Прочитал? Передай другому [Олег Константинович Селянкин] (fb2) читать постранично, страница - 6

смерти деды дошло до училища, необходимость моего приезда на похороны отпала сама собой.

Деда умер в ноябре, а в первых числах декабря (вскоре после начала войны с Финляндией) на имя начальника училища я написал рапорт с просьбой об отправке меня добровольцем на фронт. Откровенно говоря, без деды и Дмитрия постылой казалась мне жизнь вообще, вот и оформил ту бумагу.

В порядке исключения, как уральца и хорошего лыжника, меня зачислили в лыжный батальон.

Когда в марте 1940 года я вернулся в училище, на моей фланелевке поблескивала медаль «За отвагу». Тогда у нас было еще очень мало воинов, отмеченных правительственными наградами. Потому мне сразу же присвоили звание помкомвзвода и сказали, что поскольку я воевал, а не сгребал клешем пыль на Невском проспекте, мне предоставляется право самому сделать выбор: с осени снова начать учебный год на этом же курсе или поднатужиться и сдавать государственные экзамены вместе со своим классом.

Я выбрал последнее. И уже в июне 1940 года мне было присвоено звание лейтенанта.

Назначение я получил на подводную лодку, где и прослужил до 1941 года, в мае которого получил назначение помощником уже на более мощную лодку; она достраивалась на одном из заводов Ленинграда.

Мой новый плавучий дом оказался готов лишь процентов на шестьдесят. А многие лодки, находившиеся в боевом строю, срочно нуждались в пополнении личного состава. Людей для этой цели брали со строящихся кораблей, преимущественно с тех, кому до выхода в море оставались многие месяцы. Наша подводная лодка была именно такой. Потому уже скоро от нас забрали даже командира. Тогда и остались на нашей подводной лодке лишь механик, семь матросов и я, ставший временно исполнять обязанности командира. А если к этому добавить, что многие рабочие завода сразу после начала войны были призваны на военную службу или добровольно ушли в ополчение, то и вовсе станет ясно, что у нас не было ни малейшей надежды на быстрое вступление нашей лодки в строй боевых кораблей.

Командование тоже прекрасно понимало это. Потому уже в середине июля, когда для отступавшего фронта понадобилось срочно сформировать еще один батальон морской пехоты, я в нем оказался командиром взвода. Как свидетельствует статистика, «Ваньки взводные» на фронте долго не задерживались. Случалось, еще и фамилию своего взводного не успеют запомнить бойцы, а его уже ранило или убило. Меня судьба миловала около месяца, лишь потом вражеская пуля уловила в тот момент, когда мы поднялись в атаку. Конечно, я упал. Это было немедленно замечено моими связными. Они и доставили меня в медсанбат, а уже оттуда я был переадресован в больницу имени Мечникова. Так сказать, усиленное лечение проходил на пороге печально известного Пискаревского кладбища.

ТЕТРАДКА ЧЕТВЕРТАЯ

Выписали меня из госпиталя в первых числах ноября. К этому времени фронт уже сравнительно стабилизировался, и я без особого труда нашел свою бригаду и вновь стал командиром родного взвода. Правда, всего на несколько дней. Дело в том, что тогда мой взвод одним флангом соприкасался с ротой дивизии народного ополчения. Так плотно соприкасался, вернее — слился с ней, что во многие атаки мы бросались единой цепью. Да и по степени подготовленности для войны на суше мы были почти на одном уровне, так что и потери в личном составе у нас оказывались почти одинаковыми; значит, и нехватка командиров была нашим общим бедствием. Потому матросы нашей роты и ополченцы прислали ко мне ходоков. Мол, принимай всех нас под свою командирскую руку. И я принял: куда денешься, если жизнь иного выхода не обозначила?

Теперь у меня в подчинении бойцов оказалось побольше, чем в ином батальоне. Бригадное командование будто и не заметило этого. Зато армейское взяло на заметку. Потому когда наша бригада настолько поредела в постоянных неравных боях, что большое начальство пошло на расформирование ее, я неожиданно для себя узнал, что являюсь старшим лейтенантом и командиром роты в том самом стрелковом полку, куда влились остатки дивизии народного ополчения. Вот и пришлось снять флотское обмундирование, спрятать его в вещевой мешок и напялить на себя армейское. Не скажу, что обрадовался, но и печали особой не было: ведь воевать, а не в отпуск ехать предстояло.

Вернулись силы — черт понес меня «за языком». Нет, никто не приказывал мне захватывать его, поспорил я с командиром полковой разведки, что сегодня же ночью сделаю это, непосильное его бойцам дело, — вот и вся причина.

Не любил я того капитана. За чрезмерное бахвальство, за то, что голенища его хромовых сапог были гармошкой, за неизменный запах тройного одеколона, исходящий, казалось, даже от его широченных галифе.

В тот вечер он незваным приперся ко мне в землянку и в присутствии моих командиров взводов опять начал нахваливать своих разведчиков. Соловьем пел! Не одному мне, и другим тошно стало от его пустословия, ну кто-то ехидно и бросил, мол, распрекрасные --">

Пожертвовать