загрузка...

Любовь и слава (fb2)

- Любовь и слава (пер. Т. В. Трефилова) (а.с. Колтрейны-3) (и.с. Шарм) 1.37 Мб, 419с. (скачать fb2) - Патриция Хэган

Настройки текста:



Патриция Хэган Любовь и слава

Из всех страстей человеческих самой сильной является жажда славы.

Сэр Ричард Стил

Глава 1

Он был высокого роста и хорошо сложен. Под нещадными лучами яркого солнца поблескивали крепкие, вздутые мышцы обнаженной спины. Хлопчатобумажные брюки плотно обтягивали твердые, мускулистые бедра. Человек упорно шел за плугом, который изо всех сил тащил по сухой земле мул. Над мужчиной и животным назойливо жужжали насекомые. Ни малейшего дуновения ветра, только нависшая, как жгучий покров, все испепеляющая жара.

Черт бы побрал эту проклятую жару! Тревис Колтрейн чувствовал, как горит обожженная кожа, как солнце прожигает его тело до самых костей, но сдаваться не хотел. Он был французским креолом, а потому от рождения темнокожим. А теперь станет еще темнее. По лбу Тревиса тек пот, попадая прямо в глаза. Не обращая внимания на то, как ноют волдыри на пальцах и ладонях, он то и дело смахивал рукой этот противный соленый пот. Несколько ссадин уже кровоточили – грубые деревянные ручки плуга от времени растрескались и стали шершавыми. Так повторялось каждую весну, когда Тревис начинал пахать свою землю. Но очень скоро эти ссадины и волдыри заживут и затвердеют.

Вдруг плуг резко накренился, наткнувшись на что-то. Тревис пригляделся и увидел кишащий ком ос. Он случайно потревожил их подземное гнездо. Разъяренные насекомые были готовы наброситься на пахаря, и Тревис, поспешно высвободив из упряжки мула, стал спасаться бегством. Пятясь назад, он отчаянно отгонял ос руками. Почувствовав укус в плечо, Тревис помчался через все поле к видневшемуся вдали лесу.

Обретя убежище под мощными искривленными ветвями большого дуба, он взглянул на быстро опухавший укус и поблагодарил Бога, что легко отделался.

Прислонившись к твердой коре дерева, Тревис глубоко вздохнул и закрыл глаза. О Боже, как же ему все это ненавистно! Ненавистно то, чем он занимается два последних года. И еще неизвестно, что его может ждать впереди.

Два года. Тревис покачал головой и снова стер с лица пот. Неужели действительно прошло всего два года? Боже правый, а ему-то показалось, что целых двадцать лет! Тревису становилось все труднее представить себе жизнь, отличную от жизни на ферме, а она была такой тяжелой!

Если это все, что ему осталось в жизни, говорил себе Колтрейн, то лучше бы он умер на этой проклятой войне!

Геттисберг. Антиэтам. Булл-Ран. Черт побери, он был во всех этих Богом проклятых местах! Он был одним из самых лучших офицеров и всадников из всей проклятой кавалерии проклятого Союза. Так говорили тогда про капитана Тревиса Колтрейна, вожака покрывшего себя дурной славой отряда «Всадники Колтрейна». Их боялись и уважали повстанцы, ими восхищались в армии Союза.

Сейчас, сидя под дубом в этот тихий день, Тревис почти реально ощутил военный запах серы и дыма. Он как бы вновь слышал боевые клики своих солдат, бегущих по полю боя, слышал, как звенят их сабли. Бог свидетель, этих людей вел в бой он, Тревис. Они все брали пример с него и…

Дерьмо собачье!

Серые, холодные как сталь глаза потемнели – в них отразились горечь и самоуничижение. Неужели он становится сейчас таким же, как те старики, которые сидят напротив здания суда в Голдсборо и убивают время, рассказывая свои военные истории, которые с каждым разом становятся все более славными и значительными?! Некоторые из них до сих пор еще носят шинели союзных войск, хотя война закончилась уже четыре года назад.

Люди, размышлял про себя Тревис, особенно старые вояки, предпочитают забывать то, что приносило им боль. А в той адской войне, знает Бог, было столько страшной боли! Теперь же, когда все ушло в прошлое, говорят, что она всем принесла только славу.

Неужели и он, Тревис, становится таким же, как эти пустомели-старики? Вот сидит здесь, под каким-то деревом, и бесцельно разглядывает пустые поля. И при этом так бешено ненавидит свою жизнь! Неужели он потратит всю свою жизнь на эти пустые воспоминания о былой славе?

Тревис поднял глаза на небо, словно надеясь найти там ответ. Почему все должно быть именно так? Ведь год за годом он вгрызается в эту проклятую Богом землю, чтобы растить на ней табак и кукурузу, и все время молит Бога о дожде, о том, чтобы не налетели насекомые, чтобы осенью был хороший урожай, а значит, и деньги. Иначе как прожить долгую зиму и прокормить скот, который ему удалось приобрести? Неужели ему ничего другого в жизни не дано, вопрошал Тревис небеса.

Он презрительно фыркнул. Молиться! Черт бы все побрал, но он, Тревис, никогда не молился. Когда дела шли не так, как ему хотелось, он просто проклинал жизнь, и больше ничего. Фермеры же молили Бога об урожае. А он фермером себя не считал и никогда считать не будет.

Тревис взглянул на свою хижину в конце поля. Он построил ее своими руками из тех головешек, которые уцелели от некогда большого дома, сожженного соседями. Эти добропорядочные южане – патриоты графства Уэйн – не могли простить старику Джону Райту того, что он отправился сражаться за северян.

Теперь в хижине было две комнаты. Не так уж и много, но Тревис все равно очень гордился тем, что ему удалось создать из руин. И все – своими собственными руками, потом и кровью. Он тогда срубил старые дубы, распилил их на доски и рубанком зачистил с одной стороны, чтобы обить стены изнутри. И результаты вполне оправдали его тяжкий труд: теперь скромное жилище украшала естественная красота светлой дубовой древесины.

Ту же работу Тревис проделал и с полом – ему не хотелось, чтобы Джон или Китти подвергали себя риску занозить ногу на нетесаном полу.

Одна комната для сна и любви. Другая – для жизни и приготовления еды. А сзади дома небольшая терраса, увитая пурпурным вьюнком. Там можно было сидеть и наблюдать, как заходит солнце. Взявшись за руки, они с Китти мечтали о будущем, надеясь на лучшее.

И то будущее стало сегодняшним настоящим. Вот и все, что тогда у них было. Но, Бог свидетель, если бы были деньги, Тревис усовершенствовал бы это жилье, Джон и Китти заслуживали гораздо большего, чем хижина из двух комнатушек.

Джон.

Тревис широко улыбнулся, вспоминая крохотного сынишку, так похожего на своего отца, что тому нередко казалось, что он смотрит на себя самого, когда ему тоже было три годика. Однако, подумал Тревис, Джон был совсем другим. Душа у него была как у Китти, только, к счастью, мальчик не унаследовал ни материнской, ни отцовской вспыльчивости. Джон был очень спокойным ребенком, возможно, чуточку взрослым для своих лет. Он привык развлекать себя сам, тихо предаваясь своим играм в уголке кухни. Детишек его возраста в Голдсборо было мало, а соседи же никак не могли простить Джона Райта, в честь которого Тревис с женой назвали своего сына. Так что даже лучше, что их любимый мальчик держался в стороне от таких недружелюбных соседей.

Когда Тревис подумал о Китти, лицо его потеплело. До сих пор она была для него самой красивой женщиной из всех, которых когда-либо видели его глаза. Даже одна мысль о ней вызвала у Тревиса знакомое волнение в крови. Как же было прекрасно ее обнимать, проникать в глубь этого нежного женского тела, всегда стремящегося к нему!

Китти. Его женщина. Его жена. Мать его сына.

Им пришлось пройти через ад, но оба старались уходить от воспоминаний о прошлом.

Ни Тревис, ни Китти не любили говорить о той страшной печали и боли, которые оставила в их сердцах война. Но сейчас воспоминания поглотили Тревиса.

Натан Коллинз. Когда-то он был первой любовью Китти, но на поверку оказался трусливым мерзавцем, который кончил тем, что застрелил отца Китти в спину. Тогда Тревис убил Натана, отправив в ад проклятый дух мерзавца. Граждане графства Уэйн никогда не забудут, что Тревис Колтрейн, паршивый офицер федеральных войск, убил их героя.

Упрямую и своевольную Китти оторвать от земли, которую так любил ее отец, было невозможно. Она высоко держала голову, твердо решив, что они будут жить только тут и только тут, на земле своего дедушки, будет расти их сын.

Кори Макрей. Колтрейна охватило еще одно воспоминание.

Когда Тревис уезжал с войсками генерала Шермана, он не знал, что оставляет Китти беременной. Не знал он и того, что Макрей вынашивает дьявольский план сделать Китти своей женой и пошел даже на то, что перехватывал письма Тревиса, посылаемые им Китти. А Тревис тогда терялся в догадках, почему после ее клятвенных заверений в любви в ответ на все свои письма он не получил от нее ни одного слова.

Вернувшись в Голдсборо, Тревис поверил сплетням о том, что Китти, чтобы не потерять своей драгоценной земли, вышла замуж за Кори, богатого и могущественного дельца, сбившего себе состояние до Гражданской войны. Поверил он и тому, что она подарила мужу сына. Тогда Тревис понятия не имел, что это был его ребенок.

В те дни Колтрейн вернулся в Голдсборо в качестве шерифа федеральных войск. Приехал он с Сэмом Бачером, с которым дружил всю свою жизнь и вместе прошел войну. Их обоих прислали сюда, чтобы установить мир между такими людьми, как Макрей и Джером Дантон, бесконечно враждовавшими из-за земли. Этот Дантон был еще один ублюдок, который, как потом выяснил Тревис, возглавлял местный ку-клукс-клан.

В конце концов ссора между Дантоном и Макреем кончилась кровопролитием. Дантон убил своего врага. Это случилось в ту самую ночь, когда Тревис узнал, что именно он отец ребенка, родившегося у Китти. Тогда он забрал малыша и скрылся в своем любимом родном доме в Луизиане. За сыном примчалась Китти и с малышом на руках стала пробираться через болото. Тревис последовал за ней, но угодил в страшную топь. Китти спасла ему жизнь, хотя понимала, что Тревис может снова отнять у нее сына. И тогда Тревис наконец-то увидел, что Китти его действительно по-настоящему любит.

И они вернулись в Северную Каролину, чтобы вместе начать новую жизнь.

Будь все проклято! В то время им все казалось таким простым. У них был сын, у них была прекрасная любовь.

Теперь же он вел такой образ жизни ради Китти. Именно такой, фермерской, жизни хотела она. Хотела, чтобы Тревис обрабатывал землю, ее землю. Она хотела жить на этой земле наперекор недоброжелательности и даже ненависти их соседей…

Но Бог свидетель, Тревис поморщился, лично он для себя такой жизни вовсе не хотел. Он очень, очень старался. Никто не может отрицать, что он, Тревис, старался изо всех сил. Но он не был рожден фермером и никогда им не будет. Как бы сильна ни была его любовь и к крошке Джону, и к Китти, как бы сильно он ни желал им счастья, Тревис твердо знал: рано или поздно он сбежит от такой жизни. Целых два года он пытался отдать себя фермерству. Но из этого ничего не вышло. Пропади все пропадом, решил Тревис, он больше не выдержит и дня!..

Тяжело вздохнув, Тревис поднялся и смахнул пыль со штанов. Возможно, силы его на исходе, но он обязан продолжать работу, это необходимо. Ни Китти, ни Джон не должны знать, что он чувствует. Как бы среагировала Китти, если бы догадалась, что работа на земле для него сплошное несчастье?

Отказалась бы она от земли ради него? Или же сказала бы ему, что он может идти на все четыре стороны, но без нее и без их сына?

Щурясь от яркого солнца, Тревис вышел из тени и взглянул на вершину холма. Китти была там, под персиковыми и ореховыми деревьями, на западной стороне поля. Было очень хорошо видно, как она, наклонившись, выдергивала сорняки вокруг могилы отца, а потом положила возле деревянного креста крохотный белый букетик. Цветы отсюда разглядеть было невозможно, но он решил, что это кизил – его нежные белые соцветия издали походили на легкое облачко, опустившееся с небес на землю.

Китти распрямилась и одернула поношенное платье из желтого муслина. Волосы у нее были рыжие, и сейчас на солнце они сверкали как золото. Китти подхватила стоявшую у ног плетенную из соломки корзину и повернулась. Увидев, как муж вдали наблюдает за ней, она помахала ему рукой. При этом платье плотно натянулось у нее на талии, отчего сердце у Тревиса забилось быстрее. «О Боже, – чуть опьянев от восторга, вопросил он, – создавал ли ты когда-либо существо, более грациозное, чем моя Китти?»

Она осторожно шла по коричневому полю, изрытому бороздами. Заметив в самом дальнем его конце стоящего без дела мула, Китти забеспокоилась:

– Что случилось, Тревис? Почему ты его выпряг? – И ускорила шаг, а потом почти побежала, спотыкаясь о глубокие борозды. – Тревис, почему ты мне не отвечаешь? Что с тобой?

