротный, капитан Мамутов, договорился о моем переводе к себе, и так я стал одним из офицеров постоянного состава отдельной штрафной роты.

— Первый ваш день и первый бой в штрафной роте.

— На границе Польши и Пруссии находилась занимаемая немцами высота 253,2, откуда противник контролировал, наблюдал и видел окрестности на расстоянии до двадцати пяти километров.

Штрафной роте дали приказ взять эту высоту. Я прибыл в роту прямо перед атакой, не успел ни с кем познакомиться, только удивился, как много орденов у капитана, командира роты (пять орденов).

Но до следующего ордена ротному дожить было не суждено, через час он был убит в атаке. Фамилии его уже сейчас не вспомню… Рота, в которой насчитывалось около трехсот человек, штурмом захватила высоту, но через час-другой немцы нас окружили и сильнейшим натиском со всех сторон нас оттуда выбили, и остатки роты, человек тридцать, под диким огнем прорвались и отошли на исходные позиции.

Вот здесь я и познакомился с постоянным составом 138-й ОАШР, входившей в 31-ю армию.

Новым командиром роты стал капитан Мамутов, крымский татарин, человек неописуемой смелости и выдержки, кавалер шести боевых орденов. Он погиб в результате трагической нелепой случайности в конце зимы 1945 года. Его заместителем по строевой был лейтенант Миша Аптекарь, еврей из подмосковного Подольска. Делопроизводителем, или как его еще называли в роте — начальником штаба, был пожилой, уже совсем седой человек, капитан Отрадов. Вторым заместителем ротного, другими словами — замполитом, являлся капитан Толкачев. В роте был свой особист, лейтенант Кобыхно. На тот момент в роте оставалось еще два офицера: взводный Майский (которого потом от нас забрали и назначили комендантом немецкого прусского городка) и взводный Васильев, выбывший по тяжелому ранению уже с должности исполняющего обязанности командира роты. У нас в начале сорок пятого года за полтора месяца выбыло из строя четыре командира роты подряд, потом расскажу о каждом подробно. Писарем в роте был мужик средних лет, звали Кузьмой, а старшиной роты был наш бывший штрафник по фамилии Бурное.

Так называемых заградителей у нас в роте не было, подобные отделения пулеметчиков с «РПД» были только в штрафных ротах, специализирующихся на бывших власовцах, полицаях и военнопленных.

В бой шли все офицеры из постоянного состава роты, за исключением Кобыхно и Отрадова, но это и не входило в круг обязанностей двух последних, а Отрадов еще должен был обеспечивать охрану сейфа — железного ящика с ротными документами и с личными делами штрафников.

Возле этой высоты 253,2 наша рота простояла до декабря, а потом немцы утром внезапно оставили высоту, наверное, ровняли фронт, я так и не понял точно, почему они сами ушли, и мы без боя вошли на территорию Восточной Пруссии.

— Сколько составов поменялось в 138-й ОАШР за время вашей службы в роте? Что за людей направляли в эту роту искупать вину кровью?

— Мне довелось пережить четыре полных состава роты, и это еще немного, по-божески, так как целых четыре месяца мы просидели в обороне, хотя постоянно проводили разведки боем.

А на пятом составе я сам выбыл из игры…

Обычно в роте находилось 200–230 штрафников, после каждого серьезного наступательного боя в строю оставалось 15–20 живых. Наша рота все время комплектовалась из уголовного элемента, привозимого из глубокого тыла страны: воры, убийцы, бандиты, аферисты, мошенники, с лагерными сроками в диапазоне 10–25 лет. Отпетая жуткая публика, среди которых невинных ангелов не сыщешь днем с огнем.

Только последний, пятый набор, был совсем другим. Единственный раз я поехал за компанию с Мишей Аптекарем на прием пополнения, привезенного на станцию Гумбинен. Из тыла прибыло примерно сто молодых заводских пацанов, все они были осуждены по статье за прогулы.

В годы войны за прогул или повторное опоздание на работу на оборонном заводе в тылу по законам военного времени отдавали под суд, и дальше уже все зависело от судейской щедрости, могли дать срок — 2 года тюрьмы с заменой на штрафную роту, а могли присудить исправительные работы с вычетом заработка при заводе, это уж кому как повезет. Там же, в Гумбинене, нам местные смершевцы добавили еще человек десять из бывших пленных, мы сделали перекличку по списку, расписались конвою за получение личного состава под свою ответственность, и это пополнение было последним набором, с которым мне довелось воевать в одной штрафной роте. К нам почти никогда не присылали осужденных к пребыванию в штрафной роте непосредственно из частей 352-й СД, которой мы были приданы, или из других фронтовых окрестных частей. В 31-й армии было несколько штрафных рот, шесть или семь, и военнослужащих с передка или из тыловых армейских частей отправляли в другие ОАШРы, и я думаю, что в штабе армии заранее поделили, какие роты предназначены только для уголовников, какие для провинившихся в армейских рядах, а какие для бывших власовцев или не прошедших проверку после освобождения из плена, (но штрафников из бывших военнопленных могли прислать и в нашу 138-ю ОАШР). Иначе мне трудно объяснить, почему к нам редко попадали вояки, да и те в основном были тыловые мошенники, например, был у нас офицер — интендант, вор в погонах, подделавший печать ПФС. Иногда присылали самострелов, и почти все они были из молдаван, которыми стали пополнять армию после освобождения Бессарабии…

— В штрафной роте были какие-то свои законы? Как обеспечивалась дисциплина в роте, если личный состав был набран только из уголовного элемента?

— Штрафникам по прибытии в роту сразу внушали — штрафник в плен не сдается! Это наш главный закон. И когда к нам как-то прислали на пополнение с десяток бывших военнопленных, то наш старшина Бурнос среди них признал одного, служившего ранее штрафником в переменном составе в нашей роте и пропавшего без вести в одном из боев. Бурнос пришел к Мамутову и сказал: «Его фамилия Морозов, голову на отсечение даю, что он, сволочь, тогда сам к немцам перебежал!» Мамутов посовещался с офицерами, и они порешили прикончить Морозова в ближайшем бою. Назначили исполнителя… и все, он его в атаке сработал… Дело в шляпе… Вот такое времечко было…

Насчет дисциплины — штрафники понимали своих командиров с полуслова, это передовая, а офицеры штрафной роты — это не лагерный вохровский конвой, у наших чуть что был разговор короткий, и самое главное, наши офицеры шли в атаку вместе со штрафниками, в одной цепи.

Но атмосфера в роте всегда была нормальная, людская, Мамутов делал все, чтобы штрафники не чувствовали себя униженными смертниками, не давил ни на кого, относился к людям с пониманием и уважением. Заботился, чтобы все штрафники были накормлены от пуза, перед боем лично с ними беседовал, объяснял, что и как надо делать.

Да еще Кобыхно каждое пополнение засорял своими завербованными стукачами, и мы знали, что происходит в роте и чем дышит личный состав, особист везде имел свои глаза.

— Внешне как-то можно было отличить обычного бойца от штрафника?

— Чисто визуально? Если только глаз хорошо наметан, то можно, по мелким деталям…

Например, штрафники никогда не надевали каски, а в стрелковых обычных ротах их изредка можно было увидеть на головах у бойцов. У штрафников-уголовников взгляд был особый, такого с комсомольцем-добровольцем не спутаешь… В атаку штрафники ходили с «Е… твою мать! Б…!!!!» — без всяких там комиссарских криков «За Родину! За Сталина!..»

— Вооружение вашей штрафной роты отличалось как-то от обычной стрелковой роты?

— У штрафников были винтовки — трехлинейки, автоматы «ППШ» и пулеметы «РПД». Патроны и гранаты — без ограничений. В обычных стрелковых ротах были еще пулеметы «максим» и изредка «ПТРы», а у нас — нет. Вот, в принципе, и все отличия в вооружении. Да и во всем остальном большой разницы не было…

Что стрелковая рота, что штрафная, один черт, всех ждут на том свете…

Чуть не забыл, в нашей роте штрафникам не выдавали 100 граммов наркомовских, не полагалось, и, кстати, артиллеристам в 914-м артполку тоже не выдавали водки, ни в обороне, ни в наступлении.

К боевым наградам штрафников в нашей 138-й ОАШР не представляли, и пока не ранят, штрафников из роты не отпускали, даже за проявленный героизм, на отличившихся штрафников только писали представление на снятие судимости.

— Как кормили личный состав 138-й роты?

— Обычный паек, общие армейские нормы снабжения для красноармейцев и сержантов. Своя полевая кухня, но, если честно сказать, то офицерам еще в Польше готовили отдельно. Штрафники не голодали.

А в Пруссии вообще началась гастрономическая вакханалия, мы захватывали фуры, набитые салом, колбасами, сырами, в каждом занятом поселке штрафники отстреливали коров и свиней, и все это мясо шло в котел. Мы отъедались за всю войну, и авансом на будущее. В подвалах, в каждом пустом немецком доме, находился настоящий склад продовольствия, уж кто-кто, а немцы умели делать запасы.

В Летцене нам пришлось выдержать тяжелейший бой, и когда остатки роты продвинулись вперед, то мы обнаружили гастроном, магазин, набитый едой и выпивкой. Шампанское стояло рядами. Нам было чем помянуть погибших…

— Как складывались отношения у штрафников с местным населением в Польше и Германии?

— Вам честно ответить или для публикации? В Польше штрафная рота находилась вне населенных пунктов, на передовой, и контактов с поляками мы почти не имели. Да я и сам не слышал, чтобы в Польше наши бойцы сильно отличились, существовал приказ, регламентирующий отношения с местными, и насилия, масштабного мародерства или грабежей на польской земле не было…

А в Восточной Пруссии все было иначе. Помню, как мы впервые вошли в Пруссию и 30 километров без боя продвигались в направлении куда-то на Истенбург, пока не нарвались на пулеметный заслон.

Пошли в атаку, пулеметчики сразу смылись, и перед нами предстал целый, совершенно пустой немецкий городок. Печки еще были теплыми в домах, о них мы грели руки. Мы расположились в особняке, в центральном квартале городка, где находились банки и другие учреждения. Все завалились спать, я пошел осматривать второй этаж. Нашел там красивый кортик, радовался трофею, и вдруг чувствую запах гари… так это мы горим потихоньку… Выстрелом в потолок всех поднял на ноги, выбежали из здания, поглядели вокруг, оказывается, зашедшая после нас в город пехота начала мстить и палить городок дотла.

К утру пылали все здания… Если бы кто бойцам заранее сказал, что это будет наша территория, разве бы кто-то из них стал жечь дома? Но в следующих освобожденных городках и поселках нам уже встречалось местное население, и тут наши штрафники всех ставили на уши. Выпивка и шнапс в каждом первом подвале, все под рукой… Мы, офицеры штрафной роты, смотрели на это сквозь пальцы, к немцам никакой жалости не испытывали и не мешали штрафникам делать с местным населением, что хотят.

Одним словом, кто в Кенигсберг не сбежал, мы не виноваты… Штрафная рота идет впереди всех, и контроля за ней со стороны каких-либо чужих начальников нет никакого, и наш главный коммунист, капитан Толкачев, тоже помалкивал, не потому, что боялся, что ему кто-нибудь из пьяных штрафников выстрелит в спину, а просто считал такое возмездие заслуженным наказанием за зверства немцев на нашей земле, а ротный особист Кобыхно всегда был где-то позади, возле кухни.

Капитан Мамутов немцев люто ненавидел, а уж мне и Аптекарю, потерявших всех родных от немецких рук, и подавно было плевать, что с ними происходит. Васильев тоже полродни в войну потерял…

Мы не лезли, не вмешивались ни во что…

А бандит — он всегда бандит, и в тылу, и на фронте в шкуре штрафника, натура уголовная всегда даст о себе знать, так что… наша рота резвилась… В Хальсберге подбегает ко мне молодая немка, кричит по-немецки: «Меня уже изнасиловали четырнадцать человек!» — а я иду дальше и думаю про себя: «Жалко, что не двадцать восемь, жалко, что еще не пристрелили тебя, сучку немецкую». Масла в огонь еще подлил случай в Грюнвальде, когда власовцы на самоходках прорвались в наши тылы и зверски вырезали тыловые подразделения двух соседних стрелковых дивизий и медсанбаты вместе с ранеными и медперсоналом. Об этом даже Илья Эренбург написал в своей статье «Грюнвальдская трагедия»… И тогда мы вообще озверели… В отместку в Ландсберге на следующий день наша пехота перебила захваченный немецкий госпиталь с ранеными. Вам сейчас не понять, сколько ненависти накопилось в наших сердцах…

— В вашей 138-й ОАШР в плен немцев брали?

— Могли взять… Например, когда меня тяжело ранило, то четырех только что взятых в плен немцев заставили меня нести в наш тыл, и когда они донесли меня до ближайшего ПМП, то уже могли быть уверенными, что здесь их никто не тронет… Нет, все правильно, сейчас если повспоминать, то у нас немцев в плен брали… По возможности, конечно, если было кому их конвоировать в тыл…

— Среди штрафников были случаи дезертирства или самострелы?

— Дезертиры были, но за побег из штрафной однозначно ставили к стенке…

Самострелов было немного, случаев пять-шесть. На медицинских карточках передового района перед эвакуацией в тыл им прямо и без жалости писали две буквы СС — самострел.

Один из подобных случаев мне хорошо запомнился. Был у нас штрафник Новиков, москвич, так он подговорил одного из молодых заводских пацанов, чтобы тот ему выстрелил в руку, а он ему засадит пулю в бедро. Так они и сделали, только молодого парнишку наш особист сразу расколол, и, как потом говорили, их после излечения в госпитале отправили на суд в трибунал.

— С немецкими штрафниками сталкиваться приходилось?

— У меня первый орден как раз за немца-штрафника. В декабре 1944 года напротив нас стоял немецкий штрафбат. На Новый год, 31 декабря, дивизионная разведка через наши порядки пошла в поиск, на захват языка, а своего санинструктора с ними не было, и меня одолжили в группу прикрытия, на случай если придется выносить раненых разведчиков и оказывать на месте первую медицинскую помощь языку или нашим раненым. Я с собой еще взял одного санитара-штрафника, своего ординарца, в группе поддержки (прикрытия), кроме разведчиков, были также арткорректировщик и связист. Ночь темная, вьюжная, но при отходе немцы всех обнаружили, началась очень серьезная перестрелка, и так вышло, что тащить к своей траншее взятого языка пришлось мне и санитару, другие прикрывали. Я немцу из пистолета прострелил обе ноги, чтобы не сбежал, и мы его поволокли под огнем. Притащили, в землянке у ротного я его перевязал, и немца отправили в штаб дивизии. Потом, дней через пять, Кобыхно спрашивает: «Ты, вообще, представление имеешь, кого тогда взяли?!» — «Кого? Штрафника немецкого, обычного фрица». — «Сам ты штрафник… Этот немец, бывший майор, служил в абвере. В Берлине в ресторане он напился и стал орать, что русские все равно победят, вот его за это разжаловали в рядовые и послали в штрафную. Не язык, а сущий клад в штаб фронта отвезли…»

— Если речь зашла об орденах. Как награждали офицеров из постоянного состава роты? Чем отмечены лично вы за войну?

— С войны я пришел без регалий, из всех наград — костыли и инвалидность 2-й группы.

Но в 1953 году меня вызвали в военкомат, сверили мой военный билет со своими записями и спрашивают: «В декабре 1944 года служили в войсковой части № такой-то?» — «Было дело». — «Вас нашел не врученный ранее орден Красной Звезды. Поздравляем!..» Через полгода вновь пришла бумага — опять явиться в Киевский горвоенкомат, в наградной отдел, я еще жене в шутку сказал, наверное, первый орден по ошибке вручили, с каким-нибудь однофамильцем, видно, спутали, а сейчас назад забрать хотят. Прихожу: «Товарищ Винокур, приказом от такого-то февраля 1945 года вы награждены еще одним орденом Красной Звезды». Вручили… В 1959 году, когда я уже работал в Калининграде, выясняется, что за бой на высоте 252,3 я также был награжден, орденом Отечественной войны I степени.

Снова вызов в военкомат, военком вручил, пожал руку… Вот так, не было ни гроша, да вдруг алтын…

Но на войне я не думал об орденах, не до этого было… Ротный капитан Мамутов имел шесть орденов, но такому, как он, и звание Героя надо было дать дважды. Другой наш офицер, лейтенант Васильев, имел три ордена, а вот заместителя командира роты Аптекаря Мишу, провоевавшего в штрафной роте офицером два года, ни разу не наградили. Причину, кроме пятой еврейской графы, мне трудно представить. В 1957 году я поехал в Москву на 4-й Всесоюзный съезд врачей и оттуда махнул в Подольск, к Аптекарю домой. Выпили с ним серьезно, и он, посмотрев на мои две орденские планки (на КЗ), говорит: «Эх, Коля, я всю войну на передовой провел, четыре ранения, и ни хрена. Даже медаль „За отвагу“ мне пожалели дать…» После войны Аптекарь стал судьей всесоюзной категории по тяжелой атлетике, но за границу судить соревнования его не выпускали, даже в соцстраны, потому что еврей, да еще он в анкете написал, что был в штрафной.

— Запись в личном деле, что человек был в штрафной роте, могла после войны повлиять на что-либо?

— Я, например, после войны никому не говорил, что был в штрафной.

Ведь не будешь же ты каждому встречному или каждому своему начальнику объяснять, что служил в штрафной в постоянном составе, а не попал туда за мародерство, убийство офицера или за дезертирство… Штрафная рота — это в какой-то степени клеймо на будущее для всех бывших солдат и офицеров штрафных подразделений, и не важно, кем ты в ней был…

Последнее время есть тенденция представить всех бойцов, попавших в штрафные роты и батальоны, невинно осужденными, жертвами сталинского режима и командирского самодурства и так далее.

Это не совсем правильно. Большинство штрафников оказались в штрафных ротах именно потому, что они нарушили приказ, закон или устав. И пусть это были законы военного времени, жестокие и порой несправедливые, но они были обязательными. Я вспоминаю уголовный бандитский контингент нашей роты. Кто из них был божьим агнцем? Никто… В другие штрафные роты, куда направляли бойцов и офицеров из Действующей армии, нередко попадали не виновные ни в чем люди, но в нашу 138-ю ОАШР? Кроме заводских пацанов, все остальные попали в штрафники заслуженно, за настоящие, а не за мнимые грехи, и сами они это хорошо понимали… Я вспоминаю ЧП, которое случилось в нашем ЛВМУ имени Щорса уже в эвакуации в Омске. От нашего училища отправляли курсантские караулы на вокзал, на охрану местной нефтебазы и военных складов. Караул из 12 курсантов второго батальона отправился патрулировать вокзал и охранять вокзальные объекты, одним из которых был почтовый склад, где собирали со всей страны посылки, не нашедшие своих адресатов. Караул что-то своровал из этого посылочного склада, об этом как-то узнали особисты, и все 12 человек были отданы на суд трибунала.

Начальника караула старшину Костяновского и разводящего приговорили к расстрелу, остальных десять курсантов отправили в пехоту на передовую. Такие были законы в военные годы, жестокие до крайнего предела. А Костяновский был хорошим парнем, разве он заслуживал такой позорной смерти за мелочь, за кражу посылок?

— Давайте перейдем к вашим фронтовым профессиональным обязанностям.

Какую помощь мог оказать военфельдшер на поле боя? В чем была специфика работы медика в боевых условиях в штрафной роте, в чем было отличие, скажем, от действий санитарного взвода стрелкового батальона? Какие медикаменты были в распоряжении военфельдшера?

Какими были средства эвакуации раненых с поля боя в 138-й ОАШР?

— Начнем по порядку. В штрафной роте количество убитых в бою всегда превышало количество раненых. В обычных стрелковых ротах соотношение убитых и раненых было обратно противоположное.

И ранения у штрафников в большинстве были тяжелыми, особенно когда боец получал разрывную пулю.

Для эвакуации раненых в тыл я имел единственное транспортное средство — одну подводу с лошадью.

И представьте себе на мгновение, если у тебя скопилось человек тридцать раненых, как всех эвакуировать в тыл одной подводой? А сколько раз штрафной роте приходилось действовать ночью, в отрыве от основных сил дивизии, когда только Бог знает, где находится санбат, где уже наши, а где еще засели немцы. Как в таких условиях срочно доставить на ПМП или в санбат тяжело раненного бойца, который без срочной операции точно помрет в ближайшие часы? Выручала помощь от соседних частей.

Личный состав, санитаров, я себе подбирал из крепких по виду штрафников, по одному-два санитара на взвод, и возле себя всегда держал одного человека. Санитарам-носильщикам объяснял заранее, куда оттаскивать раненых, но бой штука сложная, обстановка быстро менялась. Во время разведки боем работать и вытаскивать раненых было проще — точка для сбора находилась на постоянном месте.

Объем помощи раненым на поле боя, которую мог оказать военфельдшер, был небольшим, и был он следующим: или ты, или санитар выносит раненого из-под огня, дальше — немедленная остановка кровотечения, перевязка и по возможности немедленная эвакуация тяжелораненых в полковую санроту — ПМП. Хирургических инструментов у батальонных военфельдшеров не было, да их и не учили в училище совершать какие-либо хирургические манипуляции. Лекарства — камфара, новокаин или другие обезболивающие средства — имелись только в санроте, на полковом медицинском пункте, так что я лично не мог оказывать медикаментозную помощь. Из всех лекарств в штрафной роте держали добытый на тыловом аптечном складе по великому блату сульфидин, для лечения канарейки, если кто прихватит…

Я в бой ходил с санитарной сумкой, набитой перевязочным материалом. Автомат «ППШ» с собой обычно не таскал, обходился «TT» или трофейным «Парабеллумом».

— И как, выручил трофейный «Парабеллум»?

— Дважды. В Пруссии. Там часто бои шли прямо в населенных пунктах. Один раз в ночном бою в каком-то поселке снял крадущегося тихой сапой немца выстрелом через дорогу, метров за десять от него. А вот второй раз немец внезапно выскочил из-за дома прямо на меня, вскинул винтовку и выстрелил, да нервы его подвели, в упор промахнулся, а между нами всего пара метров была.

Я «Парабеллум» успел выхватить и выстрелил ему прямо в голову, наповал…

— Вы хотели рассказать, как 138-я отдельная рота за месяц потеряла четырех своих командиров.

— Первым погиб капитан Мамутов. Глупо, нелепо, страшно… Зима сорок пятого года в Восточной Пруссии выдалась снежной, и там, где сейчас в Калининградской области находится поселок Маевка, мы захватили конезавод, и вся штрафная рота стала кавалерийской, личный состав передвигался верхом на лошадях или на санях. У меня вообще сани были накрыты трофейным ковром, и рядом со мной стояла канистра коньяка… Шли на Багратионовск, и в районе монастырской больницы ротный на санях вырвался вперед, неподалеку заметил хутор. С ротным вместе в санях были ординарец и особист Кобыхно.

Пока мы их догнали, Мамутов уже лежал мертвый… Произошло следующее. Они втроем зашли в дом на хуторе, и Кобыхно стал показывать капитану свой новый трофей, пистолет «маузер». Раз щелкнул маузером, другой, и раздался выстрел. Случайной пулей Мамутов был убит. А ординарец сразу разоружил Кобыхно… Мамутова мы похоронили в Хальсберге, а Кобыхно повезли на следствие в тыл, и к чему его присудили за убийство по неосторожности — я так и не узнал. Прислали к нам нового ротного, человека со стороны, капитана Орешникова, бывшего адъютанта командира дивизии. Он не был боевым офицером, орлом и примером, и на командование штрафной ротой по своим личным качествам явно не тянул. Он продержался у нас с неделю, а потом получил ранение шальной пулей в живот. Орешников был в бункере, окошко которого было закрыто куском фанеры, так пуля пробила фанеру и попала в капитана. Его отправили в тыл, но выжил ли он, не знаю. После него роту принял Аптекарь. Мы пошли в разведку боем, я находился рядом с Мишей. Немецкая мина упала прямо между нами, разрыв — и Аптекарь свалился на меня, уже без сознания. Кроме осколочных ранений, когда его оттаскивали в тыл, Миша получил вдобавок пулевое ранение в руку. Следующим ротным стал Васильев. Едем вперед на трофейном фаэтоне, сплошной линии фронта не было. Нарвались на засаду, попали под минометный обстрел, и Васильева сильно посекло осколками… Из армейского резерва нам прислали нового командира роты.

— А вас когда ранило?

— 25 марта. На западных подступах к Кенигсбергу, возле моря, есть городок Хайлигенбаль (Мамоново). Вот за этот город наша 138-я ОАШР и вела тяжелый бой. Нас оставалось всего человек пятнадцать, и роте снова передали приказ на атаку, и поэтому в этой ситуации в атаку пошли все, кто мог держать оружие, включая старшину роты. Я шел с автоматом в нашей редкой цепи, мы заметили немцев перед собой, и обе стороны сразу открыли огонь. Первая пуля, разрывная, попала мне в ногу, но я как-то удержался на ногах, а следующая пуля прошила меня в живот. Я упал на землю, но сознания не потерял, даже сам себя пытался перебинтовать. А потом шок, силы меня покинули, я не мог даже крикнуть. На мое счастье, мимо меня пробежал наш штрафник, один еврей, он заметил, что я еще жив, и сообщил обо мне товарищам, ушедшим с боем немного вперед. Ко мне сразу пригнали четырех только что взятых в плен немцев, их заставили осторожно положить меня на одеяло, и немцы понесли меня в тыл. Возле железнодорожной станции был ПМП, и тут я потерял сознание. Очнулся, когда меня уже на грузовике везли в санбат. Сознание то меркло, то возвращалось, то угасало, и в следующий раз я пришел в себя уже в Каунасском госпитале, где оказался человеком ниоткуда. Из-за шока я утратил речь на целый месяц, а бумажник с документами, видимо, выкрал кто-то из санитаров на одном из этапов эвакуации. Из всех документов — только карточка передового района. В Каунасском госпитале, размещенном в школьном здании, меня взяли на операционный стол, заковали в гипс по грудь и санпоездом отправили на восток. 1/5/1945-го наш поезд проезжал через Москву, и через окно своего вагона я видел первомайский салют. Восьмого мая нас привезли в Оренбург, где 120 раненых сняли с санпоезда и передали по местным госпиталям. Мне сделали рентген, на котором выяснилось, что нет сращения переломанной пулей кости, пятнадцатого мая сделали очередную операцию, заново ломали кость и положили новый гипс. После операции привезли меня в общую палату, человек пятьдесят в бывшем школьном клубе, потом увидели, в карточке записано «лейтенант медслужбы», и перевели меня в офицерскую палату, где было всего человек десять. Рядом со мной лежал раненный в ногу молоденький младший лейтенант, которого тоже звали Колей. Он был ранен в первом же бою, в госпитале находился давно и считался уже ходячим ранбольным. Коля сходил на рынок, купил там с рук пол-литра водки, вернулся, налил мне стакан, я выпил, и вроде нормально, еще поживем… В этом госпитале я пролежал целый год, до марта 1946 года, но мои мытарства были еще впереди…

— После войны не намеревались вернуться домой, в родное местечко?

— Куда? К могильному рву, где лежала вся моя семья? Из всей нашей семьи в живых остались, кроме меня, только два сводных брата, они призвались в армию еще в июне 1941 года, и их женам в эвакуацию я высылал с фронта свой денежный офицерский аттестат. Эти два брата воевали, один сержантом, другой старшиной в пехоте, им посчастливилось выжить на фронте. Больше никто из родных не уцелел…

На фронте погиб мой товарищ — одноклассник Шика Бреслер, а второго друга, Петю Боднаря, я случайно нашел только в 1948 году в Каменец-Подольске, а в 1957 году я приехал к нему, он уже жил на станции Щербинка под Москвой. Перед войной Петя учился в Бакинском училище зенитной артиллерии, и в сорок четвертом году, уже будучи майором, зимой получил отпуск домой на десять дней. Приехал и узнал, что его отца немцы расстреляли вместе с директором нашей школы Краюхой и еще тремя коммунистами в 1941 году и что бывший военрук нашей школы Вовк при немцах стал начальником полиции. Этого предателя Вовка и еще четырех полицаев поймали и повесили по приговору Военного полевого суда вскоре после освобождения нашего местечка. Два младших брата Петра погибли в партизанах.

Петя нашел свою мать в Каменец-Подольске, страдающую от голода и холода. Пошел Боднарь хлопотать и разбираться в горисполком, а там на всех руководящих местах сидят бывшие полицаи и немецкие прислужники с липовыми справками о том, что они в оккупацию были участниками антифашистского подполья. Петя с ними сразу сцепился, и ночью в Боднаря стреляли из-за угла. Пуля раздробила ему локтевой сустав, и руку пришлось ампутировать. Так он стал инвалидом…

— А из вашего выпуска мая 1942 года ЛВМУ имени Щорса много ребят осталось в живых?

— Не знаю точно, сколько выжило. Тут многое зависело от того, куда человек попал служить.

Если военфельдшером в санвзвод стрелкового или танкового батальона, то, значит, погиб, впереди было три года войны, столько в живых на переднем крае невозможно продержаться. Если попал служить в санроту полка или в артиллерийскую часть, то шансы уцелеть возрастают в разы. После войны в Калининграде встретил бывшего курсанта из нашей роты, а ныне врача-рентгенолога Виталия Богданова. В Ленинграде жил наш бывший курсант Абрамов, питерский, он прошел на фронте через штрафную роту, но уцелел и после войны стал профессором медицины. А мой незабвенный друг Юра Шляхтин был тяжело ранен в Сталинграде, комиссован по инвалидности из армии. Он вернулся из госпиталя к себе домой в Кострому и через полгода скончался, открылись старые раны…

— Как складывалась ваша жизнь после войны?

— До марта месяца 1946 года лежал в госпитале в Оренбурге. Потом стали выполнять указание Сталина о расформировании фронтовых госпиталей, и тех, кому еще предстояло долго лежать и лечиться дальше, стали переводить в госпиталя для инвалидов ВОВ. Я находился в госпитале без документов, денег после ранения не получал, хотя мне был положен полуторный гвардейский оклад, как военнослужащему постоянного состава штрафного подразделения. Из госпитальной канцелярии стали писать письма в мою часть, на полевую почту 38700, но 138-я штрафная рота сразу после войны была расформирована, и в каком архиве лежит мое личное дело? — концов не нашли. Только из архива ЛВМУ прислали бумагу, что в мае 1942 года курсант Винокур H.A. окончил училище и получил звание военфельдшера.

В Дом инвалидов мне не хотелось отправляться, и я написал письмо сводным братьям в Киев: мол, нахожусь в госпитале, на фронте оторвало обе ноги… хотел проверить их реакцию. Получаю ответ: «Приезжай. Примем в любом виде». Брат выслал на дорогу мне триста рублей, так медсестра двести рублей выкрала из моей тумбочки. Весной сорок шестого года мне дали в госпитале сумму денег, положенную при демобилизаций, выделили сопровождающего до Киева, и я на костылях поехал к братьям. Приехал к ним, сели за стол, а вечером они ждали, когда же я начну отстегивать протезы от культей…

В стране была карточная система. Прихожу в военкомат, меня спрашивают: «Жилплощадь или прописка есть?» — «Нет». — «Тогда мы не можем вас поставить на учет, а без учетной карточки пайка не получишь». Пенсия по моей группе инвалидности была по тем деньгам всего 260 рублей, на эту сумму тогда можно было на толкучке купить только две с половиной буханки хлеба.

Я пошкандыбал на костылях в Минздрав УССР, сказал, что хочу и готов работать там, куда пошлют. Предложили на выбор три области: Львовскую, Черновицкую и Ивано-Франковскую. Я выбрал Черновцы, поехал туда и стал работать фельдшером в приемном покое областной больницы.

В Черновцах я встретил девушку, которую звали Мария, и я влюбился в нее с первого взгляда.

В октябре 1946 года мы поженились и уехали в Свердловск, где еще служил в трудовой армии отец моей жены. Я стал учиться на зубного врача, подрабатывая фельдшером в школе, жена училась на фармацевта в медицинском училище, мы снимали угол в доме, в Молотовском районе города, но потом решили вернуться на Украину. В Киеве нигде не берут на работу, я пошел в облздрав, а там с меня требуют взятку, я не выдержал и явился в обком партии, сказал, что стал коммунистом на фронте в 1943 году, являюсь инвалидом войны и сейчас прошу только одно, помочь мне с работой, готов ехать в любой район, только пусть на селе меня обеспечат жилплощадью. В обкоме мне помогли, год я проработал в сельской глубинке, в Бышевском районе, потом поступил в Киевский мединститут, после окончания которого поехал работать по направлению в Калининград, где трудился главным врачом областной поликлиники до выхода на пенсию.

Козубенко Иван Семенович

Алтай — моя родина

Алтай — благодатный край. Одни называют его золотым, от алтайского слова «алтын», что в переводе «золото». Другие зовут его превосходным от тюркского корня «Ал». В переводе «превосходный» или «лучший». Это лазурный край, не случайно художники видят его голубым. На территории Алтая смогли бы разместиться Московская, Ленинградская, Тверская и Тульская области и еще бы осталось место для средних европейских государств. Этот благодатный край еще с давних времен называли Российской Швейцарией. На Алтае есть все: и горные луга с зачаровывающим разнообразием, и черноземы, ни в чем не уступающие украинским, и особые леса (два ленточных бора, простирающиеся с юга на север более чем на 400 км), и реки. О реках нужно сказать особо. Обь — одна из самых больших рек Сибири берет свое начало на Алтае от слияния двух рек Бии и Катуни, которые берут свое начало с ледников Алтайских гор. Катунь не только катит воду, но и валуны до полтонны. Гудит так, что никакой шум морского прибоя с ним не сравнится. Дикая первозданная природа. На левом берегу можно видеть на водопое и оленей, и косуль, и баловство медведей. «Жемчужина, гордость Сибири, сказочный край» — так отзываются об Алтае те, кто хоть раз побывал и почувствовал его притягательную силу. Расстался я с моей малой Родиной более 60 лет назад, но, несмотря на столь продолжительный срок, душевные чувства к родному краю не только не уменьшаются, а наоборот, приобретают весомые качества. Эти строки подчеркивают то, кто ты есть, кто в тебя заложил те моральные и физические силы для служения Отечеству. Алтай — моя Родина.

Война

В конце первого полугодия 3-го курса Барнаульского педучилища я перевелся на заочное отделение и пошел работать в школу учителем. Заключительную экзаменационную сессию и экзамены сдавал индивидуально. Причина состояла в том, что в конце июня должно было состояться совещание — встреча молодых учителей. В районе я оказался самым молодым по возрасту и должен был поехать на это мероприятие. Сдав все экзамены, я вернулся в отчий дом на станцию Калманка 22 июня 1941 года. Утро было теплым, солнечным, безветренным. Люди отдыхали. Ничего, кажется, не предвещало беды. Но примерно с 12 часов (по московскому 8 утра) у начальников и их окружения сменилось настроение, и это бросалось в глаза. Власти уже знали о начале войны. Стали оповещать население о том, чтобы к 16 часам (12 часов по московскому времени) собирались у сквера вокзала на очень важное сообщение правительства. В 16 часов из установленных радиоприемников прозвучала речь Молотова (министра иностранных дел) о том, что Германия внезапно, без объявления войны напала на Советский Союз. Страшное известие. На лицах страх, озабоченность и даже удивление. Как же так, ведь есть же договор? Если 22 июня после сообщения было удивление, непредсказуемость, страх, то 23 июня на площади около школы с утра уже было множество людей. Первый мобилизационный призыв военнообязанных первой очереди. Такое продолжалось несколько дней. Потом отправлялись в армию уже партии поменьше.

Проводы вообще тягостное зрелище. Проводы же на войну зрелище жуткое. Успокаивающие речи мужчин и плач женщин. У нас, молодежи, которая была воспитана чувством высокого патриотизма и лозунгами «врага разобьем на чужой земле, малой кровью, мощным ударом», уныния было вначале мало. Но на уме было: а вдруг война закончится без нас. Почему не призывают нас? С этим вопросом нас несколько человек обратились к работнику военкомата. Ответ был категоричным — не мешайте работать. Когда надо будет — вызовем. Время шло, а повестки все не было. Начали приезжать эвакуированные женщины, дети. Их рассказы о пережитом, о том, что творили фашисты, вызывали возмущение, но в большей степени был гнев и ненависть к врагу. Среди эвакуированных оказалась одна учительница. И это вызвало радость среди учителей. Хоть немножко, но уменьшалась нагрузка.

Вести с фронта продолжали поступать нерадостные. Фашисты продолжали захватывать все новые и новые территории. Пришли первые похоронки (извещения о гибели в боях за Родину). Изменялись отношения между людьми. Прекратились всякие ссоры и склоки. Работа, работа и работа. В работе находили и выполнение долга, и удовлетворение. Радость была лишь тогда, когда приходили сводки об успехах на том или ином участке фронта. Шел третий месяц войны. Вести приходили все хуже и хуже. В августе пришла повестка отцу. Его напутствие: «Пока тебя не призвали, на тебе семья. Остаются мать и трое детей, младшему 4 года». Отцу шел пятый десяток лет. Мужчин почти не осталось — все призваны в армию. На хозяйстве женщины, старики и негодные к службе мужчины.

Школа

Я учительствовал в Моховушинской неполной средней школе. Школа была открыта два года назад. В ней учились дети из четырех сел: Зимари, Петров Лог, Ивановка и Моховушка. Село Моховушка расположено на равном расстоянии от сел. Село Ивановка располагалось в 5 км, а Петров Лог — в 3 км, село Зимари в 6 км. Моховушка находилась почти посередине Барнаульского бора, ширина которого колебалась от 9 км до 15 км. Ученики 5–7-х классов в большинстве своем были переростки. После окончания 4-го класса в школах этих сел дети могли учиться только в школе на станции Калманка. Это 18–20 км от этих сел. Многие выпускники начальных школ прекратили учебу и после открытия неполной средней школы в селе Моховушка стали ходить в эту школу. Занятия проводились в две смены. В первую смену с дальних сел, во вторую смену — дети с Моховушки. Школа в глубинке. Учителей был большой некомплект. Учителей с высшим педагогическим образованием не было. Было три учительницы, которые окончили учительский институт. Были такие институты с 2-годичным сроком обучения. Я, имея среднее педагогическое образование, преподавал математику, физику, черчение и в некоторых классах географию. Подготовка к занятиям занимала много времени. Приходилось засиживаться допоздна. Нагрузка большая — 32–36 часов в неделю, это работа за двоих. В сентябре — октябре занятия проводились 2–3 раза в неделю. Остальные дни дети работали в колхозах на уборке урожая и других работах. Кроме того, что трудоспособные мужчины ушли в армию, еще была мобилизована техника и часть лошадей. Поэтому школьники работали наравне со взрослыми и учителями, конечно, с ними вместе. Учителя имели большой авторитет в селах. Они занимались и политико-просветительской работой. Вести с фронта, беседы на различные темы. Первые похоронки. По вечерам у школы собиралось много жителей. Старики рассказывали о немцах 1-й мировой войны, обсуждались вести с фронта, хозяйственные дела. Патриотизм людей проявлялся отношением к работе: и урожай был собран весь, и корм для скота заготовлен, и озимые посеяны.

Я оказался в броне от призыва в связи с тем, что не хватало учителей, из-за чего соединяли классы. Я подал заявление с просьбой о призыве в армию как доброволец. Текст заявления подсказали в военкомате. О заявлении в военкомат и о том, что могут призвать в армию, т. е. обойти бронь, нужно было в заявлении указать, чтоб призвали как добровольца. Я известил ребят — таких же учителей, как и я, находящихся на брони в соседних школах. На следующий день они все написали такие заявления. Наконец пришла повестка. 12 декабря 1941 г. меня провожали в армию. Конечно, проводы, плач матери. Я призывался последним из нашей семьи — четвертым. В нашей команде около 280 человек, оказалось три учителя, которые были в таком же положении, как и я. Перед отправкой эшелона (теплушки — товарные вагоны, оборудованные нарами) мне вручили пакет с призывными карточками с указанием места назначения — Славгород. Это город Алтайского края в Кулундийской степи. Первая остановка в Новосибирске. Офицеры провели осмотр эшелона. Никаких серьезных замечаний нам не было. При посадке в вагоны офицеры военкомата тщательно проверяли, чтоб ни у кого не было спиртного. Так что наш эшелон был трезвым. В г. Новосибирске размещался штаб 312-й стрелковой дивизии. Дивизия была выведена из боев на переформирование. Выдали нам сухой паек, хотя у каждого из нас был запас продуктов. Эшелон отправился дальше к месту назначения. В г. Славгороде располагалась вся артиллерия дивизии. По прибытии в г. Славгород нас построили, и началась дележка, т. е. представители разных артиллерийских частей отбирали в свои части солдат. Мои товарищи-учителя попали в дивизион реактивных установок «катюши». Я попал в артиллерийский полк. Зачислили в штабную батарею вычислителем. Полк располагался в Доме культуры. Вдоль стен зрительного зала сооружены 4-ярусные нары. На нарах солома, покрытая брезентом. Постельных принадлежностей не было. Обмундировали добротно: выдали валенки, полушубки, шапки, белье, гимнастерки, брюки и по полотенцу. Через несколько дней я пошел к комиссару полка. Вопрос был один: я доброволец, почему меня не направляют на фронт? Комиссар выслушал меня внимательно, потом беседа пошла в таком ключе. Какой красноармеец нужен фронту? — спросил комиссар и тут же ответил сам: нужен тот, кто успеет первым поразить врага, не допустить, чтоб враг поразил тебя первым. Что ты умеешь делать как красноармеец: знать материальную часть, стрелять, окапываться и т. д. И ответ — ничего. Военное дело — это наука, и, для того чтобы побеждать, нужно уметь это делать. Ты в военкомате был добровольцем, а сейчас ты красноармеец, как и все. Иди и учись военному делу. Ушел я от комиссара пристыженным не им, а самим собой. Сейчас, с позиции многих прожитых лет, делаю вывод, что та кратковременная беседа у комиссара полка превратила меня из пылкого юноши в начальную стадию зрелого мужчины.

Продолжалась интенсивная учеба. Усвоение материала давалось мне легко. Сказывались знания, приобретенные в педучилище и школе. Из материальной части в полку было два 76-мм орудия, выпуска 1912 года. На них по очереди каждая батарея проводила занятия. В каждой батарее было по одному карабину. Полк был на конной тяге. Получили коней. Кони были монгольской породы. Малорослые, но выносливые. Самое трудное было то, что они были полудикие. Зима 1941/42 г. была очень суровой. Дули бураны, были сильные морозы. Что такое буран в степи, литераторы описывали много раз, но чтобы понять это явление природы, надо его пережить. Вот в один из таких буранов нас подняли по тревоге. Эта тревога запомнилась особо. Оказалось, вырвались из стойл лошади и ушли в степь в буран. Три дня всем полком отыскивали и загоняли лошадей. Это был трудный урок солдатской жизни. Благо на второй день буран утих, и лошадиная эпопея закончилась благополучно.

В феврале меня вызвал комиссар полка. Расспросил, как служится добровольцу, что пишут из дома, кто еще из близких в армии, как складываются взаимоотношения с товарищами, и др. вопросы. Комиссар располагал к откровенности. Я старался ответить на заданные вопросы. В конце беседы комиссар сказал, что на полк пришла разнарядка на одного человека на учебу, и меня решено отправить в училище, и это училище медицинское. Я ожидал всякое, но чтобы в медицинское, даже не предполагал. Я спросил, а в строевое нельзя? Комиссар ответил, что есть такое слово «надо», которое затмевает собой любые личные желания и потребности. Слово «надо» равносильно слову «приказ». С тех пор вся служба, да, пожалуй, и вся жизнь, у меня прошла под магическим словом «надо». От комиссара ушел с раздвоенным чувством. С одной стороны — гордость. С полка один человек — и это я. С другой — горечь. Опять учеба, а не фронт. Простился с товарищами. Получил документы и отправился в г. Омск, где находилось училище. Омск был городом военных училищ. В нем находились два пехотных, два танковых, авиационное, интендантское и военно-медицинское училища.

