Прочитал? Передай другому [Олег Константинович Селянкин] (fb2) читать постранично, страница - 4

шахматистами металлургического завода я так успешно вел свою партию, что в скорой моей победе сомневаться уже не приходилось. В наивысший момент моего внутреннего торжества завуч нашей школы — Максим Иванович Барабутин — вдруг хватает меня за плечо, почти волоком вытаскивает в коридор, где и шепчет в мое лицо:

— Ты, сопляк, думаешь о том, с кем и какими фигурами играешь или нет?

Шахматные фигуры в те годы были белого и… красного цветов. После слов завуча я вдруг осознаю, что играю белыми. Выходит, белые громят красных!?

А Барабутин еще больше усиливает мое душевное смятение:

— Кого ты, паршивец, конфузишь? Кого? Старого большевика-подпольщика и красногвардейца! Он в революции участвовал! Он наш Урал от банд Колчака освобождал!

Я настолько растерялся, что вдруг почувствовал себя злостным осквернителем сразу нескольких всенародных святынь. И еще испугался, что, может, уже сегодня к нам в комнатушку ввалятся гепеушники, меня, конечно, упекут в тюрьму, а деду с Дмитрием угонят по этапам в такие чудовищные дали, по сравнению с которыми наше Предуралье раем покажется. Самое же обидное и мучительное — виноват только я, так почему же деда с Дмитрием должны страдать?

Вам смешно? Дескать, насколько же глуп я был? А мне, поверьте, было не до смеха. Пунцовый от стыда за свою «политическую промашку», вернулся в класс, где проходил турнир. Единственное, о чем в те минуты я был способен думать, это о том, как бы мне более или менее достойно выскользнуть из идеологической западни, в которую так неосмотрительно угодил.

Выход нашел вовсе неожиданно: нарочно подставил своего ферзя под бой. Не просто сунул, мол, на, подавись им, а разыграл растерянность, даже маленькую панику; только поставил его на шахматное поле, грозившее ему гибелью, и будто бы сразу спохватился: дескать, ах какую глупость я сделал!

Но турнирные правила строги: взялся за фигуру — ходи, на мгновение разжал пальцы, когда она шахматного поля касалась, — тут ей и стоять!

Мои болельщики, разумеется, заперешептывались, одни из них поглядывали на меня сочувствующе, но кое-кто и откровенно злорадно.

Чтобы не разреветься от обиды (ну почему жребий не подарил мне красные фигуры!?), я поспешил незаметно удрать из школы.

Помнится, домой заявился часов в девять вечера. Ожидал, что деда, как всегда бывало в подобных случаях, выговорит мне за столь позднее появление, но он молча поставил на стол миску овсяной каши и сказал ласково, успокаивающе:

— Это тебе.

Лишь потом, когда я уже лег, деда присел на краешек сундука, на котором мы спали с Дмитрием, и сказал, положив мне на голову свою подрагивающую руку:

— Люди, Вася, отзывчивы на добро.

Как видите, эти слова деды я и сегодня помню…

Слышал ли их Дмитрий? Он даже не шелохнулся, когда я лег, глаза у него были закрыты. Но мне кажется, что он все слышал: уж очень много места мне было оставлено на нашей общей лежанке, уж очень ровно он дышал.

ТЕТРАДКА ВТОРАЯ

Свято берегли мы с Дмитрием свою тайну — потому и настал час, когда нам вручили аттестаты об окончании школы. Случилось это в 1936 году.

Видели бы вы, как сиял наш деда, когда сразу за круглыми отличниками на сцену вызвали сначала Дмитрия, а следом и меня!

Без особого труда мы с Дмитрием стали и студентами Свердловского индустриального института. Поступили туда исключительно из-за желания угодить деде: не счесть, сколько раз он мечтательно говаривал, что выучить бы ему нас на инженеров — тогда и смерть можно будет принять спокойно; мол, чиста его совесть окажется перед Богом и людьми.

Основательно сдал наш деда за последние три года. Особенно в тот год, когда Кирова убили. Теперь, можно сказать, тенью самого себя стал.

Два года учебы промелькнули мгновением. А только начали учиться на третьем курсе — нас с Дмитрием вызвали в комитет комсомола. Вернее — всех парней с нашего курса туда затребовали. Там и состоялся разговор, из которого мы узнали, что нашим Военно-Воздушному и Военно-Морскому Флотам крайне нужны молодые талантливые кадры. А кто их способен дать, если не комсомол?.. Ну, почему не слышно восторженных воплей? Или вы боитесь трудностей военной службы и потому цепляетесь за институт?

Мы с Дмитрием, едва комсомольский вожак окончил первую часть своей речи, переглянувшись, ответили, что хоть сегодня готовы стать военными моряками. Искренне сказали: в профессию инженера-металлурга еще не влюбились, оставались равнодушными к ней, а военный моряк — тайфуны, цунами, экзотические страны и вообще сплошная романтика!

Дали согласие — нас немедленно направили на медицинскую комиссию. Прошли ее — перед нами уже распахнули двери мандатной. К тому времени почти забылось, что мы дети колчаковского офицера и дворянки, но все равно струхнули основательно: знали, что одно слово именно этой комиссии запросто могло поломать жизнь любого человека.

Однако и ее мы проскочили без сучка, без задоринки. И уже дней --">

Пожертвовать