Увидев на плече мужа страшный след от укуса, Китти остановилась. В ее глазах появился страх.

– Что у тебя с плечом?

– Нечаянно потревожил осиное гнездо, – рассеянно сказал Тревис, ставя на землю корзину жены. И тут совершенно неожиданно он сжал Китти в объятиях. Их губы слились в долгом поцелуе.

Первой, рассмеявшись, отодвинулась жена.

– Самое неподходящее время… – Голос у нее дрожал, а лицо раскраснелось. Поцелуй ее взволновал.

Подхватив корзину, Китти пошла в тень, где только что прятался от жары Тревис.

– Я принесла тебе обед. Джон спит. Сегодня утром он вел себя как настоящий дьяволенок, и я едва смогла его успокоить. Вот тут жареный цыпленок, пирожки со сладким картофелем, а еще я приготовила немножко лимонаду.

– У меня голод не на еду, Китти.

Она склонила голову набок и улыбнулась, сверкая синими глазами:

– Тревис Колтрейн, опомнись! Уж не хочешь ли ты заняться любовью прямо тут?

– Лучшего места и не придумать! – хрипло прошептал он.

Взяв Китти за руку, Тревис повел ее подальше в лес и нашел там то, что искал, – мягкую постель из сосновых иголок. Он расстегнул жене платье и, как собственник, взял в руки ее обнажившиеся груди. Медленно целуя розовые соски, Тревис опустился на колени и потянул Китти за собой.

Они разделись, и Тревис лег поверх жены. Китти чувствовала его твердую пульсирующую плоть.

– Так всегда будет, Тревис? – спросила Китти, видя над собой полные желания глаза мужа. – Так же прекрасно, как сейчас?

Тревис молчал. Говорить за себя он поручил своему телу. Сейчас он поднял ноги Китти повыше, и они обвили ему шею. Так ему нравилось больше всего, потому что можно было глубже проникнуть в лоно Китти, чувствуя, как ее тело двигается в такт с его собственным. Иначе же разрядка произойдет быстрее, чем надо. А Тревису хотелось наслаждаться каждым мгновением, продлить удовольствие как можно дольше. Но это было не так-то просто, потому что, как только Тревис проникал в мягкое, бархатное тело Китти, ему приходилось изо всех сил одерживать себя, чтобы не выплеснуть всю свою страсть к ней в один миг.

Он снова поцеловал жену, ощущая дивный вкус ее языка, и почувствовал, что Китти хочется как-то шевельнуться под ним, чтобы передать ему свой восторг. Тревис углубился в нее еще больше и, не в силах сдерживаться, мощными толчками наполнил лоно Китти всем, что у него было для нее. Затем он громко выдохнул воздух, почувствовав, что душа покинула его тело и перелилась в тело жены.

Ногти Китти царапали ему спину, впивались в плечи; тело ее содрогалось. Тревис прижал жену к себе еще плотнее и стал раскачиваться вместе с ней взад-вперед, пока она не вернулась к нему из дивного путешествия к пику наслаждения, заставившего ее всю трепетать.

Чуть погодя, повернувшись на бок, Тревис на минуту предался покою, нежно проводя пальцем по мягкой щеке Китти. А потом прошептал:

– Да, моя принцесса. Теперь так прекрасно будет всегда.

– Тревис, ты мне делаешь больно!

Незаметно для себя Тревис изо всех сил сжал Китти. Улыбнувшись, он расслабил руки.

– Похоже, я слишком увлекся.

Она приложила к его губам пальцы для поцелуя.

– Я чувствую себя… чувствую, что вся принадлежу тебе.

– Так оно и есть! – широко улыбнулся он. – Я тобой владею. Как и тем упрямым мулом, который стоит вон там. Ты вся моя. И никогда об этом не забывай!

Китти игриво взъерошила его темные волосы, потом села и стала одеваться.

– А теперь, когда мы утолили один из твоих голодных порывов, пора утолить и другой. Иди-ка к ручью и вымойся, а я пока приготовлю для тебя обед.

Когда Тревис вернулся, на земле была расстелена скатерть, а на ней стояла еда. Удобно усевшись, он взял цыпленка и начал есть.

Китти с минуту задумчиво смотрела на мужа, а потом нерешительно сказала:

– Сегодня утром ты не очень-то много вспахал, Тревис. Может быть, не откажешься от моей помощи? Я бы стала пахать, а ты бы занялся посадками.

– О нет! Будь все проклято! – Тревис швырнул подальше куриную кость и уставился на жену.

Ее глаза наполнились слезами. Китти не боялась ничего, кроме вспыльчивого характера своего мужа. Нет, он никогда не срывал своего зла на ней, но его холодные серые глаза наводили страх, когда сверкали как молнии. Сейчас Китти опустила голову и сложила руки на коленях. Ей не хотелось, чтобы муж видел, как она плачет, как она испугалась.

Тревис мгновенно раскаялся. Он взял жену за руку, приподнял ей подбородок и заставил взглянуть ему в глаза. А потом прошептал:

– Прости, малыш. Но ведь ты же знаешь, как я отношусь к тому, чтобы ты работала в поле. Я этого не допущу. У меня сердце разрывается, когда я вижу, как тяжело тебе достается эта работа. Но пусть меня разразит гром, если я позволю тебе идти за плугом, как это делают простые батрачки.

– Я тяжелой работы не боюсь.

– Знаю. Но пока ты моя жена, работать в поле ты не будешь. Не будешь никогда! Так что давай эти разговоры прекратим.

Китти резко вздернула подбородок, что обычно означало ее желание стоять на своем.

– Все женщины вокруг работают в поле. Я не считаю себя лучше других. Про меня и так говорят, что я слишком высокомерна, словно все еще замужем за самым богатым человеком в Уэйне.

Еле сдерживаясь, Тревис проговорил:

– Кори Макрей не был самым богатым в графстве Уэйн, Китти, даже тогда, когда наворовал все, что только мог, будь он проклят! И ничего высокомерного я в тебе не нахожу. Когда же ты наконец научишься не обращать внимания на то, что говорят про нас необразованные соседи? Что должно происходить здесь, говорю я, и тебя должно беспокоить только это.

– А ты мне не хозяин! – зло взорвалась Китти, прекрасно понимая, что в данный момент взывать к голосу разума бесполезно. – Ну что же! Мы просто опоздаем с посадками, опоздаем со сбором урожая. Да в этом году и урожай у нас скорее всего будет плохой. – Поджав губы, Китти встала. – Я возвращаюсь в дом.

– Ты никуда не пойдешь. – Тревис схватил жену за талию. – Сиди здесь и дуйся, сколько душе угодно.

Китти села, подложив под себя юбку. Вызывающе вздернув подбородок, она не проронила ни слова.

В конце концов Тревис указал ей на остатки обеда и спросил, собирается ли она есть. Китти резко качнула головой, и он рассмеялся:

– Делай как хочешь. Теперь я наверняка знаю, откуда у Джона такое упрямство. И клянусь, я еще никогда не видел подобной женщины… – Он не закончил фразы, услышав приближающийся топот копыт.

Через поле кто-то ехал. Тревис быстро вскочил и подал Китти знак оставаться на месте. А сам поспешил вытащить из сапога нож. Даже после двух лет пребывания здесь он никому не доверял и всегда носил с собой этот нож.

Сузив глаза, Тревис вгляделся в подъезжавшего всадника. И тут его лицо озарилось улыбкой. Торопливо убрав нож, он замахал над головой обеими руками:

– Сэм! Сюда, сюда!

– Что привело тебя в наши края? – спросил он Сэма Бачера, когда тот осадил лошадь, вылез из седла и стал споро пробираться сквозь кусты. Остановившись, он поцеловал Китти, подставившую ему щеку, и только после этого от всего сердца стиснул руку Тревиса.

– Интересно! Как это получается, что я всегда застаю вас обоих в кустах? – хохотал Сэм, и его карие глаза при этом тепло лучились. – Во время войны, как я помню, куда бы и когда бы я ни взглянул, вы повсюду наслаждались любовью.

– А вот это, Сэм, уж и вовсе неправда, – выдохнула Китти. – Ведь в последний раз, когда ты нагрянул, мы сидели дома и ели.

– Да я знаю, девочка, знаю! – кивнул Сэм и засмеялся. – Только мне ужасно нравится тебя дразнить, солнышко. Ужасно нравится, когда твои розовые щечки розовеют еще больше!

Китти смутилась, но все равно рассмеялась. Сэм знал про них почти все, что можно было знать. Он вошел в ее жизнь одновременно с Тревисом. Вместе они хлебнули достаточно горя. Сэм был здесь тогда, когда Тревис убил Натана. Он помог им выкопать могилу для Джона Райта. И именно он шептал последние слова молитвы над гробом ее отца.

Китти внимательно взглянула на гостя. Сэм не очень-то изменился за эти годы, если не считать появившейся седины в каштановой шевелюре и такой же каштановой бороде. Над добрыми, внимательными глазами нависли густые брови. Да еще прибавилось несколько лишних фунтов вокруг талии. А в остальном – в остальном это был все тот же милый Сэм. Хотя Китти нередко поддразнивала его из-за этих лишних фунтов.

– Как сын? – спросил Бачер, поглаживая бороду.

– Спит. Никогда не знала, что трехлетний ребенок может быть таким активным. Боюсь, он вдобавок может оказаться и таким же упрямым, как его отец. – Китти многозначительно кивнула в сторону Тревиса.

– А вы оба чертовски упрямые, моя девочка, – усмехнулся Сэм. – Пожалуй, такого сходства характеров, как у вас с Тревисом, я никогда не встречал. Так что малышу Джону все передается по справедливости.

– Неизвестно, кто из нас более упрямый! – улыбнулся Тревис с таким довольным видом, что Китти разозлилась. – Садись-ка, Сэм, и поешь. Китти наготовила много всего, но сейчас дуется и есть не хочет. А поскольку в наши дни еду достать не так-то легко, не будем же мы ее выбрасывать!

Сэм сел и с жадностью облизал губы:

– Никогда не мог отказаться от еды, приготовленной Китти. – Бросив взгляд на молодую женщину, он шепотом спросил: – Из-за чего ты дуешься, солнышко? Если он только посмеет тебя обидеть, обращайся ко мне за помощью.

– Китти считает, что может выполнять мужскую работу, – выпалил Тревис.

– Ну что ж тут такого – ведь она всегда выполняла мужскую работу, – удивился Сэм, приподнимая бровь. – Вспомни, в тех проклятых госпиталях она делала то, от чего теряли сознание взрослые мужчины.

– Тогда было все по-другому. Тогда была война. А сейчас она хочет стоять за плугом. Но моя жена никогда в поле работать не будет.

Китти умоляюще сложила руки:

– Ну скажи мне, Сэм, что плохого, если жена помогает мужу? Сколько ты знаешь фермерских жен, которые бы не работали в поле?

– Достаточно того, что она мчится верхом в самую полночь, чтобы родить ребенка, – продолжал Тревис, не давая Сэму сказать и слова. – Я удивляюсь, как она до сих пор не надумала оставить мне Джона и уехать в Голдсборо, чтобы там круглосуточно работать в больнице.

– Тревис, это несправедливо! – Китти отчаянно моргала, твердо решив, что ни за что не заплачет.

Сэм похлопал ее по плечу, понимая, как ей трудно:

– Успокойся, дорогая. В любом случае ты слишком хорошенькая, чтобы жариться на солнце. А кроме того, ты сама знаешь не хуже меня, что если твоему мужу что-нибудь взбредет в голову, то спорить с ним бесполезно.

Китти взглянула на Тревиса и выдержала его твердый взгляд. Сэм абсолютно прав. Воля у Тревиса такая же железная, как у нее. Но поскольку он мужчина, то обычно выигрывает именно он. А с этим Китти никогда смириться не могла, несмотря на всю ее любовь к мужу.

– Стоит мне ей поддаться, и она начнет лечить всех вокруг. – Тревис снова повернулся к Сэму. – Ей все равно, что эти люди ее ненавидят и будут ненавидеть всегда.

– А меня вовсе не все ненавидят, – возразила Китти. – Здесь есть и славные люди, например, вдова Мэтти Гласс и ее мальчики.

– Но ты не врач, ты – моя жена!

Тут вмешался Сэм:

– Китти всегда была умницей по части лечения, Тревис, и…

– Чего ради ты сюда приехал, Сэм? – резко оборвал друга Тревис. И тут же голос его смягчился. – Как твои дела?

– В городе спокойно, – ровным тоном отвечал Сэм. – Пожалуй, даже слишком спокойно. У меня это вызывает тревогу.

Китти посмотрела на шерифскую звезду Сэма, сверкавшую на широкой груди, пытаясь понять истинную причину его приезда.

– Тебе по-прежнему нравится быть шерифом? – спросила она.

– Пожалуй, да. После того как Тревис перебрался жить сюда, я не планировал оставаться в Луизиане. Колтрейн для меня почти как брат, и второго такого друга у меня никогда не будет. Или лучше сказать, он мне как сын. Я-то ведь его постарше, как ты знаешь. – Сэм замолчал, налил себе стакан лимонада и добавил: – Но нельзя связывать себя симпатиями. Каждому нужно жить своей жизнью. Недавно мне предложили одну работу получше, правда, временную. Так что мне придется уехать из страны: я не хочу упустить эту работу.