Учеба

Ленинградское военно-медицинское училище им. Щорса эвакуировано было в г. Омск из Ленинграда. Это училище было самым старым в России. Создано указом Петра I, как школа лекарских помощников. Училище выпускало фельдшеров для военно-морского флота и для сухопутных войск. В Омске училище располагалось в старой крепости, построенной в середине XIX века. Училище было под патронажем Военно-медицинской академии. Училищу было присвоено имя героя Гражданской войны, легендарного начдива, фельдшера по образованию H.A. Щорса. При эвакуации из Ленинграда вместе с личным составом и профессорско-преподавательскими кадрами была вывезена материально-техническая и учебная база. Училище располагало всем необходимым для подготовки высококвалифицированных специалистов. Училище имело право пользоваться всем необходимым, что было в Омском медицинском институте, особенно анатомическим центром, которого не было в училище. В целом же учебная база училища была на порядок выше институтской, и студенты института периодически пользовались ею. При распределении по подразделениям я оказался в первом взводе. В роте было четыре взвода по сорок человек. Состав курсантов был неоднороден. По возрасту от 18 до 30 лет. Со средним образованием были единицы. В основном с неполным средним, т. е. с 7 классами школы. В роте были и те, кто уже участвовал в боях. Командиры отделений. Помощники командиров взводов были назначены из курсантов. Командиром первого отделения был назначен курсант Азаров, а помощником командира взвода курсант Соколов, который был переведен в наше училище из авиационного. Курсовым командиром 1 и 2-го взводов был лейтенант Коварский — выпускник училища. Начальником училища был подполковник медицинской службы Георгиевский, который впоследствии стал генералом и начальником Военно-медицинской академии. Высококвалифицированными специалистами были преподаватели. Кандидатов и докторов медицинских наук в училище было больше, чем в медицинском институте. Доброжелательность преподавателей, прекрасная учебная база обеспечивали усвоение материала. Учебная нагрузка была очень большой. По 8–10 часов специальной подготовки, четыре часа самоподготовки, плюс несение внутренней и гарнизонной службы. Учеба увлекла. Я успешно осваивал учебный материал. Особое внимание уделялось военно-полевой хирургии. Практику проходили в военных госпиталях и гражданских поликлиниках. Врачи этих лечебных учреждений высоко оценивали знания и прилежность курсантов при выполнении тех или иных процедур. Курсантам доверяли ассистирование при операциях, дачи наркоза, перевязки при сложных ранениях и многое другое. Конечно, не всем курсантам была под силу учебная нагрузка. Некоторым присваивали сержантские звания и отправляли в части на должности санинструкторов. Немало времени занимала общевойсковая подготовка и медико-санитарная тактика. В декабре 1942 г. пять наиболее успевающих курсантов откомандировали на фронт в качестве стажеров. В их числе оказался и я. Предписание гласило: убыть в распоряжение отдела кадров Главного медико-санитарного управления. В Москву прибыли без приключений. В отделе кадров нас направили на разные фронты. Мне выпала доля убыть на Сталинградский фронт. Добрался туда с большими трудностями. Сначала пристроился в воинский эшелон, идущий на юг. Потом на перекладных. Я потерял счет, сколько раз у меня проверяли документы. Медико-санитарное управление нашел в небольшом селении — какой-то Яр. В отделе кадров встретили неприветливо. Майор, кто он по должности, не знаю, после кратковременного раздумья сказал: прибыла отдельная рота морской пехоты, пойдете туда фельдшером. Рассказал, как добраться до станции Гнилоаксайская, там находился медсанбат. Перед этим долго водил пальцем по карте. Вручил предписание. В бланк вписал звание и фамилию. При этом сказал: в медсанбате вам скажут, где рота. От этой встречи осталось тягостное впечатление. Добрался до медсанбата. После проверки документов сказали, что с роты есть раненые, они расскажут, как добраться до роты. Один матрос с легким ранением вызвался проводить меня в роту.

Пришли в роту уже под вечер. Рота занимала оборону недалеко от станции Заря. Доложил командиру роты. При докладе один из присутствующих изрек, что нам еще пацанов не хватало. Командир роты его оборвал, а я стоял как в воду опущенный. Я спросил: где медпункт? Медпункта как такового не было. Командир роты одному из присутствующих сказал, чтобы взял людей для оборудования медпункта, и указал место. Пока матросы оборудовали медпункт (землянку), я с одним матросом вернулся в медсанбат, чтобы что-то взять для медпункта. В медсанбате с проволочками ходил от одного начальника к другому, получил перевязочный материал, несколько шин, некоторые медикаменты, необходимые для оказания первой помощи при ранениях. Получилась приличная ноша. Нам с матросом повезло. Нас догнала повозка, которая ехала как раз на станцию Заря. Вернулись в роту уже затемно. Командир роты распорядился провести меня по взводам роты. Знакомство было коротким. Матрос говорил: «Это наш доктор». Рота располагалась в траншеях, периодически была стрельба. При взрывах я кланялся. Матрос подбадривал, мол, привыкай. Вернулись к командиру роты. Матрос доложил. Упомянул, что я кланялся от стрельбы. Мне было сказано, что у нас не прячутся и спину не показывают. Я как-то быстро среагировал и сказал: «А если вас заденет, мне вас тащить задом наперед?» Смех присутствующих. Командир роты ответил: «Посмотрим». В общем, встреча настороженная, чужой человек, как он поведет себя. В роте все друг друга знали. Сформирована рота была в Хабаровске и срочно переброшена под Сталинград. Рота большая. Около 200 человек. Уже несколько дней участвовала в боях, понесла потери. Матроса оставили со мной в качестве санитара. На второй день дали еще одного. Под медпункт приспособили воронку от снаряда, углубили и сделали небольшое перекрытие. Медсанбат был недалеко. Это меня радовало.

В восемь утра немцы начали с артиллерийского налета по переднему краю, а потом перенесли огонь в глубину обороны. Было, конечно, страшновато. Но я старался держаться и не показывать виду. Немцы пошли в атаку: танки, бронетранспортеры, а за ними пехота. Наша артиллерия стала вести огонь. Несколько немецких танков загорелось. Матросы, несмотря на холод, снимали шапки и надевали бескозырки. Каски были, но не на головах. Командиры взводов ругались. Бесполезно. Появились раненые. Первый раненый — рана пулевая в плечо. Раздел, перевязал, показал, куда идти. Другому раненому то же. Раненых было немало, и в ходе боя их число росло. Робость сама собой прошла. Началась работа. Атаку отбили. Началась эвакувация тяжелораненых. Дали несколько матросов, чтобы уносили раненых в санчасть, а оттуда то повозка, то машина. В основном повозки. Принесли пищу в термосах. Для меня все было ново. Через пару часов вновь атака немцев. Старый сценарий. Артналет, танки и пехота. В мозгу мысль: «Как бы не опозориться». Опять раненые. По траншее от одного к другому. О ходе боя задумываться было некогда. Главное, помощь раненым и их эвакуация. Такая интенсивность боев была еще несколько дней. Командир роты после первых дней моего участия в боях сказал: «Так держать, курсант!» Интенсивность боев постепенно угасала. Немцы выдохлись.

Потери в роте были большими. В роте осталось меньше ста бойцов. Меня в роте уже считали своим. Роту сменила мотопехота, и нас отвели в тыл. Так состоялось мое боевое крещение. Рота перешла в подчинение мотострелковой бригады. 20.01.1943 года меня откомандировали назад в училище. Получил письменный отзыв. Проводы были теплыми, не обошлось и без выпивки. Так я почувствовал, что значит фронтовая дружба, братство, взаимопомощь и сердечность. В медсануправлении принимал меня уже другой офицер. Поблагодарил за службу. Посоветовал вернуться на этот фронт. Уже в вагоне по пути в г. Омск стал осмысливать весь период стажировки. Стали вырисовываться все плюсы и минусы. Мало уметь оказывать первую помощь раненым, надо еще и решить много организационных вопросов, таких, как оборудование медпункта, пополнение медимущества, иметь четкое представление о расположении медчастей, быть в курсе хода боя, пути, методы эвакуации раненых и многое другое. Но окончательное осмысливание пришло уже в училище. Вернулось нас в училище четверо. Один курсант погиб. На стажировке из взвода я был один и с остальными курсантами, что были на стажировке, встречались мимоходом. После того как вручил пакет начальнику учебной части, а пакет мне был вручен в отделе кадров медсануправления фронта, я доложил, вернее, рассказал о своей стажировке. Перед группой начальников и преподавателей училища. При докладе присутствовал и начальник училища. Такие доклады делались и всеми остальными курсантами, кто был на стажировке. Оказалось, что отзыв о моей стажировке был очень положительным. Стажировка курсантов на фронте училищу нужна была для того, чтобы на базе результатов стажировки скорректировать некоторые учебные программы. Особенно это касалось вопросов организации медицинской службы. После доклада начальнику мне предложили написать подробный рапорт о стажировке. Написал. Потом начались доклады о стажировке в каждой роте. Стажировка стажировкой, а учебный процесс-то шел. Пришлось нагонять упущенное. Приходилось догонять не только в часы самоподготовки, но и по ночам. Сейчас, когда прошли годы, трудно себе представить, как за такой короткий срок можно было усвоить такую массу учебного материала. В марте 1943 года меня и еще одного курсанта на партийном собрании батальона приняли в партию. Это была великая честь. Приближался выпуск. На госэкзаменах по всем ведущим предметам присутствовали, кроме преподавателей, и старшие товарищи из управления училища.

Я окончил училище по первому разряду, т. е. красный диплом, с одной хорошей оценкой по латинскому языку, остальные «отлично». На митинге всего состава училища зачитали приказ наркома, вручали погоны. Я получил звание лейтенанта медицинской службы и ценный подарок — медицинский диагностический набор. Приказом начальника училища меня и лейтенанта медицинской службы Пушкарева, как окончивших училище по первому разряду, занесли на доску почета, которая располагалась у знамени училища. На ней уже было около 30 фамилий. Мне предложили остаться в училище курсовым командиром — я отказался. Хотелось на фронт. На следующий день торжественное построение роты. Напутствие начальника училища и команда: «На фронт шагом марш!». Прощальная песня роты. В одном из корпусов на лекции была рота девчат. Общаться с ними было запрещено. Но молодость брала свое. Девчата спонтанно ушли с лекции, выскочили на плац и пошли вместе с нами, несмотря на приказы вернуться на лекцию; уговоры ни к чему не привели. Они сопровождали нас до железнодорожного вокзала. По тротуарам на нашем пути собралось много жителей Омска. Впечатление неизгладимое. Девичья рота была с нами на вокзале до тех пор, пока не отправился наш эшелон. Вагоны пассажирские. Все привыкли к теплушкам. Удивление и повышенное настроение, но, конечно, каждый про себя думал, а что же дальше. Путь до Москвы занял немного времени. Эйфория в связи с окончанием училища постепенно улеглась. Каждый постепенно начал ощущать себя уже в новом качестве, в качестве офицера. Если раньше мы именовались бы «военфельдшер 2 ранга», то теперь — офицер. После столь длительной враждебности к этому слову теперь мы его примеряли к себе.

Москва — резерв ГЛАВМЕДСАНуправления

Нас встретили офицеры из отдела кадров. Распределили по ротам резерва, которые размещались в разных районах г. Москвы. Я с товарищами попал в роту, которая размещалась на ул. Шаболовка, рядом с радиовышкой Коминтерна. Рота состояла из трех взводов. 1-й взвод — врачей. Девушки, окончившие мединституты, проходили переподготовку перед присвоением воинских званий. Занятия у них проходили по военно-полевой хирургии и военным дисциплинам. 2-й взвод — фельдшеры. Мы — выпускники училища фельдшеры, окончившие гражданские медучилища — мужчины. 3-й взвод — медсестры. Девушки, окончившие курсы медсестер, и медсестры из госпиталей, а также немного медсестер, выписанных из госпиталей после ранений. Последние с высокомерием относились ко всем остальным. Были малоуправляемы из-за своей заносчивости. Состав взводов, кроме первого, ежедневно менялся. Одни прибывали, другие получали назначение — убывали.

Через два дня меня вызвали в отдел кадров. После краткой беседы объявили, что я назначаюсь заместителем командира роты резерва по политчасти. На мое замечание, что я мало что в этом понимаю, что я даже не знаю, с чего начать, мне ответили: «Поживете, научитесь, надо, вы коммунист». Слово «надо» в партии было больше, чем любой приказ. Так я впервые стал новоиспеченным политработником. В роте, особенно первый взвод, мое назначение встретили с безразличием и даже с издевкой. Позже мы нашли общий язык и даже подружились. Перед моим убытием из резерва даже сфотографировались на память. Обязанности замполита оказались простыми. Доставка газет, поручения, что нужно прочитать, организовать культпоход, помочь устроиться вновь прибывшим и прочее. Политзанятия проводили офицеры из отдела кадров. Питание было по 3-й норме: 600 граммов хлеба, утром крапивный суп, в обед пшенный и вечером опять крапивный. После девятой нормы в училище это был полуголод. Июнь, 1943 год, немецкая авиация часто пыталась бомбить Москву. Это был уже не 1941 год, но часть самолетов все же прорывалась через систему ПВО. Поступила команда о дежурстве на крышах для обезвреживания зажигательных бомб. Я предложил ребятам: кто пойдет. Услышал ответ: «Ты замполит, ты и иди». Идти так идти. Я и еще один наш выпускник по пожарной лестнице с лопатами в руках забрались на крышу. Первую ночь обошлось. Вид разрывов зенитных снарядов, прожекторов в небе такой, что где там салютной иллюминации. На вторую ночь пришлось потрудиться. Мы сбросили с крыши четыре зажигалки. Соседнее здание загорелось. Немцы, как мы и предполагали, старались разрушить радиовышку Коминтерна. Радиопередачи на Германию и их армию не давали покоя фашистам. К тому же все готовились к Курской битве. Так мы за несколько налетов сбросили с крыши 9 зажигательных бомб. В одном случае чуть сам не свалился с крыши. Пребывание в резерве тяготило меня. Я обратился к начальнику отдела кадров с просьбой отправить меня на фронт. На вопрос, что в Москве не хотите быть, я ответил, что не хочу. Товарищи ушли, а я уже две недели тут. На следующий день вызов в отдел кадров меня и лейтенанта медицинской службы Боженко Петра. Получили предписание убыть в г. Краснозаводск — Подмосковье, в 28-й танковый полк. Меня на должность старшего фельдшера, Боженко П. на должность фельдшера. На следующее утро отправились на перекладных. Доехали до Загорска (Сергиев Посад). Зашли в обитель. Пустынно. Впечатление такое, что на тебя что-то давит. Во всем какая-то строгость. Пробыли там недолго. Надо добираться до места. В лесу около Краснозаводска располагался полк.

В полку

В июне 1943 года в Подмосковье формировалась 4-я танковая армия в составе трех корпусов: 6-й гвардейский механизированный корпус, 30-й добровольческий Уральский корпус и 11-й механизированный корпус. Штаб 6-го гвардейского механизированного корпуса находился в г. Краснозаводске. 6-й гвардейский ордена Красного Знамени механизированный корпус развертывался на базе 3-й гвардейской механизированной дивизии. Дивизия участвовала в боях на Халхин-Голе в Монголии, как 82-я стрелковая дивизия. Отличилась и была награждена орденом Красного Знамени. В 1941 году ускоренным маршем по железной дороге прибыла под Москву. Вступила с ходу в бой под Можайском и отбросила немцев на 18 км на запад. За бои под Москвой дивизия получила звание 3-й гвардейской. Вот на базе этой прославленной дивизии и развертывался 6-й гвардейский ордена Красного Знамени механизированный корпус. Каждый полк дивизии преобразовывался в механизированную бригаду. Так образовалась 16-я гвардейская ордена Красного Знамени механизированная бригада. 28-й танковый полк, а с марта 1945 г. 114-й гвардейский Львовско-Пражский танковый полк, в котором прошла моя боевая юность, был сформирован в октябре 1942 года и направлен на Северо-Западный фронт. Командир полка — подполковник Артемьев, заместитель командира полка по политчасти — майор Коваленко. Если бои на Северо-Западном фронте отличались своей сложностью из-за лесисто-болотистой местности, то бои под Старой Руссой были особенно тяжелыми. Немцы захватили плацдарм в районе Демянска и угрожали с него как в северном, так и в южном направлениях. Наше командование неоднократно пыталось ликвидировать плацдарм. Только зимой 1942/43 г. этот плацдарм был ликвидирован. В этих боях принимал активное участие и 28-й танковый полк. Особенно тяжелые бои развернулись около фанерного завода. Приходилось делать гати для танков. В той болотистой местности танкисты полка в боях проявили исключительную самоотверженность и героизм. В боях отличились капитан Ходорыч, старшие лейтенанты Мосягин, Меркулов, капитаны Увин, Можаев, старший сержант Чубаркин, сержант Зайцев и многие другие. Все они были награждены орденами и медалями. Весной 1943 года полк был выведен на переформирование в Подмосковье. В июне 1943 года был включен в состав 16-й гвардейской Краснознаменной механизированной бригады. В составе полка были такие подразделения:

— три танковые роты по 10 танков в каждой;

— рота автоматчиков;

— рота ПТР (противотанковых ружей);

— рота управления — самая большая рота;

— взвод разведки;

— отделение танковой разведки, три танка;

— отделение разведки на БТР;

— отделение пешей разведки;

— взвод связи:

— отделение радиосвязи;

— отделение проводной связи;

— саперный взвод;

— комендантский взвод — в него, кроме автоматчиков, входили танк командира полка и танк начальника штаба;

— РТО (рота технического обеспечения);

— взвод ремонта моторной группы;

— взвод ремонта вооружения;

— взвод ремонта колесных машин;

— хозяйственная часть;

— продовольственная служба;

— обозно-вещевая служба;

— складская служба;

— санитарная часть.

Общая численность личного состава около 500 человек.

В штабе корпуса нам указали, где полк. Прибыв в полк, представились начальнику штаба полка капитану Ходоричу. Он очень обрадовался пополнению. В санчасти полка был только старший врач, санинструктор и санитар. Старший фельдшер под Старой Руссой погиб, а фельдшер был ранен. Началась полоса представления командованию полка. Командир полка подполковник Артемьев. После представления, что прибыли в полк на должности (мы с Боженко пошли к командиру полка вместе), подполковник посмотрел на нас и произнес одно слово: «Идите». Вышли с палатки как оплеванные. Боженко, как бы про себя, сказал, что он чокнутый. Впоследствии я уяснил, что его в полку не любили. В противоположность командиру полка был заместитель командира полка по строевой части подполковник Григорьев. Усадил. Расспросил, кто, откуда, коротенько рассказал о людях полка и на что в первую очередь надо обратить внимание всем медицинским работникам полка. Вышли от него с таким впечатлением, будто побывали на беседе у отца. Был он исключительным человеком. Высокоэрудированный, грамотный не только в военном деле. В полку его звали батей. Он в полной мере отвечал этому имени. У заместителя командира полка по политчасти майора Коваленко была непродолжительная беседа. Представления начальству закончились.

Для санчасти было развернуто две палатки. В одной типа амбулатории, там принимали больных, и вторая для жилья личного состава. Старший врач полка капитан медицинской службы Гиляшев появился через пару дней. У него были родственники в Москве, и он много времени проводил там. Познакомились. Сказал, что нужно делать, где что нужно получить, и убыл в Москву. В общем, в полк он наведывался редко. Штаб санчасти состоял: один врач, должность именовалась — врач полка «старший». Почему «старший», было непонятно. Когда несколько врачей, тогда понятно, а когда он один, подходило больше без имени «старший». Два фельдшера: старший фельдшер и фельдшер. Два санитарных инструктора и четыре медсестры. Два санитара и два шофера. Из техники две автомашины. Одна специальная санитарная на базе «полуторки», а вторая трехтонка — «ЗИС», соответственно с тентом и приспособлениями, самими придуманными. Санинструктор старшина Григорьев был за старшину и возглавлял все хозяйство. Началась повседневная жизнь. Лейтенант медицинской службы Боженко занимался медицинской частью. Окончил медтехникум, так некоторое время назывались фельдшерско-акушерские училища, уже имел опыт работы. Я занимался организационными вопросами. Одно из главных на первых порах было пополнение медимуществом. Нужно-было получить комплект медикаментов, так называли Б-1 и Б-2. Перевязочный материал для санчасти и индивидуальные пакеты для личного состава, оборудование для амбулаторного приема и наборы хирургических инструментов, мобилизационные средства (шины) и многое другое. Впервые столкнулся с бумажной волокитой. На каждой заявке нужно было иметь несколько резолюций. В течение недели мотался, но получил все. Теперь близкое знакомство с личным составом. Проводили занятия по медицинской подготовке. Главное — оказание самопомощи и взаимопомощи при ранениях и при ожогах. Занятия проводили мы с Боженко и санинструкторы. В ротах автоматчиков, БТР, управления, РТО были в штатах санинструктора или медсестры. Занятия пользовались популярностью у личного состава. Знакомство с личным составом продолжалось путем встреч, бесед и прочее. Особенность работы санчасти еще состояла и в том, что получившие в боях ранения, особенно танкисты, уходили из госпиталей еще с незакрытыми ранами и долечивались в санчасти полка. Уже на этой стадии службы я оценил учебу в училище, особенно практическую.

В училище на занятиях по огневой подготовке нас настраивали на то, чтобы мы в совершенстве освоили все, что будет на вооружении части. Кроме сугубо медико-санитарной работы, я начал осваивать танк, особенно танковое вооружение. Обязанности заряжающего и командира танка. Дело дошло до того, что мне разрешили на стрельбище стрелять в роли командира танка.

Хочу поведать и о своем первом взыскании. В полк прибыла с курсов медсестра Шпер Светлана Исааковна. Ее определили в роту противотанковых ружей, но размещалась в санчасти. Экипировали ее, в том числе и выдали пистолет. Она за палаткой санчасти к стволу сосны прикрепила лист бумаги и начала стрелять. Дежурный по полку быстро среагировал на стрельбу в расположении части. Разобрался. Стрельбу запретил. Доложил начальнику штаба капитану Ходоричу о ЧП. Меня вызвали в штаб, где не только прочитали нотацию о том, что надо требовать соблюдения дисциплины от своих подчиненных, но и начальник штаба капитан Ходорич объявил мне устный выговор. Взыскание небольшое, но это первое взыскание за действие подчиненных. Впоследствии за период службы было немало взысканий за проступки подчиненных, но это было первым, поэтому и запечатлелось в памяти. Пистолет, конечно, я у медсестры отобрал.

Начало поступать пополнение. Получили танки с экипажами. В связи с тем, что немцы в массовом порядке стали применять танки T-VI — «Тигр», а наши танки «Т-34» с 76-мм пушкой их не брали, выход был найден в том, что на каждый танк выдали по 10 подкалиберных снарядов. Это снаряд кумулятивного действия, он буквально прожигал броню. Но беда была в том, что снаряд легкий по весу, и прямой выстрел был равен 400 м. На этом расстоянии «Тигры» поражались. Но подойти к «Тигру» на 400 м было практически невозможно. Его снаряд пробивал броню «Т-34» больше чем за километр. Выход нашли. Из противотанкового ружья разбивали гусеницу танка. Танк по инерции разворачивался и подставлял борт. Бортовая броня была намного меньше лобовой, и «Тигр» поражался. Этот прием интенсивно отрабатывался. Шло сколачивание подразделений. Комплектование заново экипажей. Комплектовали экипажи так, чтобы в экипаже был 1–2 человека уже побывавшие в боях. На одном из занятий командир взвода лейтенант Кичичин тренировал взвод занимать места в танке и покидать его. Засекал время. Я спросил: в чем суть занятия? Он рассмеялся и объяснил, что, когда танк горит или подбит и вот-вот взорвется боекомплект (снаряды), надо быстро покинуть танк. Если будет небольшая задержка — сгоришь, поэтому умение быстро покидать танк надо доводить до автоматизма. Необходимость таких занятий я оценил в первых же боях. Мое стремление освоить танковые специальности не прошло не замеченным заместителем командира полка подполковником Григорьевым. Я уже писал, что мне разрешили отстрел упражнения из танка. На полигоне, около села Константиновки, проводили стрельбы. Подполковник Григорьев сперва разрешил мне быть заряжающим у лейтенанта Ходжаяна A.A., а потом я — командир танка, а лейтенант Ходжаян заряжающим. Стрельба прошла удачно. Офицеры посмеивались надо мной, мол, как дела, «медицинский танкист». Шутки, конечно, носили дружеский характер. К занятиям по санитарной подготовке танкисты относились серьезно. Методы самопомощи и взаимопомощи отрабатывались на занятиях. Как пользоваться перевязочным пакетом, как наложить повязку. Все это опробовали друг на друге. Занятия проводили, кроме нас, фельдшеров, санинструкторы и медсестры в ротах. Отношение личного состава полка к медработникам было исключительно уважительным. Врач полка капитан медицинской службы Гиляшев продолжал большую часть времени проводить в Москве, так что вся организационная, санитарная и лечебная нагрузка ложилась на нас. Поступил приказ об экипировке личного состава. Мы раздавали индивидуальные перевязочные пакеты и тут же по ходу еще раз инструктировали, как ими пользоваться. Начальник химической службы полка раздавал противогазы. Индивидуальные противохимические пакеты на руки не выдавали. Противогазы никто не носил. У танкистов они только место в танках занимали. У нас они были сложены в санитарной машине.

Орловская операция

Ждали приказа на марш. Он поступил 19 июня. Технику на гусеничном ходу погрузили в эшелоны, а колесные машины отправились своим ходом. Марш прошел без происшествий. Армия была включена в состав Западного фронта. Сосредоточились в районе г. Старый Оскол на угрожаемом участке возможного прорыва немцев.

Началась великая Курская битва. Мы в боях не участвовали. 9 июля приказ о совершении марша под г. Болхов. Это уже Брянский фронт. Наступление немцев на Курской дуге провалилось. 12 июля под Болховом полк с ходу вступил в бой. У немцев была подготовленная оборона. Огневые средства противника артиллерия полностью подавить не смогла. Танки пошли в атаку. Несмотря на ожесточенное сопротивление немцев, их оборона была прорвана. Танкисты вместе с мотострелками бригады форсировали реку Орс. Продвижение давалось тяжело. Появились первые потери. Первые раненые. Вот тут-то мне пригодился опыт стажировки под Сталинградом. Главное, вовремя оказать помощь раненым. 13 июля был ранен в голову старший врач капитан медицинской службы Гиляшев. Я его отвез в медсанбат. По дороге он меня инструктировал, что нужно делать и как. У меня тогда невольно возникла мысль: было бы куда лучше, если бы подобное наставление было сделано, когда мы были на формировке. Вернувшись в полк, доложил о ранении капитана медицинской службы Гиляшева. Командир полка сказал, обращаясь ко мне: ты старший в санчасти, вот и исполняй обязанности старшего врача. Так я оказался в роли главного полкового лекаря. Вскоре у меня состоялась беседа с начальником медсанслужбы бригады майором медицинской службы Скляренко, который сказал, что в ближайшее время врача не пришлют, поэтому надо справиться с обязанностями старшего врача. Рассказал, что и как надо делать. Потолковали мы с Боженко, мы обращались друг другу по имени, и решили, как нам действовать:

1. Полковой медпункт в полном объеме развернуть мы не сможем, это нереально.

2. Разворачиваем походный медпункт. В нем Боженко, две медицинские сестры и санитар.

3. Я, старшина Голубев, санитар рядовой Беседа и ротные санинструкторы оказываем помощь на месте ранений и эвакуируем тяжелораненых.

4. Оповещать всех, где расположены медпункт полка, медсанчасть бригады и медсанбат.

5. Главное, эвакуация раненых так, чтобы не позднее 1,5–2 часов раненые были доставлены или в медсанроту, или в медсанбат.

6. Всем раненым, кто может самостоятельно добраться до медпункта, Боженко оказывает помощь, выписывает карточку раненого и отправляет в тыл. Почему мы взяли за основу 1,5–2 часа. При полостных ранениях, это ранения в грудь, живот, голову, если квалифицированная помощь не будет оказана через 2 часа после ранения, то человек, как правило, погибает. Этого правила мы придерживались во время всей Орловской операции. За это впоследствии меня называли «медицинским извозчиком». До боя за село Дулебино потери были небольшие. Бой же за село Дулебино принес нам большие потери. Полк вместе с батальоном мотострелков сосредоточился на хуторе Дулебинский, это километрах в трех от села Дулебино. На хуторе в одном из блиндажей мы организовали медпункт. Выставили дощечку с красным крестом. Хутор непрерывно обстреливался вражеской артиллерией и минометами. Здесь проявилась неразбериха и нерешительность командования. То давалась команда «по машинам», и мотострелки садились на танки десантом. Через 10–15 минут — «отставить». На танках мотострелки беззащитны от минометного огня. Через некоторое время опять команда «по машинам». «Приготовиться к атаке» — и через 15–20 минут «отставить». Минометный огонь в полном смысле слова накрывал хутор. При очередной команде «по машинам», в танк, на котором налепились мотострелки, попала мина. Сразу потери 12 человек. Мы не успевали перевязывать. Боженко с медсестрой перевязывали, а я организовывал эвакуацию. В автомашине, которая привезла боеприпасы, погиб шофер. Сколько набилось в машину раненых, не считал. Сам сел за руль. Мотор работал. Отвез в медсанбат, примерно за 3 км. Наконец-то команда «в атаку». Это после того, как пробыли под обстрелом около трех часов. За эти три часа потерь среди танкистов не было. Среди мотострелков потери были большие. Мы оказывали помощь, не разбирая, свои это или чужие. Недалеко от нашего медпункта разорвалась мина, и осколком автоматчику почти оторвало ногу. Я прибежал на крик. Сильное кровотечение, наложил жгут. Нога держалась на сухожилиях. Отрезал. Это моя первая ампутация. Хотя ампутацию-то сделала мина. На своей санитарке отправил в медсанбат. Наши санитарные машины стояли метров за 500 в лощине. Наконец-то в атаку пошли танки полка. Подбит один, загорелся второй, остановился третий. Я с Голубевым то к одному горящему танку, то к другому, перевязывали, оттаскивали от танка раненых. Помогли экипажу вытащить через передний люк раненого механика, оттащили от танка метров на 15–20. В танке взорвалась боеукладка (боекомплект). Танк развалило, а башня весом около 9 тонн пролетела метров на десять. Это единственный случай, когда на моих глазах разрывало танк. Лейтенанта Писарева — командира танка, обгоревшего, с несколькими ранами спасти не удалось, умер на руках. Атака захлебнулась. Отошли на исходное положение. Полк в этой атаке потерял семь танков. Немцы на звонницу церкви затащили пушку и из нее прямой наводкой поражали наши танки. Раненых, обожженных было много. Машинами не успевали эвакуировать. На одном из танков оторвало снарядом часть ствола. Его нужно было отправить в тыл, т. е. в СПАМ (сборный пункт аварийных машин). Несмотря на сопротивление командира взвода ремонтников, я на танк посадил, положил 13 человек раненых, сам сел на шаровую установку (место, где отверстие для лобового пулемета) — и в медсанбат. Там даже был переполох. Танк на скорости идет прямо на медсанбат. Этот эпизод послужил причиной того, что на итоговом совещании медработников меня назвали медицинским извозчиком, конечно, не как положительный пример. Вместо квалифицированной помощи — эвакуация. Но я считал, что это был наиболее правильный выход. Вернемся к бою за Дулебино. Через пару часов атаку повторили, но перед этим артиллеристы разрушили колокольню и подавили огневые точки, выявленные в период предыдущей атаки. Подошли самоходно-артиллерийские установки (САУ-152). Их огонь тяжелыми 152-мм снарядами окончательно разрушил систему огня противника. Вновь атака. Она была успешной. Село заняли. Немцы, отступая, продолжали сопротивляться. В бою за село Дулебино отличился экипаж танка: командир лейтенант Гусев, механик-водитель Крохмалев А.П., наводчик сержант Логунов Н., радист Седов Г.М. Они уничтожили два орудия, подбили бронетранспортер и сожгли две автомашины. Их танк подбили. Все они получили ранения. После лечения в госпиталях все они вернулись в полк. В этом бою были ранены лейтенанты командиры танков Марков, Барабанов, Ходжаян, сержанты Балакирев, Седов, Бессалов, рядовой Сердюков (из Барнаула) и др.

Когда стемнело, все медики, а с нами и танкисты с подбитых танков, пошли и прочесали, на всякий случай, поле боя. Оказалось, не зря. Нашли, оказали помощь двум танкистам из танкосамоходного полка. На другой день не менее ожесточенные бои разгорелись за село Озерки и совхоз им. Калинина. Потери среди танкистов были небольшие. Противник непрерывно атаковал днем. Под вечер фашисты поджигали села и уходили на заранее подготовленные для обороны позиции. Так выбивали немцев с каждого села. Если ночью за передним краем зарево пожаров, значит, немцы покидают село. Орловщина горела. Когда мы входили в села, оставленные фашистами, в них оставались лишь печные трубы. Фашисты угоняли людей. Кого не смогли угнать — расстреливали. И все же в селах сохранялась жизнь. После того как мы освобождали села, жители, кто уцелел, словно из-под земли появлялись. Прятались кто где мог. Немало времени и средств приходилось тратить на оказание медицинской помощи оставшимся в живых людям в освобожденных селах.

В начале августа получили приказ сдать позиции подошедшей пехоте и перебазироваться в другой район. Совершили марш километров 50 и сосредоточились недалеко от села Ильинское. Вступили в бой. Противник, как и в предыдущих боях, оказывал упорное сопротивление. Общая задача была прежняя: перерезать железную дорогу Орел — Брянск, не допустить планомерного отхода войск противника. После того как немцы вынуждены были оставить Орел, они стремились не допустить окончательного разгрома своих сил. На путь нашего наступления подбрасывали все новые и новые силы. Только в селе Ильинском у немцев было 40 танков. Появились и части эсэсовцев. Вновь приходилось прогрызать оборону противника. Особенно тяжелый бой был под селом Берилово. Было проведено три танковых атаки. Даже занимали первую и вторую траншеи. Немцы контратаками заставляли нас отходить на исходные позиции. Было много раненых у танкистов и у мотострелков бригады. Оказывали помощь, как и в предыдущих боях, непосредственно на поле боя. Жаль, что фамилии многих геройски сражавшихся с врагом в памяти стерлись. Но об одном случае помощи раненому в бою под селом Берилово расскажу позднее. На следующий день, после удачного артиллерийского огня по позициям немцев, стремительная атака танков с десантом увенчалась успехом. Удача улыбнулась танкистам и роте противотанковых ружей. Подбили 6 танков и 5 бронетранспортеров, а сколько противник поверял солдат, никто не считал. Пленных взяли 57 человек. Правда, за людей мы их не считали, после тех зверств, которые они учиняли на Орловщине. На реке Нугрь у села Зуевское столкнулись с очередной полосой обороны противника. В первой половине 7 августа атаку предприняли мотострелки бригады без танков. В полку ждали с часу на час подхода отремонтированных ранее подбитых танков. Во второй половине дня очередная атака уже с танками. Немцы отчаянно сопротивлялись. После того как танкисты и мотострелки заняли первую и вторую траншеи, немцы крупными силами на бронетранспортерах контратаковали. Танкисты и пэтээровцы стали подбивать один бронетранспортер за другим. Всего было подбито девять бронетранспортеров. Оставшись без броневого прикрытия, немцы откатились назад. В этом бою понесла потери рота противотанковых ружей. Тяжело был ранен командир роты, старший лейтенант Александров, выбыли из строя из-за ранений командиры взводов и немало рядовых. В этом бою отличилась санинструктор роты рядовая Шпер С.И. Она не только оказывала помощь раненым, но и вытащила с поля боя тяжело раненного командира роты. И откуда брались силы у этой хрупкой девушки? Под натиском наших сил враг был вынужден отходить. 8 августа прорвана оборона противника и на реке Орлица. С ходу было освобождено большое село Мощеное. Враг так поспешно отступил, что не успел поджечь дома в селе. После освобождения села полк приводил себя в порядок, заправлялся горючим, боеприпасами, и наконец-то хозяйственники попотчевали нас горячей пищей. Что случилось под с. Мощеное, я расскажу позже. До выполнения поставленной задачи оставалось совсем немного пройти. Бои не утихали. Буквально приходилось отвоевывать каждое село, каждую позицию. Об одной из них я расскажу особо. Теперь остановлюсь на эпизодах, которые наиболее всего врезались в память в период Орловской операции.

Эпизод первый. Танковая армия в Орловской операции выполняла не свойственную ей роль. Мы прогрызали оборону противника. В бою за село Берилово наши атаки не увенчались успехом. В конце дня мы отошли на исходные позиции. У танкистов был неписаный закон — идти на выручку друг к другу. Замечали, если подбили соседнюю машину, выпрыгнул ли экипаж. После боя уясняли по каждому экипажу, кто погиб, кто ранен. Из экипажа лейтенанта Маркова никого не было. Танкисты же видели, что из подбитого танка экипаж выскакивал. Вывод: возможно, среди них есть раненые. Ко мне обратились танкисты с вопросом, что делать, и с предложением сходить в тыл к немцам и все уяснить. Танк лейтенанта Маркова был подбит за 2-й траншеей немцев. Сам я ничего решить не мог. Целой гурьбой пошли в штаб полка. Я доложил начальнику штаба капитану Ходоричу о сути просьбы танкистов. Он пригласил командира танка, который видел, что экипаж покидал танк. Точно уяснили место подбитого танка. Начальник штаба некоторое время сомневался. Говорил: «Узнать, что с экипажем, узнаем, а скольких из-за этого можем потерять людей». Решающую роль сыграла его душа танкиста. Разрешил. Местность мы знали. На этой местности провели две неудачные атаки. Тем не менее распланировали все до мелочей. Пошли я, командир танка младший лейтенант, к сожалению, не смогу я вспомнить его фамилию, и два разведчика из полкового взвода разведки с опытом ведения разведки. Первую траншею немцев прошли удачно. Немцы были в блиндажах, а по траншее патрулировал часовой. В момент, когда он прошел мимо нас (мы около траншеи затаились), перебрались через траншею. Вторая траншея вообще не была противником занята. Немцы еще вели себя беспечно до нахальства. Нашли танк и разошлись по сторонам. Обнаружили рядом с танком трех погибших. Забрали документы у них. Разведчик просигналил «ко мне». Он в воронке, метрах в 10–15 от танка, нашел раненого лейтенанта Маркова, который был без сознания. Я на быструю руку перевязал. Раненого на плащ-палатку — и назад. 2-ю траншею прошли спокойно.

Перебраться через первую спокойно не удалось. Так же дождались, когда отойдет часовой. Начали перетаскивать раненого через траншею. В это время лейтенант Марков застонал. Через траншею его все же перетащили. Немец-часовой, наверно, почувствовал что-то неладное и дал очередь из автомата. Сержант-разведчик дал нам с младшим лейтенантом команду: «Тащите! Мы прикроем!». Было уже не до маскировки. Мы старались из всех сил как можно дальше удалиться от траншеи немцев. Немцы всполошились. Началась стрельба, к счастью, беспорядочная. Нам повезло в том, что немцы с запозданием стали пускать осветительные ракеты. Это нас спасло. Наши открыли огонь на флангах от нас, чтобы сбить немцев с панталыку. Это удалось. Этот вариант был предусмотрен майором Ходоричем. На нейтральной полосе нас уже поджидали. Забрали у нас лейтенанта Маркова. Разведчики тоже вернулись. Один был легко ранен. Пока мы не вернулись, весь полк был на ногах, и мотострелки, которые действовали с нами, Боженко занялся раненым и его эвакуацией. Я подробно доложил командиру полка, который был очень недоволен нашей вылазкой. Моральное состояние, после этого хождения в тыл к немцам, было настолько высоким, что никакими политзанятиями, беседами достичь такого результата было бы невозможно. Каждый внутри себя уяснил, что в трудную минуту никто брошен не будет. Начальник штаба капитан Ходорыч, разрешая вылазку, как раз на это и надеялся. И, конечно, авторитет медиков неизмеримо возрос. Под Киевом, на станции Ворзель, мы получали пополнение танков с экипажами. Какая была радость, когда в числе прибывших был и лейтенант Марков.

При выписке из госпиталей раненых танкистов нашей армии направляли в г. Нижний Тагил, где располагался учебно-запасной танковый полк нашей армии. Поэтому даже тяжелораненые танкисты при выписке из госпиталей после излечения попадали к нам, в 4-ю танковую армию.

Эпизод второй. В селе, недалеко от села Малая Чернь, остановилась наша санчасть. Несколько домов были сожжены, торчали только печные трубы. Бросилось в глаза то, что у большого пятистенного дома на дереве был повешен человек. На улице жителей почти не было. Расспросили. Оказалось, дом принадлежал старосте села. Служил немцам. Зверствовал над сельчанами, вот они его и повесили. К нам подошел старик с просьбой помочь похоронить его семью. Мы сразу откликнулись. На вопрос: «Где ваши?» показал на колодец. Колодец старый, заброшенный. Чтобы спуститься туда, нужна веревка или трос. Танкисты полка сосредоточились примерно на километр впереди. У нас веревки не было. Водитель нашей машины побежал к танкистам и вернулся с веревкой и двумя танкистами. Спустился в колодец и вытащили четыре трупа. Две взрослые женщины, мать и дочь, девочка-подросток и маленькая, примерно 3–4 лет, девочка с белокурыми курчавенькими волосиками. Произошло следующее. Фашисты начали насиловать девочку, ей 14–15 лет. Мать и бабашка вступились. Разъяренные фашисты застрелили двух женщин и девушку, а маленькая девочка сильно плакала. Они и ее застрелили. Подожгли дом. Дед был в подвале. Поэтому спасся. Похоронили у сгоревшего дома. На похороны собралось много сельчан. Кто принес доски, кто гвозди и др. Похоронили в двух гробах. В полку этот случай обсуждали. Конечно, ненависть к фашистам удесятерилась. Фашист и зверь — синонимы, их надо уничтожать. Таков был итог всех обсуждений. Заместитель по политчасти майор Коваленко мне говорил, что мы очень правильно поступили, похоронив погибших. Да, это был яркий пример того, как ведут себя фашисты на нашей земле.

Эпизод третий. Полк сосредоточился для очередной атаки. Я уже говорил, что мы буквально прогрызали оборону противника. Немцы упорно сопротивлялись днем, а ночью поджигали и отступали на заранее подготовленные позиции. В занятых у немцев траншеях были наши мотострелки. Батальон из нашей бригады. Танкисты располагались метрах за 800 сзади от пехоты. Я пошел в траншею на передний край. Добирался по ходам сообщения, по отсечным траншеям. Шел с целью подобрать блиндаж, где бы мог разместиться медпункт при наступлении. Меня всегда сопровождал ординарец — Коля Петров, 18-летний паренек. Его мне дали из роты автоматчиков. По штату мне ординарец положен не был. Попали под бомбежку. Немецкие «Ю-87» пикировали с таким жутким воем, что очень сильно давило на психику. Кроме бомб, сбрасывали пустые бочки, обрезки рельс и др. Все это создавало неимоверный шум. Одна из тяжелых бомб разорвалась недалеко. Меня засыпало. Я очнулся, когда Коля приводил меня в чувство. Оказалось, он находился метрах в 15 от меня. Его тоже засыпало, но немного. Он откопался и откопал меня. Я был без сознания. Я очнулся тогда, когда он колдовал надо мной. Взвалил меня на плечи и отнес в ближайшую санчасть. Меня там осмотрели. На затылке слева ранка. Обработали. Вкололи морфий. Я спал. Коля будил меня для того, чтоб я поел. Ребята с батальонного медпункта (нашей бригады) почему-то не сообщили в полк. Несколько дней я у них спал. Морфий делал свое дело. Из полка кто-то видел, как меня засыпало, и сообщили в штаб. Писари постарались и отправили извещение на Родину о том, что погиб смертью храбрых. В народе такие извещения окрестили похоронками. Пришли мы в полк. Там великое удивление, ведь они меня похоронили. Потом был смех. Заместитель по политчасти сказал: «Ничего. Будешь жить долго». Ссадина на затылке заросла. Шрам-рубец остался. Через много лет потребовалось сделать рентген черепа. Обнаружилось, что был перелом левой теменной кости. Это оказалось мое первое ранение.

В 1985 году на встрече ветеранов 4-й танковой армии в честь 40-летия Победы мы с Колей Петровым встретились. Радость и слезы. Воспоминания. Он после демобилизации обосновался в Средней Азии. Мы долго переписывались. Развал СССР прекратил нашу переписку.

