Прочитал? Передай другому [Олег Константинович Селянкин] (fb2) читать постранично, страница - 5

через пять, даже не успев заглянуть к деде хотя бы на часок, с другими студентами институтов Свердловска пассажирским поездом потащились в Ленинград. Тогда мы еще искренне верили, что спасем от гибели наш флот, что многим из нас сам Бог велит стать адмиралами.

Военно-морское училище, курсантами которого мы теперь стали, встретило с суровым радушием: хорошо обуло и одело, сытно кормило, но зато и спрашивало с нас со всей строгостью воинских уставов. Правда, мы с Дмитрием не были избалованы дедой, нас было невозможно запугать трудностями. Во всяком случае так казалось нам тогда. Потому с первых дней и попали в число благополучных курсантов. Дмитрия даже назначили командиром отделения. Выходит, военную карьеру он начал творить с первого дня пребывания в училище.

В повседневных хлопотах не заметили, как нагрянула весна, а потом, не встретив и малейшего сопротивления, в Ленинград ворвались белые ночи, бесшумно оккупировали его. Они хозяевами расположились в городе, а мы, курсанты специального набора, отправились на свою первую морскую практику. Именно теперь многие из нас впервые в жизни увидели Финский залив, легендарные форты Кронштадта и военные корабли. Честно говоря, не Бог весть как могуч был в том году Балтийский флот. Из справочников, с которыми часто приходилось работать, мы уже знали, что ему было ой как далеко до военных флотов, например Англии, Америки, Японии и других крупных капиталистических держав.

И все равно мы гордились и Балтийским флотом, и его кораблями!

Здесь, в Кронштадте, нам с Дмитрием и стало известно, что я практику буду проходить на «Ленсовете», а брату придется нести службу на «Комсомольце».

Вышли мы из Финского залива — увидели море не в кино, а в жизни. Было оно в тот день, как уверяли старослужащие матросы, вполне мирным, без малейшего намека на приближающийся шторм, но все равно на меня огромное впечатление произвели волны, бесконечной чередой солидно накатывавшиеся на наш корабль. Он вздрагивал от каждого их удара, они, играючи, то приподнимали, то опускали его. Невольно думалось: а на что они способны, когда море гневается?

Около месяца, не заходя ни в один порт, проболтались мы в море. И тут я почувствовал, что мне не хватает нашей земли-матушки, что без нее мне и белый свет не мил.

И еще тоска по деде и Дмитрию навалилась с такой силой, что хоть волком вой.

Может быть, это и есть ностальгия? В легкой форме, но она?

В самый критический для меня момент по кораблю радостным ветерком прошелестел слух, что к нам идет «Водолей». Я тогда еще не знал, что это означало, однако тоже радовался. И только потому, что ликовали мои товарищи.

«Водолей» оказался вспомогательным кораблем военного флота. Он доставил нам продовольствие, нормальную пресную воду и самое желанное — письма от родных и любимых. Счастливцы получили по нескольку, а меня уловила только весточка от деды. Он писал, что в нашем городке все по-прежнему, что соседи и наши приятели, те, которых ни в один институт не приняли, с нетерпением ждут нас в отпуск; дескать, им не терпится глянуть на нас в морской форме.

И закончил деда свое письмецо наказом честно нести нашу трудную службу, в оба глядеть, чтобы враг какой не нарушил наших морских рубежей.

О себе деда и словом не обмолвился. И я понял, что ему очень плохо. Успокоил себя тем, что с первого сентября у нас с Дмитрием отпуск.

ТЕТРАДКА ТРЕТЬЯ

Окончилась практика, вернулись мы в училище — тут мне сочувственно и сообщили о кончине Дмитрия. Не в схватке с диверсантом, шпионом или другой какой сволочью погиб он, а скончался от перитонита. Дескать, когда «Комсомолец» бороздил Балтийское море у южной оконечности Швеции, брат почувствовал боли в животе. Какое-то время еще крепился, но потом все же обратился за помощью к корабельному врачу. Тот только коснулся пальцами его живота — сразу поставил безошибочный диагноз: аппендицит.

Дмитрия, разумеется, положили в корабельный лазарет. И сразу же самым полным ходом попер «Комсомолец» в Кронштадт. В рекордный для себя срок дошел до него. И на «скорой помощи» доставили Дмитрия в морской госпиталь. Лучшие хирурги его там уже ждали. Но все равно было уже поздно: перитонит оказался сильнее медицины.

Все это скупыми словами поведал мне наш командир роты. Затем отдал все вещи Дмитрия.

Не брата, а вещи его я привезу деде…

В тот день впервые в жизни я попытался напиться. И не смог: душа категорически отказывалась принимать водку.

И вовсе скрючило деду, когда я рассказал ему о смерти Дмитрия и бережно положил на кровать его обмундирование. Потом, во время своего месячного отпуска, я не раз видел, как деда, разложив на обеденном столе или на своей узкой и жесткой лежанке фланелевку Дмитрия, гладил ее иссохшей рукой и беззвучно шевелил губами.

Может быть, молился? Упрашивал Бога быть помилостивее хотя бы ко мне?

Деда умер в ноябре этого же года. Похоронили его без меня: пока извещение о --">

Пожертвовать