– Так ты уезжаешь? – воскликнул Тревис. – Ты, Сэм, единственный здесь человек, не считая Китти и малыша, который мне дорог?!

– Да я уеду ненадолго, честное слово, – мягко сказал Сэм. – Понимаешь, по поручению правительства я должен поехать на Гаити и в Санто-Доминго. А мне хочется повидать мир.

У Тревиса глаза полезли на лоб.

– Гаити и Санто-Доминго? Зачем?

– Привет! Ты разве не знаешь, что творится в мире? – съехидничал Сэм. – Слишком уж ты засиделся здесь, на этой ферме, Тревис.

Китти заметила, каким огнем разгорелись глаза мужа, когда Сэм стал ему все объяснять. Дело в том, что Гражданская война показала, что американцам нужны островные военно-морские базы в Карибском бассейне. Сам госсекретарь Стьюарт подчеркнул важность этой проблемы.

– В январе нынешнего года в палате представителей на эту тему прошли большие дебаты, – рассказывал Сэм. – Госсекретарь Стьюарт убедил президента Джонсона, чтобы тот внес специальное предложение в конгресс – ввести Санто-Доминго и Гаити в состав Соединенных Штатов. Но конгресс его предложение отклонил. А теперь избрали Гранта, и он собирается дать этому делу ход. Он направляет в этот район специальную комиссию, чтобы все осмотреть на месте.

– И ты едешь в ее составе? – спросил Тревис.

Сэм гордо улыбнулся:

– Меня рекомендовал сам генерал Уильям Шерман. Знаете, Грант назначил его главнокомандующим армии.

– Да, теперь и я горжусь тобой. Я очень уважаю генерала Шермана.

Китти поморщилась:

– Этого мясника! Когда вспомню, что он натворил на Юге…

Тревис взял ее руки в свои.

– Но так было нужно, Китти, – ласково сказал он, и Китти поняла, что больше Колтрейн на нее не сердится. – Генерал Шерман – прекрасный человек.

– Да-а. И он тоже очень хорошего о тебе мнения, – сказал Тревису Сэм и, прежде чем продолжить свой рассказ дальше, нервно взглянул на Китти. – Как объяснили мне, в Доминиканской Республике сейчас два лидера. Одного зовут Педро Сантана, а другого – Буэнавентура Баез. Они попеременно меняются как президенты. Сантана из Испании. Да ты, наверно, помнишь, как он сам себя назвал генерал-губернатором в то время, когда мы там вели войну.

Тревис кивнул, а Китти с болью отметила, как ему все это интересно. Рассказ Сэма его просто заворожил. Ноздри у него раздулись, а глаза сверкали. Она знала, что Тревис с завистью думает о предстоящих Сэму приключениях.

– После ряда сражений Испания была наконец вынуждена вывести свои войска, – продолжал Сэм. – Баез пришел в наше правительство со своим планом: он просил защиты. Все детали мне неизвестны, но одно я знаю точно – президент Грант склоняется к аннексии. И именно поэтому туда и посылается эта комиссия. – Сэм развел руками, как бы подчеркивая, что это его неизбежная судьба. – Шерман порекомендовал им меня, и они меня пригласили. Вот и все!

С минуту Тревис не говорил ни слова, глядя вдаль на коричневые поля. И наконец спросил:

– Сколько тебя не будет здесь, Сэм?

– Около полугода. Ничего сейчас сказать нельзя. На следующей неделе сюда приедет новый шериф, а я отправлюсь в Вашингтон за подробными инструкциями. Я думаю, что комиссия уедет в этом месяце.

Сэм посмотрел на обоих друзей. Лица их выражали прямо противоположные чувства. Пожалуй, о своей поездке он рассказывал слишком возбужденно. Пожав плечами, Сэм произнес:

– Черт возьми! Может, я просто старый простофиля и сошел с ума, что хочу туда ехать. Там, на Гаити, есть какие-то фантастические существа, кажется, они называются зомби. Знаете, как это получается: люди умирают, а шаманы каким-то образом этих мертвецов возвращают к жизни. Жизнь в тех краях отнюдь не безопасна. А может, и вообще лучше туда не ехать.

– Ты будешь последним идиотом, если упустишь такой шанс, Сэм. – Тревис посмотрел вдаль, в сторону поля. Мыслями он был сейчас очень далеко отсюда. – А когда ты вернешься, тебе, вероятно, правительство предложит еще какую-нибудь хорошую работу. Чего ради прозябать здесь? Семейных оков у тебя нет.

– У меня есть вы, ребята, – возразил Сэм. И тут же, решив переменить тему разговора, повернулся к Китти: – Может быть, малыш уже проснулся? Мне надо поторапливаться обратно в город, а перед отъездом очень хотелось бы его повидать.

– Останься на ужин, – тихо, с печалью в голосе попросил друга Тревис. – У нас настоящего гостя не было целую вечность. А по твоим словам, похоже, что снова мы увидимся не очень-то скоро.

Сэм покачал головой:

– Спасибо, но мне надо возвращаться в город. Не могу допустить, чтобы тот, кто меня сменит, сказал бы, что я плохо работал. До его прибытия мне надо завершить уйму дел.

– Жаль! Постарайся заглянуть к нам до отъезда, Сэм. – Тревис отошел в сторону, по-прежнему задумчиво глядя куда-то вдаль. Китти тронула Сэма за руку и молча показала ему на Тревиса.

– Он хочет поехать с тобой, – прошептала она. – Ты сам видишь. Тревис разрывается: он любит меня, обожает кроху Джона, но жизнь здесь ему ненавистна.

– Он мне этого никогда не говорил, – озабоченно произнес Сэм. Ему не хотелось вмешиваться в дела супругов, но, видимо, ничего не поделаешь. – Тревис будет очень страдать, если рядом не будет тебя и малыша, и ты сама это знаешь. А сейчас давай-ка все соберем и пойдем в дом, не возражаешь?

Китти не двинулась с места, не сводя глаз с мужа. Тот медленно направился к мулу, плечи у него опустились, как у настоящего старика.

– Он все держит в себе, ты это знаешь, Сэм. И никогда не говорит вслух, что страдает, потому что не хочет, чтобы об этом знала я. Только я все равно все знаю. Да и ты тоже, Сэм.

Сэм внимательно взглянул на Китти. Зачем зря притворяться?

– Да. Думаю, что знаю. Но Тревис очень старается, моя девочка. Ты ведь не можешь этого отрицать. И он никогда не оставит тебя, хотя, мне кажется, его всегда будет одолевать охота к перемене мест. Так он устроен.

На глаза у Китти навернулись слезы.

– Я это знала с самого начала. Только все время надеялась, что он переменится. Молилась, чтобы Тревис примирился с тем, что у нас есть сейчас. Но ему этого мало, и он никогда не успокоится, хотя изо всех сил и старается полюбить ферму. Но она его просто убивает, Сэм. – Китти разрыдалась. – Я не могу видеть, как он страдает.

Сэм обнял молодую женщину. Его большие руки ласково прижимали ее к груди.

– Тревис тебя не оставит, – угрюмо сказал он. – Ты сама знаешь, об этом тебе беспокоиться не стоит, так что постарайся и дальше доставлять ему радость. Он любит тебя, Китти.

Она резко отодвинулась и с досадой вытерла слезы. Когда Китти оказывалась не в силах сдерживать свои чувства и давала волю слезам, она себя в такие минуты ненавидела.

– Будь все проклято, Сэм! Я знаю, что он меня любит, а я люблю его. Так люблю, что не могу видеть, как он страдает. Я хочу… – Китти глубоко вздохнула, потом задержала дыхание и резко выдохнула. – Я хочу, чтобы он поехал с тобой, Сэм. На Гаити.

Сэм в полном изумлении уставился на нее:

– Ты сама не понимаешь, что говоришь, моя девочка.

Китти вскинула подбородок. Это движение Сэму, как и Тревису, было слишком хорошо знакомо.

– Нет, напротив, я все отлично понимаю. Поездка будет не очень долгой. Ты сам сказал – полгода или около того. Для Тревиса важно уехать отсюда. Может быть, генерал Шерман даже предложит ему какую-нибудь работу после возвращения с Гаити. Такую работу, которая позволит чувствовать себя на коне, на волне приключений, которые так нужны Тревису. А я все время буду здесь, буду его ждать. Ждать будем и я, и наш сын. Сколько женщин ждут своих мужей, которые ездят в разные концы света и потом возвращаются к своим женам! Я готова принять такую судьбу, если буду знать, что мой муж больше не страдает.

Сэм бережно взял в свои сильные руки маленькие ручки Китти и крепко их сжал.

– Выслушай меня, девочка. Мне ужасно не хотелось ехать к вам и рассказывать о своих планах. Я опасался, что Тревис отнесется к ним именно так, как и получилось. Я знал, что он захочет поехать на Гаити, но не решится оставить тебя. Однако уехать, не попрощавшись с вами, я не мог. Честно говоря, Китти, генерал Шерман выбрал меня и Тревиса. А первым он назвал именно его. Я Тревису об этом говорить не собирался. Не хотел ставить его в положение, когда пришлось бы от такого предложения отказаться.

– Генерал Шерман выбрал и Тревиса тоже? – поразилась Китти. – О, Сэм! Он воспримет это как великую честь!

– Я ему об этом говорить не буду. Ты тоже. Иначе отклонить предложение генерала будет еще больнее.

Оба замолчали, повернувшись в сторону Тревиса, который в этот момент завязывал потертый хомут вокруг шеи мула. Покончив с этим, он медленно двинулся за вгрызающимся в землю плугом. Голова Тревиса была низко опущена.

– У него так же сломлен дух, как и у этого мула, – вся дрожа, прошептала Китти. – Не могу, не могу видеть его таким, Сэм! До этой минуты я просто не позволяла себе задумываться над этим. Я должна его отпустить, Сэм.

– Давай больше не будем об этом говорить, девочка, потому что он никуда не поедет. Пошли-ка в дом, Китти.

Сэм слегка подтолкнул ее, но Китти по-прежнему не сводила глаз с Тревиса, с трудом передвигавшегося под палящими лучами солнца. Этому человеку никак не пристало плестись за мулом, вдруг пронеслось у нее в голове. Сердце у Китти сжалось. Тревис рожден быть лидером. Борцом. Искателем приключений. А она, его жена, впрягла его в ярмо, словно этого изношенного жизнью старого мула.

– Отправь генералу Шерману телеграмму, Сэм, – чеканя каждое слово, медленно сказала Китти. – Сообщи, что Тревис Колтрейн будет работать в этом комитете и выедет тогда же, когда выедешь ты.

– Китти, пропади все пропадом! – Сэм сорвал с головы фетровую шерифскую шляпу и в сердцах швырнул ее на землю. – Мы ведем пустой разговор! Тревис никуда от тебя не уедет!

Синие глаза Китти отчаянно сверкнули, выражая непреклонность.

– Тревис поедет, Сэм. Я смогу его заставить. И он непременно вернется. А вот когда вернется, то будет любить меня еще больше за то, что я отпускаю его на свободу.

– Ты просто рехнулась, Китти. Я не хочу принимать участие в твоих сомнительных делах. Тревис снесет мне за это голову.

– Нет, в этом деле ты участвовать будешь, Сэм Бачер, потому что знаешь, что я права. А теперь делай то, о чем я тебя прошу. Но только не вздумай рассказать о нашем разговоре Тревису. Предоставь все мне. Обещаю: он отправится тогда же, когда и ты.

Китти быстро убрала остатки обеда в корзину и уверенной походкой направилась из леса прямо по испещренному бороздами полю.

Сэм на миг растерялся, а потом пошел вслед за Китти. Он по опыту знал, что она свое обещание, как всегда, выполнит и что нет на свете ничего, что бы ее могло остановить, если уж она что-то твердо решила. Такой ее создал Бог. Оставалось лишь надеяться, что на сей раз Китти хорошо понимает, что делает. И что Тревис, отпущенный ею на свободу, к ней вернется.

Так и животные, подумал Сэм, когда с них снимают ярмо и открывают дверь хлева, бродят на свободе, а потом возвращаются.

А иногда так и продолжают бродить до конца своих дней.

Глава 2

Последние две недели оказались для Китти особенно трудными. Не так-то легко было ей отпустить от себя Тревиса. Она его любила, но именно эта любовь не позволяла ей удерживать его на ферме, где он чувствовал себя таким несчастным.

Вернется ли к ней Тревис? Китти могла только молить Бога, чтобы Тревис понял, что она всегда будет его ждать, что он может удовлетворять свою жажду к приключениям, сколько ему угодно, и что она не собирается заковывать его в семейные кандалы. Тогда Тревис будет любить ее еще больше.

Китти взглянула на свое отражение в зеркале и горько улыбнулась. До чего же смешно вот так стоять перед зеркалом: стены этого дома не соответствовали такому красивому наряду. Может быть, когда-нибудь у них и будет хороший дом. Однако они потратили все для того, чтобы вернуть то, что украл Кори Макрей, что он отнял обманным путем. Теперь же у них не осталось ни единого пенни.

Китти взглянула на свое платье – тяжелые волны зеленого шелка спускались от плеч, подчеркивая красивое декольте. Тревису наверняка не понравится, что Китти так обнажила грудь. Но честно говоря, на предстоящем вечере ему вообще мало что понравится. Это будет последняя капля, которая переполнит чашу его терпения.