Эпизод четвертый. После освобождения одного из больших сел, кажется Мощеное, полк сосредоточился на окраине села, на скошенном пшеничном поле. Хлеб был собран в копны. Танки и наши санмашины замаскировали снопами пшеницы. На первый взгляд все нормально. То же поле и те же копны. Немецкие самолеты внесли свои коррективы. После первой бомбежки от взрывных волн все снопы разлетелись, и наши танки стали голенькими, т. е. открытыми мишенями. Бомбежка длилась с 8 утра до пяти вечера с перерывом с 12 до часу дня. Как потом выяснилось, мы испытали на себе 1,5 тысячи самолето-вылетов. Одна волна самолетов уходила, другая заходила. Пережить бомбежку самое безопасное — это в танке. Я тоже забрался в танк, но после следующей серии бомб выскочил из танка и скорее в щель. В щели уже было трое. Практически мы были друг на друге. В одном из перерывов — одни самолеты отбомбились, другая волна была на подходе — перебрался в кювет у грунтовой дороги. Ощущение жуткое. Бомбу видно, как она летит, и кажется, что это твоя. В танке выдержать бомбежку трудно, потому что закрытое пространство, осколки бомб, ударяя о броню, создают в танке искры от окалины. Они как шмели, танк качает, как на волнах. Танкисты часто прячутся под танк. Это было серьезной ошибкой. Осколки, пробивая катки или попадая между катков, поражают сразу людей или, ударяясь о днище, поражают рикошетом. Санитарные машины тоже были взрывами освобождены от маскировки. Недалеко от специализированной нашей санитарки разорвалась бомба. Машина разлетелась, как карточный домик. Но удивительно, в машине лежал на носилках тяжелораненый. Его не эвакуировали потому, что медсанбат передислоцировался, и мы пока не знали, где он. Раненый вместе с носилками был выброшен. Но не получил ни одной дополнительной царапины. Бывают чудеса. В санитарке было почти все наше медимущество. Все погибло. Когда узнали, где медсанбат, пришлось ехать и выколачивать все необходимое. Медицинские снабженцы, как и все снабженцы, когда что-то выдают, то впечатление такое, что ты залазишь к ним в карман. Тут нужна напористость и нахрапистость. На удивление, ни один танк не был выведен из строя. Вообще-то прямое попадание бомбы в танк явление чересчур редкое. Я такого случая в полку не помню. Среди танкистов было несколько раненых, и все. Ранения под танками. Впоследствии на это явление (ранения под танками) мы обращали внимание на медицинских занятиях.

Эпизод пятый. Недалеко от станции Хотинец мы были вынуждены задержаться. Приказ же гласил, как можно быстрее перерезать железную дорогу Орел — Брянск. Немцы на небольшой высоте укрепились. Закопали танк и установили орудия. Попытка сбить противника с ходу успеха не имела. Танки отвели на расстояние, недосягаемое для прямого выстрела немецких танков и орудий. Вперед выдвинулись рота автоматчиков, рота ПТР и мотострелки. Атака не удалась. Потери были большие. Сообщения поступали о большом количестве раненых. Эвакуировано же было немного. Я пошел в роты разобраться и организовать эвакуацию раненых. Раненых действительно было много. Находились в нескольких бывших немецких блиндажах.

Легкораненые не уходили самостоятельно потому, что не знали расположения медпунктов. Оказалось, что офицеры этой информацией располагали, но не довели до всего личного состава. Санинструкторы и медсестры тоже оказались не на высоте. Легкораненых отправил. Они добирались самостоятельно. Для тяжелораненых вызвал машину. Остановилась она не так далеко. Боженко, Кузнецов и Беседа с помощью автоматчиков стали переносить раненых к машине. Машине потребовалось сделать не один рейс. Командовали ротами раненые офицеры. Я их тоже отправил с другими ранеными. Получилось так, что роты остались без офицеров. Командовали сержанты. Командиры рот просто не докладывали о своих ранениях. Телефонный звонок сверху. Требовали к телефону кого-либо из офицеров. Звонил начальник штаба бригады подполковник Щербак. Так как строевых офицеров не было, телефонист позвал меня. Для меня и сейчас не понятно, как получилось, что начальник штаба бригады через голову командования полка связался непосредственно с передним краем. Возможно, потому, что с нами вместе были и мотострелки. В резком тоне, с угрозами требовал опрокинуть немцев. Я пытался доложить, что я доктор. Мало смыслю. Ругань и опять угрозы, и положил трубку. Так как угрозы частенько исполнялись, мне стало не по себе. Доложил в штаб полка. Заместитель начальника штаба старший лейтенант Меркулов ответил: «Ты получил приказ, вот и выполняй». Надо было что-то делать. Собрал в землянку младших командиров, старых солдат, личный состав больше десятка человек. Сколько, точно не считал, и объяснил суть дела. Откровенно сказал, как выполнить этот приказ, я не знаю, давайте думать вместе. Такая постановка вопроса для присутствующих была неожиданна. Через пару минут молчания начались высказывания. Предложения встречали возражения, даже споры, перепалки. Я пока помалкивал. Наконец пришли к наиболее выгодному варианту. Ночью, перед рассветом, снять без шума часовых и опять же тихо с флангов добраться до немцев. Все получилось. Я уже говорил, что немцы продолжали быть самоуверенными и беспечными. Ночью положено спать. Завязалась драка уже на позиции немцев. У немцев паника, и они побежали. Наши солдаты сразу же развернули в сторону немцев пушки и башню танка. Наши потери были небольшие. Несколько раненых. Заняли позиции для обороны. Я доложил в штаб полка и просил как можно скорее прислать помощь. Немцы могли вот-вот перейти в контратаку. Возглавить подразделения пришел заместитель начальника штаба Меркулов. По его поведению я понял, что он не среагировал на мой доклад о получении приказа Щербака и получил хорошую взбучку. Доклады об этом бое пошли по инстанции. С большим удивлением узнавали, что бой выигран под командованием доктора. Так я невольно стал известен старшим начальникам. Для себя сделал вывод: надо не пренебрегать советами младших. Это осталось на всю жизнь. С утра наши части пошли вперед. Немцы всякими путями старались задержать наше движение вперед. Но полк с десантом мотострелков выбил немцев со станции Шахово. Поставленная задача была выполнена. Железная дорога перерезана. Бросилось в глаза то, что железнодорожные рельсы через каждые 25–30 метров были взорваны. Еще не полностью выветрился запах взрывчатки. Боевых эпизодов было множество. Обо всех не расскажешь и все не опишешь. Орловская операция подходила к концу. Освобождено от врага много населенных пунктов. От многих деревень остались головешки после пожаров и печные трубы, как памятники. Если на немецкой стороне зарево, то это говорило о том, что немцы жгут селения и отступают. Освобожден г. Орел. Первая благодарность Верховного Главнокомандующего и первый салют освободителям Орла и Белгорода. В их числе и мы — наша 4-я танковая армия. У нас в полку осталось мало сил и средств. Не только у нас. В других частях такая же картина. 4-я танковая армия была выведена на переформирование. Нашему полку было отведено место дислокации на опушке брянского леса, около трех километров от села Песочное и в семи километрах от г. Карачева. О Карачеве надо сказать несколько слов. Ни одного дома не разрушенного не было. Руины. В Карачеве действовали специальные подразделения подрывников и поджигателей. Карачевский метод они использовали на протяжении оставшихся лет войны.

Итак, в Орловской операции полк был без врача, но медработники со своей задачей вполне справились. Об этом заявил командир полка на совещании офицерского состава, когда давал характеристику подразделениям и службам полка в период прошедших боев. Авторитет медработников полка был высокий. Лейтенант медицинской службы Боженко, старшина Голубев, санитар рядовой Беседа, медсестра Шпер были награждены. Первые трое — медалями «За отвагу», а Шпер — медалью «За боевые заслуги». Награжден медалью «За отвагу» и я. Позже я получал награды не раз, но медаль «За отвагу» самая ценная. Итоги боев подводились на всех уровнях. На счету подразделений полка много уничтоженных танков, бронетранспортеров, орудий, дотов и живой силы противника.

Итоги работы медицинских служб частей и подразделений подводил начальник медицинской службы корпуса. В целом была дана высокая оценка. Однако в выступлении командира медсанбата в мой адрес было высказано несколько нелестных слов. Он назвал меня «медицинским извозчиком».

Раненые с полка поступали без достаточной медицинской обработки ран, просто с первичными перевязками. В мою защиту высказался начальник медсанслужбы бригады майор медицинской службы Скляренко. Он говорил, что лейтенанта медицинской службы Козубенко надо не упрекать, а благодарить за то, что первая медицинская помощь оказывалась непосредственно на поле боя и раненые в короткие сроки доставлялись в медсанроту бригады и в медсанбат. Конечно, с санитарно обработанными ранеными справляться было легче, но в полку два фельдшера без врача. Эту мысль поддержал и начальник медсанслужбы корпуса в своем заключении.

Но гладко все не бывает. Врачи бригады при осмотре на форму-20 — это на вшивость — обнаружили у ряда танкистов вши, и мне серьезно попало. В боях за этим просто никто не смотрел, да и я не думал об этом. Организовали помывку личного состава, прожарку белья и обмундирования. Недостатки устранили.

Полным ходом шло обустройство санчасти. В палатке развернули амбулаторию, вырыли и оборудовали землянку для личного состава и землянку для медсестер. Вновь беготня за получением медимущества. Это было на мне, а амбулатория на Боженко. Началась повседневная медико-санитарная служба. Общее санитарное состояние жилых палаток. Много внимания забирал пищеблок, занятия по медподготовке, да и амбулаторный прием. У некоторых были открытые раны. Шла интенсивная подготовка к предстоящим боям. Занятия шли по планам боевой подготовки. Медработники проводили занятия по оказанию самопомощи и взаимопомощи при ранениях, как пользоваться индивидуальными перевязочными пакетами (ИПП). По вечерам старожилы делились опытом. Каким образом надо покидать подбитый или подожженный танк, а главное, как себя вести в бою. Эти беседы поощрялись и даже направлялись командованием.

В один из дней мне доложили, что в полку начальник медицинской службы армии полковник медицинской службы Васильев. Навести марафет не успели. Минут через десять группа офицеров во главе с полковником медицинской службы пришла в санчасть. Как положено, отдал рапорт. Тот поздоровался и сказал: «Так вот ты какой, вояка, расскажи о бое у Хотынца, хочу послушать». Я сказал, что там воевал не я, а солдаты. Я присутствовал. «Скромность, это хорошо. Показывай санчасть», — сказал полковник. Он осмотрел амбулатории, там ему представился Боженко, посмотрел землянку. Остался доволен. Спросил, а где живут медсестры. Я показал на землянку. Она была несколько в стороне. Полковник заглянул туда. Там было грязно, не убрано. Остался недоволен. Обращаясь ко мне, сказал: «Почему допустили до такого безобразия?» Я вздумал обратиться к нему с просьбой, чтоб двух медсестер убрали из санчасти. В боях я их не видел, да и сейчас редко вижу. Полковник, обращаясь к начальнику медсанслужбы корпуса, сказал, чтобы разобрались, так как положение явно ненормально. Начальник ответил, что разберется, и тут же доложил, что в полку израсходовано более двух комплектов индивидуальных перевязочных пакетов. Полковник обратился ко мне. В чем причина? Я доложил, что ранения танкистов, как правило, множественные, обширные ожоги. Одного пакета не хватает на перевязку. Поэтому танкисты имеют, как правило, два пакета. Санинструктору таскать большое количество пакетов невозможно. Полковник Васильев выслушал и сказал, что доводы лейтенанта имеют под собой почву. Начальство уехало. Для меня начались нервозные денечки. Командир полка сразу же после убытия полковника набросился на меня. Его матерщине мог бы позавидовать и флотский боцман. Когда сказал, что выгонит из полка, я додумался ответить, что дальше фронта не пошлют. Ругань продолжалась еще интенсивнее. Это все слышали, не только кто был рядом, но и танкисты. Причина ругани была в том, что одна из медсестер была пассией командира полка. Неприязнь командира полка усилилась. Мне сочувствовали. Благо, что его — подполковника Артемьева — скоро отозвали из полка. Танкисты, и особенно офицеры, не любили его из-за высокомерия, грубости, да и трусливости. Отъезд его из полка восприняли с облегчением. В полк прибыл новый командир полка подполковник Сергеев. Считаю нужным остановиться на особенностях нашего полка.

1. Полк был молодежным. Тех, кому под тридцать или за тридцать, считали стариками.

2. В боях водку не пили, и это уже было традицией, потому что в прошлом кто глотнул аквавиту, как правило, не выпрыгивал из подбитого или подожженного танка. На формировке наверстывали.

3. Награды в период боев носили на внутренней стороне карманов гимнастерки.

4. У каждого не менее 2 ИПП. Взаимопомощь была, как правило.

5. Стремление после выписки из госпиталей вернуться в полк. Очень часто и с недолеченными ранами.

6. Дружба, сплоченность в полку была очень высокой. Полк был семьей. Беды и горести делили вместе.

Заслуга создания такой обстановки принадлежала начальнику штаба майору Ходоричу и заместителю командира полка подполковнику Григорьеву. Если первый отличался геройством, требовательностью и заботой, то второй доброжелательностью, вниманием к любому солдату. Не случайно не командира полка, а его звали батей.

Чистоплотность в отношении к боеприпасам. Прежде чем загрузить боеприпасы, их тщательно чистили. В башню вместо 54 снарядов загружали до 70–72. В танке тесновато, но запас снарядов танкистов делал не так зависимыми от подвоза боеприпасов. Эти и другие особенности были присущи другим частям, но наш полк был единой сплоченной семьей.

Вскоре меня вызвали в медсанотдел армии. Там я встретил выпускника нашей роты. Пока ждал приема, пообщались. Вспомнили училище. Он также сказал, что после поездки по частям полковник высказал похвалу нашему училищу. Мол, хороших специалистов готовит училище. Меня проинструктировали и дали предписание убыть в Москву, на Главном медицинском складе получить имущество (два больших тюка с какой-то вакциной). Я и старшина Голубев отправились в Москву. В Москве зашел на Шаболовку. В резерве никого из знакомых не было. Врачи — девчата, тоже разъехались по местам службы. Получив тюки с медикаментами, перечень был у нас в накладной, отправились назад поездом через Брянск. Доставили тюки в село Жилкины Дворики. Там размещался штаб армии и службы. Вернулись в полк. Через несколько дней нас, группу офицеров и солдат, вызвали в политотдел корпуса для вручения партбилетов. Полковник Потапов, он был начальником политотдела корпуса, после вручения партбилетов побеседовал со мной. Спросил, не желаю ли я стать политработником. Я ответил, что не знаю. В общем, проявил нерешительность. Он сказал, идите и хорошенько подумайте. Что думать. Я ведь не знал, что там нужно делать, тогда как в санчасти я чувствовал себя на «ногах». Шла повседневная жизнь, учеба, работа в санчасти, присутствие на занятиях. На одном из занятий по боевой подготовке — обкатка танками. На таких занятиях присутствие медиков обязательно. Суть занятия. Ровик, в нем сидит солдат. Танк идет на тебя. Нужно пропустить танк над собой, вскочить и бросить на трансмиссию (задняя часть танка) деревянную болванку, выполняющую роль бутылки с зажигательной смесью. Выдерживали не все. До подхода танка выскакивали с ровика. И вдруг обращение ко мне: «Доктор, в ровик». Неожиданно. Вскочил в окоп. Танк идет, чувство такое, что тебя сейчас раздавит. Психологическая нагрузка, конечно, большая. Выдержал. Бросил болванку. Попал. Командир полка, обращаясь к офицерам, сказал, что доктор сумел, пожалуйста, в ровик, товарищи офицеры. Вместо учебы солдат получилось занятие на выдержку офицеров.

В конце октября в штаб бригады вызвали всех офицеров. В бригаду приехал командующий армией генерал Боданов. Прославленный генерал. Получил орден Суворова под номером один. Построили по частям в две шеренги. В метрах в 25 от офицеров шеренга солдат 11 человек. Танкисты были на левом фланге. Командующий стал обходить строй. Указал пальцем на одного из офицеров, тот представился, и дал команду развернуть отделение к бою. Офицер не справился, возможно, растерялся. Указал на другого офицера — то же самое. Поравнялся с танкистами полка — и пальцем на меня. Я даже представиться не успел, как последовала команда «Выполняйте!». Я развернул отделение. На вопрос, кто такой, я представился: старший фельдшер танкового полка, исполняю обязанности старшего врача. Перед строем началась ругань в адрес заместителя командира бригады по строевой. Мол, чем вы занимаетесь, доктор развернул отделение, а офицеры стрелковых батальонов не смогли. Повернулся и уехал. И опять мое имя прозвучало у верхних начальников.

Прошел месяц. Постепенно раненые танкисты выздоравливали в госпиталях и возвращались в полк, частенько не долечившись. Как узнавали, где располагается полк, так делали все, чтобы поскорее оказаться в полку. Не случайно говорили, что раненые выиграли войну. Статистика говорит, что 70% раненых возвращались в строй. Комсорг полка капитан Можаев переведен в другую часть с повышением. Собрали комсомольское собрание. Некомсомольцев в полку из молодежи были единицы. На собрание пригласили коммунистов. Практически собрался весь полк. Майор Ходорич подвел итоги деятельности полка в Орловской операции. Это был первый вопрос. Второй вопрос — выборы бюро ВЛКСМ полка. И здесь для меня неожиданность. Наперебой стали выкрикивать: «Доктора в комсорги!» Многим из присутствовавших на собрании я лично оказывал помощь при ранениях и эвакуировал в тыл. Было понятно и мое хождение в тыл противника за раненым. В общем, я стал ответственным секретарем комсомольской организации полка, т. е. комсоргом полка. Начальник штаба полка майор Ходорич сразу после окончания собрания мне сказал, что пока нет врача, я полностью отвечаю за санчасть. Пару недель я был и там и там. Прибыл старший врач полка, капитан медицинской службы Иванов. Я из благоустроенной землянки санчасти перебрался в землянку партийно-политического аппарата. Землянка оставила не совсем благоприятное впечатление. Но зато агитатор полка капитан Порамошкин И.С. встретил тепло. Он стал моим наставником и близким другом. Личный состав в полку менялся, но меня до конца дней пребывания в полку звали «комсомольским доктором».

Что и как делать, какие обязанности комсорга, мне никто не говорил. На второй день после собрания заместитель командира полка по политчасти майор Коваленко повел в политотдел бригады. Познакомил с некоторыми работниками политотдела. Начальник политотдела подполковник Антоненко нас не принял, и мы вернулись в полк. Несколько слов о начальнике политотдела. Высокий, сухопарый вечно чем-то недовольный человек. В нашем полку ни разу не был. В период боев был глубоко в тылу бригады. Примером для подражания не был. Я суть партполитработы познавал на своем опыте и советах капитана Порамошкина, потому что никаких теоретических знаний и практических навыков у меня не было. Учился и военному делу. Продолжал изучать танк. На стрельбище подполковник Григорьев разрешил отстрелять упражнение из пушки и пулемета. Упражнение выполнил только на тройку. Внутренне был недоволен. Весь ход жизни полка и общение с личным составом стали вырисовывать цели и задачи партполитработы.

1. Воспитание патриотизма. Любовь к Родине и ненависть к ее врагам.

2. Руководящая роль партии. Коммунисты — пример в борьбе за честь и независимость Родины. Тов. Сталин — это знамя, это вождь, это Верховный Главнокомандующий.

3. Воспитание на героической истории комсомола.

4. Боевые традиции Вооруженных сил и конкретно полка. Гордость за полк.

5. Вера в наших командиров.

6. Войсковое товарищество, дружба, взаимопомощь.

7. Подготовка к вступлению комсомольцев в партию, в основе ее вера в идеалы коммунизма и др.

Отдельно ни один из этих пунктов не выделялся. Было единство цели.

Какие же формы и методы для выполнения задач политической работы использовались:

1. Личное общение, беседы.

2. Политинформации и политзанятия.

3. Собрания и совещания.

4. Подбор и работа с активом и др. формы.

Главный вывод, который я сделал, это быть с людьми, не прятаться за их спины. Реагировать на их запросы и нужды. Получил солдат письмо из дома, что что-то не так. Совет или письмо от имени командира в военкомат, в советские органы и т. д. О письмах надо вести речь отдельно.

Не могу не рассказать о встрече с эстрадной певицей Клавдией Шульженко. Артисты нас посещали. Так называемые «поездки на фронт». Но этот «фронт» находился минимум за 200–300 км от фронта. Посещали части, которые выведены на отдых или переформирование. Певица приехала в полк в сопровождении представителя политотдела корпуса под вечер. Было уже темно. В ее честь устроили ужин. В большой землянке накрыли столы и собрались почти все офицеры полка. Расселись. Рядом с певицей посадили подполковника Григорьева. Еще не начался ужин, как она заявила: «Вы что, не нашли помоложе офицера посадить со мной рядом?» Оцепенение. Григорьева любили. Без команды — спонтанно — офицеры встали и ушли. С ней остались заместитель командира по политчасти и офицер из корпуса. Рано утром, не дав концерта, она уехала. Заместитель командира полка по политчасти получил приличную нахлобучку за плохую встречу артистки. Несмотря на приятный голос, манеру исполнения, душевное содержание слов песен, для меня, и не только для меня, она осталась вздорной, невоспитанной, неприятной женщиной. Офицеры возмущались, но это было мимолетно. Учеба продолжалась. Как говорится, «в воздухе пахло приказом». Об этом говорили многие моменты. Такие, как вызов командиров и начальников штабов на совещания в верхи, доклады командиров о состоянии боеспособности частей, политзанятия о деятельности Советской Армии на фронтах, получение и изучение памяток о танке «Т-34-85», проведение партийных и комсомольских собраний о состоянии боеготовности, боеспособности и многое другое.

Фронт неудержимо шел на запад. Получили приказ о погрузке в эшелоны. Начальник 2-го эшелона подполковник Григорьев, первого — майор Ходорич. Мне и капитану Порамошкину приказано быть во 2-м эшелоне. Погрузка прошла спокойно. Узкому кругу офицеров было известно, что двигаемся на Киев в распоряжение 1-го Украинского фронта. Двигались быстро. Недолгая задержка была недалеко от г. Шостка. Выгрузились в Дарнице. Переправа через Днепр по понтонному мосту. Двигались повзводно, мимо памятника Богдану Хмельницкому в сторону Святошино. Крещатик был разрушен. Горы земли и кирпича. Не было и ста метров прямой дороги. Целый дорожный лабиринт. Место расположения полка было отведено в г. Ирпень. Расположились около лесного склада. Обустройство и учеба. Ожидание прибытия танков. Сообщили, что прибывает эшелон танков для полка, примерно за час. Командование, партийно-политический аппарат и хозяйственники убыли на станцию. Прибыл эшелон танков с экипажами. Была большая радость в том, что в числе экипажа одного из танков был лейтенант Марков. Его чуть ли не качали. Другие экипажи не понимали причину радости, да и сам Марков был в оцепенении. Он не знал, как его спасали. Он же был тогда без сознания. Рассказали, как за ним, раненым, ходили в тыл противника. На прибывших танкистов рассказ произвел большое впечатление. Была высказана мысль, что в этом полку раненых не бросают. Знакомство с вновь прибывшими. Большинство командиров и членов экипажей были с 1925 года рождения. Почти все были комсомольцы. Началось переформирование экипажей. В каждом экипаже хоть один человек был из полковых танкистов-старожилов. Было и недовольство. Убедили, что так будет лучше. Экипажи уже были из пяти человек. Командир танка, командир орудия — он же наводчик, заряжающий, стрелок-радист и механик водитель. За счет тех танкистов, которые остались без танков, создавался полковой резерв. Занимаясь учетом комсомольцев, созданием комсомольских организаций в ротах, я знакомился с людьми. Подбирал комсомольский актив. Временно, до комсомольских собраний, назначал комсоргов рот. Началось сколачивание экипажей. Учебные занятия. В связи с тем, что танки прибыли с 85-мм пушкой, наводчиков оставили на местах, так как они еще в учебно-запасном полку изучали эту систему и проводили стрельбы. На занятиях с танкистами выявился один момент. Крышка люка была не цельная на весь люк, как в «Т-34», а из двух половинок. В одной из них был установлен для обозрения прибор в виде перископа. На занятиях отрабатывались приемы, как занимать свои места танкистам в танке и как покидать танк. Команды «по машинам» и «отбой». Засекалось время. Для выполнения этих команд были нормативы по времени. На тренировках танкисты не укладывались в нормативы. Выяснилось, что ручка так называемого перископа при выскакивании из танка ударялась в грудь. Задержка — и результат невыполнение норматива. В бою это гибель. Снимать перископы не разрешалось. Конструкторы думали, что будет лучше и танкисту не высовывать голову из люка для ориентировки. Оказалось, пользы мало, а вреда много. В боях танкисты просто это приспособление выбрасывали. Все командиры рот, да и часть командиров взводов были назначены из ветеранов полка.

Проскуровско-черновицкая операция

Командующий фронтом генерал Ватутин тяжело ранен в бою с украинскими националистами. Командование фронтом принял маршал Жуков Г.К. Имя Жукова было широко известно в офицерских кругах. Где Жуков, там тяжелые бои. Ходили слухи и о том, что с Жуковым лучше не встречаться. Он был не только резок до грубости, но и беспощаден. Полк получил приказ сосредоточиться в лесу около села Славута. Офицеры получили карты возможного района действий. Карты были чистые. Обстановка не нанесена. Сосредоточились без эксцессов. Командир полка уже имел конкретную задачу. Перед партполитаппаратом поставил задачу: отобрать 10 экипажей добровольцев для выполнения задачи:

1. Сразу после прорыва переднего края противника войти в брешь в обороне и уйти в оперативную глубину.

2. Двигаться, не вступая в бои.

3. Достичь железной дороги Львов — Одесса. Перерезать ее. По этой дороге проходило в обоих направлениях более 40 эшелонов в сутки. Район Войтовцы, Бальковцы, Коростово.

4. Держаться до подхода главных сил.

5. Глубина рейда около 200 км.

6. Особо отличившимся — звание Героев Советского Союза.

Конечно, все это до танкистов не доводилось. Подробности знали единицы офицеров. Заместитель по политчасти пошел в 3-ю роту, я во 2-ю роту, а капитан Порамошкин в 1-ю. Во 2-й танковой роте все экипажи изъявили желание быть добровольцами. Около командира полка было много офицеров. Все в защитных плащах. Я подошел для доклада. В докладе успел произнести, что 2-я рота в полном… остальные слова не успел договорить. Ко мне повернулся один из присутствующих и рявкнул: «Пошел вон!» Я узнал Жукова. Дал стрекача так, что остановился только в роте. Скорость моя была приличной. Предупредил Порамошкина и Коваленко об инциденте. Они уже действовали иначе, чем я. Было решено идти всем полком со 2-м мотострелковым батальоном на танках десантом. Почему я дал стрекача? Об этом я упомянул уже раньше. Решение: полк на выполнение задачи идет в полном составе. Задача уточнялась перед офицерами полка. Напомнил командир полка о том, что до экипажей довести задание командующего фронтом в общих чертах, подчеркнув, что задание очень ответственное и имеет стратегическое значение. На подготовку отводилось менее суток. Кроме боеприпасов, горючего (кроме заправок горючим, на каждом танке бочка с горючим), сухой паек на три дня и по два бревна на корме каждого танка. Командование предусмотрело, что мартовская грязь на украинских черноземах потребует применения самовытаскивателей. Это когда танк увяз, сел на днище, то к гусеницам спереди, немного ниже передних ведущих, привязываются бревна, и танк, упираясь на бревна, снимается с грязевой подушки. Кроме этих военно-бытовых вопросов, проводилась и партийно-политическая работа. Главное, о важности задачи и о том доверии, которое оказывает нам командование фронтом. Из всех войск фронта выбрали именно нас. Это высокая честь и ответственность. Очень много поступило заявлений о приеме в партию. При поступлении в партию требовалось три рекомендации. Для комсомольцев нужно две рекомендации от членов партии и одна от комсомольской организации. Так что мне, кроме бесед в экипажах, с комсоргами рот, группкомсоргами взводов, пришлось писать не один десяток рекомендаций от комсомольской организации. Настрой личного состава был очень высокий. Я уже писал, что наш полк был молодежным. В абсолютном большинстве состоял из коммунистов и комсомольцев.

Под утро 4 марта 1944 года в наше расположение прибыл 2-й мотострелковый батальон, командир майор Бушмакин, в качестве десанта на танке. Началась артподготовка. Длилась она минут сорок. Пошла пехота. Впервые артиллеристы применили способ под именем «Огневой вал». Снаряды рвутся примерно в 200 метрах впереди наступающей пехоты. По мере продвижения пехоты артиллеристы переносили огонь. Так за огневым валом шла пехота. При таком способе артиллерийского сопровождения и прорыв обороны был успешнее, и потери пехоты значительно меньше. Пехота проделала для нас коридор, и мы устремились вперед, выполняя поставленную задачу.

С первых километров начались трудности из-за бездорожья. Шли мы, минуя села, по полям. Колесные машины застряли сразу. Колонны танков замыкали два тягача. Это те же танки, только без башни и вооружения. К одному из них прицепили кухню. В одном из мест на нашем пути оказалась небольшая лощина с болотистой грязью. Не помогали и самовытаскиватели. Справа, метрах в восьмистах, были какие-то сараи, скорее всего животноводческие фермы. Пришлось их разобрать и выстелить этот участок пути. Мотострелки очень быстро с этим справились. Хорошо было то, что, обходя населенные пункты, мы не встречали сопротивления противника и продвигались очень быстро. Застрявшие танки оставляли на попечение ремонтников с тягачами. Шестого марта вечером подошли к селу Бальковцы. Примерно в километре от села была лощина. Вот в ней мы и сосредоточились. Село было недалеко от железной дороги — конечного пункта нашей задачи. Разведчиков отправили разведать обстановку в селе. Вернувшись, разведчики доложили, что в селе они насчитали 12 танков, при полном спокойствии. Немцы не предполагали о возможном нашем появлении. Учитывая, что атака днем против таких сил противника едва ли окажется успешной, решили провести ночной бой. Застать ночной атакой немцев врасплох. Осложняло выполнение задачи то, что мы не знали, какие силы немцев находятся в селе Коростова (оно начиналось от села Бальковцы метрах в трехстах) и какая обстановка в городе Подволочиск, немцы его называли «Фридриховка». Городок своими окраинами примыкал к селу Коростова.

Несмотря на сложность обстановки, село Бальковцы атаковали. На окраине села мотострелки спешились с танков. Начался бой. Роте старшего лейтенанта Кичичина совместно с ротой мотострелков было поручено уничтожать противника в селе Бальковцы. Роте старшего лейтенанта Доронина совместно с ротой мотострелков капитана Крамаренко, не вступая в бой, захватить станцию Войтовцы, удерживать до подхода главных сил и не допустить контратаки немцев с левого фланга. Роте старшего лейтенанта Щербины, после взятия села Бальковцы, оставить танковый взвод старшего лейтенанта Маркова для отражения возможной контратаки немцев со стороны села Коростова и г. Подволочиска.

Бой был жаркий и скоротечный. Наши танкисты и мотострелки уничтожили пять танков противника, но потеряли два танка. Старший лейтенант Кичичин был тяжело ранен. Я оказался недалеко. Сделал ему перевязку, занес в ближайшую хату. Его экипаж уничтожил два танка. За этот бой он награжден орденом Отечественной войны I степени. В это время у нас в тылу, в районе скотных дворов, началась перестрелка. Командир полка приказал мне взять отделение автоматчиков и уничтожить засевших там немцев. С задачей мы справились успешно. Сперва забросали внутрь дворов гранаты, а потом уже добили с автоматов. 7 немецких танков в селе захватили целехонькими. В некоторых даже было включено внутреннее освещение.

Наша внезапная ночная атака удалась. Танки и мотострелки устремились к железной дороге. Нужно было преодолеть дамбу, отделявшую болото от озера и высоту перед железной дорогой. Преодолели. Вышли к железной дороге и укрепились у железнодорожной будки. Мотострелки бригады и наши с роты автоматчиков стали окапываться у железнодорожной насыпи. Во время атаки по железной дороге проходил эшелон. Танкисты его обстреляли, но сумели попасть только в последний вагон, который загорелся. Так с факелом на хвосте он и ушел. По пути к насыпи обнаружили кабель, который был немного виден из земли. При взрыве снаряда образовалась воронка. Это и оголило кабель, хотя не повредило его. Мы этот кабель перерубили; как позже выяснилось, этот кабель соединял штаб группы армий немцев (у них называлось так то, что у нас именовалось фронтом).

С утра 7 марта немцы, придя в себя, начали контратаковать. Эта железная дорога была для них очень важна. По ней проходило в сутки более 40 эшелонов. В обороне на насыпи были задействованы все, кто мог держать оружие. Начальник штаба полка майор Ходорич из полкового резерва танкистов (танкисты, не имеющие танков, и танкисты с подбитых танков) назначил экипажи на немецкие танки. Танкисты быстро их освоили. Немецкие танки заместитель начальника штаба капитан Меркулов расставил так: «Тигр» поставил на высоте. У него дальность стрельбы большая и обзор очень хороший. 4 танка T-IV поставил на левом фланге, слева от железнодорожной будки, а два T-IV справа, недалеко от насыпи. Наши танки врыли в полотно железной дороги, так что только пушки над рельсами были видны. Как мы и ожидали, немцы крупными силами начали нас контратаковать. Я впервые увидел вблизи черные мундиры эсэсовцев. Мы насчитали 17 танков, а за ними солдаты в черных мундирах. Атаку отбили. Помогли бригадные артиллеристы. Командир дивизиона капитан Рубленко И.А. лично корректировал огонь. Дивизион развернули километра за два-три от села Бальковцы и стреляли с закрытых позиций. Капитан Рубленко был в наших боевых порядках. Боевой артиллерист. Позже он стал Героем Советского Союза. На поле боя немцы потеряли восемь танков. Мы потеряли два танка. Погиб экипаж танка лейтенанта Хижняка. Он танк загнал в железнодорожную будку, надеясь, что каменные стены будут защитой. Экипаж лейтенанта Хижняка подбил 2 немецких танка и около будки валялись около сотни трупов гитлеровцев. Будку немцы разрушили, и танк лейтенанта Хижняка сгорел вместе с экипажем. Лейтенант Хижняк был любимцем полка. Он обладал чудесным голосом. Когда он пел украинские народные песни, около землянки их роты собирался почти весь полк послушать этого соловья.

Через 2–3 часа немцы возобновили контратаку. Силы их уже были поменьше, но к ним на помощь подошел бронепоезд. Бронепоезд удачно обезвредили, это сделал танк младшего лейтенанта Остапова, но с места он продолжал обстреливать. Огнем с немецких трофейных танков заставили его замолчать. Потеряв 4 танка, бронепоезд и немало солдат, фашисты откатились назад на свои исходные позиции. Один интересный факт. Кресты на немецких танках мы не закрашивали, да об этом просто никто не думал. Немцы эти танки не обстреливали. В общем, и эту атаку немцев отбили. Контратаки противника прекратились. Два немецких «Мессершмитта» начали ходить буквально у нас над головами, что даже летчиков видно было.

Их, наверно, сбило с толку и удивило то, что на наших позициях немецкие танки. Кресты-то видно издалека. Вот самолеты для уяснения этого, на их взгляд, казуса, и стремились уточнить. Примечательно то, что самолеты нас не бомбили и не обстреливали.

У одного убитого немецкого офицера среди документов оказалась фотография. Он на фоне повешенной девушки. При детальном рассмотрении уяснили, что повешенная девушка Зоя Космодемьянская. Аналогичные фотографии были в наших газетах. Это известие облетело буквально всех. Ненависть к фашистам во много раз возросла. Мы этот факт довели не только до личного состава полка, но и мотострелков.

К вечеру нас побаловали хозяйственники. Они у одной хозяйки купили свинью. Хозяйка никак не хотела брать деньги. Отдали. Принесли нам к железной дороге мясо еще теплое. Мне кажется, я никогда не ел вкуснее мяса, чем то, у железной дороги. Со стороны села Коростова и г. Подволочиска контратак не было. Небезынтересно отметить один досадный факт. Части 10-го гвардейского танкового корпуса, подойдя к г. Подволочиску (Фридриховка), увидели танки с крестами и обстреляли их. Быстро разобрались, что на них свои танкисты, и прекратили обстрел. Благо, что от обстрела никто не пострадал.

Вот у старшего лейтенанта Доронина в Войтовцах бои были пожарче, чем у нас у железнодорожной будки. Немцы всеми силами старались отбить станцию Войтовцы. Оказалось, что на станции были большие немецкие склады имущества, боеприпасов, горючего для всего этого участка фронта. Немцы понимали, что потеря складов на станции Войтовцы грозит большими затруднениями в снабжении всей группировки, находящейся в районе Проскурова и Каменец-Подольска. Первая контратака немцев была отбита без наших потерь. Противник рассчитывал вернуть станцию Войтовцы небольшими силами. После того как их атака не удалась, они уже контратаковали большими силами. Немцы бросили в бой свои отборные силы из дивизии СС «Адольф Гитлер». Ожесточенный бой вели танкисты роты старшего лейтенанта Доронина и мотострелки роты капитана Крамаренко. Оставив на подступах к станции шесть подбитых танков, три штурмовых орудия и до батальона пехоты, гитлеровцы откатились назад. Передышка длилась недолго. За это время танкисты заняли более выгодные позиции, а мотострелки поглубже отрыли окопы. Через 3 часа немцы возобновили свои атаки. Бой длился до самого вечера. Фашисты даже заняли некоторые станционные постройки. Мотострелки капитана Крамаренко при поддержке танкового огня выбили их и восстановили положение. 8 марта бои не прекращались. Немцы атаковали то с одного, то с другого фланга, но гвардейцы, умело маневрируя силами и средствами, отбивали атаки. Появились потери и с нашей стороны. Подбит танк лейтенанта Ходжаяна A.A., сгорел танк лейтенанта Куруленко И., взрывом немецкого снаряда заклинило башню танка лейтенанта Барабанова. Ряд танкистов получили ранения. Вечером 8 марта на помощь капитану Доронину командир полка направил танковый взвод старшего лейтенанта Гусева. Ночью подошел первый мотострелковый батальон бригады. 9 марта, после неудачной утренней атаки, гитлеровцы оставили свои попытки вернуть станцию Войтовцы и свои склады. В боях за станцию Войтовцы немцы потеряли 9 танков, 3 штурмовых орудия до десятка бронетранспортеров и до 2 батальонов пехоты. На счету экипажа старшего лейтенанта Доронина уничтожено 4 немецких танка и штурмовое орудие, экипаж лейтенанта Ходжаяна — 2 танка, экипажи лейтенантов Барабанова, Щербатенко и Горелова — по 1 танку. На счету экипажа лейтенанта Суруленко штурмовое орудие, а у лейтенанта Щербатенко, кроме танка, еще и штурмовое орудие. Это те, которые немцы не утащили с поля боя. У немцев было отработано: подбитые танки, бронетранспортеры сразу же оттаскивать.

Почти все участники боев за станцию Войтовцы были награждены. Лейтенант Ходжаян орденом Красной Звезды, лейтенант Горелов орденом Отечественной войны II степени, лейтенант Щербатенко орденом Красной Звезды, старший сержант Балакирев, младший сержант Холезин орденом Красной Звезды, сержант Чубаркин орденом Славы III степени. Медалью «За отвагу» награждены сержанты Остапов Т.Н., сержант Зайцев А.Г. и многие другие. Просто если всех перечислять, то нужна не одна страница. Командир роты мотострелков капитан Крамаренко награжден орденом Боевого Красного Знамени и старшему лейтенанту Доронину присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

9 марта нас сменили подошедшие стрелковые части. Нам приказано совершить марш в Тернопольскую область в окрестности села Романов через г. Подволочиск и Волочиск; в Коростове осмотрели свою трехдневную работу: подбитые в Хмельницкой области, сгоревшие в Тернопольской области танки, бронетранспортеры и множество воронок и трупов немецких солдат. К 19 часам 9 марта, уже по темноте, сосредоточились в лощинах у шоссе, примерно в 2 километрах от села Романово. В селе располагался штаб нашего гвардейского механизированного корпуса. Начальник штаба полка приказал: сразу же выставить охранение. Четыре группы на расстоянии от полка на 1–1,5 км. Возложено это было на командира роты управления капитана Мосягина. После того как расставили танки, у машины командир полка подполковник Сергеев собрал всех офицеров. Доложил обстановку:

1. Нет четкого фронта.

2. Нет соседей, подразделения бригады на марше.

3. Открытая местность.

4. Рядом штаб корпуса, но связь еще не налажена.

На основании вышеизложенного начальник штаба майор Ходорич дал распоряжение:

1. В штабе дежурит капитан Меркулов.

2. В каждой роте дежурит офицер.

3. Экипаж на танке, 1 человек в танке.

4. Проверить материальную часть.

5. Повышенная боеготовность. Контроль на партийно-политическом аппарате, заместитель по политчасти даст задания.

Первый раз за несколько дней спокойно поужинали.

Меры предосторожности оказались своевременными. Примерно в 2 часа 30 минут охранение доложило, что немцы тремя колоннами движутся правее нас в 500 метрах. Тревога. Уточнение задачи. На каждую танковую роту — колонна противника. Автоматчики на танки. С одной ротой пошел командир полка, с другой — начальник штаба, с третьей — заместитель командира по строевой. В штабе — заместитель начальника штаба. Задача — огнем с пушек, пулеметов, автоматов, гусеницами — уничтожить противника. Скоротечный бой. Наша внезапность обеспечила успех. Я был с танкистами 2-й роты. Разбегавшихся немцев не только поражали огнем, но и давили гусеницами. Успех. Налажена связь с корпусом. Захватили около 100 пленных и несколько фаустпатронов — неизвестного нам оружия. Их с нарочным отправили в штаб корпуса. После этого боя произошла моя первая встреча с украинскими националистами. 27 человек сгрудились отдельно от пленных немцев и стали выкрикивать: «Ми не нiмцi, ми украïнцi». Это были проводники в каждой немецкой колонне. По показаниям пленных, их задача состояла в том, чтобы захватить штаб корпуса. О нашем полку они не знали. Информаторы-националисты не успели сообщить о прибытии полка. На выкрики националистов среагировал лейтенант Куруленко. С отборным матом и криком, мол, какие вы украинцы, вы запроданцы, выхватил у автоматчика автомат и дал очередь. Несколько националистов ранил. С трудом отобрали автомат. Из-за этого инцидента он чуть не попал под трибунал. Но самое отвратительное после этого боя было чистить гусеницы танков и катки. На них была не только кровь, но различные части человеческих тел. Чтобы облегчить неприятную работу, танки гоняли по пашне. Для меня, привычного иметь дело с частями человеческого тела, и то было неприятно, страшно. Многих танкистов даже рвало.

Простояли мы пару дней. За эти дни благодаря героическому труду ремонтников в полк вернулись с РТО 9 машин и из корпусных мастерских 3. Танками полк стал почти полностью укомплектован. Несколько слов о ремонтниках. Помощник командира по технической части майор Увин был не только хорошим организатором, но и инженером-рационализатором. У личного состава РТО были просто золотые руки. В боях за Войтовцы, Бальковцы мы потеряли много машин. Ремонтники эвакуировали подбитые машины с поля боя и заделывали пробоины в корпусах танков, ремонтировали моторы, даже меняли их. Оружейники меняли поврежденные стволы пушек. В полку был создан резерв запасных частей. Передовая группа ремонтников исправляла поломки или в период марша, или на кратковременных остановках. После такого текущего ремонта машины догоняли полк. Ремонтники имели тесный контакт с механиками-водителями и оказывали им помощь в содержании машин в полной исправности. В полку был танк-ветеран, на нем было 11 заплат, сделанных ремонтниками полка. Полк получил новую задачу. Двигаться в темпе в глубь территории, занятой противником, в направлении сел Капичинцы, Старый Скалат, Окно, Оринино, Дубки, Каменец-Подольский. Получили топокарты предстоящего района действия. Немецкая группировка была окружена в районе г. Проскуров (ныне Хмельницкий). Мы были составной частью окружающих. Двигались быстро, почти без помех.

Правда, у села Оринино была попытка немцев к сопротивлению, но их быстро ликвидировали. Население встречало нас с большой радостью. Село Дубки заняли часов в 16–17. В селе оказалось небольшое количество немцев и несколько штабных машин. Их попытка удрать не удалась. Их уничтожили. Машины сожгли, а удирающих немцев расстреляли, как зайцев. Ночь прошла спокойно. Утром бой. Немцы, имея опыт Сталинграда и Корсунь-Шевченкова, стали прорываться из окружения. Атаки противника были отражены. Прорыв через село Дубки им не удался. После боя у с. Дубки полк, оставив заслон в селе, устремился в Каменец-Подольский. В городе у немцев были большие силы: 85 танков, 62 орудия, около 10 тысяч солдат и 300 пулеметов. Бои стали принимать затяжной характер. Нужно было форсировать очень коварную реку Смотрич. Благо, что саперы успели разминировать старый мост. Внезапно бригаду и в ее составе наш танковый полк повернули назад к селу Оринино. Там личный состав штабов 4-й танковой армии и 6-го гвардейского механизированного корпуса вели бои с отходящими от г. Проскурова немцами, которые стремились выйти из окружения. После стабилизации положения в селе Оринино полку в составе бригады приказано было наступать в направлении Залещики, Коломыя.