Ей было неприятно думать о предстоящем сегодня приеме. Так же неприятно, как смотреть на себя в этом платье. Пусть оно даже очень красивое, но с ним связано столько горьких воспоминаний. Его сшила Нина Ривенбарк, самая известная закройщица в Голдсборо. А вдохновлял ее сам Кори Макрей, потому что это платье предназначалось для бала, который он устраивал в честь своей свадьбы с Китти.

Китти побыстрее прогнала горькое воспоминание. Надо было бы выбросить и это платье, но она сохранила все свои прекрасные наряды, которые лежали в сундуках, в глубине сарая. У нее теплилась надежда, что когда-нибудь эти платья еще понадобятся.

Золотисто-рыжие волосы Китти были спереди уложены в пышные валики, а сзади спускались густыми роскошными локонами. Когда-то Китти вплетала в свои волосы цветки кизила. Сейчас, приглаживая высокую взбитую прическу, она подумала, что теперь такие букли, наверное, уже вышли из моды. Как и это ее платье. Что может она знать о моде, живя на своей ферме, столь далеко от светской жизни?

Китти дотронулась до оголенной шеи. Когда-то она носила ожерелье из изумрудов, сияние которых загадочно отражалось в ее синих глазах.

Эти драгоценные камни, как и другие украшения, им с Тревисом пришлось продать, чтобы уплатить долги Кори. Кори же все это приобрел для нее на деньги, добытые нечестным путем, так что Китти почувствовала облегчение, когда этих драгоценностей у нее не стало. Как и все, что осталось от Кори, эти дорогие украшения напоминали о том зле, которое причинил людям этот человек. В данный момент Китти хотелось, чтобы исчезли и наряды, купленные для нее Макреем.

Закрыв глаза, она предалась мыслям о более счастливых временах. Когда-то она носила старые муслиновые платья, а то и вообще обходилась без одежды, как это бывало в те времена, когда они с Тревисом, словно дети, резвились на сеновале в сарае, хохоча и наслаждаясь любовью. Тогда все остальное не имело для них никакого значения. У них была их любовь, страсть, и Китти наивно верила, что ни для нее, ни для Тревиса никогда в жизни не будет ничего более важного.

– Мисси Китти? Это я, Лотти.

Китти повернулась на звук мягкого голоса и улыбнулась, увидев такое дорогое для нее лицо старой негритянки.

– О Боженька! Вы все такая же красавица, как и раньше, мисси Китти. – Лотти поедала Китти глазами и от удивления даже раскрыла рот. – Ну нисколечко не меняетесь. Вы выглядите точно так же, ну совсем так же, как в то время, когда были любовницей у… – Голос Лотти осекся.

Китти пересекла комнату и обняла Лотти, благодарно шепча:

– Ну что бы я делала без тебя, Лотти? Я так рада, что ты согласилась посидеть сегодня вечером с Джоном. Мотти также собирается на этот бал и остаться с ним не сможет.

Лотти засмеялась:

– Да для меня это совсем и не трудно, моя мисси! Я этого молодчика люблю, словно он мой собственный, вы же сами знаете. К тому же я всегда рада, если могу что-нибудь для вас сделать.

– Вот только денег тебе заплатить у меня нет, – извиняющимся тоном сказала Китти. – Я могу дать тебе хорошую жирную курицу для тушения.

– Я не собираюсь у вас что-либо брать, мисси Китти! У меня дела идут просто прекрасно. Да еще если мы с моими ребятами будем летом работать у вас на уборке урожая и войдем с вами в долю, то у нас всего будет вволю до самого конца зимы.

Китти поспешно приложила палец к губам. Нельзя, чтобы это услышал Тревис.

– Не надо говорить об этом сейчас, Лотти. Тревис пока что ничего о моих планах не знает. Я хочу рассказать ему все сегодня вечером, все-все сразу. Только так.

– Мисси Китти, а вы уверены, что хотите именно этого? – нахмурилась Лотти, и в ее шоколадных глазах промелькнуло сомнение. – Этот человек вас просто боготворит, а вы пытаетесь заставить его от вас уехать. О Боже! Ведь он может так обидеться, что никогда к вам больше не вернется. Вам хочется именно этого?

– Ты же знаешь, я этого совсем не хочу. – В голосе Китти послышалась боль. – Но другого выхода нет! Тревису не предназначено судьбой быть фермером. А я по наивности полагала, что когда-нибудь он сможет им стать. Он ко мне вернется, Лотти. Кто знает, может, он создаст для нас новую жизнь в каком-нибудь другом месте.

Лотти смотрела на Китти во все глаза, почти не скрывая укора.

– И вы бы отсюда уехали? Вы бы продали землю своего папочки и потащились черт знает куда, потому что так хочется Тревису? Вы ведь сами мне говорили, что дали своему папочке обещание.

– Знаю, знаю, Лотти! Я никогда эту землю не продам. Я буду ее беречь для Джона. Наступит день, и он будет обрабатывать свою собственную землю, если того захочет. А сейчас мне надо доказать Тревису, что он для меня значит гораздо больше, чем эта земля. Он отдал мне целых два года своей жизни, делая то, что, по его мнению, должно доставить мне радость. Теперь же пришло время и мне доказать ему, что я тоже хочу видеть его счастливым. Отец меня бы понял, я это знаю.

А я поеду в любое место, куда меня повезет Тревис. Когда же они с Сэмом вернутся с Гаити, я расскажу ему со всеми подробностями, почему все сложилось именно так. Но только после их возвращения! Тревис ни за что не захочет от меня уехать, если узнает, что я все заранее продумала.

– Это уж точно, не захочет. Да я и сейчас не очень-то уверена, что он уедет. По-вашему, он взбесится, когда узнает, что вы собираетесь делать. Но это вовсе не означает, что он бросится укладывать вещи и сразу же уедет.

Китти упрямо вздернула подбородок:

– Он обязательно уедет. В последнее время, Лотти, наша жизнь стала походить на ад. За две недели я превратилась в мегеру и грызла Тревиса по любому поводу: из-за плохо вспаханной земли, неубранного инвентаря. Я придиралась к каждой мелочи, только бы его уколоть. Я даже ставила ему в пример Джерома Дантона и твердила, что тот во всем преуспевает, а мы такие бедные. Говорила все самое гадкое, что только можно было придумать. – Китти вытерла злые слезы. – Ты даже не знаешь, как я себя ненавижу. Иногда бывало так, что Тревис просто с изумлением смотрел на меня, а в его прекрасных серых глазах было столько обиды, что я еле-еле сдерживалась, чтобы не рассказать ему всю правду. О, Лотти, мне пришлось несладко, но я была вынуждена поступать именно так. И мы отдалялись друг от друга все больше и больше.

Лотти покачала головой и вздохнула:

– Я думаю, вы, мисси, знаете, что делаете. Такой человек, как он, да еще любит вас так сильно! Если вы его действительно выгоните и он к вам никогда не вернется, вы себе этого до конца жизни не простите.

– Мне только надо все время самой себе говорить, что в конце концов мы все будем счастливее, чем сейчас, Лотти. Вера в это помогает мне жить. Я хочу дождаться того дня, когда смогу ему сказать, что все было игрой, что я никогда не думала о нем так плохо, как это могло показаться.

– Верно, – снова вздохнула старая негритянка. – Я лишь надеюсь, вы сами знаете, что творите.

«Ты не можешь надеяться на это больше, чем я сама», – подумала Китти. Это была не жизнь, а живой ад, с каждым новым днем становившийся все страшнее. Они с Тревисом постоянно ругались. Иногда так ругались, что по ночам не осмеливались даже друг к другу прикоснуться. Сколько же времени прошло с тех пор, как он крепко сжимал ее в объятиях, заставляя ее тело петь от счастья, которое дарила его страстная любовь? Последний раз это было в лесу в тот самый день, когда она наконец-то осознала, что своими руками сделала его жизнь несчастной.

– Как же вам удалось уговорить его пойти сегодня вечером на этот бал? – поинтересовалась Лотти. – Господин Тревис ненавидит балы и приемы.

– Нет, это неправда, – возразила Китти, поворачиваясь к зеркалу. – Во время войны он ходил на военные балы. Он как офицер обязан был присутствовать. А здесь же, в графстве Уэйн, Тревис слишком хорошо знает, как к нему относятся местные граждане.

– Я знаю. Эта шлюха Нэнси Дантон ну никак не дает никому забыть, что господин Тревис убил господина Натана. Только тот Натан свою смерть заслужил. Точно так же, как и господин Макрей. Сегодня вечером она будет на приеме и, как всегда, всех взбаламутит.

Китти кивнула, а потом спросила:

– Когда ты у нее работала, Лотти, она про нас с Тревисом не вспоминала?

Лотти фыркнула:

– Да я у нее работала недолго. Люди у Нэнси не задерживаются, хотя один Господь знает, как моей семье нужна была работа. Но ужиться с этой капризной дамой мало кому удается. Вас с Тревисом она и впрямь вспоминала. И не раз! Она ведь точно знала, что я работала у вас, мэм, когда вы были женой господина Макрея. Она все время говорила гадости. Говорила, как собирается выгнать вас из города. Эта женщина сумасшедшая. Никому она не нравится.

– Я могу этому всему поверить. Но к сожалению, муж у нее очень богат и имеет большую власть. А Нэнси может многое заполучить. Она фактически королева всей общины в Голдсборо. И уж если она кого-нибудь заносит в свой черный список, этих людей наверняка не примут ни в одном другом доме. Люди боятся ей не угодить. Интересно, – задумчиво добавила Китти, – известно ли ей, что на сегодняшнем благотворительном балу буду и я.

– Гм! – снова фыркнула Лотти, но на сей раз гораздо громче. – Эта пройдоха знает все про всех. Она знает, что вы будете на балу, и наверняка уже заранее поострее наточила свои когти специально для вас. Ни я, ни моя семья никак не можем понять, почему она вас так ненавидит. Все знают, что мистер Натан ее никогда не любил и никогда бы на ней не женился, ни за что! Тогда она стала бегать за мистером Макреем, как настоящая шлюха. И даже гонялась за мистером Тревисом.

– Не будем об этом говорить, – отвернулась Китти, вздрогнув. Никогда не забыть ей той ночи, когда она в одной из гостиниц Голдсборо застала в объятиях Тревиса голую Нэнси. В то время Китти была замужем за Кори. Тревис тогда не захотел ее выслушать, отказавшись поверить, что она стала женой Кори только в состоянии полного отчаяния, оставшись одна с ребенком, его, Тревиса, ребенком. Та сцена врезалась ей в сердце навечно: сильное чувственное тело Тревиса, мерцающее в неясном свете, и прижимающаяся к нему Нэнси. Китти снова всю передернуло.

– Я вижу, ты уже готова и сгораешь от нетерпения.

Голос Тревиса был холодным как лед.

Китти повернулась к мужу, а Лотти поспешила скрыться в кухне, где, сидя за столом, играл Джон. Тревис был покрыт пылью и потом. По его лицу было видно, как страшно он устал от долгих часов вспашки на жгучем солнце.

Сердце у Китти встрепенулось навстречу мужу, но она заставила себя застыть на месте и ответила Тревису довольно решительно:

– Да, Тревис, я готова. Уже давно у меня не было случая одеться понаряднее и поехать на бал, где можно повеселиться.

Тревис скривил губы.

– Ты хочешь сказать, надеть платье, которое купил тебе твой покойный супруг? Я, конечно же, купить тебе такое не могу.

Китти закрутилась перед зеркалом, презирая себя за то, что так прихорашивается.

– Ты всегда говорил мне, что я красивая, Тревис. Разве тебе самому это платье не нравится? Разве тебе не будет приятно, что сегодня вечером рядом с тобой я буду такой нарядной?

По лицу Тревиса пробежала тень, и он горько прошептал:

– Мне было бы куда приятнее, Китти, если бы сегодня ночью ты была бы со мной нагишом на сеновале, нежели выставлялась напоказ всем этим лицемерам. Почему ты так настаиваешь, чтобы мы пошли на этот бал?

– Нас специально пригласил доктор Симз, – ответила Китти, избегая взгляда мужа. В глазах Тревиса отражалась боль, которую вынести ей было не под силу. – Ведь это будет ежегодный благотворительный бал в пользу больницы. А доктор Симз специально просил меня на нем присутствовать.

Китти ненавидела ложь. На самом деле она сама попросила, чтобы доктор Симз ее пригласил. Тот с радостью согласился. Когда же Китти поведала ему о своем замысле, он попробовал ее отговорить, хотя и знал по собственному опыту, что уж если Китти что-нибудь взбредет в голову, то она становится поразительно упрямой. И поэтому доктору Симзу ничего не оставалось, как принять участие в ее планах.

– Ты ведь знаешь, я туда ехать не хочу, – с ледяной злостью сказал Тревис.

– Если ты меня не повезешь, я поеду одна.

От громкого треска стены, по которой с размаху стукнул кулаком Тревис, Китти даже подскочила. В глазах у мужа заплясали бешеные красные точки, и Китти попятилась.

– Китти, будь все проклято! Что с тобой в последнее время происходит, девочка? Клянусь, я еще никогда не видел, чтобы человек так быстро менялся. Раньше ты казалась такой счастливой, а сейчас… Видит Бог, я очень старался. – Тревис покачал головой, взглянул на покрасневшие ссадины на руке и сказал: – Мне приходится идти с тобой, черт побери! Ты такая упрямая, что действительно можешь уехать одна в этом старом фургоне. А в такие ночи женщине без спутника на дорогах делать нечего. Но мы там не задержимся, тебе понятно? Ты уйдешь по первому же моему зову!

Тревис сделал шаг вперед. Свою речь он произнес с крепко сжатыми кулаками.

– Тебе все ясно, Китти? На большее я не способен.

Китти нервно провела рукой по своей прическе.

– Конечно же, ясно, Тревис. Но ты увидишь сам, вечер будет прекрасный. Просто не знаю, из-за чего ты так волнуешься. А теперь, пожалуйста, поторопись. Мы уже опаздываем, а тебе еще надо принять ванну и одеться.

– Ну и, черт побери, что же я должен надеть?

– Я ведь тебе сказала, что обо всем побеспокоюсь сама, и уже все тебе приготовила, – весело затараторила Китти, поспешив к стене, где на гвозде уже висел костюм Тревиса, который она ему и подала. – Видишь? Разве не прелесть? Мэтти Гласс уговорила хозяина магазина, в котором иногда работает, и тот одолжил нам этот костюм на сегодняшний вечер. Пожалуйста, обращайся с ним очень аккуратно и ничего на него не пролей.

Тревис сделал два огромных шага к жене и вырвал костюм у нее из рук. Брюки были желтовато-коричневые, пиджак – из ярко-зеленого бархата с отворотами из атласа. Белая рубашка вся в оборках. В придачу к этому наряду прилагалась низкая атласная шляпа. Наряд, конечно, был элегантный, но для себя Тревис такого никогда бы не выбрал.

– А, черт, – пробормотал он, – какая мне разница? – И, ссутулясь, ушел.

Китти обрадовалась его уходу, потому что еле-еле сдерживала слезы. Как ей хотелось броситься ему на шею и признаться во всех своих гадких планах! Но поступить так она не могла, потому что, узнав об этих планах, Тревис ни за что бы ее не оставил. Он бы никуда не поехал и приковал бы себя здесь, как дикого зверя, и стал бы медленно сохнуть у нее на глазах. Нет, она не будет ждать, пока от подлинного Тревиса Колтрейна останется лишь жалкая тень.

По дороге в город Тревис не произнес ни единого слова. Он неподвижно сидел рядом с Китти на жестком деревянном сиденье фургона и упрямо смотрел куда-то вдаль.

Иногда колеса фургона попадали в рытвины, и тогда Тревис и Китти наклонялись оба в одну сторону. При этом Тревис весь каменел, а Китти поскорее отодвигалась. О Боже, с горечью думала она, никогда раньше между ними такого не было!

Когда показался Голдсборо, Китти глубоко вздохнула, подчиняя воле каждый свой нерв, и заговорила с легким упреком. Такой тон появился у нее совсем недавно.

– Привяжи фургон как можно дальше от гостиницы, Тревис. Здесь так много роскошных карет! Ужасно не хочется, чтобы кто-нибудь увидел нас в этой старой развалине.

Тревис вдруг резко дернул вожжи и повернулся к жене:

– Раньше, Китти, ты нашего фургона не стыдилась. Ты ведь всегда говорила, что у людей, имеющих прекрасные кареты, может быть много денег, но у них нет любви. – Тревис отвел глаза и тихо проговорил: – Ты изменилась, женщина. Теперь ты не прежняя Китти.

Она заставила себя сдержаться и продолжала все тем же капризным тоном:

– Если ты сегодня вечером будешь себя нормально вести, Тревис, все будет отлично. Ты только смотри, сколько пьешь. Ты ведь сам знаешь, какой у тебя становится поганый язык, когда ты выпьешь.

– Ты заткнешься?

Китти взглянула на мужа, остолбенев от ярости в его голосе.

– Я говорю серьезно, – проговорил Тревис. – Будь все проклято, Китти, я больше не могу!

Привязав фургон, они пошли к гостинице. И тут на них нахлынули воспоминания о том, как они любили друг друга и как отчаянно боролись за свою любовь все годы войны и после нее. Как бы они друг на друга ни злились, всегда побеждала их любовь – маленький огонек на дне сердца, готовый вспыхнуть от малейшего их прикосновения друг к другу или даже взгляда. Их любовь была особенной, и Китти верила, что она не умрет никогда. Никогда, упрямо повторила про себя Китти. Кроме надежды, у нее уже ничего не осталось.

Проходя мимо парадной двери шерифского управления, которое находилось недалеко от гостиницы, Тревис остановился.

– Мне надо поговорить с Сэмом. Он скоро уезжает.

Китти затаила дыхание. Сдержит ли их старый друг свое обещание? Очень неохотно, но он все-таки дал Китти слово поступить так, как она просила. Сэм заверил ее, что послал телеграммы генералу Шерману и президенту Гранту. И тот и другой с энтузиазмом восприняли известие о желании Тревиса работать в правительственном комитете.

– Ну? – рявкнул Тревис.

Китти, задумавшись, не расслышала, о чем только что говорил Тревис.

– Я спросил, не хочешь ли ты идти дальше без меня, а я потом тебя догоню, – сухо повторил муж. – Я хочу поговорить с Сэмом.

– Я… конечно, конечно, – начала она, потом с облегчением вздохнула, увидев, как распахнулась дверь.

На пороге стоял Сэм, и вид у него был непривычный: серый хлопковый костюм сидел на нем довольно плохо, каштановые волосы были прилизаны, и сейчас в них особенно резко проступала седина; обычно растрепанная борода была причесана. На Китти Сэм даже не взглянул, но Тревиса приветствовал громко и с радостью:

– Вот здорово! Даже удивительно видеть вас обоих такими разодетыми! Вы тоже направляетесь на благотворительный бал, да?

Тревис остолбенел.

– Ты хочешь сказать, что сам собираешься туда? Ну, Сэм, никогда не знал, что ты ездишь на балы.

– Да ладно тебе! Как я, старый дуралей, выгляжу – не очень скверно для моих лет, а?

Китти боялась, что Тревис почувствует, что веселье Сэма притворно. Но очевидно, Тревис был настолько поражен увиденным, что не заметил ничего подозрительного в поведении друга.

– Конечно же, я буду там. – Сэм вышел из здания управления и закрыл за собой дверь. – Похоже, доктор Симз и кое-кто из наших добрых граждан хотят со мной попрощаться официально. А нынешний бал для них только предлог. Разве это не здорово, а? Я подумал, что они очень обрадуются, когда здесь будет одним янки меньше. Возможно, именно поэтому им так хочется, чтобы я был на этом балу, – усмехнулся Сэм. – Хотят мне сказать, как они радуются моему отъезду.

Сэм пошел с ними рядом, но по-прежнему ни слова не сказал Китти.

– Когда же ты едешь, Сэм? – грустно спросил Тревис.

– Завтра, уже решено. Рано утром. Новый шериф прибыл три дня назад, и я уже его ознакомил со всеми делами. Я поеду на поезде до Ричмонда, а оттуда – в Вашингтон. А когда отплывает комиссия, узнаю лишь там. В Вашингтоне нам расскажут, что и как нам предстоит делать. Я слышал, едет очень много важных людей. Сенаторы и всякие другие. Я считаю, им хочется, чтобы мы, головорезы, были рядом с ними на случай какой-нибудь беды.

Все трое шли молча. Тревис упорно разглядывал дощатый настил под ногами. Китти обошла его сзади и резко стукнула Сэма по спине кулаком.

– Да, Тревис, – кашлянув, сказал Сэм. – Ты так и застрял на своей пашне, да, парень? Когда я этой осенью вернусь, надеюсь увидеть у тебя хороший урожай. Никак не могу допустить, чтобы ты стал из-за меня лентяем.

– А он и без того уже заленился, – пожаловалась Китти. – Наверное, от фермы придется отказаться. Тревис работает так медленно, с такой неохотой, что я уже говорила с вдовой Гласс, чтобы у нас эту ферму взяли ее сыновья. Есть негры, которые очень хотят нам помочь. Можно все оформить как договор об издольщиках.

Тревис резко остановился и медленно повернулся к Китти, взглянув на нее вдруг остекленевшими глазами:

– О чем, черт побери, ты говоришь? Я это слышу в первый раз. Кто из нас работает на ферме – ты или я?

– Земля моя, – с вызовом вздернула подбородок Китти. Она чувствовала на себе горячий взгляд Сэма и взвилась: – Ты не годишься в фермеры, Тревис, и никогда им не станешь. Если бы ты работал как надо, у нас была бы отличная ферма. Но ты никогда не вкладывал в нее душу, и сам это прекрасно знаешь.

– А ты настолько глупа, что не понимаешь – мы не сможем прокормиться урожаем с этой земли, если на ней вместе с нами будут работать еще и издольщики! Ты что, совсем лишилась рассудка?

– Поговорим об этом попозже, – сухо сказала Китти и двинулась вперед. – Сэму наверняка наши личные проблемы не интересны.

Тревис с минуту постоял, глядя вслед жене. Сэм его подтолкнул и прошептал:

– Пошли, парень. Ты ведь знаешь, какие они, женщины. Скорее всего ей надо было просто-напросто выпустить пар. Пойдем-ка на бал и повеселимся. Кто знает, когда мы с тобой увидимся снова!

– Уж это верно, – проворчал Тревис и зашагал так быстро, что Сэм с трудом за ним поспевал. – Мне очень хочется напоследок посидеть с тобой, старина. – Он прошел мимо Китти, но она не стала его догонять.

Сэм оглянулся через плечо и посмотрел на женщину с явной симпатией. Глаза его словно говорили: все будет в порядке!

Первым человеком, которого увидела Китти, войдя в холл гостиницы, оказалась Нэнси Уоррен, которую теперь звали Нэнси Дантон. Но для Китти, знавшей ее с самого детства, она оставалась Нэнси Уоррен, ярой соперницей, которая с годами превратилась в открытого врага. Она причинила Китти столько зла! А все из-за Натана Коллинза, которому заносчивая Нэнси никогда не нравилась. И это было главной причиной ее ненависти к Китти. Правда, Нэнси с таким отношением к себе Натана не могла примириться и делала вид, что нравится молодому Коллинзу.

Китти обменивалась приветствиями с несколькими гостями, когда заметила идущую ей навстречу Нэнси. Она высокомерно улыбалась, а глаза ее блестели.

– Ого, кого я вижу! Не может быть! Да ведь это сама миссис Тревис Колтрейн собственной персоной! – с чрезмерной наигранностью, сладким голосом провозгласила Нэнси, протягивая Китти руку. – Чему же, моя милочка, мы обязаны вашим появлением? Мне кажется, я уже много месяцев не видела вас – вы все время проводите на своей ферме. Но оно и понятно. Могу себе представить, как вы заняты, – ведь у вас нет ни наемных работников, ни помощников.

Держа руку Китти в своей, Нэнси смотрела не на нее, а на стоявшего рядом с Сэмом Тревиса. Тот обменивался любезностями с гостями, а сам выглядел очень несчастным. Нэнси наклонилась к Китти и очень тихо, чтобы больше никому не было слышно, прошептала с притворным сочувствием:

– Этот твой великолепный супруг, дорогая, на ферме просто ничто. Он куда больше годится совсем для другого! – с многозначительной усмешкой добавила она.

Китти отчаянно пыталась вырвать у Нэнси свою руку. Улыбка ее вечной соперницы была словно звериный оскал: покрытые рубиновой помадой губы обнажали крепкие остренькие зубки. Нэнси еще сильнее сжала руку Китти и еще ближе склонилась к ней. На сей раз она заговорила без всякого притворства:

– Что ты, потаскуха, здесь делаешь? Тебе не место на этом балу! Хочешь, чтобы я закатила скандал? Я тебя здесь не потерплю.

Китти с такой силой вырвала свою руку, что Нэнси, потеряв равновесие, чуть качнулась вперед, но тут же выпрямилась.

– Думаю, устраивать скандал тебе не захочется, Нэнси, – спокойно сказала Китти. – Если мне не изменяет память, именно здесь, наверху, в этой самой гостинице, я застала тебя в разгар веселья в постели моего мужа. Конечно, тогда он еще не был женат, зато ты была замужней женщиной. Ну а теперь не хочешь ли ты, чтобы я сейчас закатила истерику и во всеуслышание рассказала об этом?

– Только посмей! – побледнела Нэнси, отчего густые румяна у нее на щеках стали еще заметнее. В данный момент она напоминала клоуна.

– Еще как посмею! И ты это прекрасно знаешь. Помнишь тот случай, когда я выплеснула тебе на голову целый кувшин воды за то, что ты говорила гадкие вещи про моего отца? Это было тогда, когда ты охотилась за Натаном. Вспомнила, Нэнси? – Китти подмигнула и широко улыбнулась. – Тебе уже давно пора было бы усвоить, Нэнси, что моему терпению приходит конец. Так что давай обратим себе во благо то, что мы с тобой оказались в одной комнате. И не вздумай затевать чего-нибудь такого, что я буду вынуждена за тебя закончить.