В бою у с. Дубки я получил второе ранение. Тяжелое. В левое бедро. Сильное кровотечение. Было не ясно, задета ли кость. Капитан Порамошкин наложил повязки, шину и отнес в бригадную санчасть. В санчасти со мной ничего не делали. С первой машиной отправили в с. Оринино, где размещался медсанбат. Врачи меня знали. После осмотра сказали: «Довоевался! Ампутация». Я в резких тонах ответил: «Нет». «На операционном посмотрим, — ответили мне, — нога сильно отекла. Много крови пошло в мышцы. Кость задета, но не перебита. Большая вероятность развития газовой гангрены». Положили на стол, и я под наркозом. После того как очнулся от наркоза, рассказали, что чистили долго. Разрезы делали слоями. Рана оказалась с наружной стороны бедра 20 см, а с внутренней 16. В первый день сделали три перевязки. В слоеную рану закладывали и меняли прокладки, густо смоченные марганцовкой. Мне объяснили, это для того, чтобы не допустить анаэробной инфекции (микробы, развивающиеся без доступа кислорода). Если они появятся, то газовая гангрена, ампутация или смерть. Бедренная кость задета, но не перебита. Поврежден седалищный нерв. Медсанбат расположился в школе. Палата послеоперационных окнами выходила в лес. В палате было человек 20. В с. Оринино размещался штаб корпуса и 4-й танковой армии. На окраине села и в самом селе шел бой. Немцы, не сумев прорваться через село Дубки, пошли на с. Оринино. В штабах, начиная от писарей и кончая генералами, заняли оборону. Из частей, оборонявших Оринино, был только мотоциклетный батальон и рота охраны. Наша бригада и другие части вели бои по освобождению г. Каменец-Подольский. 16-ю гвардейскую механизированную бригаду и тяжелый танково-самоходный полк отозвали из Каменец-Подольского к с. Оринино. При вступлении в бой этих сил немцы отошли от Оринино, обошли село и ушли на запад. Окружение под Проскуровом не удалось. Причина была одна — недооценка сил противника и переоценка своих сил. В войну это случалось частенько. Каково же было нам, лежачим раненым. Легкораненые, прихватив какое было оружие, ушли в окопы. Мы же, находясь в беспомощном положении, не имея возможности сопротивляться, находились в ужасной ситуации. Оружие у раненых забирали в медпунктах, но многие в медсанбат приходили с оружием. В момент перевязки меня после ранения капитан Порамошкин мой пистолет положил в командирскую сумку. Так что я в период боев в селе так и пролежал с пистолетом на груди. Медсестры нас информировали о положении дел. От них мы узнали о прибытии тяжелых танков, их назвали «Щука». Это были танки ИС-2. Бой затих. В медсанбат приходил майор Дементьев из политотдела корпуса, чтоб подбодрить нас.

В медсанбате я пролежал до тех пор, пока не наступила у врачей уверенность, что воспалительного процесса нет и меня можно эвакуировать. Перед эвакуацией сделали перевязку. Запеленали основательно. Отправили на грузовой машине. Дорога проходила недалеко от г. Тернополя, где еще велись бои с окруженным в Тернополе противником. Нашу колонну обстреляли «Мессершмитты». Были среди раненых и пострадавшие. Доставили на станцию Сбараж. Эшелон с вагонами-теплушками уже стоял. На два вагона одна медсестра. Доехали до Шепетовки. Стояли очень долго. Узнал, что в Шепетовке, в школе, расположен наш армейский госпиталь. Решил добраться туда. Что побудило на этот шаг?

1. Мне нужны частые перевязки. В условиях теплушечного эшелона и такого медобслуживания — сестра была в вагоне только на одном перегоне, врачи были в пассажирском вагоне в середине поезда — перевязки были практически невозможны.

2. С нашего армейского госпиталя я наверняка после излечения вернусь в свой полк.

3. В теплушке много раненых. Духота невыносимая. Был солдат, который подавал судно и утки. Но это не спасало. Стоны непрерывные.

Уговорил медсестру и начальника эшелона отдать мне карточку раненого, такой документ был на каждого раненого, и помочь с транспортом, чтоб меня довезли до госпиталя. Сестра быстро нашла деда с повозкой. Вначале сбросили с вагона костыли, а потом выбрался с помощью и я. Медсестра и начальник эшелона пошли на этот шаг потому, что не были уверены, довезут меня до госпиталя или нет. Усадили в повозку. Добрались до госпиталя. Встретили нормально. Сразу в перевязочную. Хирург капитан медицинской службы Беридзе очень ругался в период перевязки. Говорил, что какой идиот с такой раной решил отправить эшелоном из теплушек. Опять частые перевязки. Через две недели отобрали костыли и дали палочку. Для меня это было очень нелегко. Лечение шло нормально. Врачи, медсестры были внимательны, имели опыт, проявляли заботу. На одной из перевязок врач завел разговор, откуда я, где учился и прочее. Разговор велся в первую очередь с целью отвлечь меня от процесса перевязки. Перевязка все же была болезненной процедурой. Раны были обширные и рубцевались медленно. Перевязки делались часто. Обрабатывали, чтоб не загноилось. Я рассказал, кто я, откуда, где учился, как пришлось исполнять обязанности старшего врача полка. Он спросил, это не вас ли называли медицинским извозчиком. Я сказал, что действительно на одном из совещаний медработников меня так назвали. Врач сказал, что на совещании у полковника медицинской службы Васильева начальник медслужбы армии упомянул имя фельдшера, как медицинского извозчика. После этого разговора отношение ко мне было истинно товарищеским. Врач Беридзе, который при первой встрече ругался, сказал, что он поставит меня на ноги. Мне трижды переливали кровь. Кровь сдавали медсестры. Я пытался узнать, чья теперь во мне кровь, отвечали всегда однозначно: все сестры сдавали.

Палатной сестрой была Аня Сафонова. У нас с ней сложились дружеские отношения. В мае перед началом кино в зал пришел заместитель начальника госпиталя по политчасти. Зачитал приказ о награждениях. В числе награжденных орденом Красная Звезда был и я. Потом были вручены награды. Это была моя вторая награда и первый орден.

Предстояла передислокация госпиталя. Была попытка начальника медслужбы госпиталя отправить меня в тыл. Капитан медицинской службы Новикова Валентина Семеновна, лечащий врач, воспротивилась, сказала, что его с такими ранами уже один раз отправляли. Погрузились в эшелон. Опять теплушки, г. Шепетовка — это узел железных дорог. Ее часто бомбили. И на этот раз был авианалет. Эшелон успели вывести за пределы станции. Раненые и обслуживающий персонал покидали вагоны. Я тоже приготовился, сидел у открытой двери вагона, ждал, чтоб кто-то помог. Недалеко взорвалась бомба. Меня выбросило из вагона. Уже перед самой отправкой эшелона меня медсестра Аня с помощью ребят затащила в вагон. Мой полет из вагона прошел удачно. Я отделался только ушибами и ссадинами. Госпиталь расположился в г. Черткове в старых военных казармах. Раны постепенно заживали. Рана на внутренней части бедра закрылась. Узнал, где находится наш полк. Попросил выписать. Пролежал в госпитале три месяца. Я вернулся в полк с палочкой. Долечивался у себя в полку. Мое должностное место уже было занято. Через несколько дней старшего лейтенанта Комарова, который был комсоргом полка вместо меня, отозвали, и я приступил к своим обязанностям. Большую роль в моем становлении как политработника сыграл агитатор полка капитан Порамошкин Иван Сергеевич. Если возникал какой-либо вопрос или было что-то непонятно, я обращался к нему и получал, как правило, исчерпывающий ответ.

Вернувшись в полк, я был обрадован тем, что командиром полка был назначен майор Ходорич — любимец полка. Кадровый командир, грамотный танкист, не допускавший никакой грубости к подчиненным, он был примером для всех. Полк в период Проскурово-Черновицкой операции имел большие успехи как в оборонительных, так и в наступательных боях. На счету полка много уничтоженных фашистских танков, машин и солдат. Личный состав полка проявил чудеса героизма. Многие получили ордена и медали, а старший лейтенант Доронин, лейтенант Барабанов стали Героями Советского Союза. Я расспросил Барабанова, Пергаменщикова, Щербатенко об их рейде, об экипажах. Ведь все они были комсомольцами. Об этом я сообщаю.

Рейд к реке Днестр

27 марта командиру взвода лейтенанту Барабанову П.И. со своим взводом — танки лейтенанта Пергаменщикова и младшего лейтенанта Щербатенко — приказано срочно дозаправить горючим и боеприпасами. Особенно загрузить снарядами, сколько позволит внутританковое пространство, и убыть в распоряжение штаба бригады. Отправляя взвод, заместитель командира полка по политчасти майор Коваленко напутствовал: «Вы все комсомольцы, мы надеемся, что полк не подведете». Все говорило за то, что взвод посылают на какое-то особое задание. В штаб бригады вызвали сразу четырех лейтенантов — Радугина, Барабанова, Турыщева и Сидоренко. Лейтенанты Радугин и Турищев были со 2-го мотострелкового батальона бригады, с нашего полка Барабанов и с бригадной роты связи Сидоренко. Начальник штаба бригады майор Щербак поставил задачу. Противник, окруженный западнее г. Проскурова, стремится в обход г. Каменец-Подольского и села Оринино вырваться из кольца и уйти за реку Днестр. Группе в составе танкового взвода — 3 танка, взводу разведки, взводу автоматчиков, отделению саперов и радистам войти в тыл, обходя узлы сопротивления, захватить переправу в селе Студеницы, не допустить отхода немцев за р. Днестр. Удерживать переправу до подхода главных сил. Командовать группой назначили лейтенанта Радугина, его заместителем лейтенанта Барабанова. Барабанов ознакомил экипажи с поставленной задачей. Группа начала движение по намеченному маршруту. По пути была деревня Ключиевская. В ней немцев не было. Жители рассказали, что в соседнем селе Станиславовка много немцев. Перед селом остановились. Послали разведку. Разведчики, не дойдя до села, обнаружили, что под углом к группе движется колонна автомашин и повозок. Поняли, что разминуться с ними не удастся. Решили разгромить колонну. Подпустили метров на 150–200. Атаковали. Внезапность сыграла свою роль. Немцы почти не оказывали сопротивления. Давили гусеницами. Снаряды экономили. Минут через 30–40 с колонной покончили. Радугин доложил о результатах боя и получил приказ: стараться избегать столкновений с противником и выполнять задачу. Обошли село. Двигались быстро. Надо было дойти до населенного пункта Китайгород дотемна. Перед городком остановились. Танк лейтенанта Пергаменщикова с десантом отправили вперед для выяснения обстановки. На окраине городка встретили мальчишек, которые рассказали, где в селе штаб немцев. При подходе основной части группы двинулись по улице, где штаб немцев. Автоматчики вскочили в дом и застали там в растерянности восемь офицеров. Разоружили. Допросили. Благо у немецкого майора-сапера была переводчица из местных жителей — немка. Задача немецких саперов была организовать переправу через реку Днестр. Беспечность немцев была поразительной. Они наверняка считали, что находятся в глубоком тылу. Группа отошла немного назад и Китайгород обошла стороной. В селе Теремцы вновь пришлось разогнать и частично разгромить немцев, машины которых застряли в грязи и их вытаскивали бронетранспортеры. После с. Теремцы стало ясно, что тылы немецких войск стараются уйти за р. Днестр. К селу Студеницы, конечному пункту задачи, подошли под вечер следующего дня. Остановились, рассредоточились, замаскировались. Послали разведку к переправе. Разведчики доложили, что переправа загружена. На той стороне пробка из повозок и машин. На этой стороне скопилось много машин. Один танк тянет на переправу тяжелое орудие. Противник наше присутствие не чувствует. В стороне от дороги стоят несколько танков. Радугин созвал, как он выразился, «лейтенантский совет». Решили по темноте атаковать переправу, взорвать мост, занять оборону, а там по обстановке. В 11 часов вечера группа устремилась к переправе. Барабанов с первого выстрела поджег танк. Надо сказать, что немецкие танки вообще горели «ярким пламенем». У них горючим был бензин, наши же были на солярке (дизельное топливо). Пергаменщиков и Щербатенко открыли огонь по группе танков и подбили 3 танка. Воины группы вели огонь по противнику. Горели танки, автомашины. Немцы в панике.

Саперы воспользовались паникой, подорвали мост. Немцы пытались спастись бегством от переправы. К полуночи стрельба затихла. Решили на «совете», что позиции у переправы имеющимися силами не удержать. Танки отвести, чтобы подходы к переправе были под их огнем, автоматчикам занять позиции на скалистом берегу. Получилось так, что наша группа по одну сторону села, а немцы по вторую, мост же посередине. Связи со штабом бригады не было. Рации такое расстояние не брали. Часа в 4 утра немцы стали подвозить лес и другие материалы для восстановления моста. Строем человек тридцать немцев подошли к мосту, начали убирать трупы и разбитую технику. Радугин сам отправился к переправе уяснить обстановку и предупредил Барабанова, что, если у переправы начнется стрельба, ударь танками. Через некоторое время у переправы началась перестрелка. Танкисты с автоматчиками ринулись к переправе. Там Радугин с автоматчиками вел бой. Общими усилиями часть фашистов уничтожили, часть их разбежалась. Уничтожили и то, что немцы подвезли для ремонта моста. Через пару часов разведчики, их еще ранее выслали во все стороны, донесли, что со стороны села Ключковцы движется колонна немцев. Решено танк Барабанова с частью сил оставить у моста, а танки Пергаменщикова и Щербатенко с десантом автоматчиков во главе с Радутиным направить навстречу немцам. Успели выбрать удобное место для засады. Минут через 30 пожаловали два мотоциклиста. Их без стрельбы захватили. Они показали, что разведывали маршрут, а две роты немцев с пушками и минометами следуют к переправе (во взводе разведчиков был немного знающий немецкий язык). Вскоре из-за поворота дороги показались немцы. Действительно, в колонне были и пушки, и минометы. Двигались медленно, наверно, ожидали свою разведку. Подпустили метров на 200–250. Пергаменщиков открыл огонь по орудиям и минометам, а Щербатенко осколочными снарядами по машинам. Автоматчики косили немцев из пулемета и автоматов. Немцы сопротивлялись мало. Паника подавила способность к сопротивлению. Оставшиеся в живых бежали в село Ключковцы. Радугин дал команду собрать оружие и боеприпасы. Подобрали много. Трофеями можно было вооружить не одну роту. Среди пленных оказались чехи, которые были мобилизованы немцами, а воевать не хотели. Один чех говорил по-русски. Он был в плену в Первую мировую войну. Разговорились. Он предложил из чехов создать минометную батарею. Было рискованно, но ему поверили. Минометов и мин было достаточно. Снарядов в танках было мало. К сбору трофеев к вечеру подключились и жители села. Поживиться было чем. Один житель рассказал, что в соседнем селе жителей согнали в скотный двор. Могут расстрелять или сжечь. Лейтенант Пергаменщиков вызвался освободить жителей села. Радугин разрешил. Житель села сел на танк и показывал дорогу. У него в том селе были родственники. Через пару часов Пергаменщиков доложил, что немцев разогнал, жителей освободил. Несколько человек, готовых сражаться с немцами, привез на танке, а многие мужчины идут пешком. Действительно, пришло более сотни человек. Сперва не знали, что с ними делать. Потом решили вооружить, разбить по взводам, а командирами назначить солдат и сержантов из автоматчиков. Радугин позвал лейтенанта Турищева и сказал, чтобы принимал команду с задачей: занять северо-западную часть окраины села Студеницы, занять оборону и хорошо окопаться. Накормили, в трофейное одели, кому одежда была нужна. Вскоре Турищев доложил, что в 1,5–2 километрах от него движется большая колонна немцев. Обороняться или наступать, сил мало. Радугин обратился к чеху, который минометами командовал, чтобы он пошел навстречу немцам и уговорил их сдаться. Чех согласился. Он своим чехам сказал, чтобы минут через пять, как он начнет говорить, открыли огонь из минометов. Получилось так, как и предполагал парламентер-чех. Он начал разговор, и стали рваться мины. Немцы как по команде бросились врассыпную, в соседний лес. Минометчики выпустили больше сотни мин. К радости всех, пришел невредимым чех. Радугин сердечно поблагодарил его. Лейтенанты понимали, что имеющимися силами обороняться будет очень проблематично. Снарядов осталось по несколько штук на танк, горючее на исходе. Разведчики группы привели к Радугину мужчину и женщину, которые заявили разведчикам, что они свои. Оказалось, это разведчики фронта возвращались с задания. Уяснив цель группы Радугина, предложили помощь. По своим каналам сообщили (у них мощная рация) о группе Радугина и в чем они нуждаются. На другой день у лейтенантов и всей группы радость. С самолетов на парашютах были сброшены горючее и снаряды и еще кое-что по мелочи. Танкисты готовы были на руках носить фронтовых разведчиков. 31 марта разведчики группы натолкнулись на группу в 25 человек. До перестрелки дело не дошло. Оказалось, что это партизаны, которые получили задание разведать обстановку у переправы через Днестр. Им выделили участок для обороны. Бои с мелкими группами немцев продолжались все время. Через фронтовых разведчиков получили команду. При подходе частей 2-го Украинского фронта передать позиции в селе Студеницы и возвращаться в бригаду. Группа «лейтенантов» при выполнении задания понесла значительные потери. 9 человек погибло, 27 ранено. Погибших похоронили со всеми почестями, которые были возможны в тех условиях. Собрались на «лейтенантский совет». Ждали Турищева. Подошел и он, но не один, а с незнакомым майором. Турищев показал на Радугина, что он наш командир. Майору было приказано принять от группы позиции. Позиции передали. Решили возвращаться в бригаду и полк в направлении Каменец-Подольского. Возвращение оказалось не таким уж простым делом. Скопилось много трофеев. Одних автомашин около 500 штук. Много разного оружия, боеприпасов и другого имущества. Да и пленные. Их же не бросишь. Барабанов предложил среди автоматчиков поискать, кто может водить машины. Нашлось, но этого было мало. На часть машин посадили чехов. Часть машин решено оставить жителям села Студеницы. Они им пригодятся. На наиболее проходимые машины, крытые, разместили раненых. 10 машин выделили для пленных. Надо сказать, что за весь период боев пленные вели себя смирно. Мысленно и наяву попрощались с переправой и жителями села. Их на улицы вышло много. Колонна растянулась не на одну сотню метров. Впереди, на удалении примерно километр, шел танк Щербатенко с десантом. В голове колонны танк Барабанова и замыкал колонну танк Пергаменщикова. На нем расположился лейтенант Радугин. Немцы группами выходили из окружения. С несколькими такими группами приходилось сталкиваться, но под огнем танков они быстро рассеивались. На дороге стали встречаться регулировщики. Значит, в расположении у своих. В одном из сел находился какой-то штаб. Оказалось, это штаб 10-го гвардейского танкового корпуса нашей армии. Генерал Белов поблагодарил за службу. Приказал все имущество сдать. Пленных и добровольцев оставить. Дозаправить танки и машины. Все было сдано по акту, все перечислено. Тяжелораненых оставили в медсанбате. Часть легкораненых тоже оставили, а части оказали помощь. Они не захотели оставаться и поехали вместе с группой в бригаду. Генерал Белов сказал, что о группе сообщит в бригаду. Двое суток догоняли бригаду. Догнали в г. Черткове. Радугин доложил о выполнении задания. За 8 дней группой было уничтожено 6 танков, 8 бронетранспортеров, 24 орудия, 14 пулеметов. Сожгли или повредили более тысячи машин, уничтожили много фашистов, 300 взяли в плен. Освободили около 400 граждан, согнанных фашистами для уничтожения. Вооружили несколько сотен граждан, как добровольцев. Рапорт о выполнении задачи лейтенант Радугин отдал командиру бригады гвардии полковнику Ривж, а лейтенант Барабанов таким же рапортом доложил командованию полка. Все участники рейда были награждены орденами и медалями. Лейтенанты Пергаменщиков и Щербатенко награждены орденами Боевого Красного Знамени, а лейтенанту Радугину и лейтенанту Барабанову было присвоено звание Героев Советского Союза. Перед строем полка майор Ходорич, он уже принял полк как командир, поблагодарил танкистов, участвовавших в рейде, за образцовое выполнение задания. Так закончился этот героический рейд по тылам противника. За время моего пребывания в госпитале в полку многое изменилось. Большинство личного состава для меня было незнакомым. Быстрому знакомству с людьми помогли те, с кем сдружило совместное участие в боях, хотя их осталось немного. Уже редко меня называли «доктором». В первую очередь познакомился с комсоргами. Организовали для них однодневные сборы, на которых, кроме повседневных задач, обсуждалась и практика работы. Чем шире и больше актив, тем плодотворнее работа. В числе актива были, кроме комсоргов, редакторы боевых листков, агитаторы, комсомольцы-офицеры. Все было подчинено тому, как лучше подготовиться к боям. Командиры танков в основном были выпускники училищ с ускоренным курсом обучения. Ребята молодые, по 19–20 лет от роду, а некоторым и 19 не было. Офицерским званием гордились. Гордость подчас перерастала в нетоварищеское обращение с членами экипажа, были малосамокритичны. Знаний, умения мало, а форсу — много. Поделились с этим явлением с командиром полка майором Ходоричем. Он отреагировал сразу. Собрал командиров танков и без накачки растолковал азы взаимоотношения в экипажах. Авторитет майора Ходорича К.В. был большой, к его словам прислушивались все, а молодые офицеры в особенности. Экипаж — это не просто группа людей в стальной коробке, это боевая семья, от действия каждого зависит и выполнение задачи, да и жизнь каждого. Остро встал вопрос о взаимозаменяемости в составе экипажа. В этом вопросе, кроме официальных занятий, много делалось вне занятий. Вот здесь комсомольский актив проявлял себя с самой лучшей стороны. Каждый активист прежде всего сам осваивал обязанности каждого члена экипажа, ну и тянул за собой остальных. Немало внимания уделялось и взаимной выручке в бою. Еще не обстрелянные воины с большим вниманием слушали рассказы «стариков», как, помогая друг другу, они спасали друг друга огнем, гусеницами, эвакуацией из подбитых машин, оказывали помощь при ранениях. Много внимания было уделено изучению техники. «Тридцатьчетверку» с 85-мм пушкой в основном освоили все танкисты. Заставлять кого-то, чтоб осваивал танк, нужды не было. Каждый понимал важность этого. Но у одних получалось что-то лучше, у других хуже. Вот у кого получалось хуже, к ним и было особое внимание. У рядового Осташкина не все получалось при освоении пушки. Над ним шефствовал сержант Нечаев. Сержант Крохмалев А.П. многим помог усвоить особенности вождения танка. У командиров орудий в почете были сержанты Савельев и Иванников. Савельев был в буквальном смысле снайпером, с ним никто не мог состязаться в меткости стрельбы. Иванников виртуозно стрелял с хода. Они не только рассказывали свои приемы, но и показывали их. Мастерство впоследствии сказалось в боях. Сержант Савельев К.А. был удостоен звания Героя Советского Союза. В полк прибыло несколько танков американского и английского производства — танки «Валентайн». Освоили быстро. Но получилось так, что никто из танкистов не хотел садиться на них. Внутри танка по сравнению с нашей «тридцатьчетверкой», для экипажа комфорт, а боевые качества опять же по сравнению с «Т-34» намного ниже. Пробыли они у нас недолго. Их от нас забрали. Интенсивно шла боевая учеба, но было достаточно времени и для массово-политических мероприятий. По вечерам читались газеты, пересказывали содержание отдельных статей. Надо отдать должное начальнику связи полка майору Кузовкину, который обеспечивал своевременную доставку почты. Практическую сторону доставки осуществлял сержант Булочкин — комсорг роты управления. Интерес к газетам был большой. Из них узнавали о положении на других фронтах, о действиях партизан, о тружениках тыла. Особый интерес вызывали газеты, в которых печатались статьи Ильи Оренбурга, Шолохова, Суркова и др. Особенно ждали статей Оренбурга. Его статьи отличались резкостью суждений, большой ненавистью к фашистам, призывали к их уничтожению. Большой популярностью пользовалась наша корпусная газета «Вперед». В ней рассказывалось об отличившихся в боях. Неоднократно газета помещала материалы о боях нашего полка. Так, в июне 1944 года фотокорреспондент газеты «Вперед» А. Маслаков сфотографировал комсомольский экипаж лейтенанта Ходжаяна, и газета поместила этот снимок с такой надписью: «Хорошо дрался с гитлеровцами в недавних боях танковый экипаж гвардии лейтенанта Ходжаяна A.A. На снимке слева направо: командир машины гвардии лейтенант Ходжаян А.А. — награжден орденом Красной Звезды, механик-водитель старший сержант Чубаркин Н.В. — награжденный орденом Славы III степени и медалью „За отвагу“, радист гвардии сержант Зайцев А.Г. — награжденный медалями „За отвагу“ и „За боевые заслуги“, командир башни сержант Остапов Т.Н. — награжден двумя медалями „За отвагу“». Экипаж лейтенанта Ходжаяна был некоторое время в полку именинником. Газету с фотографией мы послали на родину каждого с просьбой поместить в местной газете под рубрикой: «Так воюют наши земляки». Газету «Вперед» ждали еще и потому, что она периодически печатала списки награжденных. Подчас из газеты о наградах узнавали раньше, чем по командной линии. Приказ еще до полка не дошел, а газета уже его опубликовала. Многие уже знали, что представлены к награде из заявлений командиров, листков-молний и писарей штаба, поэтому ждали награждений. Награжденные пользовались большим почетом. Награды говорили об опыте, умении воевать, о героизме обладателя награды. Газета «Вперед» поместила статьи о воинах полка, старшем лейтенанте Доронине — Герое Советского Союза, о лейтенанте Хижняке, о старшем лейтенанте Барабанове, о сержанте Савельеве и других. Полк располагался в лесу на окраине с. Яблуневка, Тернопольской области. Продолжалась повседневная боевая учеба. Ждали пополнения в личном составе и танков. Заместителем командира полка по политчасти был назначен майор Терновский. Тихий, спокойный, без командирских навыков, обходительный при обращении человек. Задания мне давал очень редко. Я его информировал тоже не часто. Главное было в информации, как идут дела в комсомольских организациях рот. Обязанности парторга полка в основном сводились к комсомольским рекомендациям при вступлении в партию. При приеме в партию нужно было две рекомендации от членов партии, если вступал комсомолец, третья рекомендация была от комсомольской организации. Комсомольцы с большим желанием и даже с гордостью вступали в партию.

В полк для чтения лекций прибыл лектор политотдела армии майор Лившиц. Он прочитал лекцию об украинских националистах. Ему был известен и бой у села Романцево. Мы дислоцировались там, где очень активно действовали украинские националисты. Вывод из лекции был один: надо было быть особенно бдительными и боеготовыми в случаях провокаций. Особенно надо быть осторожными при общении с местными жителями. После лекции майор Лившиц решил пообщаться с солдатами, сержантами в неофициальной обстановке. Его сопровождать поручили мне. Он интересно вел беседы. Создавалась непринужденная обстановка. Мне интересна была манера разговора с людьми. Позже мы встречались неоднократно.

После боя в с. Дубки полк, оставив заслон в селе, устремился в Каменец-Подольский. В городе у немцев были большие силы: 85 танков, 62 орудия, около 10 тысяч солдат и 300 пулеметов. Бои стали принимать затяжной характер. Нужно было форсировать очень коварную реку Смотрич. Благо, что саперы успели разминировать старый мост. Внезапно бригаду и в ее составе наш танковый полк повернули назад к селу Оринино. Там личный состав штабов 4-й танковой армии и 6-го гвардейского механизированного корпуса вели бои с отходящими от г. Проскурова немцами, которые стремились выйти из окружения. После стабилизации положения в селе Оринино полку в составе бригады приказано было наступать в направлении Залещики, Коломыя.

Время переформирования подходило к концу. Мы получили танки, пополнился полк и личным составом. Знакомство с пополнением, сколачивание экипажей и очень напряженная учеба.

Мне поручили интересную работу. В полк приходило очень много писем. Письма были не только от родных, близких, любимых, но и с простым адресом «Фронт. Смелому танкисту», «Лучшему солдату», «Герою-танкисту», «Лучшему воину», «Орденоносцу» и другие адреса в том же ключе. Писали в большинстве девушки. Были письма от школьников, от трудовых коллективов. Вот я и был тем почтальоном, который вручал эти письма. Читали, как правило, в экипажах, во взводах и там решали, кому отвечать. Письма от коллективов читались на собраниях рот, больших взводов. Было много случаев, когда завязывалась переписка, обменивались фотографиями. Устанавливалась крепкая дружба. Я уже писал, что у танкистов было не просто товарищество, но и крепкая дружба. Между собой делились самым сокровенным. Радость и боль — все пополам. Были письма и о неполадках дома. На такие письма реагировало командование полка. Были и казусные случаи. Обратился ко мне механик-водитель сержант Иванцов с просьбой помочь, ибо не знает, что делать. Поговорил он с ребятами из экипажа, те посоветовали обратиться ко мне. Суть вопроса. Он получил письмо от девушки. Адрес его, а само письмо какому-то Виктору. Он ни с кем не поделился. Переживал в одиночестве. У него же была первая любовь. Получил второе письмо и раскрылся перед экипажем. В письме были такие стихотворные строки: «Он в шинели серенькой стал совсем другой, и любимой девушке больше он не нравится, ей другой понравился парень молодой». Беда у парня. Пошли мы с ним потолковать и с экипажем по этому письму. После бурного разговора и советов решили письма продолжать писать, даже фотографию послать. Сержант Иванцов был позже ранен, уволен из армии по ранению. Женился на медсестре в госпитале и вернулся домой с женой. Удар для той девушки был очень болезненный. Сержант описал все это в письме ко мне, поэтому этот эпизод и врезался в мою память. Таких казусных писем было не много. В посылках чаще всего были носовые платки, носки, рукавицы, туалетные принадлежности, табак, кисеты и другие вещи для обиходной жизни. Внимание тыла к фронтовикам было не просто заботливым, оно было нежно-внимательным. Учеба, тренировки дали свои результаты. Полк был готов к выполнению боевой задачи. Приказано выйти в ожидательные районы.

Львовско-Сандомирская операция

Полк сосредоточился у села Великий Гай на опушке леса. Офицеры получили топокарты района предстоящих действий. Загружены боеприпасы, на кормах танков бочки с соляркой, бревна для самовытаскивания, в общем, все необходимое. Проведены комсомольские и партийные собрания. Они были открытыми, т. е. на них присутствовал почти весь личный состав. На собраниях были поставлены вопросы: о задачах на предстоящие бои и о приеме в партию на партсобраниях, приеме в комсомол на комсомольских. Если прием в партию был многочисленным, то прием в комсомол единичным. Молодежь и в полку, и вновь прибывшие в большинстве своем были уже комсомольцами. К коммунистам молодежь относилась с большим уважением. Подчас слово коммуниста было не менее значимым, чем командирское. В партию шли не ради карьеры, а по зову сердца. Молодежь видела, как воюют коммунисты, и стремилась быть похожей на них.

Нам была поставлена задача — войти в прорыв, который сделает пехота. На нашем направлении стрелковые части прорвать оборону не смогли. Прорыв был сделан у соседей, где должна войти 3-я танковая армия. Коридор был сделан 8–12 км шириной. 3-я танковая армия вошла в оперативную глубину. Нас тоже решили пустить по этому коридору. Путаницы было много. Тылы 3-й танковой армии, наши части сгрудились у г. Золочев. Пехота занималась ликвидацией окруженной бродовской группировки. Немцы и эсэсовцы дивизии «Галичина» отчаянно сопротивлялись. Немцы стремились во что бы то ни стало закрыть коридор. Наш полк в составе бригады сразу не смог войти в прорыв. Пришлось отбивать контратаки противника, который стремился закрыть коридор. Заместитель по политчасти майор Терновский сказал, что в РТО два танка на ремонте. Командиры танков необстрелянные. Младшие лейтенанты, только из училища. Мне было поручено после ремонта взять их под свою опеку и догнать полк. Полк в это время, отбив контратаки, ушел в оперативную глубину. Наш маршрут по направлению Львова с юга. К утру танки были на ходу, и под моим началом стали догонять полк. На окраине Золочева танк нашего полка ремонтировался ремонтной бригадой нашей роты техобслуживания. Автоматчики, которые были на танке, грелись на солнышке. Остановились и общими усилиями неисправность устранили, и уже три машины продолжили путь. Дорога по условиям местности метров на 200–300 простреливалась противником. Мы на больших скоростях проскочили поворот на г. Перемышляны градусов под девяносто. Это был поворот на маршрут полка. Последняя машина на повороте остановилась. Порвалась гусеница. Оставив машины, я бегом к третьей машине, чтоб уяснить, что произошло. Подходя к танку, увидел два «Виллиса» и узнал в одном из выходящих командующего нашей армии генерала Лелюшенко. Доложил, кто я и какая у меня задача. Генерал был рассержен. Их машины тоже обстреляли, а тут дорогу загородил танк. Он потребовал у меня карту и на ней собственноручно нанес маршрут и поставил задачу. Первое: как можно скорее освободить дорогу. Второе: двигаться по намеченному маршруту. Обходить населенные пункты и узлы сопротивления. Перерезать шоссейную дорогу Львов — Самбор и держаться до подхода главных сил. С первым заданием справились быстро. Заменили траки-гусеницы и освободили проезд. Командующий уехал, а мы еще до нормы довели гусеницы и продолжили путь к г. Перемышляны, обходя его стороной — там шел бой. Двигались ускоренно. В населенные пункты не входили. Но Старое Село, которое находилось на нашем маршруте, обойти было нельзя. Маленькая речушка, а мост через нее только в селе. Тут на грех в одной машине забарахлил мотор. Ремонтники стали исправлять неполадку. В одном из домов шла свадьба. К нам подошел пожилой мужчина — жених и совсем молоденькая невеста. Мужчина был со стаканом самогонки. Предложил мне выпить за новобрачных. Я сказал, что одному пить нельзя. Он отдал стакан невесте, а сам пошел за вторым стаканом. Невеста с дрожью в голосе сказала: «Уезжайте скорее, они из УПА (Украинская повстанческая армия)». Я вылил стакан самогона на землю. Нас из дома видно не было. Нас прикрывал танк. Пришел жених со стаканом. Я сказал, что уже выпил. Он покосился на невесту. Я перед его приходом успел дать команду: «К бою». Танкисты помаленьку стали поворачивать башни. Ремонтники доложили, что неисправность устранена, и мы двинулись дальше. Благодаря девушке-невесте мы избежали возможных эксцессов.

Вскорости мы вышли к дороге, к нашему конечному пункту. По дороге двигалась большая колонна машин. В голове колонны танк. Мы сразу развернулись и открыли огонь. Головной танк мы подбили сразу. Он задымил. Еще один танк замыкал колонну. Его мы не заметили. Он поджег танк младшего лейтенанта Мещерского. Экипаж погиб. Обнаружив замыкающий танк, мы с двух танковых орудий подбили его. С открытого места отошли метров на 200–300 на опушку леса и начали расстреливать колонну. На опушке небольшая насыпь, вроде бруствера. На этом бруствере поставили пулеметы, снятые с танков (лобовые). Откуда-то появился бронетранспортер и два взвода автоматчиков-немцев. Двинулись на нас в атаку, непрерывно строчили из автоматов. Я был за пулеметом. Крик о помощи. Кто-то ранен. Оставил стрелка за пулеметом. Побежал на зов, в это время обожгло левую ногу. Добежал до раненого. Там не было ничего страшного. Перевязал себя. Пуля прошла навылет в нижней части бедра, не задев кость. В общем, мы эту атаку отразили и продолжали жечь машины в колонне. Колонна немецких машин была примерно до километра в длину. Дорога была забита горящими машинами. Мы ползадачи выполнили. Теперь осталось держаться и ждать подхода своих. Знали бы немцы, что нас горсточка, наверняка бы смяли. Мы слышали западнее за лесом непрерывный гул машин. Это, возможно, немцы отходили на юг от Львова, боясь окружения. Нас больше немцы не тревожили. Занялся своей раной. Обработал, засыпал стрептоцидом. Забинтовал. Я уже говорил, что я, помимо сумки с комсомольскими бумагами, носил медицинскую сумку со всем необходимым для оказания помощи при ранениях. Поэтому в полку меня продолжали звать комсомольским доктором. Итак — третье ранение.

Стояли у дороги два дня. Ждали. Полк в это время вел тяжелые бои во Львове. После боя за Перемышляны полк вошел во Львов. В Перемышлянах погиб заместитель командира полка подполковник Григорьев — любимец полка, наш «батя». Немцы во Львове оказывали сильное сопротивление. Наша бригада вела бой за железнодорожный вокзал. Он переходил из рук в руки пять раз. Бронепоезд, который курсировал от станции Подзамче до главного вокзала, помогал немцам отражать все наши атаки. Старший лейтенант Барабанов на танке по серпантину Высокого Замка забрался на одну из смотровых площадок и прямой наводкой расстрелял бронепоезд. Это решило исход боя за вокзал. В общем, полк был втянут в затяжные бои и не смог выйти к нам. У нас с полком связи не было. На второй день через РТО связались с полком. Получили команду прибыть на юго-западную окраину г. Львова. По прибытии доложил о задании командующего и результаты его выполнения. Рассматривали карту и подпись Лелюшенко. У них вначале была мысль, что я с танками где-то застрял. Во Львове простояли сутки. Приводили себя в порядок. Прочитали благодарственный приказ Сталина и о салюте в честь освобождения Львова. В госпиталь пришлось все же съездить. Там сделали квалифицированную перевязку, и я вернулся в полк. Дали справку о ранении. Моей левой ноге не везло — два ранения. За бой по выполнению приказа командующего армией генерала Лелюшенко я был награжден орденом Отечественной войны II степени. Это была третья награда.

Поступил приказ о дальнейшем наступлении. Ближайшей задачей было освобождение г. Старый Самбор и в дальнейшем выход к г. Добромыль, далее на г. Санок. Попытка с хода ворваться в город не увенчалась успехом. Причин было две. Первая — г. Старый Самбор был крепким узлом сопротивления немцев, а второе — перед городом протекал ручей, или маленькая речушка, которую танки преодолеть не смогли. Несколько машин застряли. Одна машина даже уткнулась стволом пушки в землю. Отошли на исходное. Это была южная окраина села с высокой заводской трубой от кирпичного завода. Мы еще любовались тем, как на вершине трубы свили гнездо аисты. Завод, наверно, давно не работал. Под вечер на северную окраину села подвезли много реактивных снарядов в деревянных решетках каждый, их устанавливали под определенным углом. Мы слышали о так называемых «Андрюшах», но запуск и действие их не видели. Пошли посмотреть. Их было 306 штук, установленных в одну линию. За ночь вытащили застрявшие танки, привели их в боеспособность. В восемь утра начался запуск «Андрюш». Скорость полета их была небольшой. В небе они гудели, как шмели. Один снаряд обгоняет другой. Шли как наперегонки. Некоторые летели вместе с деревянными решетками. По словам пленных, про такое немцы говорили: «Pyс-Иван сараями бросается». Два снаряда в воздухе столкнулись между собой и упали около кирпичного завода. От взрыва крыши близлежащих домов сорвало, не говоря уже о выбитых окнах и дверях. Удивление вызвало то, что аисты как сидели на трубе в гнезде, так и не пошевелились. Потом только крыльями как будто отряхивались. Полк с десантом пошел в атаку. Сопротивления практически не было. Оборона немцев, да и сам город были разрушены. Дальше путь в горы на г. Добромыль. Прав был маршал Конев И.С., который сказал, что тот, кто не воевал в горах, тот не знает всех тяжестей войны. Дороги идут по лощинам, а ближайшие высоты заняты противником. Пока не уничтожишь противника на высотах, двигаться дальше невозможно. Так медленно и продвигались, выкуривая немцев с высот. Вышли на плато. Открылся путь на Санок, но дальше не пошли. Приказ: в темпе совершить марш на Сандомирский плацдарм.

Немцы прилагали максимум усилий, чтобы отбросить наши войска за р. Висла. Немцы наступали. Мы с ходу контратаковали и отбросили немцев на исходные позиции. Заняли оборону у села Бордо. Я был на наблюдательном пункте полка. Пошел в роты. Сообщили о тяжелом ранении командира полка. При минометном обстреле командиру полка майору Ходоричу К.В. попал осколок в пах. Остановить кровотечение не удалось, и он скончался. Я уже писал, что майор Ходорич имел большой авторитет в полку. С ним непосредственно связаны успехи полка. Вот один из примеров его бесстрашия и стремления выполнить поставленную перед полком задачу. В одном из боев танкисты дрогнули. Командиры танков, молодые необстрелянные младшие лейтенанты, вместо быстрого преодоления обороны противника делали движение вперед, затем задним ходом назад и так туда и обратно. Бой мог быть проигранным. Майор Ходорич взял знамя полка, развернул его и с развернутым знаменем в своем танке пошел в боевые порядки. Вырвался вперед. Все танкисты за ним, и оборона немцев дрогнула. После боя командирам танковых рот сказал, что они должны вести роты, а не пятиться. Таких эпизодов у него было множество. С НП все начальники, кто должен быть на НП, ушли проститься с командиром полка Ходоричем. Я был в роте. Когда пришел на НП, там были связисты, начальник боепитания лейтенант, к сожалению, не помню фамилию, и командир танка младший лейтенант Пудов с экипажем. На их танке была повреждена пушка. Что-то нужно было делать. У танкистов кончались боеприпасы. Я и начальник боепитания попросили как можно быстрее подвезти боеприпасы. Показал, куда могут подъехать машины. Доложил на КП, что пока тихо, что начальник боепитания подвезет боеприпасы. Получил приказание быть на НП и докладывать об обстановке. Зная обстановку на передовой, что там мало танков и автоматчиков, я оставил младшего лейтенанта Пудова на НП. Сняли с танка пулемет стрелка-радиста и с экипажем ушли на передовую. За ночь закопали танки так, что над землей только башня, автоматчики дооборудовали траншеи. Прибыли боеприпасы. До полуночи танкисты и автоматчики подносили и загружали боеприпасы. Радостное настроение оттого, что есть полтора боекомплекта. В 8 утра немцы начали атаку. Три бронетранспортера и автоматчики. Было непонятно, что это. На серьезную атаку не похоже. Два бронетранспортера подбили. На этом их атака закончилась. Мы посчитали, что это разведка боем. Начали готовиться к серьезному бою. По рации сообщили Пудову, что немцы небольшими силами атаковали, атаку отбили, чтоб сообщил на КП. В три часа, после артиллерийского налета, немцы пошли в атаку более крупными силами. Несколько бронетранспортеров и много пехоты. Бронетранспортеры с танковых пушек быстро подбили, а пехота по-нахальному лезла вперед. Огнем прижимаем к земле, а они через некоторое время вскакивают и идут вперед. Так было несколько раз. Последняя атака была буквально перед нашими позициями. Слышим отборный русский мат. Поняли, что впереди власовцы, а сзади немцы. Немцы откатились назад. По всему было видно, что противник выдохся. Перед окопами было много трупов. На этот раз я поработал за пулеметом. Меня и на этот раз задело. Спас орден Красной Звезды. Я уже говорил, что в полку награды в период боя носили на внутренней стороне кармана гимнастерки. Пуля попала в луч ордена и по касательной прошлась по груди. Разорвал пакет (ИПП) и без бинтовки положил на рану. По окончания боя пошел на НП. Разделся, обработал рану. Младший лейтенант Пудов помог наложить повязку. Рану нельзя назвать царапиной, но и по глубине до ребер не дошла. Это было четвертое ранение. После боя напряжение спало. Доложил на КП о результатах боя. Лег и сразу заснул. Предыдущую ночь было не до сна. Утром на НП пришел майор в кителе при орденах. Представился, сообщил, что он назначен командиром полка. Это был майор Курцев Б.В. Я доложил, кто я и что было на передовой за прошлый день. Он спросил, как пройти к танкистам. Я ответил, что есть два пути: один по лощине, но он длинный, второй короткий через высоту, но она обстреливается снайпером. Он спросил, где я хожу, я ответил, что хожу через высоту. Он приказал: «Веди через высоту». Пошли. На высоте нас действительно обстреляли. Я лег на землю, а майор продолжал идти. Я вскочил, догнал его и спросил, почему он не лег на землю. Он ответил, что жалко было марать мундир. Меня это показное геройство, с одной стороны, удивило, а с другой — восхитило. Представил нового командира полка танкистам и пошли дальше к следующему танку. Я уже говорил, что недалеко от окопов было немало трупов противника. Майор сказал, глядя на убитых, что хорошо поработали. Тут же спросил, где я был во время боя. Я показал окоп и сказал, что был за пулеметом. Окинул меня взглядом, и мы пошли дальше к танкам. Он уже был в курсе доклада на КП младшего лейтенанта Пудова о том, что комсорг забрал экипаж и пулемет и ушел на передовую, что там идет бой. Вернулись на НП. Там уже много народу. И кто нужен на НП, и кто не нужен. На следующий день нас сменила пехота. Мы ушли на переформирование.