Нэнси, широко раскрыв глаза, застыла на месте. В этот момент Китти подняла голову и увидела ледяной взгляд Тревиса, с явной угрозой взиравшего на нее и Нэнси.

– Сегодня я не потерплю между вами никакой грызни, – тихо сказал он. – Ясно?

Нэнси тряхнула головой, словно отпуская их обоих, и повернулась к проходившей мимо гостье. Теперь голос Нэнси звучал неестественно громко. Тревис отошел с Китти в сторону, где их никто не мог услышать, и там взорвался:

– Черт побери, Китти! Я с этим мириться не собираюсь! А ты иди и делай то, для чего сюда пришла. Я хочу отсюда уехать как можно быстрее.

– Тебе ничуть не повредит хоть немного побыть на людях, – так же резко ответила Китти. – Неужели ты не понимаешь, что мне до смерти надоело все время крутиться на этой проклятой ферме? Нам нужно завести друзей.

– О, будь все проклято! – рассвирепел Тревис и направился в дальний угол, где собралось мужское общество и вино лилось рекой.

Тут был и Сэм. Он понимающе взглянул на Китти, но она отвернулась. Она устала, очень устала от этого страшного напряжения. Господи, хоть бы все поскорее кончилось!

В набитом людьми танцевальном зале играл оркестр. Китти пробиралась сквозь толпу гостей, изредка вступая в разговор с дружелюбно настроенными к ней дамами. Но таких было мало. Китти то и дело натыкалась на высокомерные, холодные лица. В основном это были дальние родственники Натана, которые ничего не забыли из ее прошлого. Другие же ненавидели Китти за то, что она вышла замуж за янки.

«Наверное, – словно в каком-то тумане думала Китти, – я и впрямь допустила ошибку, появившись здесь». Там, на заболоченной лазурной извилине Луизианы, царили такой покой и такая красота. Иногда ей ужасно хотелось побыстрее удрать отсюда и вернуться в то волшебное место. И тут Китти вспомнилось одно почти пугающее мгновение, когда воздух вдруг сделался бледно-голубым и все вокруг словно окунулось в великолепную лазурь. Лазурный Заболоченный Рай. Тревис так любил этот укромный уголок! И Китти со страхом подумала, что им следовало бы остаться там.

В переполненной комнате было жарко. Китти вдруг поняла, что оркестр перестал играть, а на сцену поднялся доктор Симз. Все взоры устремились на него, и по залу пронесся призыв к тишине.

Доктор Симз начал свою речь. Он воздавал должное специально приглашенным почетным гостям, членам больничной администрации, благотворителям и всем, кто помог проведению этого бала. После этого доктор Симз коротко пожалел, что их покидает шериф Сэм Бачер, и вручил ему подарок от имени жителей города Голдсборо. Все увидели, что Сэм, получая золотые карманные часы, по-настоящему растроган. Китти от всей души захлопала своему старому другу, и слезы навернулись ей на глаза. Дорогой, милый, для всех «свой» старина Сэм! Даже эти люди не смогли его не полюбить.

– А теперь мне предстоит сделать одно очень важное объявление, – над всем залом прогремел веселый голос доктора Симза.

Китти замерла. Настал самый ответственный момент. Со всех сторон раздались шепотки любопытных, но оратор взмахнул руками, требуя тишины. Когда все внимание вновь сосредоточилось на коренастой фигуре доктора, он широко улыбнулся и сказал:

– Нам, жителям Голдсборо и всего графства Уэйн, очень повезло, что рядом с нами обитает талантливая, блестящая, добросердечная молодая особа. В ужасные дни войны эта молодая женщина самоотверженно помогала всем больным.

Она не только ухаживала за ранеными федеральных войск, – чуть помедлив, продолжал оратор, – она лечила солдат и южной армии. И не боялась страшных ран, от которых другие падали в обморок. Мне говорили, что подчас она была куда искуснее, чем некоторые из наших врачей. Случалось и так, что прямо на поле боя ей приходилось самой делать хирургические операции, например срочные ампутации.

Толпа слушала затаив дыхание, а несколько женщин в ужасе ахнули. Подумать только: одна из них, представительница слабого пола, такая же, как они сами, осмелилась вторгаться ножом в тело мужчины!

А доктор Симз продолжал:

– Эта молодая женщина не имеет медицинского образования. Однако полученный ею жизненный опыт может заменить любые университеты. Большинство из здесь присутствующих помнят доктора Масгрейва. Да и как иначе? На мой взгляд, многие из вас или из ваших детей именно ему обязаны своим появлением на свет. Так вот, эта молодая женщина сопровождала доктора Масгрейва, когда тот посещал своих больных. У него она научилась всему, что он сам знал и умел, а главное, ей передалось свойственное этому великому врачу сострадание к людям. К сожалению, – на миг оратор замолчал, – доктор Масгрейв трагически скончался в самом начале войны.

«Он не умер! – крикнула про себя Китти. – Его убили. Его убил этот ублюдок Люк Тейт. Я надеюсь, сейчас он горит в аду».

– Речь идет о миссис Китти Райт Колтрейн. – Доктор Симз ей улыбнулся. Его зеленые глаза сверкали, но Китти заметила, что лицо оратора напряжено, таким же напряженным был и его взгляд. – Сейчас миссис Колтрейн любезно согласилась вернуться в нашу больницу на должность старшей сестры. Она готова щедро поделиться своими огромными знаниями в медицине с другими молодыми женщинами. Мы все, врачи и сотрудники голдсборской больницы, хотим сегодня воспользоваться этой возможностью и сердечно ее поприветствовать. Мы выражаем Китти нашу благодарность за то, что она снова будет нам помогать.

Раздались аплодисменты, но она не знала, то ли ей хлопают от души, то ли просто из вежливости. Несколько гостей, стоявших с ней рядом, пробормотали нечто вроде признательности. Снова заиграл оркестр, но никакие громкие звуки не смогли бы заглушить удары бешено колотящегося сердца.

– Вон он идет, – прошептала Мэтти Гласс, добравшись до Китти, когда смолкли аплодисменты. – О Боже правый! У него в глазах дьявольская злость. Он даже людей расталкивает. О Господи!

Китти крепко сжала руку Мэтти:

– Пожалуйста, не уходи от меня, очень тебя прошу, Мэтти. Мне одной не справиться!

– Нет-нет! Я не уйду, я ведь тебе обещала. О Господи, Господи! – И, дрожа от страха, она закатила глаза к небу.

У Китти даже перехватило дух, так резко вонзил ей в плечо свои пальцы Тревис. Он рывком повернул ее лицом к себе, не обращая ни малейшего внимания на оторопевших гостей.

– Что тут происходит, черт побери? – воскликнул он. – О чем это говорил Симз? Если ты хочешь уехать и работать в больнице, оставив Джона, значит, ты сошла с ума!

– Тревис, сейчас не время… – робко прервала его Мэтти. – Разве ты сам не считаешь, что…

– Я считаю, что тебе нечего лезть в чужие дела, – взревел Тревис. Под бешеным взглядом его сверкающих злобой серых глаз Мэтти мгновенно стушевалась и поспешила удалиться, бросив виноватый взор на Китти. Да, она попыталась помочь, но, Бог тому свидетель, бороться с Тревисом Колтрейном ей не по силам. – И для этого ты сегодня меня сюда притащила?

– Полегче, полегче, Тревис!

Китти с благодарностью взглянула на озабоченное лицо Сэма Бачера. Он снял руку Тревиса с плеча Китти и повел их обоих сквозь толпу в танцевальном зале, направляясь к застекленным дверям, ведущим на террасу.

Ночной прохладный воздух разрядил накалившуюся между ними атмосферу. Дай Бог, он отрезвит Тревиса.

– Ну а теперь говори, – прогремел Колтрейн.

Сэм встал между ними.

– А теперь выслушай меня, Тревис. Китти со мной обо всем переговорила. Я считаю, это отличная идея. Ей не по душе сидеть вдали от всех на вашей ферме. Она мне сказала, что за малышом Джоном согласилась присматривать вдова Гласса. Так что, пока ты в поле, беспокоиться о нем тебе не придется.

– Ты считаешь, что все дело только в этом? – не веря своим ушам уставился на Китти Тревис. – Чтобы кто-то присматривал за Джоном, да? А что будет со мной? Тебе, выходит, не по душе торчать целыми днями на проклятой ферме, так? Черт бы тебя подрал, женщина, неужели ты думаешь, что это нравится мне? По-твоему, я в восторге, что надо каждый день гнуть спину на этих бесконечных полях? Что надо все время тащиться за проклятым упрямым мулом до тех пор, пока не начнешь думать, кто же из вас двоих на самом деле животное – этот мул или ты сам? Будь все проклято! Нет уж, мне это совсем не нравится, но я все это делал только ради тебя.

Китти еле-еле сдержалась, чтобы не признаться Тревису в разыгранном ею спектакле. Но все же взяла себя в руки.

– Мужчины на многое смотрят совсем по-другому, – сказала она холодно. – Ты сам работал на земле, а мне ничего делать не разрешал – только возиться с Джоном и вести домашнее хозяйство. Это так надоедает!

Китти избегала взгляда Тревиса, потому что не умела лгать – ухаживать за мужем и возиться с сынишкой ей никогда не было в тягость. Если бы Китти не страдала из-за мужа, занятого ненавистным для него делом, она была бы вполне довольна своей судьбой.

– Тебе все надоедает! – словно выплевывал слова Тревис. – О Иисус Христос! Как же могла эта женщина так измениться? А я, как идиот, ничего этого не замечал! Ты превратила меня в идиота!

Тревис так грубо встряхнул Китти, что Сэм вынужден был его оттащить.

– А ну-ка поостынь, парень! Ты явно слишком много выпил. Я сегодня за тобой наблюдал. Ты опрокидывал бокал за бокалом, словно это вода. Завтра тебе станет лучше. И тогда вы с Китти обо всем поговорите.

Китти глубоко вздохнула и вздернула подбородок в надежде выглядеть непобежденной.

– Поговорить мы можем, – холодно произнесла она, поправляя складки своего нарядного зеленого платья, – но только решения своего я менять не собираюсь и начинаю работать в больнице уже в понедельник. Я имею право распоряжаться своей жизнью.

Тревис посмотрел на нее в упор. Эти мгновения были для Китти мучительны. Ни Сэм, ни она ни разу не взглянули друг на друга. Ибо знали, что сейчас услышат те самые слова, на которые в своих планах и рассчитывали.

– Такое же право имею и я, Китти, – холодно отчеканил Тревис. – Слишком долго я свою жизнь посвящал лишь тебе. Теперь же я понял, что не значу для тебя и гроша ломаного. – Он повернулся к Сэму: – Я еду с тобой. Не знаю, разрешат ли мне войти в состав вашего комитета, но все равно я еду с тобой. Мне необходимо отсюда убраться.

– Верно, Тревис, все верно. – Сэм положил огромную руку на плечо друга и повел его прочь. На ходу он украдкой взглянул на Китти. В глазах его была боль. А Китти изо всех сил прикусила нижнюю губу, отчаянно сдерживая слезы. Теперь сдаваться поздно.

– Я все устрою, чтобы ты смог поехать на равных с нами, – говорил другу Сэм. – Может быть, вам обоим надо какое-то время побыть врозь, чтобы все хорошенько обдумать. А потом, когда ты вернешься, все будет выглядеть совсем по-другому. Вот увидишь!

Они дошли до двери, ведущей в танцевальный зал. Тут Тревис вдруг резко остановился, вернулся к Китти и, не глядя на нее, пробормотал:

– Сэм отвезет тебя домой. Я сегодня ночью останусь в городе.

Сэм увел Тревиса в дом, а Китти, опустившись на колени прямо посередине террасы, закрыла лицо руками и расплакалась навзрыд.

Нет, она все сделала правильно. Ее любовь к Тревису не должна ограничивать его свободу. Видит Бог, она ни о чем не жалеет.

Глава 3

На востоке горизонт сделался оранжевым и розовым.

Китти стояла у окна. Глаза у нее жгло от бессонной ночи, и вглядываться в темноту было больно. Китти молила Бога, чтобы вдали показался Тревис. Сколько же ночей, горько думала она, и сколько дней предстоит ей проводить у этого самого окна, вглядываясь в длинную пустынную дорогу? Неужели Тревис не приедет домой попрощаться?! Пусть не с ней, но хотя бы с сынишкой.

– Я принесла вам чашечку кофе, мисси Китти, – тихо прошептала Лотти, чтобы не разбудить спящего в кроватке малыша.

Китти шепотом поблагодарила. Когда Сэм привез ее домой, он предложил на обратном пути подкинуть Лотти до ее хижины, но та отказалась, чувствуя, в каком состоянии пребывает ее «мисси Китти».

Сэм вернулся в город, пообещав разыскать Тревиса и попробовать его урезонить.

– Я считаю, тебе надо рассказать ему правду, – сердито говорил он перед самым отъездом. – Все зашло слишком далеко.

– Тогда он ни за что не уедет, – горько вздохнула Китти. – Нет смысла это обсуждать, Сэм. Что сделано, то сделано. Я собираюсь работать на земле с издольщиками. И вернусь в больницу. Буду занята да и заработаю немного денег. Мэтти от всей души будет рада присматривать за Джоном. Мне очень жаль, что Тревис так огорчился. Но уж такой у него характер, упрямый и задиристый!

– Ты все это знала, когда выходила за него замуж, – напомнил Сэм. И добавил с ехидной улыбкой: – Наверное, это одна из причин, по которой ты в него влюбилась, девочка. Ведь он единственный из всех встретившихся тебе мужчин, который не поддался твоим чарам и не дал скрутить себя в бараний рог. – Сэм нахмурился и стал теребить бороду. – Конечно, я мог бы тебе заранее сказать, что он придет в бешенство. Но я не мог предположить, что выпивка так подействует на него и он потеряет над собой контроль. Черт знает, сумею ли я его теперь разыскать. Понятия не имею, куда он направился.

Китти ухватилась за борта пиджака, мешком висевшего на Сэме, и взмолилась:

– Обязательно найди его, Сэм. Я хочу, чтобы он поехал с тобой, но пусть мы расстанемся по-хорошему. Он настолько ослеп от злости, что даже не желает попрощаться ни со мной, ни с сыном.

– Я знаю, знаю. – Сэм на прощание поцеловал Китти в лоб.

Но похоже, ему так и не удалось убедить Тревиса.

– Уже около семи, – вздохнула Лотти. – Я слышала, шериф говорил, его поезд уходит в десять. А до города езды с добрый час, если не больше. Вряд ли мистер Колтрейн успеет приехать сюда и потом вернуться вовремя в город.

Китти одним глотком выпила горячий кофе. Лотти что-то ей говорила, но она ее не слушала. Мысли вихрем проносились в голове, и через минуту Китти уже знала, что надо делать.

– Поскорее одень в дорогу Джона, хорошо?

Она рывком стянула через голову платье. Больше она этот изумрудный наряд никогда не наденет, никогда. Его не надо было надевать и вчера. Наверное, это чертово платье просто проклято, потому что за него платил Кори Макрей. Китти нашла старенькие, поношенные хлопчатобумажные брюки, которые когда-то принадлежали одному из сыновей Мэтти.

Джон капризничал и отказывался есть маисовую кашу.

– Ты хочешь повидать папочку или нет? – кудахтала над малышом Лотти, пытаясь впихнуть ложку с кашей ему в рот. – Не будешь есть – никуда не поедешь.

На глаза мальчика навернулись слезы. Китти бросилась к сыну и поцеловала его в лоб. Выразительно взглянув на Лотти, она сказала:

– Я очень спешу, солнышко, но даю слово, что тебя не оставлю.

Лотти ответила суровым взглядом, как бы желая сказать, что это не она отправляет отца своего ребенка неизвестно куда, а потому так смотреть на нее вовсе ни к чему.

Казалось, прошла целая вечность, пока наконец они сели в фургон. Лотти настояла на том, чтобы тоже поехать с ними, уверяя, что Джону будет удобнее сидеть у нее на коленях. Китти была ей очень благодарна. Она всегда ненавидела поездки в Голдсборо, потому что там она сразу же погружалась в поток самых неприятных воспоминаний. О да, до войны поездки туда были такими радостными! Тогда с ней рядом ехал отец, а позже док Масгрейв. А потом были одни лишь несчастья. Сейчас Китти вспомнился один день, когда они мчались по дороге с Тревисом. Она сидела на спине его лошади. И было это как раз в тот день, когда в Голдсборо вступали янки. Слыша их громкую песню «Боевой гимн республики», Китти пришла в ярость и назло им стала во все горло петь «Дикси». Солдаты замолчали и уставились на Китти. Тревис попытался ее остановить, но она запела еще громче. Тогда сквозь строй галопом подскочил на коне сам генерал Шерман, чтобы лично разобраться, в чем дело. Сейчас, вспомнив тот давний эпизод, Китти не смогла сдержать слез.

Над ней склонилась Лотти и слегка похлопала ее по плечу.

– Вы ведь знаете, еще не поздно, мэм, – тихо сказала она. – Вы могли бы сказать ему правду.

Китти ничего не ответила. Неужели она действительно отправляет Тревиса так далеко просто для того, чтобы исполнить свою собственную мечту и снова стать медсестрой? Может быть, ей самой опостылело торчать на этой крохотной грязной ферме? Нет, неправда! Китти крепко сжала потрепанные кожаные вожжи. Она свою ферму любит, она любит Тревиса. Никогда ни за что не стала бы она его отсылать, если бы это не было так нужно ему самому.

Китти бросила взгляд на Джона. Малыш сладко спал, положив головку на большую грудь Лотти, не подозревая, что его семья распадается, так как глупые родители не могут успокоиться и создать для сынишки нормальную жизнь. У отца мания к путешествиям, а мать не может угомониться, если ей не дают заниматься мужской работой. Эгоисты! Вот кто твои родители, малыш! Это нечестно. Но Китти понимала, что измениться ни Тревис, ни она сама не смогут.

Когда они выезжали из дому, на небе собирались тучи, а сейчас разразился настоящий ливень. Китти достала непромокаемый брезент и накрыла им Лотти и Джона. Но сама не стала прятаться от дождя. «Может, прохладный дождик хоть немного остудит мой воспаленный мозг?» – подумала она.

Пока они добрались до станции, Китти насквозь промокла.

– Вы схватите простуду, – разволновалась Лотти. – У вас будет горячка, и вы умрете. Вот увидите!

– Дождик совсем не такой холодный, Лотти, – тихо сказала Китти, оглядываясь вокруг. На перроне в ожидании поезда людей было совсем немного.

Она спустилась с фургона и привязала мула у придорожного столба.

– Заберите Джона и подождите меня под навесом, – попросила она Лотти. – Я пойду поищу Сэма и Тревиса.

Все стоявшие под навесом мгновенно повернулись в сторону молодой женщины. Странная особа – по спине рассыпаются золотисто-рыжие роскошные волосы, к телу липнут мокрые мужские брюки. Рубашка, тоже мокрая, облегает крепкие округлые груди с выступающими твердыми сосками. Но Китти совершенно не замечала устремленных на нее взглядов, ничуть не задумываясь, какое она производит впечатление. Ее преследовала лишь одна мысль – найти Тревиса и Сэма.

Она посмотрела на большие часы, висевшие как раз над дверью в билетную кассу. Девять сорок пять. Остается очень мало времени. Не успела она об этом подумать, как вдали раздался печальный долгий свисток паровоза. Китти взглянула на железнодорожную колею. С минуты на минуту появится большой паровоз в клубах серого дыма. Где же Тревис? Где Сэм?

Китти бросилась сквозь толпу на платформе. Сердце у нее бешено колотилось. Она торопилась, боясь потерять хоть одну драгоценную минуту.

– Если ты ищешь своего ни на что не годного муженька, я, пожалуй, и могла бы тебе сказать, где ты его можешь найти.

Китти замерла, вздрогнула и остановилась, услышав этот голос, потом медленно повернулась и увидела самодовольно улыбающуюся Нэнси Дантон.

– Я сказала, что могла бы тебе сказать, где он, – ледяным тоном произнесла Нэнси, – но ведь я не говорила, что скажу, разве не так?

Китти уже слышала приближение поезда. Нельзя терять ни минуты!

– Нэнси, если ты знаешь, где Тревис, прошу тебя, скажи! – закричала она, не в силах скрыть отчаяния. «Пусть эта ведьма ликует от моего несчастья, я выдержу», – решила она.

На Нэнси было ярко-желтое платье, все в кружевах и оборках. В руках она держала такого же цвета зонтик, который острием упирался в ее дорогие лайковые сапожки.

– Пожалуйста, Нэнси, – стиснув зубы, произнесла Китти, – скажи, где я могу найти Тревиса.

Нэнси визгливо расхохоталась. Нервы Китти были на последнем пределе. Ее вечная соперница вытянула руку, обтянутую белой перчаткой, и пальцем указала на зал ожидания:

– Грязный забулдыга там, свалился в угол, а этот противный шериф Бачер пытается его поднять и поставить на ноги, чтобы довести до поезда. Как я понимаю, они собираются уехать из города. Здесь тогда сразу станет заметно чище! Почему бы с ними не уехать и тебе? А заодно бы прихватила с собой и этого ублюдка Кори Макрея? Графство Уэйн без таких, как вы, только выиграет!

Визгливый голос Нэнси взвивался все выше и выше, но Китти уже от нее отошла.

Не теряя ни секунды, она бросилась к двери, рванула ее и шагнула в зал. Она сразу увидела Тревиса, валявшегося на полу в углу, рядом с ним беспомощно стоял Сэм.

– Если ты едешь, парень, то давай поднимайся, – повторял отчаявшийся Бачер. – Поезд уже здесь. Мне надо быть на нем. Если ты не встанешь, придется тебя здесь оставить.

– Не оставляй меня. – Тревис схватил протянутую руку Сэма и кое-как поднялся на ноги. – Мне надо обязательно уехать, уехать из этого проклятого места. И никогда сюда не возвращаться. Китти меня никогда не любила.

– Неправда, я тебя люблю! – шагнула к нему Китти. Говорила она очень тихо, а по ее щекам текли слезы.

Тревис взглянул на нее покрасневшими глазами и, оттолкнув Сэма, сделал неуверенный шаг в ее сторону.

– Ну посмотри на себя, – с трудом проговорил он. – Ты смела меня со своей дороги и теперь можешь делать все, что твоей чертовой душе угодно.

Тревис чуть не упал, но, ухватившись за стоявшую рядом скамейку, сумел удержаться на ногах. Сэм взял свою потрепанную сумку и направился к двери.

– Ты меня подожди, – крикнул Тревис. – Не оставляй меня, Бачер, не оставляй! – Повернувшись к Китти, он сквозь зубы прошептал: – Тебе я скажу только одно, женщина. Я вернусь за своим сыном. Сейчас у меня совсем нет денег. Я все их оставил на твоей вонючей ферме. Но мне заплатят за эту поездку, и я обязательно приеду за своим сыном. А ты живи как хочешь!

И вдруг Китти прорвало – она не выдержала.

– Тревис, я тебя люблю! – закричала она и протянула к нему руки, чтобы его обнять. Но Колтрейн с силой оттолкнул ее.

– Оставь его, девочка, – хрипло произнес Сэм. – Он напился как скотина, пил всю ночь. Я поговорю с ним потом, в дороге. Сейчас ему что-либо объяснять просто бесполезно.

Китти отчаянно затрясла головой, так что мокрые волосы упали ей на лицо.

– Не могу допустить, чтобы он уехал в таком состоянии, Сэм. Я хочу сказать ему правду.

Тревис тяжело вздохнул:

– А правда в том, что нам с тобой никогда не надо было становиться мужем и женой. Я для семейной жизни не гожусь. Да и ты не из тех, кого мужчины должны брать в жены.

– Ну хватит! – шагнул вперед Сэм. Он схватил Тревиса за плечи и сильно встряхнул. – Я не позволю тебе разговаривать с ней таким тоном. Давай поторопимся, а то опоздаем на поезд. А когда протрезвеешь, мы с тобой и поговорим. Тогда я тебе втолкую, что она сейчас пытается сказать. Теперь ты чересчур пьян и ничего не понимаешь. После того как я тебе все объясню, ты, если захочешь, сможешь вернуться обратно из Вашингтона на поезде. Но сейчас эта перебранка ничего, кроме обиды, вам обоим не даст.

– Вернуться? – захохотал Тревис и качнулся. – Ты что, Сэм, рехнулся? Сюда я не вернусь до тех пор, пока не добуду денег, чтобы забрать у этой женщины своего сына.

– Он здесь, – быстро проговорила Китти, надеясь, что мысль о сыне хоть как-то протрезвит Тревиса. – Я его привезла, чтобы ты мог с ним попрощаться. Они с Лотти на улице, под навесом. На меня можешь злиться сколько хочешь, но не переноси свою злость на малыша. Прошу тебя, Тревис! Я сказала Джону, что он обязательно увидит своего папу.

Тревис запрокинул голову и захохотал:

– И спорить нечего, именно так ты ему и сказала! Ты бы была просто счастлива, если бы мой сын увидел меня в таком состоянии. Верно?

О Господи! Ну почему она не послушалась Сэма и всех остальных? Зачем затеяла эту игру? Ведь Тревис мог бы удовлетворить свою страсть к приключениям по-другому, не так, как это происходит сейчас. О Боже, нельзя, чтобы он уехал с ненавистью в сердце!

– Тревис, ну хотя бы попрощайся с Джоном, – взмолилась Китти и снова приблизилась к мужу. Но ее оттащил Сэм.

– Ну ладно! – прохрипел Тревис. В его мутном взгляде было столько презрения, что сердце у Китти сжалось. – Я к нему подойду. И скажу, что вернусь. А ты держись от меня подальше!

Тревис, качаясь, заковылял к двери. Разрыдавшись, Китти прижалась к Сэму, глядя на спотыкающегося Тревиса, направлявшегося к выходу. Сердце у нее разрывалось.

– Он здорово расстроен, Китти, – вздохнул Сэм. – И не только из-за накопившихся обид за последние месяцы. Боюсь, в конце концов он просто не выдержал.

– Я тоже больше не выдерживаю!

Сэм взял ее за подбородок и заставил встретить его пронзительный взгляд.