Расположились в лесу недалеко от г. Климонтув. В санчасти обработали рану. Командир полка узнал о моем ранении и приказал убыть в госпиталь. Госпиталь размещался в г. Ниски. Это наш армейский госпиталь № 1000. Так его и звали «тысячный». В госпитале было все знакомо. Я был там два раза. И опять палатная сестра Аня. Через десять дней я вернулся в полк. Мы с капитаном Порамошкиным устроились в селе, метров 300 от расположения полка.

Не могу не рассказать об одном эпизоде, который характеризует роль паники вообще, а на войне в особенности. Не случайно во время войны паникеры приравнивались к дезертирам. Мы уже пару недель были на переформировании. Обустроились. Интенсивно шла боевая учеба. Налажена внутренняя и караульная гарнизонная служба. В селе, у колодца, из которого мы брали воду, выставили часового. Мы уже были в Польше, где были не только те, кто ждал нас как освободителей, но и те, кто получал приказы от лондонского эмигрантского правительства. Все шло нормально. Отношения с жителями установились хорошие. Поляки жили очень бедно. Мы во многом им помогали. Пришла в село на отдых пехотная часть. Солдаты вели себя развязно. У колодца случился инцидент. Солдаты решили прогнать часового. Тот успел дать выстрел вверх. Его избили, отобрали автомат. На выстрел среагировал дежурный по полку старший лейтенант Куруленко. Прибежал в село. В это время солдаты расправлялись с часовым. Пытался навести порядок — не удалось. Старшему лейтенанту досталось несколько тумаков. Он вернулся в расположение полка, сел в танк и на танке в село. Разогнал толпу у колодца. Среди пехотинцев началась паника, крики: «Танки!», «Спасайся!». Большинство пехотинцев, не зная в чем дело, стали бежать из села. Панике подвергся и штаб части. Генерал, который остановился в одном из домов на окраине села, тоже струсил и ускакал из села на неоседланной лошади. Конечно, этот инцидент не остался без последствий. Пехотинцы вздумали характеризовать случившееся как нападение пьяных танкистов на танках на стрелковую часть. В полк прибыл следователь армейской прокуратуры. Разобрался. Еще до появления следователя командир полка наложил взыскание на старшего лейтенанта Куруленко за самовольный вывод танка из парка. На этом инцидент и был исчерпан. Воздействие паникеров на толпу, если она не организована, очень большое.

Я уже говорил, что в полку во время боев алкоголь не употреблялся. Это стало традицией. На переформировании перед обедом наркомовскую норму употребляли, хотя хозяйственная часть водку не выдавала. Пьянок не было, но спирт помаленьку пили. В полку, вернее в РТО, спирт был всегда, а в ходе боев запасы пополнялись. Вот этими запасами офицеры-ветераны и пользовались. Командир полка и заместитель по политчасти вызвали к себе агитатора полка капитана Порамошкина, парторга полка старшего лейтенанта Розенфельда и меня — комсорга полка. Дали задание найти запасы нелегального спирта. Мы с капитаном Порамошкиным знали всю эту спиртовую подноготную, иногда и сами пользовались. Поэтому мы с ним ничего не нашли. Розенфельд нашел. Он в полку и без этого не пользовался авторитетом. В период боев он коротал время в хозяйственной части, а после случая со спиртом его просто возненавидели.

Получили пополнение. Танки с экипажами и немного солдат. Началась уже испытанная работа по боевой и политической подготовке экипажей и вновь прибывших во взводах и ротах. В пополнении были и солдаты двадцать шестого года рождения. Такие же «желторотые», какими в свое время были и мы. Им было уделено особое внимание. Некомсомольцами были единицы. Формировались заново экипажи. Создавались комсомольские или партийно-комсомольские группы во взводах. Укреплялись комсомольские и партийные организации в ротах. Проводились политзанятия, политинформации, беседы. В целом-то и без особых мероприятий патриотический настрой был очень высокий. Стремление у всех было одно: скорее в бой. Немцев громили на всех фронтах. Сводки «Совинформбюро» были самыми желанными в радиопередачах и беседах. В тылу налаживалась жизнь, особенно на бывших оккупированных территориях. Об этом красноречиво говорилось в письмах от родных и близких. Мой приход в роты всегда сопровождался возгласом: к нам комсомольский доктор пришел, что нового? Прибывшее пополнение осознавало, в какую часть они прибыли, и становились членами нашей общей полковой семьи. В полку была всегда радость, когда из госпиталей возвращались наши старожилы. Они вносили дух гордости за полк, за командиров. Они были главной опорой в боевой учебе и в политико-просветительной работе. Мы умело использовали их опыт.

Висло-Одерская операция

Период формирования заканчивался. Пришел приказ о готовности к выдвижению в районы сосредоточения. Получили топокарты предстоящего района действий. В полк прибыл новый парторг полка — майор Попов. Серьезный, общительный и высокообразованный офицер. Он очень быстро сошелся не только с коммунистами, но и со всем личным составом. Быстро вписался в полковую семью. Старший лейтенант Розенфельд за неделю до боев вдруг оказался ограниченно годным к службе и убыл из полка. В полку никто о нем не жалел. 10 января 1945 г. командир полка поздравил меня с присвоением звания старший лейтенант. Теперь уже без приставки «медицинской службы».

11.01.45 г. поступил приказ о выдвижении в районы сосредоточения. На этот раз мы были очень близко к переднему краю. Сзади нашего расположения стоял полк «катюш». Погода испортилась. Пошел снег хлопьями. Мы, сидя на танках, шутили, что небеса нам дали театральную погоду. «Катюши» начали артподготовку. Она была такой сильной, стоял такой грохот, что голос рядом стоящего слышно не было. Артподготовка продолжалась очень долго. Трудно представить, чтобы после такого артиллерийского ада могло что-то выжить. Пехота прошла после артподготовки первую полосу обороны противника. Почти без сопротивления за ней сразу двинулись мы. Обошли ее и вошли в оперативную глубину. Через километров шесть-восемь, проходя полосу обороны немцев, окопы были не заняты, наткнулись на минное поле. Танки командира полка и начальника штаба прошли, а третий танк, на котором был я, подорвался, хотя шли след в след. Тех, кто был на танке, оглушило, а механика-водителя сержанта Полташевского контузило. Колонна остановилась. С конца колонны вызвали танк-тральщик. Он подорвал семь мин. Пока работал тральщик, на подорвавшемся танке сменили несколько траков. Мина разбила гусеницу и немного повредила каток. Танк был на ходу. Вместо контуженного механика за рычаги сел заряжающий. Во время учебы на переформировании вопросу взаимозаменяемости уделялось очень большое внимание. Каждый член экипажа мог заменить товарища по экипажу. Сержант Полташевский был командиром орудия, но в этот момент подменял механика-водителя.

Танки двинулись строго след в след. Полк на больших скоростях шел в сторону г. Кельце. Полк был в передовом отряде нашей армии. Из-за большого расстояния связи со штабом корпуса и армии не стало. Нужно было доложить об обстановке и получить распоряжение на дальнейшие действия. Командир полка, указав примерное расположение штаба армии и корпуса, отправил командира своего танка лейтенанта Быкова с донесением. Проходя один из населенных пунктов, он услышал шум приближающихся моторов. Свернул в переулок. По дороге шла колонна немецких танков. Лейтенант Быков пропустил первый танк, а потом расстрелял в упор 6 танков немцев. По переулку ушел от возможного преследования немцев. Нашел штаб армии, сдал донесение. Получил распоряжения и вернулся в полк. Лейтенанту Быкову было присвоено звание Героя Советского Союза. Перед г. Кельце полк в одном из сел столкнулся с большой группой немцев. Завязался тяжелый бой. Немцам нанесли поражение. Подбили несколько противотанковых орудий. Понесли потери и мы. Два танка были подбиты. Тяжело ранен командир танковой роты старший лейтенант Доронин. Пройдя с боем село, полк продолжал движение в сторону Кельце. В г. Кельце мы вошли поздним вечером. Немецкий гарнизон застали врасплох. Немцы бежали так быстро, что оставили целехонькие танки T-V «Пантера». На трех танках даже не было выключено внутреннее освещение. Мы внимательно осмотрели эти машины. Внутри простору больше, чем в наших танках. Удивление вызвало то, что на танке была только пушка и больше никакого вооружения. Они же беззащитны в ближнем бою с пехотой. Горючего для них у нас не было. Они на бензине. Вывели на танках из строя и мотор, и пушку, чтобы ими не смогли воспользоваться находящиеся в нашем тылу отступающие немецкие части. Поляки, несмотря на темноту, стали растаскивать муку с немецкого мучного склада. Мучная копоть стояла как туман. За освобождение г. Кельце командир полка майор Курцев стал Героем Советского Союза. Не задерживаясь в городе, пошли на Петракув. Сопротивления не было. Мы были в глубоком тылу противника. Скорости были большие. Остановились лишь для того, чтобы заправить танки. Бочки с запасом горючего были на каждом танке. Петракув обошли, не заходя в город. На окраине города примерно в 1–1,5 км обратили внимание на несколько штабелей. Оказалось, это были трупы, сложенные крест-накрест, как дрова. Возможно, где-то недалеко был концлагерь, и трупы фашисты подготовили для сожжения.

Путь на Лодзь был открыт. Заняли восточную окраину г. Лодзь. Это был вечер. Ночь прошла спокойно. Утром к нам прибыли командир корпуса полковник Орлов и командир бригады полковник Ривж на танках со своими свитами. Совещались. Я находился в танке в одной из рот. Обратил внимание на колонну, которая двигалась по дороге параллельно нашему расположению. Посмотрел в прицел. Это были немцы. Я подбежал к начальству и доложил, что перед нами немцы. Полковник Орлов выругался. Обозвал меня паникером и сказал, что это 49-я механизированная бригада, которую он вызвал сюда. Мне приказал бежать к колонне и привести ее сюда. Я вздумал сказать, что это немцы. Он покрыл меня матом и сказал: бегом, иначе расстреляю. Ничего не оставалось делать, как бежать в сторону немцев. Метров через 200 лег, чтоб осмотреться. Немцы в это время развернулись в атаку. Развернули орудия, которые были в колонне, и открыли огонь. Несколько бронетранспортеров и пехота пошли в нашу сторону. Наши танки с места открыли огонь. Я оказался под огнем с той и с другой сторон. По-пластунски, кое-где перебежками добрался к своим. Немецкую атаку отбили. Послали танковую роту поработать огнем и гусеницами над остатками немецкой колонны. Я подошел к начальникам и остановился метрах в пяти. Полковник Орлов посмотрел на меня как на пустое место и не сказал ни слова. Я ушел. Мой подход к начальникам, наверно, для того и был, чтобы как-то доказать свою правоту.

Не могу не остановиться на резкости, вернее на грубости, некоторых больших начальников, вседозволенности в их поведении. Маршал Жуков Г.К. — заместитель Верховного Главнокомандующего Сталина, был резок, груб и жесток с подчиненными. Многие большие начальники брали с него пример, хотя далеко не все. У фронтовиков большим уважением пользовались Рокоссовский, Говоров, Рыбалко и другие. Солдатский телеграф был быстрее и надежнее всякого официального. С пополнением приходили фронтовики с разных фронтов и армий. Делились о прошлых боях и о начальниках. Так складывалось впечатление о тех или иных командирах. Полковник Орлов, который сменил генерала Акимова, человека с большой буквы во всех отношениях. Тактичный, умеющий выслушать подчиненных, не терпел грубость. Командующий 4-й танковой армии генерал Лелюшенко орал. Пример брал в обращении с подчиненными с маршала Жукова. Не надо путать полководческий дар маршала Жукова и его обращение с подчиненными. Резкость и грубость были в основном в верхних эшелонах командования. Командиры бригад, полков, батальонов были в основном внимательными и заботливыми к подчиненным. Они были близко от солдат в период боев. Понимали, как тяжел труд солдата-фронтовика. Таким был командир нашей механизированной бригады полковник Ривж, командиры нашего полка майор Ходорич, майор Курцев и др.

К г. Лодзь подходили части 1-го Белорусского фронта. Город входил по разграничительной линии между фронтами в полосу 1-го Белорусского. Наш полк с десантом совершил марш назад на Петрикув в полосу наступления 1-го Украинского фронта. От Петрикува на запад к Одеру. К реке Одер подошли вечером 21 января у г. Кебен. Скорости наступления были очень высокими. Такого быстрого продвижения войск военная история еще не знала. За девять дней пройти расстояние в пол-Польши и треть Германии. Восточный берег реки пологий. К берегу почти вплотную подходил сосновый лес. Западный берег обрывистый. По данным разведки, по берегу были двух-, трехъярусные укрепления. Саперы быстро соорудили плоты. В полночь взвод разведки и взвод саперов под командованием командира взвода разведки старшего лейтенанта Ильина получили задачу:

1. Переправиться через р. Одер на 2 плотах, желательно без шума.

2. Разведать места для причаливания плотов с танками.

3. Разведать обстановку в г. Кебен.

Я получил разрешение отправиться с разведчиками. Переправились тихо. Река, на удивление, была спокойной. Укрепления были не заняты. Саперы все подходы заминировали. Г. Кебен освещен. В кафе и барах было веселье. Разведчики нагнали страху. Немцы бежали. Организованных войск в городе не было. Саперы подобрали место причала. Оно практически было готово. К реке проложена дорога, как везде в Германии с твердым покрытием. Командир разведвзвода подошел ко мне и сказал: «Комсорг, рация в период переправы намокла. Связи нет. Переправься к нашим и доложи, что и как, а мы будем держаться в городе. Вот тебе разведчик и два сапера». Мы четверо на плот — и к восточному берегу. Переправились спокойно, без происшествий. Доложил командиру полка. Здесь же был и командир бригады полковник Ривж. Полковник Ривж сразу же дал команду на переправу на плотах мотострелкового батальона. Решили с рассветом на плотах переправить танки. На большие плоты за ночь загнали два танка. Начали переправу. Немцы открыли шлюзы в районе г. Шпротау, там тоже наши вышли к Одеру. Вода поднялась. Появилась волна, кое-где льдины. От переправы танков пришлось отказаться. К 12.00 подошел пантонно-мостовой батальон. Началась наводка моста, а тут налеты «Мессершмиттов». Нашей авиации не было. Авиация к такому быстрому продвижению войск просто была не готова. У немцев же аэродромы были рядом. Весь аэродромный парк Берлина был в распоряжении Люфтваффе. Немецкие самолеты бомбили и обстреливали из пулеметов. В один из налетов был тяжело ранен командир бригады полковник Ривж. Пуля вошла в глаз и вышла в затылке. О ранении сообщили командующему фронтом маршалу Коневу И.С. Он прислал самолет. Погрузили раненого. При взлете самолет задел за провода и упал. У полковника Ривжа добавилась еще одна травма — перелом ноги. На бронетранспортере раненого доставили в медсанбат. Удивительно, но через три месяца он выписался из госпиталя и был назначен заместителем командира нашего корпуса. Мы с ним встретились через 35 лет в госпитале инвалидов Великой Отечественной войны в г. Бердычеве. Пуля прошла, не задев важных центров, но он потерял глаз. Вернемся к событиям на р. Одер. Понтонный мост навели, несмотря на бомбежку. Танки полка по нему пошли на плацдарм за р. Одер, г. Кебен был в наших руках. Переправилась вся бригада. Новым командиром бригады был назначен подполковник Махно. Немцы очухались, начали контратаковать. Мотострелки бригады отбивали атаки немцев. Очень помогал в этом артиллерийский дивизион бригады, который расположился на восточном берегу р. Одер.

Полк провел атаку танками от г. Кебен на село Штейдельвиц. Смять немцев не удалось. Потеряли два танка. Командование приказало нашему полку прорваться по флангу. Разведчики доложили, что на правом фланге северо-западнее г. Кебен немецких сил немного. Получили приказ — прорвавшись через оборону немцев, зайти в тыл противника и овладеть селом Брейдельвиц. Это село километрах в пяти западнее от с. Штейдельвиц. В ночь на 25 января полк пошел на прорыв с ротой десанта. Во время боя был ранен командир полка Курцев, когда он стоял в своем бронетранспортере. Полк тогда получил пять новеньких колесных бронетранспортеров. Я был в другой машине. Меня позвали. Полковые медики были где-то сзади. Я осмотрел рану, касательная в живот, пулевое, непроникающее ранение. У меня, как всегда, все необходимое с собой. Наложил повязку. Командир полка задавал один и то же вопрос: «Ну, что там?». Я успокаивал. Говорил, что через неделю будет в полку. На его бронетранспортере отправили в тыл. Полк прорвал оборону немцев и, обходя село Штейдельвиц, устремился к с. Брейдельвиц. По пути разгромили немецкий полк 105-мм пушек. Всего 24 орудия, они как раз разворачивались для занятия огневых позиций. Не уничтожь их, они бы наделали нам больших бед. В 2 часа ночи заняли село, хотя и не полностью. Бой не утихал. Немцы очухались. Им подошло подкрепление. Немцы контратаковали и выбили нас из села. Мы отошли метров на 300 от села и обосновались в 2-этажном кирпичном доме. Наши потери были большие. Погибли наши герои Советского Союза: командир роты старший лейтенант Олишевский, командир взвода старший лейтенант Гусев и командир орудия — наводчик сержант Савельев. Остался один танк, и тот с поврежденной пушкой. В доме оказался и командир бригады подполковник Махно. Он, наверное, был с мотострелками. Немцы окружили нас. Обстреливали, но решительных действий не предпринимали. Командир бригады вышел из дома, и тут его настигла пуля. Касательное ранение, чуть выше лба. Кости черепа целы. Мы с сержантом Полташевским стали комбрига перевязывать. Он стал кричать, чтоб его срочно отправили в тыл, показывая на танк. Я пытался объяснить, что мы в окружении. Объяснения не подействовали. Крик усилился, вплоть до угрозы расстрела. Мы с сержантом Полташевским переглянулись, прекратили перевязывать и перебрались в дом. Комбриг тоже перебрался в подвал, где скопилось много раненых. Меня тоже немного зацепило. В период боя в селе осколок попал в правую ногу, чуть повыше колена. Рана небольшая. С такими ранениями фронтовики в тыл не уходили. В доме нераненых осталось около 20 человек. Нас выручали артиллеристы бригады. Они вели огонь по окраине села и по дому. У нас кончались боеприпасы. Немцы кричали «Иван капут», «сдавайтесь». Положение становилось аховым. Два офицера, из бригадных, сняли с себя погоны и начали жечь документы. Реакция была такой, что их чуть не придушили. У артиллерийских корректировщиков были позывные артиллерийских частей корпуса. Капитан Мосягин, он уже был заместителем начальника штаба полка, приказал радистам-артиллеристам вызвать огонь на себя. Вызов огня принял корпусной дивизион «катюш». Последовал залп. Снаряды легли на окраине села метрах в ста от нас. 2-й залп пришелся по скоплению немцев. Один снаряд угодил в дом. Всякое на войне видеть приходилось, но такого ада даже трудно представить. Все горело, все взрывалось, все стало черным. Дым и гарь заволокли все небо. Досталось и тем из нас, кто был у стены, в которую попал снаряд. У капитана Мосягина спина была как решето. 13 осколков, но не от снаряда, а от кирпичей и штукатурки. Тяжелых ранений не было. Но шкура была попорчена основательно. Пришлось обрабатывать не ранки, а всю спину. У меня в резерве остались только йод и перевязочные пакеты. Пока обрабатывал раны, получил столько мата и проклятий. Йод по свежим ранам пек здорово. Мосягин — мужик крепкий, выдержал. Командование знало о бедственном положении, сложившемся у нас. Мотострелки бригады при поддержке танков полка, которые были оставлены в г. Кебен, и танков корпусного полка прорвали оборону немцев. На больших скоростях прошли с. Штейдельвиц и устремились к нам. Немцы начали отступать. Такого большого количества трупов в черных мундирах СС встречать не приходилось. «Катюши», артиллерия и мы поработали хорошо.

Штаб полка расположился в с. Штейдельвиц. Кто остался в живых и не был ранен, падая от усталости и напряжения, завалились спать. Я проспал 16 часов, когда меня разбудил ординарец. Он принес еду. Посмотрел на меня и с удивлением произнес, что у меня виски седые. Так я в 22 года начал седеть. Подошли общевойсковые части, и нас отвели на отдых. Простояли мы 12 дней. Получили пополнение — танки с экипажами, доукомплектовали другие подразделения. Шла проверенная опытом работа по сколачиванию экипажей, взводов, рот. Времени отведено было мало. Работа шла в быстром темпе. Партийно-просветительная работа главным образом была сосредоточена на подборе и расстановке актива. Патриотизм, вера в окончательную победу уже были в крови каждого воина. Для коммунистов и комсомольцев задача была одна: личный пример. Я получил очередную награду — орден Отечественной войны I степени.

В полку были подведены итоги двух недель боев. Полк прошел огромное расстояние с боями и без от Сандомирского плацдарма до западного берега Одера. За эти двенадцать дней переформировки подано много заявлений о вступлении в коммунистическую партию. Вопрос о приеме в комсомол не стоял, потому что вся прибывшая молодежь была комсомольцами. Создавались комсомольские группы во взводах. Назначались групкомсорги. Очередная благодарность Верховного и очередной салют. В боях за Одерский плацдарм полк понес большие потери не только в танках, но и в личном составе. На счету полка было много уничтоженной техники и фрицев, так называли немецких солдат.

Нижнесилезская операция

В полк вернулся командир майор Курцев Б.В. Командиром бригады был назначен начальник штаба бригады подполковник Щербак. Подполковника Махно мы больше не видели. Пробыл он комбригом недолго и оставил неприятный осадок.

Поступил приказ выйти в район сосредоточения. В ночь на 8 февраля мы заняли позиции за пехотой. Началась артподготовка. Она была намного мощнее предыдущих. Впереди все взрывалось и горело. Пошла пехота, а за ней двинулись танки с десантом. Обошли стрелковые части. Пришлось преодолевать минные поля. Тральщик прокладывал путь, и танки за ними шли след в след.

Мы шли по тылам врага. Организованного сопротивления не было. Слишком ошеломляющим был удар. Вошли в оперативную глубину. При прохождении населенных пунктов сопротивлялись фольксштурмовцы. Дети 12–14 лет, вооруженные в основном фаустпатронами, и отдельные отряды гитлеровцев. Приходилось вести огонь по вторым этажам и чердакам, откуда стрелял неприятель. Так прокладывался путь. Обстреляв, разрушив дома на главной улице, уходили дальше на Запад. Особенно сильное сопротивление было в г. Гассен. Вперед пошли мотострелки очищать дома на главной улице. Дана команда вперед. Прошли метров 200, и в танк, на котором был я, другие офицеры и связисты, попал снаряд. Танку ничего, а нам, кто был на танке, досталось. Ранено было семь человек, в том числе я и сержант Холезин. Осколок попал мне в левое плечо. Второй осколок в голову. Спас танкошлем. Осколок попал в ребро танкошлема, пробил его и впился в лоб. Удар был до того сильный, что меня сбросило с танка. Перевязали меня и других. Мотострелки продолжали очищать улицу. Дождались пехоту. Подошли подразделения 112-й стрелковой дивизии. Полк с десантом двинулся дальше. Мы, раненые, тоже на броне танков. Следующий город Зомерфельд. Опять та же картина. Бой за главную улицу. Опять задержка, пока не подошла пехота. В стрелковой роте, которая подошла, фельдшер организовал медпункт. Нам, раненым, предложили остаться в медпункте. На охрану раненых, а их было немало, в основном пехотинцы, оставили танк. Пехота оставила два взвода солдат. Танки ушли в сторону г. Форста, чтоб захватить плацдарм на р. Нейсе. Такая была конечная задача полка. После ухода полка создалась критическая обстановка. Немцы, довольно организованно, с окраин заняли центральную часть города. Танк сожгли из фаустпатрона. Раненые, кто мог двигаться, стали спасаться кто как мог. Мы, четверо раненых из полка, я, заместитель командира по связи и два танкиста со сгоревшего танка, зная, что в г. Гассене наши, задворками ушли из Зомерфельда. Добрались до г. Гассена. Нашли командира стрелковой роты. Рассказали ему об обстановке в г. Зомерфельде. Он тут же внес коррективу в боевые порядки роты. Пехотинцы по 3–4 человека заняли чердаки, верхние этажи зданий, которые имели хороший обзор. Зашли в один дом. Надо было перевязать раны. В доме была перепуганная женщина. Кое-как пытались объяснить, что нам надо. Заместитель командира взвода связи — старший сержант, фамилию не помню, мы обращались друг к другу по именам, пошел в смежную комнату. Там в детской кроватке был ребенок. Он хотел дать ребенку кусочек сахара. Женщина, как тигрица, бросилась на него. Еле ее уняли. Кое-как растолковали, что старший сержант хотел дать сахар. Женщина попробовала сахар, успокоилась. Стала даже улыбаться. Нагрела воды, дала простыни. Мы разорвали их на бинты. Помылись, перевязались. Поведение этой женщины говорило о том, как на немцев действовала геббельсовская пропаганда, и как быстро исчезало запугивание, когда мирные жители встречались с нами. Женщина к нам так хорошо отнеслась, что повела нас в дом бургомистра или партбосса. Она работала домработницей у него. Показала, где автомашина, где бензин спрятан. Мы были безмерно рады ее поступку. Старший сержант смыслил в автомашинах. Проверил работу мотора, заправил полные баки горючим. Решили на машине ехать в направлении к г. Зорау. По моим предположениям, там должны быть какие-то медучреждения. Машина «Опель-адмирал» по тем временам была очень хорошая. Проехали мы километров 10–15 от г. Гессена, увидели на шоссе немецких солдат. Разворачиваться было поздно. Я на переднем сиденье, ребята сзади, за рулем старший сержант Миша. Я сказал: «Жми Миша, как можешь». Мы шли на хорошей скорости. Солдат стоял посреди дороги. Он отскочил, едва не попав под машину. Они, конечно, увидели мой танкошлем и повязку на голове. Когда очухались, мы были уже метрах 150–200 от них. Они открыли огонь из автоматов. Мы были уже далеко, и к тому же дорога имела поворот градусов на 45–60. Проскочили.

В это время на фронте сложилась такая обстановка, что было трудно понять, кто у кого в окружении. Обстановка была типа слоеного пирога. Наши, у нас сзади немцы, потом опять наши и опять немцы, и так несколько слоев. На подъезде к г. Зорау нас обстреляли свои. Мы остановились. Подбежали солдаты с криком: «Хенде хох!» — руки вверх. Мы вышли из машины. Обложили их соответственно. Они нам показывают на флажок на капоте машины. Флажок-то был с фашистской свастикой. Тут же его и сломали. Возможно, немцы, которые встретили нас на дороге, и были введены в заблуждение этим флажком. Солдаты показали нам дорогу в медсанбат. Так мы добрались до медчасти. Нас сразу приняли. Ребятам сделали перевязки. Мне сделали операцию на плече. Хирург Вера Вербицкая мне была знакома еще со времен моей медицинской деятельности. Она долго чистила рану. Там, кроме осколка, были и клочки фуфайки. Вера сказала, что еще бы сутки без перевязки и могло быть заражение. В медсанбате мы пробыли пару дней. В это время немцы нанесли контрудар по г. Зорау. В Зорау сил для отражения удара было мало. Наша бригада, а в ее составе наш полк и другие части корпуса были отозваны из Форста для отражения контрудара противника. Пришлось пробивать этот слоеный пирог. Бои были тяжелые. При преодолении злосчастного г. Зомерфельда погиб командир корпуса полковник Орлов и его младший брат, который у него был адъютантом. Контрудар отразили. Мы, раненые, находились в палате на втором этаже окнами во двор. Когда слышишь и чувствуешь, что недалеко идет бой, ощущение совсем другое, чем когда сам участвуешь в бою. Неясность обстановки вызывала нервозность и усиливала чувство страха. Когда бои затихли, мы в окно наблюдали такую картину. Во дворе несколько генералов, в их числе был и командующий нашей армией генерал Лелюшенко, обсуждали какой-то вопрос или просто разговаривали. Вдруг с головы Лелюшенко слетела фуражка. Генералы, офицеры врассыпную. Пуля пробила фуражку и сбила с головы. Буквально через несколько минут привели немца. Ему лет 15–16. Плачет. Его отругали и отпустили. Обстановка успокоилась, и мы на своей машине, уже шесть человек, двое танкистов с нашего полка добавилось, поехали в госпиталь. Переправились через Одер. Часто останавливали патрули, проверяли документы. Один раз стояли больше часа. Пока патруль не удостоверился подтверждением о нас из медсанбата. Хорошо, что мы перед отъездом предупредили дежурного по медсанбату. В госпитале встретили нормально. Я же был в этом госпитале не раз. Разместили меня в офицерской палате на 19 коек. Вход через солдатскую палату. Там было коек 30. Наших полковых набралось 13 человек. Опять палатной сестрой была наша милая Аня. Шла обычная госпитальная жизнь. Перевязки и безделье. Местных жителей почти не было. Редко увидишь старика или старуху. Ушли на запад. Больше хозяйничали поляки. На машине ребята ездили в села. Привозили компоты и другую консервированную продукцию. Привозили и настойки. Через недели две вызывает меня начальник госпиталя и требует отдать машину. Предлог тот, что раненые на ней разъезжают и нарушают дисциплину. Я отказал. Машина была спрятана. На следующей неделе начались ежедневные посещения начальником госпиталя нашей палаты. Придирки по мелочам. Мне начали сыпаться угрозы. В период одной из перевязок хирург, мой старый знакомый по прошлым пребываниям в госпитале, отослал сестру. Остались вдвоем. Он сказал, что рана чистая, рубцевание идет нормально. Посоветовал или отдать машину, или уезжать из госпиталя. Начальник госпиталя может сделать мне пакость. В тот же день наша сестра Аня принесла из штаба госпиталя мне и еще трем раненым с нашего полка справки о ранениях. Мы уехали из госпиталя не долечившись. В госпитале пробыл около месяца. По дороге узнал, где расположился политотдел армии. Ребята на машине поехали искать полк, а я пошел в отдел кадров политотдела. Пробыл в резерве недолго. За это время в санчасти штаба армии сделали пару раз перевязки на руке. На лбу рана зарубцевалась еще в госпитале. Через несколько дней меня пригласили на беседу к начальнику политотдела армии полковнику Кладовому. На беседе присутствовал майор Лившиц. После моего доклада о прибытии Лившиц сказал, что я старый его знакомый. Беседа прошла доброжелательно. У меня спросили, где бы я хотел служить. Я ответил: «На фронте». Мне предложили должность комсорга в 55-м гвардейском танковом полку. Согласился, хотя внутренне мне хотелось в свой полк. 55-й гвардейский танковый полк входил в состав 12-й гвардейской механизированной бригады 6-го гвардейского Зимовниковского мехкорпуса.

6-й механизированный корпус и в его составе 55-я механизированная бригада были сформированы в сентябре 1942 года на Урале. 55-я механизированная бригада формировалась в г. Верхний Уфалей Челябинской области. Боевое крещение получила на юго-западе Сталинграда у населенных пунктов Аксай, Самохин, Жутов-2. 6-й механизированный корпус за героические бои за г. Зимовники, Дубовское получил звание «гвардейского» и получил номер 5-го гвардейского механизированного корпуса и звание «Зимовниковского». 55-я механизированная бригада стала 12-й гвардейской механизированной бригадой. Танковый полк бригады стал 55-м гвардейским танковым полком. Бригада участвовала в боях на Курской дуге, в знаменитом танковом побоище у села Прохоровка. После переформирования участвовала в боях за удержание Сандомирского плацдарма в Польше. В феврале 1945 года корпус вошел в состав 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта. Вот в такой прославленной части мне предстояло служить и участвовать в боях на заключительном этапе Великой Отечественной войны.

Нашел полковой командный пункт. Доложил о прибытии к новому месту службы командиру полка полковнику Журавлеву. В это время начался обстрел тяжелыми минами района КП. Оказалось, что нас обстреливают наши из 160-миллиметровых минометов. Дозвонились. Обстрел прекратился. Полк в составе бригады и корпуса буквально прогрызал оборону немцев. Задача прорвать оборону немцев и наступать в направлении городов Ратибор и Бискау. Прорывать оборону танками с малым количеством пехоты дело малоперспективное. Оборону все же прорвали. Немцы непрерывно контратаковали. Потери наши были большие. Полк потерял почти все танки. После взятия г. Леобщюц нас сменили другие части. Чувствовал в полку себя неуютно. Ты никого не знаешь, и тебя никто не знает. Ощущаешь себя чужаком. Началась переформировка. Скоро стали получать пополнение танками и людьми.

Познакомился с агитатором полка капитаном Тяжких. Быстро сошлись, а потом и сдружились. Стало легче в политико-партийной работе. Те же формы и методы, но не было той сердечности и дружелюбия, как в 28-м танковом полку. Теперь он был уже 114-м гвардейским Львовским танковым полком. Я был рад присвоению звания гвардейского моим однополчанам, с которыми был вместе почти два года войны. Переформировка длилась недолго. Полк укомплектовали полностью. Информации никакой. Пошел в штаб полка. Там офицеры получали карты предстоящих действий. Мне отказали, мол, не положено. Я в резкой форме ответил, что воюю не первый год и карту имел всегда. На шум пришел начальник штаба полка. Выслушал меня и приказал выдать топокарту. Этот пример говорил о том, что значит быть вновь прибывшим. Как нелегко входить в новую боевую семью. В старом полку о подобном инциденте не могло быть и речи.

Берлинская операция

Вышли в район сосредоточения. Направление на Берлин. 16 апреля началась артподготовка. Очень сильная артподготовка была перед наступлением с плацдарма за Одером, но эта была ни с чем не сравнимая. Даже мы, находившиеся в выжидательном районе, от грохота были оглушены. Сразу же после артподготовки, вслед за пехотой, двинулись и мы. Обогнав пехоту, устремились на запад. Потом повернули на северо-запад на Лукенвальде, Беелиц, Потсдам, Бранденбург. Я тогда ориентировался по имеющейся у меня карте. Запомнился случай в Лукенвальде. Наш танк протаранил железные ворота. Из бараков выскочило много женщин. Это женщины, согнанные из многих стран на работы в Германию. Крики, радость, слезы, объятия. Редко какой танкист или пехотинец не расцелован. Двигались мы, практически не встречая сопротивления, и в Лукенвельд мы вошли внезапно. Вечер и ночь ушли на дозаправку машин, на небольшой техосмотр и отдых. Утром 22 или 23 апреля двинулись дальше на Беелиц. На подходе к г. Беелиц столкнулись с наступающими немецкими частями, которые шли с запада на восток. Завязался тяжелый бой. Атаки немцев отбили и вошли в г. Беелиц. Заняли оборону. Немцы атаковали отчаянно. В одном из боев был ранен помощник начальника политотдела бригады капитан Иванов. Меня назначили на его место. Так я с танкистами полка не успел как следует сжиться. В полку мне стало легче после того, как на должность заместителя командира полка по политчасти прибыл подполковник Дементьев. Он, будучи помощником начальника политотдела 6-го гвардейского механизированного корпуса по комсомолу, меня знал. Но меня перевели в политотдел бригады, а Дементьев тоже переведен с повышением. В этих боях воины бригады дрались геройски. Лейтенант Савенко подбил 6 танков противника. Он получил звание Героя Советского Союза.

Немцы рвались в Берлин, не считаясь с потерями. В этом бою отличились командиры взводов Подкин В.А., Васин И.А., автоматчики Кияницын И.В., Масной М.С., Мельник П.Е., младший сержант Петров В.И., связист Скляров А.Г. и многие другие. Особенно отличились воины взвода ПТР. Командир взвода старший лейтенант Поздеев. На их позиции двинулись 23 танка. Пэтээровцы подбили одиннадцать. Остальные откатились назад. Проявили мужество и сноровку бойцы Александров, Середа, Соловьев, Убасов, Серегин, Орловский, Гайнутдинов, Мушер, Фомичев, Шульгин, Максимов — все они были награждены орденами и медалями.

После неудачных атак немцы на некоторое время приутихли.

Я взял солдата из разведроты и с разрешения начальника политотдела подполковника Георгиева пошел по батальонам. Это было мое первое знакомство с подразделениями. Только поздно вечером вернулся в штаб бригады. На другой день начальник политотдела сказал, чтоб я повел его по батальонам. Как раз в боях было небольшое затишье. Так весь день мы провели в подразделениях. 27 апреля начался самый настоящий штурм наших позиций. 2-й батальон оказался в окружении. К концу дня он прорвался из окружения. У нас росли потери. Я был в артдивизионе, когда немцы насели на огневые позиции дивизиона. Артиллеристы отбивались отчаянно. Тяжело ранен комсорг дивизии лейтенант Маркевич A.A. Атаку немцев отбили. В упор расстреливали их из пушек. В этом бою артиллеристы вели себя по-геройски. Командир дивизиона старший лейтенант Деревянко. Вместо вышедших из строя наводчиков становились офицеры капитан Зайцев К.К., старший лейтенант Столяр И.А. и другие. Потери были немалые. Фельдшер лейтенант медицинской службы Шалюгин П.Н. не только своевременно оказывал помощь, но и сумел наладить эвакуацию раненых.

Подошла рота из 1-го батальона. Положение улучшилось. Немцы атаковали с небольшими перерывами. Особенно тяжелые бои были 29 и 30 апреля. Немцы прорвались на окраину г. Беелиц. Захватили железнодорожную станцию. Связь с обороняющими станцию была потеряна.

Командир бригады полковник Борисенко израсходовал все свои резервы. Остался неполный взвод разведки. Комбриг, обращаясь ко мне, сказал: «Комсомол, бери разведчиков, там нет командира, выбить немцев с вокзала, но главное — уяснить и доложить обстановку». Подразделения 3-го батальона оборонялись у станции упорно. Мы подоспели во время очередной атаки немцев. Командир роты ранен, но оставался в строю и руководил боем. С вокзала выбить немцев не удалось. Сил было у нас немного. Оценив обстановку, что видел сам, что рассказал командир роты, отправил разведчика с донесением к командиру бригады. К вечеру 29 апреля бой затих. Оставив разведчиков на попечение командира роты, вернулся в штаб. Доложил. Комбриг поблагодарил и приказал вернуться к разведчикам. Старшим у разведчиков был младший сержант Петров. Он как раз и был комсоргом роты. Командир бригады, посылая меня к станции, сказал, что к станции вот-вот подойдет подкрепление. 30 апреля около 8 утра немцы возобновили атаки. Вовремя подошли тяжелые самоходки (152-мм орудия) и танки с десантом. Во время этого боя осколок попал мне в верхнюю часть груди. Сперва просто приложил подушечку из индивидуального перевязочного пакета, а после боя перевязался. Атаку отбили. Подоспевшие части погнали немцев. Связь уже была. Я доложил обстановку. Мне приказали с разведчиками вернуться в штаб. Врач управления бригады осмотрел рану, залил йодом, перевязал и сказал, что ничего страшного. История этого ранения имела продолжение. Через несколько дней на ране образовалась корочка, но осколок был в груди. Потом образовался рубец, и я на него не обращал внимания. Через лет пять или шесть на диспансеризации, на рентгеновском снимке осколок был ясно виден. Хирург сказал, что если осколок не беспокоит, то его трогать не надо. Осколок очень близко находится от кровеносных сосудов. Так прошло 18 лет. Меня с высокой температурой положили в медсанбат. Начальник медсанбата — он же хирург, сказал мне: «Зачем вы таскаете осколок в столь опасном месте. Не дай бог, что-то ударит по этому месту или еще что-нибудь — последствия непредсказуемые. Давайте я его удалю». Я согласился. Он аккуратненько его удалил. Размеры: длина 12 мм, ширина 5,5 мм, толщина 1–1,5 мм специально измеряли. Долго я его берег как реликвию.

Вернемся к Берлину. Сообщения по радио и информация командира бригады были радостными. Берлин взят. 3 мая несколько офицеров штаба бригады отправились в «логово зверя». В бункер под имперской канцелярией нас не пустили, но вокруг походили, посмотрели. У разбитого Рейхстага была масса солдат, офицеров, генералов. Мы на крайней правой колонне оставили свои автографы. Каждый на свой лад. Я выцарапал: «Мы с Алтая. Козубенко». Жалко, что надписи уничтожили. Это была бы память и назидание на будущее.

Очередная награда. Орден Отечественной войны I степени. 5 мая услышали отчаянные призывы Праги о помощи. В этот день состоялась встреча с однополчанами 114-го гвардейского танкового полка (бывший 28-й танковый полк). Полк правее нас пошел на север и в г. Бранденбурге встретились с войсками Первого Белорусского фронта. По пути освободили из тюрьмы будущего руководителя ГДР Хонеккера. Встреча с однополчанами была радостной. Как будто близкие родственники встретились после долгой разлуки. Капитан Порамошкин стал майором и заместителем командира полка по политчасти. Командир полка майор Курцев просто заключил в объятия. Офицеры штаба бригады расспрашивали меня, кто это такие, с кем это я встретился. Я отвечал, что это командир полка и офицеры полка, где я раньше служил. У некоторых офицеров было некоторое недоумение. Для них было странно, что командир полка, другие офицеры обнимали, радовались встрече со мной. Я был очень рад встрече. Итак, мы двинулись на Прагу. Двигались быстро.

Освобождение Праги

Затруднение произошло в Рудных горах. Остановка. Повозки пехоты запрудили дорогу. Пробиться было невозможно. Подъехал генерал Лелюшенко и в его манере, один удар палкой по лошади и два удара по седоку, приказал ведущему танку: «Вперед». Танк раздавил одну повозку. Через полчаса дорога была свободна. Повозки какая вправо, какая влево с удивительной быстротой. После гор — долина. Вся в цвету. Ну, просто рай.

Заметили вправо от нас колонну немцев. Обстреляли. Затем танками раздавили, разогнали. Это был штаб генерала Шернера. Немцы стремились уйти на запад. В этой колонне был большой легковой автомобиль «Мерседес-Бенц». На заднем сиденье завернутый в ковер, как кукла, прятался пресловутый генерал Власов. Сообщили о находке. Его сразу забрали, отправили. Куда и как, нам было неведомо. Мы продолжали путь. Вступление в г. Кладно запомнилось встречей нас жителями. Мостовая была усыпана цветами. Танки забрасывались букетами цветов. Я был на танке. Пожилой старший сержант, ему было лет 35 (для нас он казался старым), имея на груди два ордена, медали, плакал. В тяжелых боях, закаленный, от такой теплой встречи жителей так разволновался, что пустил слезу. Мы шли как освободители. В 4–5 утра 9 мая с юго-запада мы вошли в Прагу. Остановились на окраине. Внизу река, мост и прекрасный вид на Пражский кремль. Вечером поднялась такая стрельба, что подумали — немцы прорываются на запад. Поспешил в штаб. Узнал, что Победа. Немцы капитулировали. От радости выпустили все боеприпасы, которые были в автоматах, пистолетах. Всю ночь радость. В войне так пообвыклись, невольно где-то внутри возникал вопрос: а как же теперь без войны?

10 мая отдыхали, любовались Прагой. В 14 часов тревога. Бригада выступила в район г. Бенешув. Немцы большими и малыми группами по лесам пробирались на запад. Стычки продолжались до 13 мая. 13 мая была разбита и пленена большая группа немцев. Их было более 100 человек. 15 мая на большой поляне в лесу бригада построилась на митинг в честь Победы — окончания Великой Отечественной войны. Торжественность неописуемая. Теперь до каждого дошло, что война кончилась. В Чехословакии мы пробыли недолго. В начале июня приказ на марш. Отправляемся на Родину. Мне разведчики бригады подарили автомашину — скоростной «Гономаг». На нем я и товарищи отправились на Родину. По пути заехали в концлагерь «Освенцим». Хотелось посмотреть на лагерь смерти. Картина жуткая. Печи, высокие трубы, горы пепла, ряд виселиц. Захотелось как можно быстрее уйти от этого страшного зрелища. Прибыли на Родину. Корпус разместился в г. Буск и окрестных селах. Штаб обосновался в г. Буск. Бригада разместилась километрах в пяти от г. Буск в селе Яблуновка. Приводили себя в порядок, отдыхали, развлекались. Начальник разведки, заместитель артиллерийского дивизиона, агитатор бригады и я решили на «Гономаге» съездить во Львов. Расстояние небольшое — около сотни километров. Поездили, посмотрели, посидели в каком-то кафе. По одной из главных улиц, где движение одностороннее, мы поехали навстречу движению. ГАИ во Львове работало. Нас пытались остановить. Где там. Мы вышли на трассу на Буск и добавили газу. Под Буском нас нагнали гаишники на мотоциклах. Пришлось остановиться. Ни прав на вождение, ни документов на машину у нас, конечно, не было. На фронте особая жизнь и особые условия и права. Мирная жизнь преподнесла нам первый урок. Чтоб ГАИ не поднимало шума, чтоб не было у нас неприятностей с нашим начальством, мы машину отдали инспекторам. Они смилостивились и подвезли нас на нашей (уже не нашей) машине до Буска. Так, едва начавшись, я закончился как автомобилист.

Сюрприз с машиной — мелочь по сравнению с тем, что у меня открылась рана. Львов, госпиталь на ул. Зеленая, 8. Лечение и знакомство с будущей женой, свадьба. Из бригады на торжество приехало более десяти офицеров во главе с заместителем начальника политотдела бригады майором Чариковым.

Закончилось лечение. Рана зарубцевалась. Медицинская комиссия признала меня ограниченно годным к службе в Вооруженных силах. Демобилизовался. Стал инвалидом Великой Отечественной войны. Стал делать все возможное и невозможное, чтобы поправить здоровье. Началась жизнь в гражданских условиях, но это уже другая жизненная страница.

Какие же итоги моей фронтовой жизни:

— Фронт (война) закалил морально, но ослабил физически.

— Получил шесть ранений. В трех случаях не покидал строя, т. е. продолжал участвовать в боях, а лечение (перевязки) делались в санчасти полка. Трижды проходил лечение в госпиталях.

Награжден двенадцатью боевыми наградами:

— три ордена Отечественной войны I степени;

— орден Отечественной войны II степени;

— орден Богдана Хмельницкого;

— орден Красной Звезды;

— медаль «За отвагу»;

— медаль «За боевые заслуги»;

— медаль «За оборону Сталинграда»;

— медаль «За взятие Берлина»;

— медаль «За освобождение Праги»;

— медаль «За победу над Германией в войне 1941–1945 гг.».

В послевоенные годы, в период службы в Вооруженных силах и нахождения в отставке награжден тремя медалями за безупречную службу в Вооруженных силах, медалью «Ветеран Вооруженных Сил». За 25 календарных лет пребывания в армии, 13 юбилейных наград и три награды за военные заслуги перед Украиной. Всего 32 правительственные награды.

Прошли годы трудностей и восстановления. Работал и учился. Создал счастливую семью. Стал врачом. В 1949 году в Вооруженные силы призывались офицеры запаса, имеющие боевой опыт. Призвали и меня как политработника. Так я вновь стал в ряды защитников Отечества. Служба в Вооруженных силах. Учеба (окончил Военно-политическую академию, Педагогический институт). Прослужив более 25 календарных лет в Вооруженных силах, уволился из армии по болезни. Медицинской комиссией был признан не годным к службе ни в военное, ни в мирное время. Уволился в звании полковника. Имею прекрасную дружную семью. Жена — педагог. Ее уже нет с нами.

Дочери: Лариса — лауреат Государственной премии по науке и технике; Ирина — профессор Московского государственного педагогического университета.

Внучка — Елена, кандидат педагогических наук; правнуки — Орест и Северин.

Я окружен вниманием и заботой. В свое время говорили: чтобы в полноте познать жизнь, нужно пережить войну, голод и любовь. Все это я пережил. Я счастлив.

Заключение

Заканчивая свои записи, невольно возвращаешься к прожитому и пережитому. Закончилась победоносно война. Позади 1408 дней и ночей неимоверных трудностей и героизма. С гордо поднятой головой фронтовики возвращались домой. С присущим им патриотизмом и великой ответственностью за судьбу Родины восстанавливали разрушенное войной народное хозяйство. Возродили и приумножили мощь страны в период сложных послевоенных лет «холодной» войны. Многие продолжали службу в Вооруженных силах, передавая молодежи свой огромный фронтовой опыт. Главнокомандующим бронетанковыми войсками Советской Армии стал бывший командир 114-го гвардейского танкового полка Курцев Б.В., генералами стали начальник штаба 16-й гвардейской пятиорденоносной механизированной бригады Щербак, командир взвода разведки Радугин М.Я., начальник штаба 114-го гвардейского танкового полка Меркулов Н.С., полковниками стали связист Скляров А.Г., разведчик Петров В.И., начальник штаба артиллерийского дивизиона Зайцев К.С., командир артиллерийского дивизиона Рубленко М.А., помощник начальника политотдела Иванов М.К. и другие. Помощник начальника политотдела 6-го гвардейского механизированного корпуса полковник Дементьев В.Д. стал профессором, доцентами стали полковник Потапов, майор Лившиц Я.С., старший лейтенант Подкин В.А. Все однополчане вели и ведут работу по военно-патриотическому воспитанию молодежи. Я упомянул только тех, кто упоминается в моих записках. Проходят годы, стареют убеленные сединами ветераны. Но боевая дружба не стареет. Достаточно посмотреть на ветеранов в период встреч на дни Победы, на юбилеи 4-й гвардейской танковой армии, на их молодецкий задор, на их крепкую фронтовую солдатскую дружбу. Нужно отдать должное, большую благодарность и признательность Якову Лазаревичу Лившицу за создание Совета ветеранов 4-й гвардейской танковой армии и многолетнюю работу в нем. Только благодаря его усилиям ветераны армии узнавали адреса однополчан, их дни рождения. Только его усилиями организовывались встречи ветеранов армии. На встречах с теплотой вспоминали павших товарищей, кто ушел из жизни уже после войны. Вспоминалась и вспоминается наша комсомольская героическая юность. Как бы ни излагали историю комсомола современные историки, комсомол был организацией, воспитывающей патриотизм, гордость за свой народ, интернационализм, организованность и высокие моральные качества у молодежи. С этой организацией связана часть нашей жизни. В комсомоле мы повзрослели, ощутили себя, познали, что значит быть патриотом Родины, что такое войсковое товарищество. Комсомол периода Великой Отечественной войны — это многомиллионная армия молодых воинов. Только за годы войны в комсомол вступило десять с половиной миллионов молодых людей. Молодежь с именем Родины шла в атаку и с этим именем погибала. Молодежь периода Великой Отечественной войны поистине героическое племя. За годы войны 3,5 миллиона комсомольцев награждены орденами и медалями. Более 7 тысяч комсомольцев стали Героями Советского Союза из 11 тысяч, получивших это высокое звание за все годы войны. Из 104 воинов, удостоенных этого звания дважды, — 60 комсомольцев. Это героическое племя вписало в нашу историю незабываемые страницы. Память о героических защитниках Родины вечна. Главная цель этих записок состоит в том, чтобы показать, как 17–18-летние юноши и девушки, придя в армию, на фронт, быстро взрослели, мужали и становились закаленными воинами. Это особенно относится к воинам 1923 г. рождения. Этот год по статистике и по истории стал называться «погибшим годом». Из ста юношей и девушек, участвующих в боях, в живых остался один. Страшная цифра. Я не собираюсь умалить воинов других годов рождения. Останавливаюсь на этом годе рождения только потому, что родился в этом году и оказался по счастливой случайности в числе этого одного процента оставшихся в живых. Я безмерно благодарен моим однополчанам, которые поделились со мной своими воспоминаниями, которые запечатлелись в их памяти. Их фамилии следует назвать: Ривж В.Е., Барабанов П.И., Радугин М.Я., Ходжаян A.A., Васин И.В., Седов Г.И., Халезин П.И., Крохмаль А.П., Деревянко И.Х., Серовский Н.Д., Александров М.М., Сметанин М.В., Миронов Ф.И., Зайцев К.С., Полташевский Ю.В., Пельц С.Г. Время неумолимо. Нас, фронтовиков, осталось немного. Эти записки предназначены потомкам, чтобы, читая их, они прониклись гордостью за своих предков и стали бы такими же патриотами и так же любили и защищали свою Родину, как это делали мы.

Борцова Тамара Андреевна

Детство

Родилась я в старинном русском городе Павлово на Оке. Жизнь этого города описал в своей книге В. Короленко. Издавна здесь занимались металлообработкой: кустари дома делали замки, впоследствии появилась фабрика Теребина, производящая ножи, вилки, и артель Штанге. Металлическая пыль с кожи рук не смывалась, и даже в праздники у большинства мужчин были черные руки. Мои родители в город приехали перед революцией, жили в гражданском браке более тридцати лет и официально оформили брак только после Великой Отечественной войны. Отец, выходец из крестьянской семьи, оставил в деревне первую жену и двоих детей. У матери отец был дьякон, и она часто, когда с моим отцом ссорилась, называла его лапотником, кичилась своим благородным духовным происхождением. От первого брака у матери было две дочери, к которым мой отец относился нисколько не хуже, чем к своим дочерям, — а было нас четверо.

Росла я в большой семье — кроме родителей, шесть дочерей и бабушка. Мать не работала, с утра до вечера занималась домашним хозяйством: готовила, шила, перешивала, вязала, штопала. Она не выносила безделья и всячески прививала нам трудовые навыки. Каждая из нас имела свои обязанности — мыли полы, ухаживали за цветами (помнится, у матери был большой фикус), гладили, чистили посуду, носили воду, ставили самовар, чистили картошку и т. д. Мать строго следила, чтобы все было сделано хорошо и вовремя. Не любила ходить в гости, сама же охотно угощала всех чаем, который пила по нескольку чашек, обязательно свежий и из самовара, испускающего пар. На спинке стула у нее, как правило, висел ремень, которым она устрашала нас, если мы вели себя неподобающим образом.

Детство было часто голодное, особенно в 30-е годы, когда я, ложась спать, мечтала о каше. С большим удовольствием ели супы из свекольных листьев, крапивы. Часто приходилось стоять в очередях, чтобы получить хлеб по книжкам или талонам. В школе с нетерпением ждали тарелку горохового супа или кусок булки.

В субботние дни топили свою баню, и мать с утра до вечера оттуда не выходила — мыла нас, четверых девочек. Отец или старшая сестра Тоня приносили нас и уносили после мытья домой. Потом мама стирала, приходила вечером розовая, распускала свои черные волосы для сушки — небольшая, аккуратная, она казалась тогда мне очень красивой.

Любила я субботние вечера. Отец, выпив стаканчик водки, любил петь. Его любимая песня была о чайке, которая умерла, трепеща в камышах, еще чаще он пел непонятную мне тогда песню: «Я помню комнатку уютную, когда сидели в ней вдвоем, и алы губки целовала и называла милый мой… Увлек, увлек ты для забавы, а сам другую полюбил…» Почему-то долго слово «увлек» было для меня загадочным и непонятным. Когда мы подросли, то пели вместе с отцом песню о Буденном и «Вихри враждебные», сидя у печки, где весело потрескивали дрова. Отец говорил: «Лучше моих девчонок нет». Не в пример матери, он был добрым, сердечным человеком, очень любил нас. Часто летом я ходила с ним в лес. Вставали рано, шли по росе. Он находил место, где было много земляники, и я с удовольствием собирала в кружку спелые красные ягоды, а затем высыпала в корзинку. В нашем доме всегда было земляничное, ежевичное, малиновое варенье — последнее особенно любила мать.

Матери все подчинялись беспрекословно, в том числе и отец — этот великий труженик, который, имея большую семью, один работал, а по утрам еще и носил воду, дрова. Работая штамповщиком, имея четырехклассное образование, он трезво разбирался в политике, был всеми клеточками своего тела за Советскую власть, обладал ораторскими способностями. Старшие сестры помнили его совсем молодым, с усами пшеничного цвета. Будучи красногвардейцем, он приезжал домой верхом на коне, и мать вплетала красные банты в гриву его лошади. В результате производственной травмы, незадолго перед Отечественной войной, у него раздробило штампом левую кисть, и он вынужден был оставить тяжелую, но любимую работу и перейти в истопники, начал пить. Мать часто его ругала, а заодно и нас.

С шестого класса я много времени стала проводить в Театре юного зрителя, который организовали при городском драматическом театре. В ТЮЗе было двадцать мальчиков и девочек, хорошо учившихся, так как было условие: если получишь двойку, тебя сразу исключат из этого увлекательного кружка. Пять лет, проведенных в ТЮЗе, с шестого по десятый класс, были интересными и запоминающимися. Я даже твердо решила стать артисткой, но подвела буква «р», которую я так и не научилась выговаривать до конца своей жизни. Когда я пришла на пробу к режиссеру театра Борскому, при чтении отрывка из Бориса Годунова: «Тень Грозного меня усыновила, Димитрием из гроба нарекла, вокруг меня народы возмутила и в жертву мне Бориса принесла», — моя картавость ярко проявилась, и мне сказали: «У тебя, девочка, много металла в голосе, но нужно выговаривать все буквы, только тогда можно избрать профессию артистки». На этом моя мечта о театре и кончилась.

Первой моей ролью в ТЮЗе был мальчишка-беспризорник по кличке Мышонок в пьесе «Лягавый». Помню, как я волновалась, когда перед открытием занавеса драматического театра мы, беспризорники, сидели у стола за починкой обуви, и я должна была произнести первую фразу. Я ее как-то пропищала, и в зале сразу возник смешок. Потом голос окреп, всегда произносила слова отчетливо и громко, не боялась аудитории. Пребывание в ТЮЗе впоследствии сказалось на моих ораторских способностях: я, как правило, говорила без написанного текста, смотрела в зал, и меня слушали с вниманием, помогало и чувство юмора. Потом была роль Ришки-малышки в «Рыжике», а позднее играла хозяйку корчмы в отрывке из «Бориса Годунова», сваху в «Женитьбе» Н.В. Гоголя — эта роль особенно мне удалась.

Нас, тюзовцев, часто привлекали к массовым сценам в постановках профессионального театра. И тогда я поздно возвращалась домой, шла по темной улице, осенью увязая в грязи, теряя галоши. Однако к урокам всегда была готова, за исключением решения трудных задач по алгебре — придя в класс, я списывала решение у своей подруги Нади Савиной. Бывало так, что задачу удавалось решить двум-трем сильным в математике ученикам, и, когда преподаватель Александра Петровна видела, что у меня тоже решена трудная задача, она вызывала меня к доске, чтобы я повторила решение. Порой говорила: «Молодец, хоть и срисовала, а с умом». Любили меня учителя литературы и немецкого языка, на их уроках я всегда с увлечением, с выражением читала стихи. Мальчишки говорили: «Этой пуговице легко ставят пятерки».

Как правило, каждое лето я уезжала. в пионерский лагерь, иногда жила там по две смены. Сначала лагерь был на Оке, около деревни Чулково — бывшая дача князя Голицына. Это был белый кирпичный дом, в котором мы и жили. Когда туда приезжали, стены от комаров были темные, действенной борьбы с комарами не было, поэтому все мы ходили с волдырями и расчесами. Много купались в реке, вечерами жгли костер, пели песни. Потом лагерь построили на Свято-озере — здесь были деревянные бараки. Всегда ездили со своими наволочками от матрасов, их набивали сеном и спали. Имея сильный голос, я вместе с подругой Люсей В. была запевалой. В пионерлагере нравилось, но по дому скучала, и большим праздником был приезд матери или старшей сестры Аннушки. (Тоня рано, в 18 лет, вышла замуж.)

Хорошо помнится первая моя поездка из дома и тоска по нему. Мне тогда было лет семь, и меня отправили на родину отца в деревню Урюпино, за 35 км от дома, к его сестре тете Дуне (родители называли ее «Милая моя» за частое повторение этих слов). В доме были бревенчатые, чисто вымытые стены, чистые белые полы, вдоль стен лавки и такой же стол, около дома большой сад с яблоками. Но я страшно тосковала по дому, тихонько плакала в саду и рада была, когда меня обратно повезли на лошади в город. Помню, что шел целый обоз, и я лежала на телеге, укрытая пальто.

Война

Утро 22 июня было теплое, солнечное. Студентки из нашей комнаты встали рано, чтобы занять удобные места в коридоре общежития: нужно было учить терапию — завтра экзамен. Хотелось скорее закончить год и ехать на два месяца в пионерлагерь работать врачами, попробовать свои силы, проверить знания. Сомневались, сможем ли правильно поставить диагноз, боялись пропустить острый живот, инфекционные заболевания. Несмотря на сомнения, настроение у нас отличное, много смеемся, шутим, быстро съедаем завтрак… и вдруг — война! Не верилось… Как же так, только что приезжал Риббентроп, у нас договор с Германией, что будет с нами, нужно ли учить терапию, наверное, мы должны сейчас пойти в военкомат и ехать на фронт медсестрами… Выступление И.В. Сталина слушали с большим напряжением, хотелось понять из его слов, как скоро кончится война, еще не верилось, что где-то разрушаются города, гибнут люди. С этого дня мы все повзрослели.

Через несколько дней появилась ясность: ребята будут переведены в Саратовскую военно-медицинскую академию, а мы будем продолжать учебу в Горьком. Сдав экзамены, поехала пробовать силы в пионерский лагерь Чулково — прекрасное живописное место на берегу Оки. Здесь, помимо врачебной, мне дали еще должность пионервожатой. Когда ходили купаться, то часто видели идущие вниз по Оке, в сторону Горького, пароходы, переполненные людьми, иногда пароходы останавливались у пристани, пассажиры выходили на берег, часто среди них можно было видеть хорошо одетых женщин — жен разных советских начальников, — их эвакуировали в Куйбышев.

Осенью мы были мобилизованы на рытье противотанкового рва за г. Бором — это в нескольких километрах от Горького. Работали лопатами, носили груженые носилки, а на ночь укладывались на пол в крестьянской избе по шесть-восемь человек в ряд. Болели руки, спина, однако жалоб не было слышно. Были сомнения, нужно ли в глубоком тылу делать такую тяжелую работу, неужели немцы придут и сюда? Когда похолодало, нас перебросили в Павлово, на мою родину. Здесь готовили огневые точки на Троицкой горе.

Вернувшись в институт, мы узнали, что общежитие взято под госпиталь, многих студентов расселили по частным квартирам, в том числе и я попала в дом, который не отапливался. Жить стало трудно и голодно. Пошла работать на ликероводочный завод, мыть бутылки — по две копейки за штуку. День был строго расписан. Утром институт, после обеда, с четырех до семи часов, работала на ликероводочном заводе, затем два-три часа занятий в библиотеке и в 10–11 часов вечера, иногда пешком, добиралась до Мызы — это не менее пяти километров. На заводе меня скоро перевели в бригаду, и я быстро и ловко наклеивала этикетки на бутылки с водкой — по конвейеру. Так прошло три месяца.

Однажды меня вызвали в комитет ВЛКСМ института и предложили преподавать санитарное дело в педагогическом институте, так как врача-преподавателя взяли в армию. После некоторых колебаний — смогу ли? — я согласилась. Мне дали пособие — папку с таблицами по анатомии. Папка была настолько больших размеров, что мне, имеющей рост 143,5 см, носить ее было очень неудобно. Когда я открывала дверь в класс, студенты сначала довольно длительное время видели эту папку и только потом меня, что вызывало на их лицах улыбки. Свой маленький рост я старалась компенсировать громким голосом, старалась быть строгой, требовательной, не допускала фамильярностей, ухаживаний со стороны великовозрастных студентов. В пединституте мне ежедневно выдавали 300 граммов белого хлеба, что очень помогало (суточная норма по карточкам была 400 граммов). Так я преподавала до госэкзаменов, которые сдала успешно.

14 июня 1942 года нас выпустили врачами. Безусловно, программа была сокращена: мы не проходили психиатрию, глазные болезни, болезни уха, горла, носа, зато много занятий было по хирургии, мы курировали раненых в госпитале. Через два дня после выпуска мы отоварили продовольственные карточки, заняли места в товарных вагонах и отправились на фронт. Настроение было хорошее. Девушки нашей комнаты общежития на ул. В. Фигнер, куда я с трудом перевелась, дали слово быть честными, храбрыми, выносливыми, трудолюбивыми и не влюбляться до окончания войны. После десятидневной строевой подготовки в Москве (в Тимирязевской академии) нам выдали вещевые аттестаты, по которым мы получили пилотки и платья защитного цвета, свое платье я два дня ушивала и подшивала под себя. От ботинок и обмоток я отказалась — очень большие, а другой обуви не было. Помню, что долго спорила, чтобы из вещевого аттестата вычеркнули обувь.

Распределили нас с Наташей Григорьевой в 19-ю стрелковую дивизию, которая стояла на Западном фронте в лесу, недалеко от города Гжатска (станция Уваровка). Доехав поездом до Можайска, мы затем на попутных добрались до медсанбата 19-й стрелковой дивизии, где нас встретил начсандив Спирин — небольшого роста, коренастый, средних лет мужчина, кадровый военврач. Он смотрел на нас с большим неудовольствием, на его лице было написано разочарование — видно, ждал не такого пополнения: вместо врачей-мужчин прислали детский сад. Начал он с предупреждения, что в армии много интересных мужчин, и если мы будем заводить романы, то он с нами расправится — отправит в штрафную роту. При этом вставил несколько непечатных слов, от которых у Наташи полились слезы из глаз, а у меня буквально отвисла нижняя челюсть, и я долго не могла закрыть рот. Ночевали в палатке, всю ночь слышались разрывы снарядов, было страшно и тоскливо, хотелось домой, увидеть мать и сестер, с которыми не удалось проститься — провожала меня только Валентина, самая младшая. Мы всю ночь не спали, думали о том, что с нами будет, сможем ли мы видеться друг с другом, чувствовали себя одинокими и несчастными… Ожидали не такого приема — ведь мы ехали в армию с большим желанием, хотелось делать полезное дело в такое трудное для страны время.

Утром на старой, дребезжащей санитарной машине без рессор начсандив повез нас в санчасти полков, которые размещались на расстоянии 700–800 м друг от друга. Полковой медицинский пункт, куда меня привезли, располагался в лесу на поляне, где рос небольшой кустарник и стояли единичные березы. Было несколько землянок, жердями огорожена территория походной кухни и землянка повара и развернута одна палатка медпункта, в которой справа простынями отделена перевязочная; слева от входа в палатку лежали носилки, в центре помещалась железная печка. В палатке находились несколько человек бойцов — легкораненых и больных. Врачи полка, их было трое, встретили меня хорошо, доброжелательно. Начальником санслужбы или старшим врачом полка был тридцатилетний мужчина с большой головой, улыбчивыми зелеными глазами и удивительно маленькими кистями рук. От всей его фигуры исходила доброта, уверенность в себе, спокойствие, и мне он показался очень симпатичным, хотя и некрасивым, к тому же он до войны окончил тот же Горьковский мединститут. Командиром санитарной роты был высокий, красивый юноша, блондин с ямочкой на выдающемся вперед подбородке, с серыми глазами и длинными загнутыми ресницами. При разговоре он широко открывал рот, растягивал слова. Коренной москвич, он неоднократно снимался на «Мосфильме» в массовых сценах, был буквально начинен юмором, хорошо, по-доброму подшучивал над всеми, копировал походки, имитировал речь. В его присутствии было всем хорошо. Мой коллега — младший врач полка (у меня была такая же должность) — Андрей Тимофеев был маленьким, полненьким, с розовыми щеками; он только что прибыл в полк из военной академии, говорил мало, отрывисто, имел привычку держать левую руку на портупее, вид у него был важный. В санроте было две девушки: Н.М., которая была в полку с начала войны, к моему приезду уже была награждена медалью «За отвагу», ходила с автоматом, и фельдшер Тамара — жена какого-то штабного начальника, она исчезала из санчасти часто и иногда надолго, о чем никто особенно не сожалел, так как Тамара не отличалась ни аккуратностью, ни деловитостью. Начальник по этому поводу неоднократно говорил: «Хоть бы ее от нас откомандировали».

В командирской врачебной землянке мне плащ-палаткой отгородили спальное место и предупредили, чтобы я не вздумала раздеться или разуться на ночь, поскольку всегда существует вероятность, что придется внезапно драпать, хотя дивизия стояла в обороне. С моим появлением у врачей начался буквально аврал чистоты. Врачи наперебой обращались к санитару-ординарцу Ершову с просьбой принести зубную щетку, мыло, чистый подворотничок. Потом Ершов неоднократно говорил мне: «Докторша, ты нас облагородила, до тебя мы по неделям иногда не умывались».

Через два дня начальник санроты повел меня для представления к командиру полка. Я вошла в землянку, приложила руку к правому виску, потом быстро закрыла лицо ладонью и тихим голосом сказала: «Младший врач полка явилась», — а в ответ услышала: «Вы что, привидение, чтобы являться? Выйдите и доложите по уставу». Я вышла и заплакала. Оказывается, нужно было сказать «прибыла» и не отнимать руку от виска, не загораживать лицо — это мне тут же разъяснил старший врач. Успокоившись, я пошла вновь и доложила по форме. Командир полка — кадровый военный лет сорока, с лицом, изрытым оспой, предложил мне сесть и рассказать свою биографию. Я что-то пролепетала про родилась, училась, окончила институт, при этих словах он ударил кулаком по столу, так что слетела гильза-светильник, и заявил: «Вот здесь вы окончите институт». Потом я часто вспоминала его слова — действующая армия научила меня выносливости, выдержке, дисциплине, научила объективно смотреть на мир.

Дивизия стояла в обороне, однако поступали единичные раненые. Помню, как один разведчик — красивый парень — умер у нас в санроте, его смерть меня потрясла, я проплакала украдкой целый день… Все время хотелось что-то делать, а работы не было. Увидела, что простыни, отгораживающие перевязочную, не первой свежести, сняла их, выстирала в речке и повесила сушить на кустики. Прошло буквально 5–10 минут, как прискакал на коне, вместе со своим адъютантом, командир полка и, страшно ругаясь, закричал: «Это кто демаскирует местность?!» Простыни немедленно были убраны, и последовала команда: построить санроту. Мы построились, командир полка скомандовал: «Смирно! Убрать животы!» Ездовой Брова, служивший еще в царской армии, так подтянул живот, что его грудь почти соприкасалась с подбородком, и комполка поставил его нам в пример, заявив, что назначает его зам. командира роты по строевой подготовке. Затем он приказал передышку, т. е. время между боями, использовать для обучения личного состава строевой службе и спецподготовки, больше бывать в ротах.

Нас, врачей, распределили по батальонам, и я много времени уделяла обучению бойцов стрелковых рот пользованием индивидуальным перевязочным пакетом, противохимическим пакетом ИПП-5, оказанию само- и взаимопомощи, накладыванию шин. Выдали личное оружие — я получила «наган», в барабане было семь пуль, носить его было тяжело и неудобно. Ш. по этому поводу шутил: «Ты бы еще 45-миллиметровую пушку пристегнула». Тренировались в стрельбе, мишенью, как правило, был котенок.

Стали появляться поклонники. Я заметила, что на прием больных уже не первый раз приходит юноша с большими черными глазами, который с обожанием смотрит на меня, а на вопрос, на что жалуетесь, отвечает: «Сэрдце болит». Как я ни прослушивала, никакой патологии не нашла и пожаловалась санинструктору: мол, чего он ходит, а та, посмеявшись, ответила, что я ему просто нравлюсь. Это был командир роты связи Цагарадзе — студент третьего курса Института стали. В первом же бою он погиб, очевидцы рассказывали, что, прежде чем упасть, он сказал: «Цагарадзе убит».

Иногда приходила Наташа, она еще больше похорошела, улыбка не сходила с ее лица. При первой же нашей встрече заявила мне: «Какая же ты, Тамара, счастливая, что некрасивая, а я уже просто устала от ухаживаний, признаний, подарков». Я ей посоветовала не давать повода к сплетням, быть строже, больше работать. Месяца через два Наташа вышла замуж за старшего врача полка, но недолго они были вместе, скоро он поехал на курсы и в полк не вернулся.

Первый бой, в котором я участвовала, был бой за деревни Петушки и Барсуки. После артподготовки наша пехота пошла в наступление, а наш медпункт был завален ранеными. Работали все. Кроме старшего врача, который был на передовой — обеспечивал вынос и вывоз раненых в батальонных медпунктах и своевременную их доставку на ПМП. Раненых везли на повозках, несли на руках, на плащ-палатках, легкораненые шли пешком, многие были со жгутами. На полковом медпункте мы делали поднадкостничные анестезии, при переломах шинировали, вводили обезболивающие средства, противостолбнячную сыворотку, накладывали оклюзионные повязки и отправляли раненых дальше, в медсанбат, на любом транспорте и пешком. Я была поражена большим количеством раненых, тошнило от запаха крови. Раненные в живот просили воды, стонали, многие теряли сознание. Стиснув зубы, молча, слаженно мы работали, писарь А. Мымриков заполнял карточки передового района. Так за три дня вышел из строя весь личный состав полка, а также часть работников тыла, которым пришлось быть на передовой. На носилках принесли раненого капитана Свиридова — четыре сквозных пулевых ранения легкого. Он попросил меня взять его ремень на память о нем. Я смотрела на обескровленное серое лицо раненого, было ужасно жалко, что мы не сможем его спасти — внутреннее кровотечение, пневмоторакс, а квалифицированные хирурги работали только на следующем этапе эвакуации, в медсанбате. Свиридов до него не доехал…

Была страшная усталость, которую я старалась не показывать. Удивляла квалифицированная, быстрая работа санитаров Толоконникова и Н. Жарова, которые ловко освобождали переломанные конечности от одежды, накладывали шину Дитерикса на бедро — в институте мы о ней только слышали. Обработка раненых во время этого боя стала для меня первой практикой по травматологии. Вначале, когда пошел большой поток раненых, меня охватило чувство растерянности и своей неполноценности, ненужности здесь — я видела, как без моих указаний фельдшер В. Артамонов и санинструкторы быстро, точно ориентировались в тяжести ранений, отсортировывали тяжелых раненых для оказания первоочередной помощи. Но постепенно я обрела уверенность, безошибочно диагностировала, делала внутривенные вливания, блокады, средний медперсонал часто ждал моих указаний. При работе с большим потоком раненых нужно было быстро соображать и быстро действовать. Впоследствии мне всегда были малосимпатичны тугодумы, люди с замедленной реакцией, медлительные в движениях.

Несколько дней работали с большим напряжением, делая короткие перерывы на еду и сон. Затем мы продвинулись на несколько километров на запад, и не было границ моему удивлению, когда вместо деревень Петушки и Барсуки я увидела лишь глубокие воронки от фугасных бомб — ни одного дома, ни одного живого существа. За это погиб весь полк…

Наступила осень, шли дожди. Санчасть полка часто меняла место расположения. Очень трудны были переходы по бездорожью. Имеющиеся пять-шесть лошадей были нагружены палатками, носилками, перевязочным материалом, часто увязали в грязи, и ездовые, крича и ругаясь, помогали им выбираться. Мы, держа мокрые полы шинелей в руках, с трудом шли по разбитым дорогам. Хорошо, когда в лесу делали настил и можно было пройти по твердой дороге. Но при этом движение могло быть только односторонним, из-за чего часто появлялись пробки и перемещались мы с большими задержками. На новом месте, если дивизия не была в обороне или не вставали на временный отдых для пополнения, мы, как правило, ночевали в палатках, побросав на землю елочные лапы и покрыв их плащ-палаткой. Кормили нас сытно и обильно, чаще всего готовили пшенный суп или суп с галушками, каши с консервами. Дополнительно командному составу ежедневно выдавались консервированные крабы, печенье, сливочное масло, позже появилась американская колбаса в банках, яичный порошок. После голодного военного года в институте я стала поправляться на хорошем питании, к тому же находилась всегда на свежем воздухе. Однако преодолеть страх перед бомбежками и артобстрелами так никогда и не смогла — все время казалось, что каждый снаряд летит прямо на меня. Чувство страха у меня всегда соединялось с острым чувством голода. Санитар Вася Шишкин заметил это и каждый раз при появлении немецких самолетов, падая на меня сверху и закрывая полами своей шинели, совал мне в руку сухарик.

Стояли в Смоленских лесах, обосновались, вырыли землянки, поставили печки, вместо дверей приспособили плащ-палатки. При входе в землянку всегда образовывалась небольшая яма с водой, отчего было сыро, несмотря на печку. С моим маленьким ростом я могла ходить по землянке не сгибаясь, как это делали другие.

Не болели. Простудных заболеваний практически не было, удивительно мало было больных бойцов. Я боялась за свои суставы — с четвертого класса страдала полиартритом с частыми обострениями, иногда по месяцу не могла ходить в школу или ходила с палкой. Однако в боевой обстановке суставы меня не беспокоили, не было и ангин, которыми я часто болела в институте.

Была поздняя осень. Командиром полка был уже не Устименко, которого как будто перевели в штаб корпуса. Новый комполка был высокого роста, лет пятидесяти, с выпуклыми бесцветными глазами. Однажды — мы уже легли спать — в землянку вбежал адъютант командира полка, весь перетянутый ремнями и обвешанный сумками и планшетами, чуть не наступил на лежащего около печки санитара и громким командным голосом заявил, что младшего врача полка Шаблыкину, то есть меня, требует к себе командир полка. Я в недоумении уставилась на врачей. На реплику старшего врача, что, мол, если комполка заболел, то он сейчас придет и посмотрит его, — адъютант ответил: «Нет, нужен младший врач». Со мной пошел санитар Демидов, парень из Вологды, он не раз говорил: «Кончится война — женюсь, жену возьму толстую-толстую». — «Почему же, Демидов, толстую?» — «Она теплая». Он часто страдал от холода.

До КП полка дорога шла лесом, было тепло, моросил мелкий осенний дождь… Вошла в землянку, доложила по форме. Комполка был без ремня, с расстегнутым воротом гимнастерки. Подошел ко мне, взял меня за подбородок и сказал: «Ну, к чему такие официальности, раздевайтесь, попьем чайку». Я ответила: «И из-за этого вы меня вызвали?» — повернулась и вышла. Шла обратно и тихо плакала, Демидов меня успокаивал. Когда я пришла к себе в санчасть, врачи как по команде поднялись и уставились на меня. Я, ничего не объясняя, легла и притворилась спящей, хотя всю ночь не спала, жалела себя, думала, как легко здесь могут обидеть девушку, как тяжело женщинам приходится на фронте…

В дальнейшем ни один из командиров штаба полка меня своим вниманием больше не утруждал, однако старший врач полка искал причину, чтобы остаться со мной наедине. Однажды он спросил меня: «Что вы больше всего любите?» Не помню, что я ему ответила, он же сказал, что больше всего любит ласку. Он был женат, жена — врач-гинеколог, работала в одном из небольших городков на Волге, писала ему письма редко, но обстоятельно: писала о работе, о своих переживаниях за больных, о двухлетней дочке, которая была очень похожа на отца. Письма были деловые, никаких намеков на теплые нежные чувства, обычно он читал их вслух всем врачам, да и другие товарищи, в том числе и я, часто знакомили других со своими письмами. Конечно, почту ждали все с большим нетерпением. Очень редко приходили из тыла посылки. Старшему врачу пришла посылка от женщины-врача, которая, по-видимому, ему симпатизировала. В посылке были две бутылки хорошего вина, на горлышках бутылок красные ленточки, а также шоколадки, домашнее печенье, мыло и зубная паста. По тем трудным временам это была роскошная посылка — мы устроили настоящий праздник, весь шоколад съела я. Приходили посылки из Москвы от шефов полка — дивизия была московская, ополченческая. В этих посылках, как правило, были кисеты, мыло, одеколон, носки. В основном они шли в батальоны бойцам и вызывали большую радость, особенно если в кисетах находили фотокарточки девушек.

1943 год встречали на Западном фронте, в землянке штаба полка, в лесу. Стояли в обороне, слышались лишь единичные выстрелы. Запомнился В. Щеглов — командир санроты, который, не имея музыкального слуха, очень громко пел, перекрывая общий шум, и был очень доволен собой. Я смеялась, глядя на него, было весело, забыли про войну…

Тогда уже под большим секретом шли разговоры о том, что наша дивизия будет передислоцирована, скорее всего, под Сталинград. И действительно, в феврале мы двинулись. Стояли морозы 20–30 градусов. Мы делали трехдневный переход до железнодорожной станции, в день проходили по 40–45 км, привалы были на открытом воздухе, появились обмороженные. Идти было очень тяжело, все время хотелось спать — и я спала на ходу, держась за повозку, иногда даже снились сны. Бойцы держались друг за друга, и некоторые тоже засыпали. Одну ночь ночевали в палатке, рассчитанной на 20 человек — поместилось 60, — спали вповалку. Всю ночь я занималась тем, что высвобождала свои ноги, на которые давила тяжесть других тел. После двух дней похода я ничего не могла есть, выпивала только по котелку сладкого чая на привалах. Наплывали ностальгические воспоминания о покинутой уютной землянке в лесу — она казалась верхом комфорта: там была железная печка, горела «катюша», санитар Демидов приносил суп с галушками… Мы, офицерский состав, в то время носили меховые дубленки, очень теплые, были меховые безрукавки, шерстяные чулки, теплые шапки, рукавицы, а у санитаров были только ватные брюки и телогрейки, и стоять на посту в сильные морозы им было, безусловно, холодно. О тепле мечтали все. Мне не верилось, что настанет время, когда можно будет ложиться спать раздевшись, без верхнего платья, когда будешь уверен, что тебя не разбомбят, не обстреляют, что не придется драпать. Находясь в санроте полка, я 9 месяцев, с июня 42-го по март 43-го года, спала не раздеваясь и не разуваясь, лишь позволяла себе расстегнуть ворот гимнастерки и снять ремень.

Дошли до станции, погрузились в товарные холодные вагоны, поставили времянки, затопили, но долгожданным теплом насладиться не удалось: времянки грели очень плохо. В поезде на нарах пробыли дней 17–19. Было мучительно неудобно. Доехали до Москвы (Товарная-2) и там стояли дней восемь. На третий день пришел в наш вагон писарь из штаба полка — в довоенной жизни артист МХАТа Чесноков — и объявил, что сегодня можно поехать во МХАТ смотреть «Анну Каренину», у него была контрамарка на пять человек. Разрешение на поход в театр получили легко. Быстро согрели в котелке воду, и на морозе я вымыла голову, поливал санитар. Затем высушила волосы у времянки, с помощью бинтиков накрутила локоны… В театр мы — четверо мужчин и я — отправились на трамвае, мои спутники стояли, а меня посадили. По дороге произошел небольшой инцидент. На одной из остановок в вагон вошел военный в чине, кажется, майора и в ответ на наше приветствие заявил, что мы не знаем устава: сидеть в присутствии старших по званию не разрешается. Но мои товарищи сказали: «Она будет сидеть до конечной остановки, так как заслужила это право на фронте». Настроение было испорчено.

Приехав в театр, сняли шинели и тут поняли, как резко мы отличаемся от остальной публики, наглаженной и напомаженной. Чесноков проводил меня во второй ряд партера, второе место от прохода, а остальные уселись на задних рядах. После второго звонка в зал стала заходить публика, и я оказалась среди высшего командного состава с женами, увешанными чернобурками. Я посмотрела на свои валенки, на неглаженую юбку и почувствовала себя настолько не в своей тарелке, что даже пропал интерес к Анне Карениной — а играла Алла Тарасова! Дождавшись антракта, я быстро пошла к своим товарищам и сказала, что больше там сидеть не буду, лучше останусь с ними. Они возмутились, стали меня успокаивать и уговаривать, а когда дали второй звонок, все четверо проводили меня до моего места и, уходя, отдали честь. Это произвело впечатление, настроение мое поднялось, и я до конца спектакля с большим интересом следила за великолепной игрой актеров.

От Москвы ехали дня четыре довольно спокойно: не бомбили. Выяснилось, что едем не в Сталинград, а в Харьков. Выгрузились на станции Валуйки и пешим ходом, в валенках по талому снегу, пошли в Харьков. Здесь наша санчасть расположилась на Холодной горе, недалеко от тюрьмы, личный состав по 4–5 человек разместился в частных домах. Нам попалась приветливая хозяйка, накормила нас вкусным борщом, домашними консервами, однако дочь ее производила странное впечатление: она была одета в красивое платье, с бусами на шее, ни с кем не общалась, и всегда рядом с ней сидел молодой симпатичный блондин — как нам сказали, ее глухонемой брат. Ночевать мы отправились на сеновал, где прекрасно выспались… На третий день старший врач полка с фельдшером поехали искать баню, чтобы помыть личный состав. Но этому не суждено было сбыться, так как над городом появились немецкие самолеты (мы сначала подумали, что наши) и стали бросать бомбы, а вернувшиеся с поисков бани рассказали, что их несколько раз обстреляли из пулеметов, установленных на чердаках. Хозяйкины дети куда-то исчезли.

Через два часа получили приказ свертываться и передислоцироваться в район угольного института, на южную окраину Харькова. В первый раз я оказалась под бомбежкой и обстрелом в городе, было очень страшно: рушились здания, возникали пожары. По дороге мы подбирали раненых и сажали их на повозки с палатками и перевязочным материалом. На окраине города остановились, развернули перевязочную, стали обрабатывать раненых. В основном поступали бойцы с осколочными и пулевыми ранениями, с переломом конечностей, но были и отравленные метиловым спиртом — ослепшие, потерявшие ориентацию, многие из них умирали. Позднее говорили, что это была диверсия: наших бойцов спаивали женщины по заданию немцев, которые лишь недавно вынуждены были оставить Харьков. Тут и забрезжили догадки о глухонемом сыне нашей хозяйки…

Вскоре мы получили второй приказ: срочно покинуть город и ориентироваться на деревню Безлюдовку, то есть драпать — Харьков был окружен немцами. Все наше имущество было оставлено в угольном институте, там же осталось и немало раненых. Сначала мы бежали довольно быстро, но скоро стало тяжело, нестерпимо жарко в зимнем обмундировании, некоторые мужчины снимали с головы теплые шапки и бросали их. Я выбросила свои зимние варежки — меховые, тяжелые — стало легче; хотела выбросить из карманов бинты, но не сделала этого, подумала, что еще пригодятся для наших раненых, а может быть, и для меня… Впереди меня все время бежал молодой хирург, когда он останавливался, то и мы — я и два молодых санитара — останавливались, чтобы чуть-чуть передохнуть. Так мы добежали до Безлюдовки — это шесть верст, — сделали привал, получили по сухарику (уже не помню, откуда они взялись). Ребята поймали тощую, хромающую лошадь и привели ее мне, чтобы я дальше ехала верхом, но я никогда не ездила на лошади и отказалась, ее взял кто-то из больных.

Нас уже никто не преследовал, стрельба стихла, было еще светло, и поэтому мы решили идти до деревни Васищево — это еще 5–6 километров. Пришли в Васищево уже в темноте, все страшно устали, хотелось спать. Стали таскать еловые ветви, устраивать себе постель на снегу, настроение было подавленным. Однако отдохнуть не довелось, какой-то офицер, увидев наши приготовления, отсоветовал нам оставаться здесь на ночь: в любой момент могут появиться немцы, нужно перейти через речку Узолу — это совсем близко, можно еще по льду — и уходить дальше. Все побежали к реке. Когда я увидела довольные лица тех, кто уже успел переправиться на другой берег, мне страшно захотелось присоединиться к ним как можно быстрее, я решила не искать удобного для перехода места и бодро ступила на лед, но уже на втором шаге оказалась в ледяной воде… Когда товарищи вытащили меня на другой берег, первая моя мысль была о карточке кандидата в члены ВКП(б), которую я хранила под стелькой сапога. Стащили с меня сапоги, вылили из них воду — чернила на карточке были, конечно, совершенно размыты, но номер еще можно было прочитать. Позже, когда я вернулась в свою часть, мне сразу выдали билет члена партии.

Было еще темно, но опять рвались снаряды, слышалась стрельба, и мы решили скрываться в лесу — но там все разбрелись, растерялись. Несколько дней я, мокрая, голодная, бродила по лесу и по возможности оказывала помощь раненым, мне тоже помогали кто чем мог. Из леса стали выходить небольшими группами, переходы были длительными, трудными, по неровной земле, по болотам. Обычно я шла, держась за ремни двух солдат, которые менялись приблизительно через каждый километр, иногда меня несли на сцепленных замком руках. Бойцы не жаловались на то, что им тяжело, неудобно, еще и угощали меня чем-нибудь вкусным — замечательные были ребята!..

С большим трудом, при помощи старшины артполка нашей дивизии мне удалось выйти из окружения и найти нашу дивизию и свою санчасть, от которой осталась всего половина личного состава. Многие наши товарищи из окружения не вышли и погибли: их расстреляли у памятника Шевченко — но об этом мы узнали только через год.

Я долго, мучительно болела из-за какой-то желудочно-кишечной инфекции, которую, видимо, подцепила из-за того, что в наших скитаниях приходилось пить грязную некипяченую воду, часто просто из ямки, оставленной в земле каблуком сапога. Думала даже, что служить в армии больше не смогу, но поправилась благодаря высокой квалификации моих коллег — военных врачей, которые довольно быстро поставили меня на ноги.

В апреле 1943 года меня перевели в 17-й медсанбат 19-й стрелковой дивизии на должность командира отделения санхимзащиты и ординатора операционно-перевязочного взвода, теперь мне вплотную пришлось заняться хирургией. Во время боевых действий МСБ, как правило, располагался в 8–9 км от передовой, сюда поступали раненые из трех полков нашей дивизии. Главным хирургом работал доктор Кладовщиков — до войны он был главным хирургом г. Воронежа. Делали сложные операции раненным в живот, ампутации конечностей, производили обработку ран, удаление осколков, переливание крови и т. п. Несколько раз я была донором для тяжелораненых, поскольку у меня 1-я группа крови, один раз я даже потеряла сознание.

Обычно я работала, стоя на скамеечке — моего естественного роста для хирургической работы явно не хватало. Скамеечки часто ломались, терялись, но санитары с удовольствием делали новые. Иногда при переезде на новое место в последний момент спохватывались, что забыли взять скамеечки доктора — все сразу останавливались и терпеливо ждали, пока скамеечки не займут свое место среди медсанбатского имущества.

В медсанбате было много девушек — сестер, санитарок. Здесь уже не рыли землянок — жили, вернее, отдыхали, в палатках или уцелевших зданиях. Пешком уже не ходили, так как в МСБ было 9 американских грузовых машин, но в распутицу, особенно на Украине, они увязали в грязи, и первый отряд для оказания своевременной помощи раненым отправлялся в путь на быках.

Уже ближе к концу войны в Венгрии мне довелось пережить настоящий кошмар. Это случилось, когда на нашем участке фронта немцам ненадолго удалось перейти в контрнаступление. Внезапно мы получили приказ срочно сворачивать медсанбат и эвакуироваться как можно дальше в тыл. В страшной спешке грузили имущество, усаживали и укладывали раненых на машины и подводы. А когда в конце концов я и несколько моих товарищей устроились на последней подводе, мы увидели выезжающие из-за рощи немецкие танки — сначала один, потом еще и еще. Гнали лошадь изо всех сил, но некоторое время сохранялось впечатление, что танки преследуют нас, вот-вот приблизятся и либо расстреляют наш неказистый экипаж из орудий, либо сомнут гусеницами… К счастью, этого не случилось — танки поменяли направление. Однако я натерпелась такого страха, что от потрясения на меня напала немота и я не могла произнести ни слова. Как только мы очутились в безопасности среди своих, я сразу же раздобыла листок бумаги, карандаш и написала: «От страха потеряла голос, дайте поесть». Через три дня голос ко мне вернулся.

Работа в медсанбате приносила мне большое удовлетворение. В составе 19-й стрелковой Воронежско-Шумлинской Краснознаменной орденов Суворова и Трудового Красного Знамени дивизии наш медсанбат прошел Болгарию, Румынию, Югославию, Австрию, Венгрию и Чехословакию. 5 января 1945 г. в боях за город Будапешт я была легко ранена и контужена. Когда доктор Кладовщиков обрабатывал мои раны — на лице под левым глазом, на ушной раковине и мизинце левой руки, — он сказал, что я счастливо отделалась, легко могла бы остаться без глаза. Я ответила, что, мол, и так некрасивая, а теперь и вовсе буду страшненькая — рубцы, следы ранения, видимо, останутся на всю жизнь. Кладовщиков заявил: «Не допустим!» — и действительно так искусно наложил швы, что никто никогда не замечал последствий этого ранения.

Утром 9 мая 1945 г. всем приказали построиться, и командир полка объявил об окончании войны, поздравил всех с Победой. Громогласное «Ура!» раздалось в ответ, стреляли в воздух, обнимались и целовались. В этот момент всеобщего ликования, потеряв сознание, упала на землю женщина лет пятидесяти. Это была Фаина Мировна Миркина, которая несколько лет заведовала аптекой нашего МСБ, была награждена орденами и медалями. Фаина Мировна была из Киева, и всю ее семью, семь человек, во время оккупации расстреляли немцы, все остались лежать в Бабьем Яру… Помню, я тоже плакала — вспоминались знакомые медсестры, погибшие за эти годы, врачи, получившие тяжелые ранения. Так и прошел этот день: и смех, и веселье, и печаль, и слезы…

Лесин Григорий Исаакович, военврач Интервью — Григорий Койфман

— Родился 8/8/1920 года в Белоруссии, в городе Витебске.

Мой отец, Исаак Гиршевич Лесин, 1879 г.р., окончил на рубеже веков коммерческое училище и до революции был арендатором озер, а после нее был небогатым торговцем рыбой. Умер он в 1938 году. Мама, Либа Лосева, была на десять лет младше отца, родом из города Велижа Смоленской губернии. Кроме меня, в нашей семье росли: младший брат Яков 1923 г.р. и сестра Циля 1926 г.р. Мама, мои брат и сестра трагически погибли в оккупированном немцами Витебске в 1941 году…

В 1928 году моего отца репрессировали как буржуазный элемент — нэпмана.

Наш дом, доставшийся в наследство от деда, располагался напротив Витебской тюрьмы, и я иногда видел отца в окне за решетками. Позже эти окна наглухо закрыли щитами. Вскоре после ареста отца в наш дом явились исполнители, описали дом и все имущество, и мою маму с тремя детьми просто выкинули на улицу.

Такая она была добрая, Советская власть…

Мы сняли угол в полуразрушенном доме недалеко от тюрьмы, в которой сидел отец.

В 1928 году я пошел в 1-й класс, и русскую грамоту я освоил, когда стал писать отцу письма в заключение. Чтобы наша семья не умерла с голоду, мать отнесла в Торгсин (это сокращение от слов: торговля с иностранцами) обручальные кольца и золотой браслет, за который нам дали мешок муки и небольшой мешочек крупы. Я до сих пор не забуду, как мы с мамой тянули эти мешки на санках, чтобы быстрее накормить младших детей. Постоянно из ворот тюрьмы, как говорили в народе, гнали этапы арестованных на восток, все население из каких-то источников заранее узнавало, когда будут выводить очередной этап, и мы стояли в толпе, ожидая увидеть отца в колонне арестантов. Но свой срок — два года тюремного заключения отец отбыл в Витебске, и когда вышел на волю, то рассказывал, что в камеры набивали столько арестованных людей, что возможно было только стоять, ни лечь, ни сесть. В школе я и некоторые другие ученики числились людьми второго сорта, как дети лишенцев (сейчас даже такого термина нет), а с таким клеймом в то время мне не полагались новые учебники (только со вторых рук), тетради и карандаши я получал в классе в последнюю очередь.

Мать устроилась чернорабочей на фабрику «Знамя индустриализации», а отец после освобождения пошел трудиться рабочим на Металлический завод имени Коминтерна, но это его не спасло от повторного ареста в 1932 году, шили ему антисоветскую деятельность. Отец снова провел несколько месяцев в тюрьме, но был освобожден в зале суда за отсутствием состава преступления.

Отец все равно продолжал лояльно относиться к Советской власти, но лично Сталина люто ненавидел, называл его подлецом и бандитом, и часто мне говорил: «Ты еще увидишь, сынок, как этот бандит свернет себе шею». Жаль, что этого момента он так и не дождался. Слишком долго пришлось бы ждать…

В школе я учился не особо прилежно, вместо уроков приходилось стоять в очередях за хлебом, крупой, керосином, дровами и другими необходимыми вещами, где очень активные очередники мелом или карандашами на одежде, или открытых участках тела писали порядковый номер в очереди. Закончил школу-семилетку, хотел идти работать, но родители настояли, чтобы я продолжил учиться. Для того чтобы сочетать то и другое, я поступил на рабфак (рабочий факультет) при Витебском медицинском институте.

В городе было два рабфака, один при мединституте, другой назывался — рабфак связи. Занятия на рабфаке проходили в вечерние часы, и полный курс обучения на рабочем факультете соответствовал 10 классам средней школы.

В городе стояла авиабригада под командованием Смушкевича, героя Испании, и я, как и многие мои сверстники, мечтал стать летчиком. Я занимался в Витебском аэроклубе, где проходил курс обучения полетам на У-2. К нам в аэроклуб приехал так называемый вербовщик из Борисоглебского авиаучилища, готовившего истребителей, и я подал заявление и анкету для поступления в это училище. Почти все лето ждал вызова.

Как-то в середине августа встретил своего близкого друга и сокурсника по медрабфаку, и он мне сказал, что почти весь наш курс поступает в мединститут, список автоматически передали в деканат, и они уже сдают приемные экзамены. Вернулся домой, а меня уже ждет официальное письмо из Борисоглебска, в котором было написано: «…решением мандатной комиссии вам отказано в приеме…» А я по своей молодости и наивности еще на что-то надеялся, но на что можно было рассчитывать, если я в анкете честно написал, что мой отец был осужден и отбывал срок в тюрьме… Пошел в мединститут, все мои сокурсники по рабфаку уже сдали по три экзамена, и в деканате мне сказали: «Если преподаватели будут согласны экзаменовать вас отдельно, то мы не возражаем допустить вас к экзаменам». Всего надо было сдать шесть или семь экзаменов, которые я успешно прошел и был зачислен студентом на 1-й курс.

Витебский медицинский институт был создан только в 1934 году, и наш набор студентов был четвертым со дня основания института. В нашем наборе было всего 120 студентов. Как правило, студенты мединститутов страны получали отсрочку от призыва (бронь) в Красную Армию до окончания вуза. К началу войны я заканчивал 3-й курс, и о том, что может быть война, тем более с немцами, никто в моем окружении серьезно не думал, несмотря на то, что в прессе и по радио уже передавали ноты протеста о нарушении самолетами Германии воздушного пространства СССР.

Всевозможные лекторы и пропагандисты из обкома, горкома и других организаций в один голос твердили о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией, и что главный противник, желающий нас столкнуть лбами и ввергнуть в войну, — Англия, оплот мировой буржуазии. Для меня лично начало войны явилось серьезным потрясением.

— Расскажите подробнее, что происходило с вами и что творилось в Витебске в первые дни войны.

— Утром двадцать второго июня меня разбудила мама и сказала, что на нашей улице идут разговоры о какой-то войне. Наскоро одевшись, я вышел на улицу. Стояла какая-то жуткая, особая тишина, то тут, то там шептались между собой маленькие скопления людей, одни говорили, что немцы уже бомбили Минск, Киев, Москву, а другие утверждали, что наши уже перешли границу, хорошо всыпали немцам и те бегут без оглядки от наших границ. Радио периодически передавало бравурные марши или молчало. Никто ничего толком не знал, но все задавали один и тот же вопрос: как понимать заявление ТАСС от четырнадцатого числа, какая может быть после этого война? Но после выступления по радио Молотова стало ясно, что война — это уже не слухи, а реальность. Высоко в небе непривычно натужно гудели моторы пролетавших самолетов. Витебск еще не подвергался бомбежкам, война казалась где-то очень далеко от нас, и вообще думалось, что это не война, а какое-то недоразумение, которое скоро кончится.

23 или 24 июня пошли первые слухи: немцы бомбили вокзал — есть убитые и раненые. Появились первые беженцы, в основном это были жены и дети командиров Красной Армии из Прибалтики. Почти все они были полураздетыми, без домашнего скарба, рассказывали, какие тяжкие испытания перенесли во время своего бегства.

Их старались успокоить, кто сколько мог давал им деньги, кормили, приглашали в гости на ночлег, всячески пытались помочь. В последующие дни поток беженцев все возрастал и увеличивался, но они почти не задерживались в городе, узнавали дорогу на восток и продолжали идти. В институте ходили разговоры о формировании проректором Фещенко партизанского отряда, но толком никто ничего не знал. Секретарь комитета комсомола института объявил, что в городе формируется истребительный отряд, и комсомольцы могут добровольно вступить в его ряды. (Кстати, в этом отряде был Ефим Гольбрайх, с которым вы уже делали интервью.) Этот отряд формировался в клубе фабрики имени К. Цеткин. Я и еще несколько студентов пошли в этот клуб. Там уже было полно молодежи из разных заводов, фабрик и учебных заведений.

Наш командир взвода, такой же студент, как и мы, долго и нудно стал объяснять задачу истребителей (или как их потом стали называть — ястребков) — охранять различные объекты в городе, вылавливать шпионов, диверсантов и провокаторов, следить за светомаскировкой и так далее. Нам выдали какие-то допотопные пятизарядные винтовки образца конца XIX века. Как выглядят немецкие шпионы и диверсанты — каждый истребитель решал сам. Образы вражеских лазутчиков в нашем понимании и сознании сложились в основном из кинофильмов и литературных произведений того времени. Помню, как в первые дни патруль «ястребков» привел в штаб истребительного батальона немецкого шпиона, задержанного на улице, и доложил, что пойман заброшенный в наш тыл немецкий агент. Этот задержанный человек возмущался на чистейшем русском языке, кричал, что он еврей, а не немец, и только после того как один из пришедших «ястребков» в нем опознал своего институтского преподавателя, его отпустили (а ведь в горячке спокойно могли и шлепнуть), а над слишком бдительными и ретивыми «ястребками» долго посмеивались… Меня назначили командиром отделения, я взял всех на учет и выдал каждому «ястребку» патроны. Объектом для круглосуточной охраны была почта на улице Ленина, потом нас перебросили на охрану нового моста через Двину, а затем — железнодорожного вокзала. Но до вокзала мы не дошли, по пути нам изменили задание и послали на военный аэродром во внешнюю охрану, по периметру летного поля.

Мой пост находился на самом краю аэродрома, рядом ни живой души, и хотя ночи были светлыми и короткими, за каждым деревом, кустом или столбом мерещился крадущийся противник… Постепенно наш истребительный батальон стал таять на глазах, началось дезертирство. За время своей службы в истребительном батальоне я несколько раз выбирался домой, прибегу, посмотрю на всех и опять убегаю назад в отряд. Дома мы обсуждали сложившееся положение, но ничего определенного не предпринимали.

Многие уже стали покидать город, на нашей улице стало меньше соседей.

Брат Яша мне говорил, что его завод уже начал эвакуацию, и ему предложили уехать вместе с заводом, но пока он тоже назначен в какую-то команду по охране заводского имущества. Посоветовать что-то дельное маме я по своей неопытности не мог, да и не верил, что немцы возьмут город. Девятого или десятого июля я смог вырваться из своего подразделения и забежал домой, где застал только Яшу, мама еще ходила на работу, а сестра Циля была у подруги. Наскоро поговорив с братом и не дождавшись мамы и сестры, я стал собираться обратно в свой уцелевший отрядик, так как командир сказал, чтобы я быстро возвращался. Я оставил дома все свои документы и фотографии, которые таскал с собой, взял только паспорт и свидетельство об отсрочке от призыва, а за остальными документами думал зайти в другой раз. Крепко обнялся с братом, мы прощались с ним долго, словно предчувствовали, что видимся в последний раз…

Я попросил у Яши папиросы, он отдал мне свою пачку папирос «Крым», коробочку от которых я потом хранил как память и пронес с собой по всем фронтовым дорогам…

Мы постояли еще немного, и я нехотя стал отходить. Яков стоял на крыльце и смотрел мне вслед. Я еще несколько раз оглянулся, потом завернул за угол… и с этого дня началась наша общая трагедия. Ночью остатки нашего истребительного отряда куда-то направляли, где-то останавливали, и даже я, коренной витебчанин, не смог сориентироваться и понять, в каком же районе города мы находимся.

От отступающих красноармейцев я узнал, что Витебск сдан, мой район и все прилегающие к нему улицы уже находятся в немецких руках… А сколько людей не успели уйти из города… Ведь радиопропаганда ежедневно вещала, что все, кто самовольно покидает город, являются дезертирами и паникерами, и с ними надо вести беспощадную борьбу… и так далее, в таком же духе. Находились и такие, которые убеждали соседей, что немцы самый культурный народ в Европе и поэтому с ними тоже можно жить, да и немецкие рабочие и крестьяне никогда не допустят издевательств над нашим народом, ведь они наши братья в борьбе с мировым капитализмом.

Особенно преуспел в такого рода пропаганде наш сосед, директор книжного магазина Свинкин, который все время сыпал именами: Гёте, Гейне, Бетховен, называл и других выдающихся немцев, мол, не верьте советской агитации, немцы нам плохого ничего не сделают. Этот Свинкин половину улицы сагитировал остаться в оккупации…

В итоге сам погиб и других погубил…

А по Смоленской дороге шли и ехали отступающие войска, и вперемешку с ними шли несчастные беженцы с нехитрым скарбом. Тщетно я искал среди них своих родных или хотя бы знакомых, от которых я мог бы хоть что-нибудь узнать о судьбе своей семьи.

Я был в каком-то страшном состоянии… Те, кто шел на восток рядом со мной, находились на грани срыва. Непрерывные бомбежки. Немецкие самолеты буквально утюжили дорогу, после очередной порции сброшенных на наши головы бомб, самолеты косили людей пулеметным огнем, не разбирая, где гражданские беженцы, а где красноармейская колонна. Люди разбегались по сторонам и ложились, кто в канаву, кто просто в поле, убитые оставались там, где их настигла смерть, раненых никто не опекал, уцелевшие были в шоке… Вслух говорили: «Как же так? До войны шумели: наша авиация летает быстрее, выше и дальше всех, а где она сейчас? Почему ее не видно?..»

Не могу забыть до сих пор эпизод, который стоит перед глазами, — после одной из бомбежек я увидел на дороге армейскую повозку, рядом с которой лежала убитая лошадь, а другая лошадь, без одной ноги, стояла на трех ногах и совершенно натурально плакала. Впервые в жизни я увидел, как плачет лошадь, с ее больших глаз текли слезы. На повозке, перевалившись через ее борт, висел окровавленный труп красноармейца. Немного поодаль лежала убитая женщина с мертвым ребенком и еще несколько убитых гражданских. Я стоял в оцепенении и не мог сдвинуться с места, даже услышав очередной отчаянный крик — воздух!!! Вдруг я увидел своего одноклассника и однокурсника, близкого друга Семена Розенблюма, мы кинулись друг другу навстречу и так обрадовались, что нашли один другого, что даже не знали, с чего начать разговор, хотя виделись с ним всего пару недель назад. Семен подтвердил, что Витебск полностью в немецких руках, об этом говорили и командиры отходящих частей.

Но я все же надеялся, что мои родные успели уйти от немцев, уехали на эшелонах, стоявших на станции. Беженцы из Прибалтики, идущие с нами в одной колонне, говорили, что когда они уходили со своих родных мест, то в них стреляли местные жители, казавшиеся до войны порядочными гражданами, а на самом деле оказавшиеся оборотнями — фашистскими прихвостнями. Мне не хотелось думать, что среди витебчан могут найтись такие предатели, да как оказалось — нашлось, и немало…

Пошли с Семеном вдвоем дальше на Смоленск, миновали станцию Лиозно, забитую беженцами и эшелонами с каким-то заводским оборудованием. Станцию беспрерывно бомбили. Крупных армейских заслонов на дорогах как таковых мы нигде не видели, хотя нас несколько раз останавливали милицейские и армейские патрули, видимо, молодые парни в гражданской одежде с нелепыми старорежимными винтовками за спиной и с противогазными сумками, набитыми патронами, — вызывали у патрулей недоумение, не дезертиры ли, но наши свидетельства об отсрочке от призыва выручали, нас сразу пропускали. Мы искали возможность присоединиться к какой-нибудь воинской части, но в первые дни у нас ничего не получалось, от нас просто отмахивались.

Неожиданно по пути к нам подошли два летчика, лейтенанты, одетые в новую форму. Мы обрадовались таким попутчикам, хотя парадная форма ВВС в смоленском лесу нас немного смутила. Один из них попросил у меня винтовку, мол, интересно посмотреть.

Он повертел ее в руках, щелкнул затвором и, перед тем как возвратить ее мне, сказал, что эти винтовки очень давно стояли на вооружении английской армии.

И действительно, винтовка была непохожа на трехлинейку, она был длиннее, тяжелее, с длинным штыком и большего калибра. Затем наши дороги разошлись, лейтенанты почему-то пошли на запад, в сторону Витебска, а мы с Розенблюмом на Смоленск.

Тогда, по неопытности, мы не могли заподозрить в этих двух странных здоровых молодых парнях в новом командирском обмундировании ВВС тех людей, кого немцы забрасывали в наш тыл, чтобы сеять панику и совершать диверсии, но позже, когда пришлось не раз оказываться в подобной ситуации, мы уже стали бдительнее и разбочивее, тем более нам уже многое объяснили кадровые красноармейцы. Страх перед немецкими диверсантами, перед окружением, прочно засел у многих, кто шел на восток.

Всех, и беженцев, и красноармейцев, интересовали только две проблемы: безопасный проход на восток и где чего-нибудь поесть? В Рудне нам удалось раздобыть батон голландского сыра, и только тут мы вспомнили, что голодные, как волки.

Немецкие летчики, понимая, что им ничего не угрожает, буквально ходили по головам на бреющем полете, поливали огнем дорогу. От отчаяния некоторые красноармейцы и командиры пытались стрелять по самолетам из винтовок и пистолетов. На обочинах и прямо на дороге оставались тела убитых, но уцелевшие, не останавливаясь, продолжали движение… Только один раз мы увидели, как три наших истребителя вступили в воздушную схватку с десятком немецких «Мессершмиттов», один из наших самолетов загорелся, летчик выбросился с парашютом, но немецкий летчик стал добивать его в воздухе, поджег его парашют, и наш пилот камнем полетел к земле. Вдруг началась паника; неизвестно откуда поползли слухи, что мы уже окружены, впереди нас — то ли немецкие парашютисты, то ли мотоциклисты. Истинной обстановки не знал никто.

Страх оказаться в окружении был настолько силен, что даже парализовал здравый смысл. Некоторые командиры, особенно энкавэдэшники, просили, чтобы их подстригли под нулевку, как стригли простых красноармейцев, снимали с себя форму и переодевались в гражданскую одежду, которую можно было подобрать. Случайно мы оказались в расположении 85-го стрелкового полка 100-й стрелковой дивизии, где нас накормили и приютили. Мог ли я тогда предположить, что через пять лет снова окажусь в этом полку, но уже не в качестве приблудившегося штатского, а в должности начальника медицинской службы этого полка, называвшегося уже 1-м гвардейским Венским Краснознаменным ордена Суворова механизированным полком.

Но это случилось много позже, а тогда, в июле 1941 года, мы оказались в полку на положении нахлебников, не то рядовые, не то вольноопределяющиеся.

Под Ярцевом на рассвете мне пришлось принимать участие в уничтожении парашютистов. Стрелял я еще до войны неплохо, а тут старался особенно вести точный огонь, тщательно целился. Парашютисты, еще не приземлившись, с воздуха били по земле автоматными очередями… После этого боя командир сказал нам, чтобы мы мелкими группами уходили самостоятельно и не подвергали себя опасности. Целые сутки мы кружили по большому лесу, измученные и голодные оказались на какой-то опушке.

Уже засыпая, в полудреме, мы услышали гул голосов, как будто сразу говорили много людей. Очнувшись, явственно услышали немецкую речь. По просеке шла большая группа немцев, они громко разговаривали, смеялись. Стоило кому-нибудь из них сделать пару шагов в сторону… и мы были бы обнаружены. Я шепнул Семену, а тот соседу, что, если на нас наткнутся, будем отстреливаться, в темноте немцы не разберутся, сколько нас здесь, может, и отобьемся. На этот раз пронесло. Мы решили идти в том же направлении, куда ушли немцы. Прошли километров пять-шесть, увидели впереди большое зарево пожара и решили, что в этом направлении идти бессмысленно, там точно немцы. Лесная тропинка вывела нас к небольшой деревушке, но сразу заходить мы туда не решились, а вдруг там немцы? Утром увидели, как в нашу сторону мальчишка лет 10–12 гонит теленка, и когда он поравнялся с нами, мы его окликнули, спросили, есть ли немцы в деревне. Мальчишка ответил, что пока нет, показал нам дорогу на Смоленск и сказал, что пожар, который мы наблюдали, — случился в Красном Бору, там горят какие-то склады.

В Смоленск мы прошли по указанной дороге…

Смоленск был еще в наших руках, в самом городе находилось немало частей, располагались многочисленные госпитали и тыловые подразделения. На улицах была какая-то предгрозовая обстановка. Мы решили пойти в военкомат, но здание военкомата просто было осаждено народом. Пробиться к какому-нибудь начальнику стоило больших трудов, нам удалось попасть к заместителю горвоенкома, который, повертев в руках наши свидетельства об отсрочке, предложил нам подождать, позвонил кому-то и сказал, что у него есть медики. Через несколько минут к нам подошел военврач 2 ранга и представился: «Военврач Магидсон, я из 432-го Окружного военного госпиталя, отходим из Минска, стоим здесь неподалеку. Мне нужны люди. Предлагаю вам пойти со мной». Так мы познакомились с начальником одного из отделений госпиталя, который приехал в военкомат за пополнением.

Когда мы прибыли с ним в расположение госпиталя, то увидели перед собой цыганский табор, в беспорядке стояли автомашины, на земле валялось медицинское имущество, но было развернуто несколько санитарных палаток, и, главное, для нас, голодных, — под полными парами стояли две полевые кухни, откуда шли вкусные запахи. Магидсон представил нас начальнику госпиталя, военврачу 1 ранга Рутковскому. Зачислили нас на должности медсестер. Мы обрадовались такому назначению — наступила хоть какая-то определенность в нашей судьбе. Наконец мы прибились к берегу. Шел 20-й день войны… Госпиталь начал передислокацию в Вязьму. На нашем пути оказалась ставшая впоследствии знаменитой Соловьевская переправа. Кто на ней побывал, тот уже никогда не забудет, что там происходило. Территория, прилегающая к переправе, была под завязку забита людьми и техникой. Все в напряжении ждали, пока саперы восстановят настил моста. На рассвете несколько эскадрилий «Юнкерсов» и «Хейнкелей» одна за другой начали бомбить этот район и мост. Переправа не имела зенитного прикрытия, а о нашей авиации тогда и речи не было. Весь этот кошмар, с небольшими перерывами, длился несколько часов подряд. Трудно сказать, сколько здесь было потерь.

В этом месте, где, казалось, яблоку негде упасть, образовалась одна сплошная гигантская мишень, промахнуться невозможно было, но, как ни странно, в личном составе госпиталя потери были небольшие. Уходя от этого кошмара, я, Семен и еще несколько госпитальных работников, вместе с толпой кинулись врассыпную от переправы, и выше по течению реки мы обнаружили захудалый мостик, и где по нему, а где и по горло в воде, перебрались на противоположный берег…

Основная группа госпиталя в итоге все же смогла переправиться через реку, и, подобрав разбредшихся сотрудников, направилась к Дорогобужу. Затем продолжили путь на Вязьму, в которой уже были размещены несколько работавших ППГ (полевых передвижных госпиталей) и ЭГ (эвакогоспиталей).

Наш госпиталь сразу включился в работу и через короткое время был заполнен.

Часть раненых было решено отправить автоколонной в Можайск, и меня, и еще несколько человек, отправили сопровождать эту колонну с ранеными. Но в Можайске раненых у нас не приняли, я как старший колонны просто устал препираться с местными эвакуаторами, и нам приказали следовать дальше в Москву, в Лефортово, где находился ГВГ КА (Главный военный госпиталь). Мы поменяли раненым повязки, всех напоили и накормили и взяли курс на Москву, по дороге нас несколько раз останавливали на КПП, и только ночью мы добрались до столицы. Это было 20 июля 1941 года, мы стали свидетелями первого ночного налета на Москву… По возвращении начальник госпиталя Рутковский объявил о полученном приказе на передислокацию госпиталя в Красноуфимск. Мы с Семеном пошли к начальнику и к комиссару госпиталя и попросили направить нас в какую-либо часть, на передовую, на что военврач 1 ранга Рутковский резонно заметил: «На вашу долю войны еще хватит, она не завтра кончится, еще навоюетесь». Как в воду смотрел… Госпиталь погрузился в эшелон, и мы поехали в глубь страны. Прибыли на место дней через десять и стали разгружаться.

Для госпиталя было отведено здание, то ли школы, то ли какого-то учреждения.

Но нам не довелось здесь работать. Где-то в середине августа нас вызвал начальник и сказал, что мы, как студенты мединститута, должны быть откомандированы в Свердловский медицинский институт для завершения своего образования, и добавил, что это постановление правительства, и отменить его никто не может. Жаль было расставаться, но приказ есть приказ. Мы попрощались с товарищами по госпиталю и отправились в Свердловск, навстречу нашей новой-старой студенческой жизни.

В Свердловске после долгих расспросов нашли главный корпус мединститута и увидели толпу парней и девушек, среди которых выделялись некоторые в военной форме.

Мы с Семеном тоже были в военной форме, в петлицах по три кубика — звание старшего военфельдшера (но кто, когда и каким номерным приказом присвоил нам это звание? — мы так и не знали, просто в 432-м госпитале при зачислении нас в состав Рутковский приказал, чтобы мы теперь носили по три кубика). В ректорате института рассмотрели наши документы и зачислили нас студентами 4-го курса.

— Приказ, или, вернее сказать, постановление правительства об отзыве студентов-медиков из армии для завершения учебы в институтах, как-то обсуждался в вашей среде?

— Это постановление было целесообразным и рассчитано на перспективу.

С фронта отзывали только тех студентов, которым до окончания учебы оставалось два года. Сколько таких было по стране? Тысячи три, не больше, и вряд ли такое количество рядовых красноармейцев на фронте могло решить судьбу войны в те дни, а вот нехватка врачей в передовых частях могла решительно повлиять на боеспособность армии. Видимо, взвесив все «за» и «против», в правительстве пришли к такому решению, по моему мнению — вполне разумному. В сентябре мы начали учиться на 4-м курсе, за восемь месяцев прошли 2 курса обучения и уже в мае 1942-го получили звания военврачей и нас распределили по частям. Например, пятикурсников выпустили из института в армию уже в декабре 1941 года, все сроки обучения были сокращены до возможного минимума.

Наше поколение — ускоренный курс мединститута — имело свое название — зауряд-врачи, и во время войны именно молодые военврачи оказались в передовых частях, и каждый из нас в меру своих сил и возможностей внес свой посильный вклад.

— Понятно. А как решались бытовые проблемы в голодающем тылу?

Прибывает молодой парень в летнем обмундировании в холодный Свердловск, как морозную зиму-то пережили? Чем питались?

— Крыша над головой была — место в общежитии. В комнатки, предназначенной на 2–3 человека, заселяли по 5–6. Студентам полагался хлеб по карточке — 600 граммов в сутки, в институте работала столовая, в которой всегда было многолюдно, где было первое и второе блюдо и неизменный кисель или компот. Стоило это недорого. Все студенты как-то крутились, чтобы не оголодать и как-то облегчить свое материальное положение. Вскоре меня и моего друга Семена, по нашей просьбе, направили на работу в один из многочисленных свердловских эвакогоспиталей, на должность медсестер. Дежурить нужно было в вечернее и ночное время — это нас устраивало. Дежурства были беспокойными, спать не удавалось, всю ночь приходилось курсировать из палаты в палату. Раненые звали нас на помощь беспрерывно — для того чтобы поменять повязку на ране, остановить кровотечение, дать обезболивающее и так далее, а утром нужно было бежать на занятия в институт. Вскоре нас хорошо знали раненые и персонал. Повара в госпитале немного нас подкармливали, раненые делились со мной папиросами или махоркой. В ту осень холода в Свердловске наступили рано, а в ноябре уже стояли лютые морозы, а я, как был в летней гимнастерке, так в ней меня морозы и прихватили. Заведующий госпитальным вещевым складом, Иван Павлович, пожилой, добрый человек, выдал мне тонкую курсантскую шинель на рыбьем меху, сапоги б/у и буденновку, все это осталось от умерших в госпитале. Но это было спасение. Другой одежды достать я не мог. Но все равно, когда ударили морозы под сорок градусов, в таком обмундировании можно было передвигаться только поэтапно, по дороге в институт или на работу в госпиталь, двигался перебежками, от магазина до магазина, или до какого-нибудь учреждения, где можно было немного отогреться, а потом бежал дальше, преодолевая очередной участок пути. В самом Свердловске было тогда еще не очень голодно, до конца января 1942 года в городе были открыты блинные, а в магазинах свободно, не по карточкам, по определенному весу в одни руки продавали муку или готовое тесто, из которых студенты готовили себе затируху. Очереди за мукой стояли длиннющие, но тех, кто был в красноармейской форме, старались пропускать вне очереди. Иногда удавалось достать картошку. Одним словом — крутились. У нас в общежитии был один студент-младшекурсник, одессит, для которого не существовало никаких препятствий, он где-то умудрился раздобыть пропуск в ресторан гостиницы «Урал» и как-то мне предложил с этим пропуском сходить в ресторан пообедать. Тогда это было равносильно попаданию в рай. В этом ресторане питались избранные — местная номенклатура и весь бомонд, эвакуированный из других городов, там можно было увидеть популярных артистов театра, кино, известных музыкантов, ведь в Свердловск эвакуировались театры, киностудии, филармонии и так далее. Обед состоял из трех полноценных блюд (не чета студенческой столовой). Когда с этим пропуском я пришел в ресторан, то на меня присутствующие смотрели с изумлением, мол, как здесь солдатик оказался, к какой элите относится? Но даже видавшие виды церберы — швейцары, глядя на этот пропуск, не смели препятствовать на входе. Сходил я в ресторан, посмотрел, как «голодают» сильные мира сего, и дальше пропуск перекочевал к следующему студенту.

В Свердловске было холодно, но не очень голодно. Работали театры, местные и эвакуированные, особенной популярностью пользовался Театр оперетты, там в антракте в буфетах можно было купить бутерброды с колбасой, сыром, икрой и даже выпить пива…

— С бытовыми вопросами разобрались. Но чему можно было обучить студентов за восемь месяцев, если за этот период они были обязаны пройди два курса обучения?

Ведь готовили врачей для фронта, так как за такой короткий период студенты успевали освоить, скажем, основные постулаты военно-полевой хирургии, набить руку на операциях?

— Мне представляется, что на ваш вопрос вразумительного ответа, наверное, не дали бы в то время ни ректоры, ни профессора. Работали на ощупь. Сокращали теоретические лекции, больше внимания уделяли чисто практическим вопросам и оставляли в стороне педиатрию, часть дерматологии и тому подобное.

Лекции мы посещали нерегулярно, да и никто от нас этого не требовал, важно было отработать именно практические занятия. Лекции нам читали известные корифеи медицины, профессора Богданов, Лидский, Кушелевский, Пунин, Шефер, Чаклин и другие. Военно-полевую хирургию нам читал профессор Богданов.

Мы штрихами изучили основы этапного первичного и хирургического лечения с эвакуацией раненых по назначению, благо были хорошие учебники Еланского и различные инструкции и наставления по этим вопросам, составленные в ГВМУ.

Мне, например, было легче, чем другим. Во время работы в госпитале ведущий хирург, молодая женщина, до войны работавшая гинекологом, часто брала меня в операционную, и я ассистировал на операциях. Она плохо выносила запах гнойных ран, и в гнойную перевязочную посылала меня, так что хирургическую обработку ран в более-менее приличном объеме я освоил, работая в госпитале.

Врачей выпускали из института без воинских званий, их присваивали через некоторое время. Первое звание было — военврач 3 ранга.

— Когда состоялся выпуск военврачей из Свердловского мединститута?

— Наш выпуск состоялся в конце мая 1942 года. Перед завершением учебы, согласно какому-то существующему в то время положению, нужно было уплатить за учебу, но сделать это почти никто из нас не мог. Исключения из правил не было, и неплательщикам стали угрожать задержкой в выдаче дипломов, но эта угроза помогала мало. Тогда мне и Семену помогла одна добрая душа, декан лечебного факультета профессор Зетель-Коган, не знаю, за какие заслуги, но она уплатила за нас требуемую сумму (по-моему, 300 рублей), и мы ей были очень благодарны. С Семеном договорились, что как только получим первое денежное содержание, вернем ей долг, что мы и сделали, когда уже были на фронте, но получила профессор эти деньги или нет, я так и не узнал, потом говорили, что профессор Зетель-Коган умерла во время войны…

Выпускной вечер был устроен по старым традициям, был алкоголь, в студенческой столовой напекли блинов, а местные уральцы приготовили и принесли пельмени.

После торжественной части был праздничный ужин и танцы, а на следующее утро, попрощавшись с товарищами (которых я, кстати, кроме Семена Розенблюма, ни разу больше не встретил, ни во время войны, ни после нее), я отправился в военкомат.

Получил назначение на должность командира 30-й ОДР, впервые надел настоящую комсоставскую форму, мне выдали документы на звание военврача 3 ранга (с гордостью прикрепил по одной шпале в петлицы), и я направился в свою роту.

Но когда я понял, в какую часть меня назначили, то воспринял это, как минимум, как личное оскорбление.

— Почему?

— Я был уверен, что получу назначение в какую-нибудь боевую часть, а тут меня отправляют в тыл, в окрестности Свердловска, во вновь формируемую 30-ю ОДР (эта аббревиатура ОДР расшифровывалась так — обмывочно-дезинфекционная рота).

Прибыл на место, во дворе стоят несколько автодушевых и автодезкамер, вокруг которых суетились солдаты пожилого возраста и несколько женщин в военной форме. Писарь роты, который по возрасту годился мне чуть ли не в дедушки, открыл рот от удивления, когда увидел, что командиром к ним прислали почти мальчишку.

До моего появления в ОДР командовал ею политрук Данилов, добрый человек, лет 45 от роду. В роте служили хорошие люди, почти все пожилого возраста, отношения между Даниловым и подчиненными были не строго уставные. Служба в этой роте была мне не по душе, я хотел на фронт. Прошли всего недели две, как в один прекрасный день в расположение роты прибыл незнакомый мне военврач 2 ранга и без лишней дипломатии объявил мне, что на должность командира этой роты назначен он, а мне следует явиться в Военно-санитарное управление Уральского ВО, что я и сделал.

После соблюдения положенных формальностей, в ВМО мне вручили предписание: прибыть на должность командира медицинского взвода медицинской роты 4-й истребительной дивизии (если сравнивать эту должность с гражданской, то она соответствовала заведующему хирургическим отделением).

Я обрадовался, понимая, что теперь буду заниматься непосредственно практической хирургией на ее передовом этапе, это было очень почетно. Дивизия формировалась в Тюмени, и когда вечером я сел в Свердловске на поезд, то со мной в одном купе оказался мой непосредственный начальник, военврач 2 ранга Алексей Николаевич Солдатенко (с ним меня судьба сводила на фронте и много раз после войны)…

Прибыли в Тюмень, части дивизии формировались в разных районах, и мне приходилось мотаться по отдаленным местам, при этом еще выкраивать время, для того чтобы в местной больнице и в прозекторской отрабатывать методику оперативного вмешательства. Через некоторое время в хирургический взвод прибыл еще один, более опытный врач, и мне стало легче.

— А что эта была за дивизия? Первый раз сталкиваюсь с таким названием — истребительная, когда речь идет о стрелковой части.

— Это были первые стрелковые противотанковые дивизии в Красной Армии.

Наша 4-я дивизия состояла из трех стрелковых бригад, каждая из которых имела в составе три батальона истребителей танков и несколько других подразделений. После недолгого формирования дивизию погрузили в эшелоны и по зеленой улице, фактически без остановок, беспрепятственно, отправили на запад, за считаные дни дивизия добралась до Москвы и выгрузилась в Алабино.

Затем, в связи с тяжелой обстановкой на фронтах, наши бригады ушли по различным фронтам, а штаб и управление дивизии через некоторое время погрузили в эшелоны и направили в южном направлении. Мы думали, что нас отправляют под Сталинград.

На станции Владимировка, совсем близко от Сталинграда, наш эшелон и составы, стоящие на соседних путях, сильно бомбили. Во время бомбежек мы уходили в степь и однажды, когда вернулись к поезду после очередного налета, увидели, что на соседнем пути лежал на боку горящий вагон, а вокруг него валялись пачки денег в крупных купюрах. Никто не посмел наклониться и взять хоть одну банкноту.

После короткой остановки эшелоны последовали дальше на юг, Сталинград остался в стороне и позади, мы стали недоумевать, куда везут? Зачем?

Прибыли в Астрахань — погрузка на пароход «Валерий Чкалов». Здесь нас тоже пыталась бомбить авиация противника, но ни одна из бомб не достигла целей, а вот рыбы после бомбежки у нас появилось много. В следующий налет немцы нанесли удар по нефтехранилищу, стали взрываться баки, и горящая нефть или бензин стекали в Волгу прямо к месту стоянки нашего «Чкалова». Мы оказались в западне, в огненном кольце, это было жутким зрелищем — горящая река, и только когда нефть выгорела, наш «Валерий Чкалов» в сопровождении двух эсминцев «Зюйд» и «Меридиан» вышел из устья Волги в Каспийское море и взял курс на Махачкалу, в которую не заходили. Там, в 58-й армии, среди личного состава были зарегистрированы заболевания холерой.

Шли в шторм, многие страдали морской болезнью. Наконец мы прибыли в Баку.

Никто не мог вразумительно объяснить, почему личный состав штаба и управления дивизии был переброшен из Подмосковья на Юг без своих боевых частей.

— Когда стало ясно, в чем была причина подобной переброски?

— Нас разместили в Баку в Сальянских казармах, где ранее дислоцировалось Бакинское пехотное училище. Здесь объявили, что штаб дивизии будет обращен на формирование двух стрелковых курсантских бригад: 163-й и 164-й.

Личный состав бригад состоял в основном из курсантов бакинских военных училищ, которым оставалось пять минут до выпуска. Командный состав был укомплектован кадровыми офицерами из училищ, бывшими командирами учебных курсов, рот и взводов. Поэтому на сколачивание подразделений ушло мало времени, примерно полтора месяца. Нашим, 1-м батальоном, командовал строевой командир, бывший преподаватель тактики, майор Захарьян. Он знал назубок весь свой личный состав. В подготовительном периоде проводились полевые учения, стрелковая подготовка. Я был назначен командиром медсанвзвода 1-го батальона 164-й стрелковой бригады.

Наступил день, когда нас подняли по тревоге и после недолгих сборов погрузили в эшелоны. Бои уже шли в районе Нальчика, положение на Кавказе становилось критическим. Выгрузились на станции Беслан и почти с ходу ночью были выдвинуты на боевые позиции в районе Чиколы. Никто не успел осмотреться или изучить район, куда мы прибыли, еще не начали окапываться и готовить оборонительные рубежи, как батальоны бригады подверглись жестокой бомбежке. По дороге и по полю через наши боевые порядки откатывались отступающие подразделения и разрозненные группы из разбитых частей 37-й армии… Такая же участь ожидала и наши курсантские бригады…

— Что происходило в эти дни?

— Немцы не стали лезть на рожон на курсантские бригады и просто пять дней подряд непрерывно, с раннего утра и до позднего вечера, наносили по нашим позициям бомбовые удары, штурмовали и утюжили нас, как хотели и сколько хотели.

Ни нашей авиации в воздухе, ни зенитчиков — ничего не было.

Я развернул медицинский пункт в 700–800 метрах от переднего края, и вскоре он был забит ранеными. Работать пришлось много, закончился перевязочный материал и средства иммобилизации, пришлось запрашивать помощь у начсанбрига Солдатенко. Чтобы укрыть раненых от бомбежек, на берегу маленькой речушки в небольшой лощине мы построили шалаши из кукурузных стеблей, благо вокруг росла высокая кукуруза, и, наверное, эта маскировка нас спасала от ударов авиации, а немецкие бомбежки с каждым днем становились все интенсивней. В одну из ночей, когда наступила передышка, я пошел на КП батальона, чтобы попросить у комбата пару повозок для эвакуации в тыл скопившихся раненых и узнать обстоятельства гибели нескольких наших командиров на НП, в который было прямое попадание авиабомбы. Поговорил с комбатом, который предложил мне вместе с ним пойти на позиции 1-й роты. Ротный командир доложил майору, что со стороны противника вечером наблюдали большое скопление танков, а разведчики засекли концентрацию пехоты. Был слышен гул танковых моторов, и по всему стало ясно, что немцы вот-вот перейдут в наступление.

Мы не успели вернуться к штабу батальона, как на наши позиции обрушился шквал артиллерийского огня, и вслед за артподготовкой вперед по ровному полю устремились на большой скорости немецкие танки, завязался неравный бой...

Вдруг подбегает к комбату какой-то младший лейтенант и докладывает: «Рота Новаковского погибла, а часть роты сдалась в плен! Правый фланг оголен!»

На левом фланге оборонялась рота Ганжи, но ее моментально смяли немецкие танки. Этот страшный бой скоро закончился, и тем, кто уцелел, пришлось отходить по ходам сообщения в сторону кукурузного поля и горного массива. Боевые порядки батальона и всей бригады были смяты. Уцелевшие в бою разрозненными группками, неорганизованно отходили. Я добежал до места, где располагался батальонный медпункт, приказал собрать все имущество и медикаменты в одну большую кучу, облить ее бензином и поджечь, а личному составу взвода отходить вместе со мной.

Раненых на медпункте уже не было, их отправили в тыл еще до атаки, а легкораненые сами ушли, так мы быстро управились и, маскируясь в кукурузе, стали отходить.

Непрерывно действовали самолеты противника. Почти рядом я услышал одиночный винтовочный выстрел. Вначале я не понял в чем дело, но через минуту ко мне подошел один из моих санитаров и показал простреленную ладонь, мол, с самолета очередью задело. Я понял, что передо мной самострел, но вида не подал, аккуратно перевязал ему руку и приказал находиться неотлучно рядом. Когда закончилось кукурузное поле, по которому мы шли, я в одной лощинке неподалеку увидел длинный сарай. Направились туда. Там оказались несколько раненых бойцов и еще человек 20–25 красноармейцев и командиров. Я в этом сарае оказался, со своими капитанскими шпалами, старшим по званию, и мне волей-неволей пришлось взять командование этим гарнизоном на себя.

Расставил солдат, имевших оружие, к щелям между досок сарая, выставил наружное охранение, чтобы нас не застали врасплох. Сарай, видимо, как магнит, притягивал к себе всех, у кого он оказался на пути, и вскоре личный состав гарнизона заметно пополнился. Среди этого пополнения оказался Миша Кокиелов, начальник топографической службы бригады, который сказал, что остатки бригады должны следовать в Ардон. Эти данные позволили нам сообща принять правильное решение: дождаться темноты и, рассредоточенно, небольшими группами, отходить на Ардон, где раньше находился штаб бригады. Я повел основную группу, в которую взял всех раненых, а Миша Кокиелов, прекрасно ориентировавшийся по карте, вывел нас в Ардон. Штаба бригады уже здесь не было, но нам повезло в другом — на окраине задержался чей-то ПМП, туда я передал всех раненых, находившихся в моей группе. Рано утром на Ардон был нанесен сильный бомбовый удар… Из Ардона мы пошли на Алагир, куда направлялась основная масса отступающих. По слухам, там должен был быть штаб 164-й стрелковой бригады. Я шел впереди своей команды. Рядом с небольшим курортным местечком Тамиск на пригорке стояла большая группа командиров, среди которых был один генерал-майор. Жестом он подозвал меня к себе и, не дав мне возможности представиться, приказал организовать на развилке дорог КПП (контрольно-пропускной пункт), задерживать всех, кто отходит разрозненно, и направлять их по ущелью в сторону Мизура, одним словом, прекратить драпмарш. Мне ничего не оставалось, как отчеканить: «Есть!» и приступить к выполнению приказа.

Только потом я понял, почему среди большой толпы людей генерал обратил внимание в этой ситуации именно на меня — он просто принял меня за общевойскового командира. Я отобрал из своей группы человек двадцать, среди них был командир санвзвода лейтенант Згардин, и мы быстро соорудили КПП. Вскоре к нам прибился какой-то интендантский майор, взявший на себя все вопросы снабжения. С каждым часом у нас становилось все больше людей и техники, мимо нас гнали табуны лошадей, стада коров и отары овец. Вся эта масса оседала в районе КПП и затем направлялась по на значению в Мизур (где находился штаб 351-й СД) и в Орджоникидзе.

По ночам из района КПП самовольно уходили, дезертировали командиры и красноармейцы, жители Закавказья, хорошо знавшие местность.

Через десять дней на КПП прибыл представитель штаба дивизии, и им оказался майор, которого я знал еще по 164-й сбр. Уехав, он доложил командиру дивизии, что КПП командует врач, и вскоре меня вызвал к себе комдив, генерал-майор Василий Фадеевич Сергацков. Поблагодарил за службу, как это водится, и спросил, почему там, у Тамиска, получая приказ, я не сказал ему, что являюсь военным медиком, а не строевым командиром, и я ответил ему, что время и обстановка не позволили что-либо объяснить. Генерал перешел к делу. На базе дивизии, сказал он, сформирована группа войск Мамиссонского направления, и начальнику медслужбы этой группы требуется помощник, и если я согласен, то прямо сейчас могу приступить к выполнению этих обязанностей. Я согласился, генерал вызвал начальника медслужбы, военврача 2 ранга Шаркова, которому я был представлен, после чего мы отправились в медсанбат.

В штабе дивизии, который размещался в штольне, я познакомился с обстановкой и командирами, с которыми мне предстояло вместе служить и работать.

Части дивизии занимали оборону на рубеже Алагир — Орджоникидзе, некоторые подразделения располагались в Унале, Тамиске, на Залахарском и Мамиссонском перевалах и в других районах. В Садоне была сконцентрирована группа из 8–10 эвакогоспиталей. Шарков, учитывая мою молодость, возложил на меня всю инспекционную работу, благодаря чему я практически не бывал в штабе, а все время находился в частях на передовой и вскоре облазил весь передок, хорошо узнал всю систему нашей обороны на различных участках и мог на равных участвовать в докладах командиру дивизии, свободно ориентируясь также в численности личного состава, потерях, наличии эвакотранспортных средств, эпидемиологической обстановке и во многом другом. И поэтому, когда через месяц Шарков ушел на повышение, генерал-майор Сергацков лично предложил мне должность начальника медико-санитарной службы дивизии (группы войск Мамиссонского направления).

Я согласился и служил в этой должности до весны 1943 года, пока после лечения в госпитале не был назначен на другую должность.

— В возрасте 22 лет вы стали начальником медслужбы дивизии. Случай уникальный. Как молодому военврачу удавалось справляться с ответственностью на таком высоком уровне?

— Действительно, это был исключительный случай. В моем возрасте было рановато занимать такую должность. Дивизионные врачи соседних дивизий, да и старшие врачи полков моей дивизии были намного старше меня по возрасту.

Много из того, что мне полагалось делать в этой сложной, многопрофильной службе, откровенно говоря, я тогда не знал, но учился на ходу, прислушивался к советам старших штабных офицеров и моих коллег. Командир медсанбата Терменецкий, был, наверное, в два раза старше меня, и его советы всегда были дельными, я к ним прислушивался.

— Многие бывшие защитники Кавказа в своих интервью утверждают, что немцы дошли до Орджоникидзе не по вине или в результате ошибок нашего командования, а по причине того, что на передовой поставили в оборону национальные кавказские дивизии, не отличавшиеся стойкостью в боях. Насколько подобное заявление правдиво?

— На ваш вопрос я однозначно ответить не могу, так как не располагаю достоверной информацией. Мои начальники, подчиненные и товарищи-офицеры по штабу и управлению: грузины, армяне, азербайджанцы, осетины и другие кавказцы — ничем не отличались от остальных командиров, а иногда и превосходили их. Правда, среди части строевых офицеров циркулировали такие мнения, но, по моему мнению, совершенно бездоказательные. Но в 70-х годах, работая над диссертацией по истории медицинского обеспечения Закавказского фронта в годы войны, я из документов узнал, что 414-ю национальную грузинскую дивизию сняли с передовой и вывели в тыл для наведения порядка в ее рядах после перехода на сторону немцев двух батальонов.

В 392-й грузинской дивизии к немцам перебежало свыше полутора тысяч человек, и эту дивизию пришлось убирать с передовой как ненадежную часть.

Но одновременно известный факт, что с ней рядом отлично сражалась с немцами другая стрелковая дивизия, также сформированная в Грузии.

Так что на ваш вопрос односложно ответить невозможно…

У нас в октябре — ноябре 1942 года в 351-й СД также наблюдалось весьма серьезное в своих масштабах дезертирство местных красноармейцев, призванных из Закавказских республик, но другие кавказцы честно воевали на передовой, как и все остальные…

Большинство самострелов, которые мне пришлось видеть в те дни, были у выходцев Кавказа и из Средней Азии, и даже показательные расстрелы членовредителей не помогали.

— Бои на Кубани в начале 1943 года. Что можно рассказать об этом периоде?

— 24/12/1942 г. части дивизии освободили Алагир, а еще через восемь дней началось общее наступление. 4 января мы вошли в Нальчик, на обочине дороги стояли несколько местных жителей и держали в руках горшочки с горячей картошкой, квашеной капустой и бутыли самогона, от души предлагая нам все это отведать.

В это время по шоссе двигалась артиллерийская часть, орудия которой вместо лошадей тянули верблюды. Одна из местных старушек, увидев верблюдов, запричитала: «Как же вы, сыночки, догоните супостата германского, они ведь на машинах, а вы на энтих-то верблюдах?!» С 10 января до начала февраля, до самого Краснодара, дивизия с боями прошла 700 километров. Темп наступления был таким высоким и стремительным, что мы даже не успевали полностью развернуть медсанбат, помощь раненым оказывалась на полковых, медицинских пунктах, часто на ходу, и оттуда напрямую шла эвакуация в тыловые госпиталя. Среднесуточные потери дивизии составляли 1,5–2% личного состава в сутки. Небольшая задержка была под Пятигорском, где противник оказал серьезное сопротивление. На реке Малка оборонительный рубеж удерживал немецкий штрафной батальон. Помню, как в одном из наших полков, на ПМП, в районе Нижнего Куркужмана скопилась группа раненых, требующих срочной эвакуации. Я взял с собой две автомашины и лично поехал в полк… ПМП размещался в двух домиках, возле одного из них стояла повозка. Старший врач полка и два врача сидели за столом, на подоконнике лежали мешки с семечками, на которых спала девушка-санинструктор. Во второй половине дома лежало человек 10–12 раненых, обработанных и готовых к эвакуации.

Где-то часа в 3–4 ночи, перед самым отъездом, мы решили поесть, сели за стол. Вдруг услышали в тишине характерный вой немецкого шестиствольного миномета. Рядом с этими домиками разорвалось несколько мин, одна из которых в клочья разорвала лошадей, впряженных в повозку, тяжело ранила ездового и девушку, спавшую на мешках с семечками. Осколочные ранения получили старший врач полка и еще один врач, а мне достался только маленький осколок в стопу. Несмотря на это, быстро закончили погрузку и отправились в Баксан, где был частично развернут наш медсанбат.

Бойцы потом рассказывали, что немцы приковывали своих штрафников цепями к шпалам, врытым в землю, и немецкие штрафники просто не могли покинуть свои огневые позиции… Интересуетесь, кем пополняли дивизию на Кубани?

Пополнение в дивизию в этот период было обычным, в основном из запасного полка.

Но было и частичное пополнение на месте. Не знаю, по чьему распоряжению, но были организованы полевые военкоматы, которые призывали в освобожденных станицах и хуторах мужское население соответствующих возрастов. Часто это были бывшие военнопленные, окруженцы или оставшиеся в оккупации молодые люди. Их, как правило, зачисляли в части без каких-либо проверок, забирали под гребенку.

Не знаю почему, наверное, потому, что большинство из них были в черных рубашках или ватниках, эту категорию людей в частях (даже в официальных документах) называли чернорубашечниками. В армейское обмундирование их переодевали при первой же возможности, но этот термин — чернорубашечники — закрепился в армии.

Двигаясь по дороге на Черкесск, мы попали в сильную метель, из-за которой на дороге образовалась пробка из машин и другой техники.

Глубокой ночью метель особенно разыгралась, и в кромешной снежной крутоверти навстречу нашей небольшой автоколонне вышла другая автоколонна, машин десять. Как оказалось, это была немецкая тыловая часть, которая в этой суматохе в поисках дороги на Невинномысск — Ставрополь сбилась с пути и оказалась в наших порядках. Ребята не растерялись, среагировали первыми и захватили эту колонну. Пленных под конвоем отправили в штаб дивизии, а трофеи достались нам, кстати, медсанбату были переданы две автомашины и различное другое имущество, которое нам было очень кстати.

Наш путь лежал по многим кубанским городам и станицам: Невинномысск, Армавир, Тихорецк и другие населенные пункты были освобождены и нашей 351-й дивизией. Местное население встречало нас по-разному, не все нам были рады, но в большинстве станиц местные жители встречали нас самогонкой, хорошей закуской и кубанским шоколадом — семечками. Однажды в станице Александровской на железнодорожных путях были захвачены несколько железнодорожных вагонов, один из которых был пассажирским. Этот вагон был полон пьяными немецкими офицерами и женщинами, которые так и не могли сообразить, как они очутились в наших руках. Такого стремительного наступления немцы, вероятно, не ожидали.

В вагоне мы набрали шоколад, настоящее французское шампанское, коньяк…

Темп наступления дивизии замедлился, когда мы начали боевые действия в приазовских плавнях. Это сплошные болота и бездорожье, даже по так называемым грейдерам движение автомашин было ограниченным, только «Студебеккеры» (их называли старшинами дорог) и «Виллисы» были способны преодолеть сплошное месиво из грязи. Подвоз боеприпасов и продовольствия был нарушен, стало исключительно трудно разворачивать полевые медицинские подразделения, а эвакуация раненых превратилась в труднейшую задачу. Доходило до того, что местное население из одной станицы в другую тащило на себе по грязи мины и снаряды, помогая войскам. Мы зашли в станицу Бринковскую, в ней разместились штаб дивизии и вспомогательные подразделения. Утром я с несколькими офицерами поехал на окраину станицы, где по тонкому льду пытались проехать через ерик машины медсанбата. Решили снять с машин часть груза и на руках доставить его через ерик, на окраине развернуть только приемно-сортировочное отделение и занять несколько домов под временный стационар для раненых. Саперы наспех сделали настил через ерик. Около восьми часов утра стали отчетливо слышны артиллерийские выстрелы и пулеметная стрельба, затем в этом грохоте отчетливо послышался лязг гусениц. По главной улице станицы на большой скорости мчались танки. Все подумали, что это наши танки, ведь немцы отступили на добрый десяток километров, но пригляделись и поняли, во что мы влипли — танки были немецкими. Что такое танковая атака, простыми словами описать невозможно, тем более у нас не было средств для ее отражения. На помощь подоспел наш истребительный противотанковый дивизион, артиллеристы с ходу развернули 76-мм орудия, смогли подбить несколько танков, но и их немцы здорово потрепали. Беспорядочный отход тыловых подразделений из Бринковской в Гривенскую был стремительным.

В оставленной нами станице осталось несколько офицеров штаба дивизии и небольшая часть медсанбата, те, кто успел утром переправиться через ерик. Через день немцев выбили из Бринковской, и мы с удивлением обнаружили, что и штабные офицеры, и часть санбата остались невредимыми и почти не понесли потерь. Оказывается, станицу атаковало несколько танков, пытавшихся прорваться к своим из окружения, и танкистам было не до поисков людей, попрятавшихся в подвалах и на чердаках.

Оперативно-тактическая обстановка менялась быстро, распутица и погодные условия не позволяли произвести быструю эвакуацию раненых.

В плавнях, где мы не могли полностью развернуть ПМП и медсанбат, передовые полковые медицинские пункты были перегружены ранеными и теряли мобильность.

Один из наших ПМП был оставлен на месте во время внезапного отхода одного из стрелковых полков из одной станицы (не помню ее названия), раненых вывезти не успели, и когда полк вновь овладел этим населенным пунктом, в сарае, в котором размещался ПМП, нашли трупы раненых, добитых озверевшими немцами, а к стене штыками был прибит замученный до смерти полковой врач…

Уже когда шли бои за Приморско-Ахтарск и Ейск, в один из дней у меня поднялась высокая температура, но я продолжал работать, пока стало невмоготу. Около месяца лечился в ТППГ. После выписки из госпиталя в свою дивизию я уже не вернулся.

Меня направили в отдел кадров Военно-медицинского управления фронта, в Краснодар, за новым назначением. Еще в очереди на прием к начальнику отдела кадров я услышал в разговорах офицеров медслужбы, обсуждавших проблему выбора хорошей должности, название Малая Земля, на которую никто особо не хотел попадать. Начальник отдела кадров предложил мне должность начальника медицинской службы бригады, на которую я согласился. После чего он вместе со мной пошел к начальнику ВМУ фронта генерал-лейтенанту медицинской службы Николаю Ивановичу Завалишину, который мне сказал, что моя стрелковая дивизия может пока обойтись и без начальника медсанслужбы, а я иду на равноценную, но очень почетную должность — начальника медслужбы 83-й отдельной бригады морской пехоты, которая в настоящее время воюет на Малой Земле. Я подтвердил свое согласие.

Генерал пожелал мне успехов на новом месте службы и попрощался.

Только теперь я понял, почему только меня приводили к начальнику ВМУ фронта.

После долгих поисков в Фальшивом Геленджике нашел штаб 18-й армии и Военно-медицинский отдел армии. На горизонте, в стороне моря, был слышен сплошной гул, от которого даже здесь, за много километров, земля ходила ходуном — это немцы бомбили и обстреливали маленький клочок земли, называемой Малой. Поглядывая в ту сторону, штабные армейские офицеры многозначительно вздыхали, покачивали головами и молчали. Уже потом мне стали понятны эти многозначительные вздохи.

Начальник медотдела 18-й армии полковник медслужбы Костев дал мне несколько дельных советов, касающихся будущей службы, и подчеркнул, что моя бригада выполняет боевые задачи на Малой Земле. Я отправился в Геленджик, комендант порта сказал, что ночью на Малую Землю уйдет караван судов.

Той же ночью я сел на один из мотоботов, идущих на плацдарм. Шлепала наша эскадра разномастных мелких суденышек медленно. Моряки не зря окрестили эту флотилию тюлькиным флотом, но это была единственная ниточка, связывающая защитников плацдарма с Большой землей. На море была сплошная темнота, нигде не было видно огонька, кроме редких сигналов, шедших в караване судов, берега мы тоже не видели. Во время перехода корабли отряда охранения, находившиеся мористее, временами открывали отсечный огонь по катерам противника, пытавшимся прорваться к каравану. Наконец, после, казалось бы, бесконечного пути, вдали на горизонте стали видны висящие в воздухе осветительные ракеты и частые разрывы в воде и на берегу. Бывалые моряки говорили, что такой концерт бывает каждый раз на подходе судов к плацдарму. Один из офицеров, подполковник из штаба 20-го стрелкового корпуса (CK), находившийся вместе со мной на мотоботе, объяснил мне, новичку, как нужно между разрывами преодолеть прибрежную полосу и начать карабкаться по почти отвесной скале, чтобы быстрее добраться до укрытий. Причаливание и разгрузка происходили под непрерывным огнем… Весь берег был освещен немецкими сигнальными ракетами. Добравшись до капониров, где размещались штабы группы войск и 20-го CK, я представился начальнику медслужбы группы войск, и после нескольких формальных вопросов он позвонил в штабт 83-й Краснознаменной Отдельной бригады морской пехоты, чтобы за мной прислали проводника. На Малой Земле так было принято, так как все передвигались по ходам сообщения и по траншеям, ведущим к своим подразделениям, и без сопровождающего новый человек просто бы заплутал.

Вскоре за мной пришел моряк-проводник, санинструктор медсанроты бригады Кузнецов, с которым, где ползком, где перебежками, где по ходам сообщения, мы добрались до штаба бригады, расположенного у подножия небольшой высотки. Кузнецов привел меня в землянку комбрига. Командовал тогда бригадой известный на флоте человек, бывший флагманский начальник физподготовки ЧФ, подполковник Дмитрий Васильевич Красников, но первым, кого я там встретил, был начштаба бригады подполковник Буряченко.

Как раз в эту ночь комбриг проводил совещание с командирами, которым я был представлен. Когда все стали расходиться, то присутствующий в штабе командир 144-го батальона морской пехоты подполковник Евсей Иосифович Тхор предложил мне идти вместе, так как санрота находилась рядом с позициями его батальона. С ним (ставшим впоследствии заместителем командира бригады) и с начальником связи бригады майором Александром Серобабой (погиб на Керченском плацдарме) у меня с первого дня сложились настоящие дружеские отношения.

Медсанрота бригады, куда я затем пришел, размещалась в подвале полуразрушенного здания. Немного в стороне сиротливо стояли два сарая, у которых были снесены крыши, а рядом — не то силосная, не то водонапорная разбитая башня.

Впереди меня ожидала жизнь и работа на Малоземельном плацдарме под Новороссийском.

— Как выглядел плацдарм на Малой Земле? Какие части на нем сражались?

— Это был маленький клочок земли, который хорошо просматривался и, естественно, простреливался противником. На плацдарме находились Управление Малоземельной группы войск и части 20-го стрелкового корпуса. 176-я стрелковая дивизия, 83-я и 255-я бригады морской пехоты, 8-я гвардейская и 107-я стрелковая бригады, другие войсковые части и подразделения. В последнее время стали появляться публикации и устные заявления о нецелесообразности плацдарма на Малой Земле, утверждения, что в нем не было никакой практической пользы и т. д.

Я могу ответить так: нужно рассматривать этот плацдарм в контексте с той обстановкой, которая сложилась к тому времени на этом направлении весной сорок третьего года, кроме того, надо спросить или пройтись по мемуарам противника — и как им жилось в районе Новороссийска по соседству с Малой Землей? Думаю, что тогда таких разговоров не будет. Малоземельцы помнят, как хотелось немецкому командованию в апреле 1943 года ликвидировать эту кость в глотке, были предприняты безуспешные попытки стереть плацдарм с лица земли, скинуть его в море. Поняв, что этот номер не прошел, немцы увеличили налеты авиации и усилили артиллерийские и минометные обстрелы.

— Какие силы имела медико-санитарная рота 83-й ОБМП?

— В составе медсанроты на Малоземельном плацдарме находился весь личный состав, согласно штатному расписанию. Командиром роты был ветеран бригады, капитан медслужбы Иван Михайлович Писаренко. Командиром медвзвода был майор медслужбы Золотарев, ординатором военврач 2 ранга Пестряков (оба хирурги), терапевтом была военврач 3 ранга Бриллиантова. Командиром санвзвода был тоже врач, но его фамилию я позабыл. Золотарева сменил опытный военный хирург майор Константин Викторович Макаревич, выбывший из строя по ранению во время высадки бригады на косе Бугаз осенью 1943 года. Там же, на Бутазе, погиб наш хирург, смелый и энергичный человек, военврач 2 ранга Алексей Николаевич Пестряков, подорвавшийся на мине вместе с двумя санитарами при высадке передового отряда бригады в районе озера Соленое. Кроме медсанроты, в каждом батальоне бригады был свой медико-санитарный взвод, которым командовал военврач. В составе медсанроты было немало опытных военфельдшеров, санитаров и санинструкторов из кадровых моряков, с большим боевым опытом, таких как Кузнецов или одессит Мишка Файницкий, которого я взял к себе в ординарцы.

— Какими были фронтовые будни Малоземельного плацдарма?

— Почти вся территория плацдарма (примерно 27–30 квадратных километров) была у немцев как на ладони и постоянно подвергалась налетам авиации, артиллерийским и минометным обстрелам. На участке обороны нашей морской бригады полегче было только на позициях 144-го батальона морской пехоты в Станичке, нейтралка там составляла 20–30 метров, и немцы, опасаясь попасть по своим, в сравнении с другими подразделениями реже бомбили позиции этого батальона. Вся территория Малоземельного плацдарма была перепахана бомбами, минами, снарядами, днем весь личный состав находился в укрытиях: в вырытых землянках, подвалах разрушенных строений или в лисьих норах, отрытых в подбрустверной стенке окопов. В светлое время суток передвигаться по поверхности было опасно. Люди настолько привыкли к непрерывным обстрелам, бомбежкам и ежедневным потерям, что ни на что не обращали внимания. Мне по долгу службы довелось облазить весь передний край, я хорошо узнал подходы к командным пунктам батальонов и отдельных рот, не говоря уже о детальном расположении медицинских пунктов и складов, и поэтому я прекрасно знал, как живут и воюют на плацдарме моряки бригады и бойцы из других частей.

Постоянная нехватка боеприпасов, на орудие приходилось четверть боекомплекта, поэтому в целях экономии боеприпасов специальным приказом разрешалось стрелять только на поражение, требовалось беречь каждый патрон.

На весь плацдарм был единственный водоисточник, от которого ночью воду в термосах и других емкостях носили на передний край. Но за ночь от передовой и обратно ротные водоносы успевали от силы сделать два рейса. У источника скапливались делегаты со всего плацдарма. Противник это хорошо видел и в горячее время накрывал место водоисточника плотным огнем. Позже саперы стали копать колодцы прямо на передовой и иногда находили питьевую воду. Кормили личный состав хлебом, сухарями, мясными, рыбными и овощными консервами, и нередко такой дрянью, как мясо дельфинов, кто это хотя бы раз попробовал, тот со мной согласится, но голод — не тетка. В мае — июне на плацдарме появились случаи дизентерии и участились авитаминозы, особенно авитаминоз С, но к середине лета медики плацдарма справились с этими проблемами. С Большой земли нам прислали витаминизированную горькую дегтеобразную ореховую пасту, в которую добавляли сухари, виноградные листья, и из нее делали малоземельский квас, который пили на передовой вместо воды.

В августе случаи авитаминоза не регистрировались.

Ночная эвакуация раненых с плацдарма морем почти всегда проводилась под обстрелом, и нередко раненые получали вторичные ранения или погибали уже при посадке на суда…

— По вашему мнению, немцы имели шансы уничтожить Малоземельский плацдарм?

— В апреле 1943 года немцы предприняли массированное наступление на плацдарм, на отдельных участках продвинулись на 500–800 метров, но отчаянный штурм с целью сбросить десант в море не удался, поскольку защитники плацдарма вскоре контратакой восстанавливали положение. Люди понимали серьезность и опасность даже самой минимальной уступки территории плацдарма, поэтому дрались отчаянно за каждый метр земли, назад хода нет, все осознавали — позади только море, и в случае потери плацдарма никого спасти не смогут.

И тем не менее, как мне лично кажется, если бы противник подтянул еще пару дивизий и танки, полностью перекрыл бы снабжение плацдарма по морю, то, скорее всего, у немцев появился бы хороший шанс покончить с плацдармом, как, например, они сделали в Эльтигене и Керчи.

— Флотские традиции соблюдались в 83-й бригаде морской пехоты?

— Традиции соблюдались свято благодаря наличию кадрового личного состава, еще до войны служившего на кораблях флота. Эти традиции моментально улавливало приходящее в бригаду пополнение. Проявлялись они от лихо надетой бескозырки или пилотки, до поведения и словарного запаса. Но основной состав был обмундирован в общеармейскую форму, которая украшалась флотской атрибутикой. (Нарукавные якоря, крабы на фуражках и пилотках и др.) У рядовых бойцов особым почетом пользовались тельняшки. Вообще, все новые люди в бригаде быстро оморячивались.

Боевые традиции 83-й бригады — в плен не сдаваться, раненых на поле боя не оставлять, делиться с товарищами едой, водой, табачком — святое дело — были общими для всех частей морской пехоты.

— Но ведь не каждый боец мог стать настоящим морпехом.

— Согласен с вами. Но костяк боевых подразделений бригады составляли кадровые моряки, сошедшие с кораблей на сушу в первый год войны, прошедшие Одессу, Севастополь, бои на Кавказе, люди особой закалки и мужества, не умевшие жалеть себя и всегда первыми поднимавшиеся в атаку. На них равнялось пополнение, смотришь, прибыл паренек в бригаду, выглядит, как лапоть деревенский, а через месяц-другой встречаешь его на позициях — он уже заматерел, обвешан оружием, гранатами, патронами, видна тельняшка, словом, настоящий морской пехотинец, надежный, рисковый, готовый пожертвовать жизнью ради товарищей.

Попытка создать батальон без опытного костяка закончилась неудачей.

В декабре 1943 года 305-й батальон морской пехоты нашей бригады, имея в своем составе значительное число бойцов из недавнего пополнения, был разбит в Керчи, и часть личного состава этого батальона попала в плен. Моряки-кадровики в плен в 1943 году ни при каких обстоятельствах уже бы не сдались…

Зимой 1943/44 г. на Керченском плацдарме в бригаду прибыло пополнение, в основном из жителей Кавказа, в возрасте старше тридцати лет. Из них морпехов не вышло, наоборот, с ними пришлось командирам сильно помаяться, это были не бойцы, а…

— Вы говорите, что на плацдарме был кромешный ад, и каждый метр там был под прицелом, а вот наш дорогой Леонид Ильич Брежнев в написанных за него мемуарах «Малая Земля» упоминает, как на плацдарме давал концерты ансамбль песни и пляски Черноморского флота. Как-то не вяжется.

— Точно ответить вам я не могу. Знаю, что в нашей бригаде были люди из флотского ансамбля, которые давали непродолжительные мини-концерты.

Первый концерт состоялся на моих глазах. В небольшой лощине, рядом со штабом бригады, ребята начали исполнять песни под баян, а слышимость на таком маленьком клочке земли отменная, и даже немцы сразу притихли. Через несколько минут не выдержали и стали бить из минометов по району КП бригады, мины рвались совсем рядом, но комбриг Красников даже вида не подал, продолжал сидеть на месте и слушать песню. Все остальные тоже не шелохнулись, и вскоре обстрел прекратился, наверное, фрицам тоже захотелось услышать музыку… А жизнь на плацдарме действительно была адской, обычный человек, наверное, и недели так не выдержит, постоянно ходить в обнимку со смертью и считать минуты, в которых пронесло, Бог миловал.

— Полковника Брежнева, будущего Генсека, вам лично приходилось видеть на Малой Земле?

— Я не мог точно сказать, кто был тот незнакомый полковник, который в нашей бригаде вручал партийные билеты и которого я просил передать начальнику медслужбы 18-й армии полковнику Костеву заявку на различное медицинское имущество.

Но при встрече ветеранов Малой Земли в Новороссийске в 1975 году я его узнал, это действительно был Брежнев. Что же касается содержания одноименной брежневской книги, то могу только сказать одно: слабее и антихудожественнее написать просто нужно было уметь. Видно, что писали ее люди, не знакомые с реалиями войны и нашего плацдарма в частности.

— Когда стало ясно, что готовится наступление с Малоземельского плацдарма?

— В августе из состава десанта вывели 255-ю бригаду морской пехоты и перебросили ее на Большую землю. Наша бригада сместилась и заняла ее позиции по фронту.

Наша медсанрота сменила дислокацию и расположилась в 800 метрах от передовой, которая проходила тогда по пригороду Новороссийска Станичке, но уже тогда Станичку стали называть Куниковкой, в память о погибшем командире десантного отряда морской пехоты Цезаре Львовиче Куникове. Кроме того, батальоны бригады выдвинулись на исходные позиции почти вплотную к позициям противника. Проводилась более целенаправленная разведка и подготовительные различные организационные меры. Медслужба хорошо подготовилась к наступлению: все медпункты были готовы к приему раненых и к возможной передислокации во время наступления. Я знал, что будет высажен десант в самом порту, и выдвинул один свой БМП (батальонный медицинский пункт) во главе со старшим лейтенантом Павловым поближе к порту, где мы нашли хорошее укрытие в бетонной трубе большого диаметра под железнодорожным полотном. В ночь на 9 сентября, когда начался штурм города и в бухте высадился десант, этот наш медпункт, развернутый в трубе, принял основной поток раненых из десанта.

В начале боя я сам находился на этом пункте, пришлось работать не покладая рук. Мы хорошо видели, как идет бой за элеватор и клуб моряков, бой в порту длился почти всю ночь, а затем переместился в городские кварталы и в район цементных заводов.

Наша бригада натолкнулась на упорное сопротивление в районе 22-й городской школы и возле так называемого дома с орлом. Потери передового отряда составили 12 убитых и 55 раненых. 16 сентября Новороссийск был взят, и за всю неделю боев мне почти не пришлось поспать. Когда боевые действия закончились и напряжение стало спадать, я уснул прямо на БМП в трубе. Но вскоре проснулся и увидели чудо, как со стороны Малой Земли к Новороссийску едет грузовая машина-полуторка.

Откуда она взялась, мы не понимали, но сам факт ее появления был для нас неординарным, ведь за все время существования плацдарма нельзя было позволить себе днем даже каску поднять над бруствером, а тут едет машина и по ней не стреляют.

Так закончился для нас подземный период существования. Наш 144-й батальон морской пехоты входил в город со стороны Станички, я присоединился к ним, и мне и начарту подполковнику Долгинскому довелось быть первыми офицерами штаба бригады, вошедшими в Новороссийск вместе с морпехами.

По дороге тут и там валялись трупы убитых немцев, около 22-й школы, где шли особо упорные уличные бои, у полуразбитого забора из камня лежало несколько наших убитых ребят, погибших в бою за школу. Дальше увидели — наш убитый молодой морячок, повиснув наполовину на школьной ограде, не выпускал из своих, уже давно холодных рук ручной пулемет и как бы еще все продолжал стрелять.

Все проходившие мимо этого живого монумента солдаты и офицеры снимали с голов фуражки, бескозырки, пилотки и кланялись погибшему герою. Затем тело моряка бережно сняли с ограды, буквально оторвав руки от пулемета, и похоронили его прямо во дворе школы, под салют из пистолетов и автоматов…

В городе наша бригада почти не задержалась, батальоны продолжали выполнять поставленную задачу, в тот же день был взят Гайдук. Люди отвыкли от того, что можно днем ходить в полный рост, что не надо ждать кораблей с Большой земли.

Через несколько дней бригаде приказали прибыть в Геленджик, но речь не шла об отдыхе, нас стали сразу готовить к выполнению новой боевой задачи, к высадке на песчаную косу у озера Соленое, это в районе Благовещенской.

— Десант на косу Бугаз?

— Да. 23 сентября 1943 года, темной ночью перед посадкой на корабли на пирсе нас провожал адмирал флота Николай Герасимович Кузнецов. Все офицеры штаба, в том числе и я, были представлены адмиралу. Посадка на корабли прошла с задержкой.

Море штормило, но мы вышли из порта. Вскоре нас возвратили, так как шторм усиливался. На вторую ночь выход в море был повторен, я находился на катере-охотнике вместе с начальником штаба бригады майором Василием Николаевичем Михайлиным, с нами было еще несколько офицеров. Несмотря на небольшой шторм, наша эскадра шла дружно, но неожиданно нас завернули на анапский рейд.

Во время захода в бухту на мине подорвался мотобот, на котором находился медсанвзвод 305-го батальона нашей бригады и его командир, военврач 3 ранга Валентина Новосельцева. Никто не спасся… На рейде мы простояли до ночи 25 сентября, и когда море стало успокаиваться — вся флотилия вышла в море, на переходе нас пытались атаковать быстроходные катера противника, так что до места высадки мы добирались с огоньком, часть людей укрылась от пуль в машинном отсеке, часть за рубкой. При подходе берег усиленно освещался прожекторами и обстреливался из пушек и минометов, поэтому, как только командир катера выбрал место высадки, я, как и все, прыгнул в воду и почувствовал дно под ногами. Песчаный берег, который при ослепительном освещении прожекторов и благодаря сильнейшему отсечному огню, казался адом. Ноги в мокрой обуви и одежда быстро покрылись песком.

Песок был везде: во рту, в глазах, в носу и ушах. Когда световой луч прожектора на мгновение задерживался на тебе, хотелось провалиться под землю, зарыться в нее поглубже — это ощущение трудно передать. Короткими перебежками каждый стремился отбежать подальше от уреза воды. Ориентируясь на ведущийся по нам огонь, а главное, на место, откуда светили прожектора, я понял, где находится противник.

У меня был автомат «ППШ», пистолет «Парабеллум», в санитарной сумке через плечо запасной диск и перевязочный материал. В темноте я и мои спутники заметили, как напротив нас появилась группа людей, которая короткими перебежками двигалась прямо на нас. Мы уже приготовились открыть огонь, как при свете разрыва я узнал в одном из атакующих своего хорошего товарища, заместителя командира бригадной разведроты. Он мне рассказал, где высажены основные силы бригады, а мы, оказывается, находимся возле мыса Железный Рог, видно, командир катера перепутал ориентиры и высадил нас далеко от предназначенного места высадки. Добрались до своих.

От командира бригады Козлова я узнал, что ночью, во время высадки, наш медвзвод из медсанроты напоролся на минное поле, погибли врач Пестряков и санинструктор. Тяжело ранен хирург Макаревич и еще несколько медиков. Развернуть работы медроты мы не могли. Медицинскую помощь оказывали на месте не в полном объеме, на импровизированном медпункте, в сарайчике у самого уреза воды (в мирное время в нем рыбаки хранили свои сети). Раненых скопилось уже человек двадцать. Рано утром налетела авиация, началась сильнейшая бомбежка. На узкой косе, длиной всего около 800 метров, находилось свыше полутора тысяч человек, укрыться совершенно негде…

Но самым большим бедствием для раненых было отсутствие питьевой воды, как в поговорке, крутом вода, а напиться нечем. Многие, в том числе и я, от безвыходности пробовали пить морскую воду, но она вызывала только еще большую жажду.

Противник продолжал обстрел десанта и число раненых увеличивалось с каждым часом. У нас кончился запас перевязочного материала, иммобилизационных средств и медикаментов, на исходе был запас сухарей и консервов. После того как из строя выбыл Макаревич и погиб Пестряков, оперировать раненых, кроме меня, было некому, и я трое суток подряд не отходил от операционного стола. Сейчас вспоминаю эти дни и сам поражаюсь, как смог такое выдержать. На нашу удачу по немцам был нанесен удар с тыла, и они вынуждены были отступить. Бригада продвинулась вперед и соединилась с нашими другими частями. Всех раненых эвакуировали в Благовещенскую. Бригадные разведчики доложили начальнику штаба бригады майору Михайлину, что дорога на Тамань очищена от противника и город уже наш. Михайлин предложил мне ехать с ним в Тамань. Сели в «Виллис» и, как говорится, на радостях устремились к Тамани, еще по дороге нам какой-то офицер объяснил, как туда лучше проехать. Въехали в город со стороны порта и остолбенели: в тридцати метрах от нас на стоящие катера, торопясь, грузились… немцы. Они сразу нас заметили и тоже были ошеломлены внезапным появлением русских. Первым опомнился от шока наш водитель, который быстро развернул юркий «Виллис» и на большой скорости устремился в близлежащую улицу, и когда мы уже скрылись за первыми домами, нам вдогонку раздались автоматные очереди. Через несколько часов немцев в Тамани уже не было. Мы частично развернули медсанроту для приема раненых, и, здесь во время обстрела из дальнобойных орудий погиб еще один наш врач, командир БМП 16-го батальона Гуменюк…

Так за считаные дни мы потеряли четверых врачей. Командиром операционно-перевязочного взвода медсанроты, после ранения Макаревича, был назначен опытный хирург, бывший ассистент кафедры хирургии Ростовского мединститута майор медслужбы Василий Максимович Гориенко. В прошлом он был боксером и даже каким-то чемпионом, был физически очень крепок и мог сутками, если этого требовала обстановка, не отходить от операционного стола.

Вскоре одна усиленная рота бригады была высажена на песчаную косу Тузла в Керченском проливе, но основные силы бригады остались в Тамани, где подразделения приводили себя в порядок и принимали пополнение. Я съездил в медотдел армии и попросил дать мне врачей, фельдшеров и санинструкторов, взамен тех, кого мы потеряли в сентябрьских боях. Проводились тренировки с личным составом по посадке на суда и высадке с кораблей, по эвакуации раненых с поля боя на импровизированных средствах. В один из дней с проверкой в бригаду внезапно приехали начальник Военно-санитарного управления фронта генерал Завалишин и главный хирург фронта профессор Сельцовский, с которым у меня произошел спор. Сельцовскому не понравилось, что во время высадки мы рассредотачиваем наших хирургов, а также операционные и перевязочные наборы, по разным судам и батальонам, вместо того чтобы держать все медицинские силы и средства в кулаке. Я возразил и объяснил, что горький опыт, полученный при десантировании на косу Бугаз у Витязевского лимана, и случай на анапском рейде диктуют нам другой подход к тактическому маневрированию силами и средствами в зависимости от боевой обстановки. Вступая в спор с Сельцовским, я не предполагал, что в эту минуту в его лице я заимел злостного «доброжелателя».

Сельцовский оказался злопамятным, и с подачи профессора мои наградные листы на ордена Красного Знамени и Красной Звезды, к которым я был представлен, так и остались нереализованными (о чем я узнал несколько позже).

3 ноября 1943 года наша бригада в полном составе, вторым эшелоном, с косы Чушка высадилась на плацдарм Керченского полуострова. Бригаде было приказано занять рубеж от побережья Азовского моря, высоты 164,5, до разграничительной линии с позициями 2-й гвардейской дивизии, находившейся у нас на левом фланге. Медсанрота расположилась в Баксы, в бывшей школе, почти в центре этого поселка. Неподалеку ординарец занял для меня пустой дом, в котором мне ни разу не пришлось заночевать, и это в который раз мне спасло жизнь. Утром вызвали меня на КП бригады, находившийся на обратных скатах высот, примерно в двух километрах от переднего края. Там я задержался до следующего утра, так как было много работы, и когда на рассвете вернулся с КП в свой дом, рассчитывая отдохнуть, то увидел вместо дома большую воронку… Прямое попадание полутонной бомбы… В ночное время над нашими позициями и по всему полуострову летали одиночные бомбардировщики противника и через определенные промежутки времени то тут, то там сбрасывали бомбы, не давали нам покоя ни днем ни ночью. (Это была тактика психологического давления.) Здание школы также было повреждено взрывом бомбы, но потерь среди личного состава медсанроты не было.

И ординарец уцелел, он был со мной на КП бригады.

— Я хочу обратиться сейчас к книге полковника Ф.В. Монастырского, посвященной боевому пути 83-й Отдельной Краснознаменной бригады морской пехоты.

На нескольких страницах этой книги рассказывается о том, как морпехи бригады, силами 305-го и 144-го батальонов, высадились в Керчи, придя на помощь прорвавшимся с плацдарма под Эльтигеном в район горы Митридат бойцам 318-й СД полковника. Расскажите об этих событиях.

— В первых числах декабря новый командир бригады полковник Мурашов, с которым у меня сложились дружеские отношения, получил приказание подготовить усиленный отряд для десантирования в Керчь, в район горы Митридат, куда с боями, неся большие потери, пробивался десант, ранее высаженный в район Эльтигена, получивший в наших частях название Огненная Земля.

В ночь на 8 декабря наши 144-й и 305-й батальоны морской пехоты, разведрота бригады и немного артиллеристов и минометчиков на 10 сейнерах и 2 бронекатерах вышли из поселка Опасное в штормовое море. Из медсанроты в этот десант был выделен один взвод под командованием Николаева. Противник, видимо, посчитал, что в такой шторм, да еще в сильно заминированную керченскую бухту десантирование с моря просто невозможно, но вопреки их расчетам десант удачно высадился, морские пехотинцы соединились с частью прорвавшихся к Керчи бойцов 318-й С Д.

Обратным рейсом корабли взяли на борт около 70 раненых, которых мы приняли на берегу в районе Опасной и Еникале. На следующую ночь для усиления керченского десанта удалось перебросить часть артдивизиона бригады, и туда отправились комбриг и замполит бригады (полковник Мурашов и подполковник Александров).

Я попросил Мурашова взять меня с собой, но он сказал, что мне там делать нечего и что я должен продолжить свою работу по приему и обработке раненых на нашем берегу. Через некоторое время пошел слух, что ранены комбриг Мурашов и его заместитель по политчасти и еще несколько офицеров, среди них командир 305-го батальона капитан Мартынов (будущий Герой Советского Союза). Я доложил об этом заместителю командира бригады подполковнику Тхору и попросил его разрешения отбыть в Керчь, но Тхор разрешения не дал, сказал, что я нужен здесь. И тут на одном из бронекатеров прибыли мокрые, полуобмороженные тяжелораненые моряки и повторили то, о чем уже говорили другие. Тогда я просто шагнул на катер, уходящий снова к Керчи, за мной на палубу прыгнул мой ординарец Мишка Файницкий. Катер подошел к керченскому берегу, причалил. На него в обратный путь должны были садиться остатки штаба 318-й СД и среди них комдив полковник Гладков, который стоял без головного убора.

Я снял с себя свою шапку-ушанку и отдал Гладкову. Начал выяснять обстановку, которая была просто критической. На нескольких пирсах, почти в открытую, скопилось множество раненых, особенно много их было в районе пакгауза и маленькой часовенки. Один из санинструкторов, работавший на берегу, сказал, что КП находится на одной из митридатских улочек, и показал, куда идти…

Шли уличные бои, немцы, стремясь утопить десант в море, использовали танки и самоходные орудия, а их авиация наносила непрерывные бомбовые удары, для них никогда не существовало такого понятия — нелетная погода.

Обстановка становилась угрожающей с каждым часом, на КП я не нашел комбрига, увидел только раненого Мартынова, по-прежнему остававшегося в строю, поговорили с ним накоротке, он сказал, что комбриг в районе пристани, куда прорываются танки противника… Раненых было много, в основном из эльтигенцев, всех разместили в мало-мальски уцелевших строениях, постройках, сараях, чтобы в первую очередь укрыть от непогоды, обогреть, накормить, напоить и затем хотя бы перевязать, остановить кровотечение, сделать иммобилизацию и так далее. На второй день закончился весь наш запас перевязочных средств и медикаментов, надо было искать выход из положения. Через санитаров, морем сопровождающих раненых, я передал просьбу, доставить в Керчь средства медпомощи, но ее мы не дождались. Уже после возвращения из десанта я узнал, что начмед армии направил нам кое-какие средства, но катер, который их доставлял, затонул, подорвавшись на мине.