– Ты тоже эти дни копаешься в своей душе, да, моя девочка? И стараешься убедить себя, что все это должно быть к лучшему для вас обоих, что вам надо жить врозь. Только я тебе вот что скажу: так дело не пойдет. Слишком хорошо я вас обоих знаю, ребята. Ведь вы любите друг друга. И снова будете вместе. Я это чувствую нутром. Может, это как раз то, что вам обоим сейчас нужно, – разлучиться на какое-то время. Может, это пойдет вам на пользу.

Китти подошла к окну и взглянула на людей, суетившихся на платформе. Она увидела Лотти. Та в изумлении смотрела на подходившего к ним Тревиса. Вот он крепко сжал в объятиях Джона, коснувшись губами черноволосой головки малыша.

– Но ты себя не терзай. – Сэм встал рядом с Китти. – В дороге Тревис быстро протрезвеет. И я ему расскажу про весь твой замысел. А как только он все поймет, он больше злиться не будет. Когда мы закончим свое дело, Тревис примчится к тебе сломя голову. Вот увидишь!

Китти повернулась к Сэму. Впервые за все то время, как начался этот страшный кошмар, у нее появилась надежда.

– Ты и правда считаешь, что так будет?

– Ну, девочка, я считаю, что, пока Тревиса здесь не будет, тебе лучше как следует все обдумать, – кашлянув и отведя от Китти взгляд, с трудом проговорил Сэм. Ему явно не хотелось замечать ее взволнованных горящих глаз. – Я считаю, тебе, может быть, стоит подумать о возвращении в больницу. Может быть, не у одного Тревиса ноют ссадины из-за этой вашей фермы. Может быть, и тебе на ней тоже было так же плохо, как и ему.

Китти охватила волна любви к этому морщинистому пожилому человеку. Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Ты всегда видел меня насквозь, Сэм. Я от тебя никогда ничего не могла скрыть.

– Это верно, – гордо улыбнулся он и обнял Китти. – Ведь я тебе сказал, что ты влюбилась в Тревиса еще до того, как в этом призналась себе сама. И должен тебе доложить, что было время, когда даже я засомневался, что вы с Тревисом сумеете ужиться, потому что и ты, и он чересчур упрямы.

Неожиданно воздух разрезала резкая команда: «На посадку!» – и паровоз дал три коротких свистка.

Сэм взял Китти за руку и вывел из зала ожидания. Они подошли к тому месту, где стоял Тревис, прижимавший к себе Джона. Лотти смотрела на них и печально качала головой. Малыш увидел мать и начал плакать.

Тревис резко вскинул голову, заметил Китти, и глаза его сузились.

– Я вернусь, – ровным голосом сказал он и передал Джона в ее нетерпеливо протянутые руки. – Можешь в этом не сомневаться, Китти.

– Я буду тебя ждать, – разрыдалась она. – Мы обо всем поговорим потом.

– Да о чем нам говорить, черт побери! Только о том, как я заберу своего сына. У нас с тобой ничего общего не осталось.

Китти поняла, что Тревис начал трезветь. В его тоне почти не было ярости. По-видимому, он и сам это понял, потому что вдруг кивнул Лотти:

– Забери малыша и где-нибудь подожди. – А потом повернулся к Сэму: – Увидимся в поезде.

Когда они с Китти остались одни, Тревис проговорил:

– Я окончательно вымотался. – Он так сильно сжал ее запястья, что Китти поморщилась. Но Тревис этого не заметил, а если и заметил, то не подал виду. – И все из-за твоей Богом проклятой земли. Я так старался, чтобы было хорошо тебе. И что же я за это получил?

– Тревис, позволь мне тебе все объяснить. Все совсем, совсем не так, как ты думаешь.

– Ты всегда, черт бы тебя побрал, была самой красивой женщиной из всех, кого я когда-либо видел. – Он говорил, не замечая ее слов. – Никогда, ни с одной женщиной я не чувствовал себя так, как с тобой. Словно я взбирался на самую высокую в мире гору и готов был взбираться все выше и выше, лишь бы ты была все время рядом со мной. – Губы у Тревиса скривились, а глаза ожесточились. – А теперь я понимаю то, о чем ты все время мне рассказывала, – о своих переживаниях во время войны, когда ты меня ненавидела. Это была просто похоть, Китти. Только простая, чисто животная похоть. А я был настолько глуп, что принял ее за любовь.

– Тревис, но ведь это и была любовь, – зарыдала Китти. Он еще крепче стиснул ей запястья, но она уже не чувствовала боли. – Ты должен, должен мне верить! Это была любовь, и сейчас это любовь. И я никогда не перестану тебя любить, никогда не перестану!

– Ты впрягла меня в этот проклятый плуг, словно мула. Ведь тебе было нужно только одно: чтобы кто-то обрабатывал драгоценную землю твоего дорогого папочки. Ну что же, Китти, настало время, чтобы ты поняла: я достоин лучшей доли. И сейчас я отправляюсь искать ее. Но только хорошенько запомни: я вернусь за своим сыном. Тебе его от меня не скрыть.

Тревис выпустил Китти из своих тисков и быстро пошел, а потом побежал к поезду, который уже начал медленно набирать скорость. Какую-то долю секунды Китти смотрела вслед Тревису, а потом сорвалась с места и помчалась за ним, моля его остановиться хоть на миг. Догнав поезд, Тревис ухватился за железные поручни, вскочил на подножку лесенки и, не оглядываясь, исчез внутри вагона.

С каждым оборотом колес пыхтящего паровоза Китти чувствовала, что из нее уходит жизнь. Вдруг она поняла, что не может, просто не может допустить, чтобы Тревис уехал вот так, с ненавистью к ней. И она побежала, в отчаянии раскинув руки, изо всех сил пытаясь догнать поезд – все, что осталось у нее от Тревиса. И когда этот поезд исчезнет вдали, Тревиса больше не будет. Китти побежала еще быстрее… и тут внезапно почувствовала, что кто-то обвил ее за талию и резко развернул в сторону от рельсов.

– Пустите меня! – закричала она, вырываясь из крепких рук, державших ее.

Поезд двигался все быстрее, и когда скрылся из виду тормозной вагон, Китти без сил рухнула на руки, державшие ее. Тревис уехал. Теперь уже ничего нельзя изменить.

– Китти, да что же это ты собиралась сделать? Свести счеты с жизнью?

Этот мягкий южный акцент! Китти окаменела. Медленно повернувшись, она встретила встревоженный взгляд карих глаз Джерома Дантона. Под аккуратно подстриженными усиками пряталась довольная ухмылка. Твердо уперев руки в бока, Китти резко сплюнула.

– Убери свои грязные руки, проклятый авантюрист, разбогатевший на неграх!

– Китти, Китти, Китти, – мягко рассмеялся он, не отпуская рассерженную женщину. – Когда же ты перестанешь так меня называть? И когда же ты наконец-то поймешь, что я просто хочу быть тебе другом?

– Другом! – огрызнулась Китти. – Каждый раз, когда ты заверял меня в своей дружбе, оказывалось, что цели у тебя были самые гадкие. Мерзкий прохвост! Никогда не забуду, как ты и твои куклуксклановцы убивали беспомощных негров, пока Тревис не положил этому конец. Или ты считаешь, что поступал как верный друг, когда сопровождал меня в Новый Орлеан, куда я поехала забрать сынишку? А ты тогда попытался меня изнасиловать!

– Не изнасиловать, а проявить любовь, – мягко проговорил Джером, качая головой. – Я ведь никогда не скрывал своих чувств. А что до убийства негров, то скажу так: кто-то ведь должен был навести порядок в этих местах после войны, когда наши бесценные животные просто помешались и начали воровать. Давай не будем обсуждать всякую чепуху.

– Я была бы тебе очень благодарна, Джером, если бы ты не появлялся в моей жизни. А если сейчас ты не отпустишь мне руку, я тебе исцарапаю ногтями все лицо. И как ты это тогда объяснишь своей жене? Нэнси не очень-то приятно будет узнать, что ты сейчас был здесь и опять приставал ко мне.

– А ну-ка, Китти, с чего это ты взяла, что Джерому надо мне что-то объяснять?

И Китти, и Джером резко обернулись и увидели стоявшую в двух шагах от них Нэнси. Она крутила над головой свой оранжевый зонтик, а губы ее кривились в победной улыбке. Джером поспешно выпустил руки Китти.

– Я всегда знала, что ты положила глаз на моего мужа. – Склонив голову набок, Нэнси внимательно разглядывала Китти. – Однако если уж ты задумала гоняться за мужчинами, когда у твоего супруга наконец-то хватило ума от тебя удрать, то, на мой взгляд, тебе надо было бы хотя бы надеть на себя приличную одежду.

Джером подвинулся к жене и обнял ее за плечи.

– Да нет же, дорогая. Все не так, как ты подумала. Китти впала в истерику и слишком близко подбежала к поезду…

Нэнси смерила Джерома ледяным взглядом, и он замолчал.

– Я все видела и слышала, простофиля. Нечего мне врать. Тревис ее бросил. И скатертью ему дорога. А что будет теперь с ней, тебя не касается! Пусть разбирается сама.

Глаза у Джерома сузились. Дантона всегда бесило, когда Нэнси выставляла его в идиотском свете. Тем более перед Китти.

– Не вздумай указывать мне, что делать, женщина! Китти для меня друг и будет другом всегда. Так что отведи-ка к экипажу кузена Лероя и спроси у него, все ли он как надо собрал. Я же провожу Китти. Она очень расстроена.

– Нет, ты пойдешь со мной! – топнула ногой Нэнси и угрожающе нацелила зонтик на Китти. – Ни за что не позволю, чтобы ты сопровождал эту проститутку по всему городу и все надо мной смеялись.

– А я не позволю, чтобы ты ее оскорбляла. И тем более не допущу, чтобы ты мной командовала. Я твой муж, и ты будешь делать то, что скажу я.

Китти уже достаточно насмотрелась на этих двух напыщенных идиотов. Она повернулась и поспешила к фургону, где ее ждали Лотти и Джон.

Джером попытался ее окликнуть, но Китти шла не оглядываясь. Он было двинулся за ней вслед, но Нэнси ухватила мужа за рукав и прошипела:

– Будь ты проклят! Только посмей за ней побежать и выставить меня всем на посмешище!

– Ты сама уже все для этого сделала, Нэнси, – рявкнул Джером, отталкивая жену и пытаясь догнать Китти. А та уже отвязала мула и усаживалась в фургон рядом с Лотти и малышом Джоном.

Нэнси смотрела мужу вслед. От ярости она вся тряслась. Ей не было слышно, что там говорили друг другу эти двое, но по выражению лица Джерома она поняла, что он Китти о чем-то умоляет, а та страшно сердится. Ну и пусть, зашуршав юбками, решила Нэнси и пошла прочь. В любом случае это все только показуха. Теперь, когда Тревис уехал, Китти станет вести себя так, как вела всегда, если оставалась одна. Она станет гоняться за ее, Нэнси, мужчиной. Но только на сей раз ей его не заполучить.

Нэнси сгорала от ненависти к Китти. В сотый раз она вспоминала, как эта ведьма своими грязными уловками на сеновале довела до безумия Натана. И то же самое она проделала с Кори Макреем. А ведь, черт побери, до того как проклятая Китти Райт вернулась в город, Кори готов был вот-вот сделать предложение ей, Нэнси. Несомненно, эта чертова Китти вытворяла с мужчинами такое, что ни одной порядочной женщине и в голову не пришло бы! Именно это она сотворила и с Кори, потому что очень быстро он от нее стал просто без ума.

А сейчас, когда Тревис бросил Китти, она, разумеется, постарается увести у нее, Нэнси, мужа. И однажды этой гадюке такое уже почти удалось. Но тогда она предпочла Джерому Тревиса. Нэнси вздохнула. Но если быть честной, ей не в чем обвинить Китти. Пусть Джером ее законный муж, но он и в подметки не годится Тревису Колтрейну. На губах Нэнси заиграла улыбка. О Боже, разве можно забыть, что произошло между ними в те блаженные мгновения любовной страсти?! Никогда ни один мужчина не обладал ею с такой силой, не пробуждал в ней таких эмоций, которые клокотали в ней, как в вулкане. Ни с одним другим мужчиной до Тревиса она не испытывала такого чудесного наслаждения.

Грудь ее вздымалась. О, будь ты проклята, Китти! Чтоб ты сгорела в аду! Нэнси знала, что Джером до сих пор жаждет обладать Китти. Ну что, что в ней есть такого, что сводит всех мужчин с ума? Да, она красивая. И волосы у нее золотисто-рыжие, и глаза как фиалки. И тело безупречного сложения. Но ведь и это еще не все! Нет, должно же в этой дьяволице быть что-то еще, что-то таинственное. Скорее всего она и вправду колдунья. Нэнси засмеялась, подумав, что, возможно, сейчас, после всех этих долгих лет, ей удалось наконец-то разгадать секрет Китти.

– Ну, дурочка! – раздался рядом с Нэнси голос Джерома, сжавшего ей плечо. – Мы сюда приехали на встречу с моим кузеном Лероем, а тебе понадобилось устраивать спектакль.

– Это ты устраиваешь спектакль! Это ты все эти годы выставляешь себя на посмешище из-за этой потаскухи, ублюдок! – взвизгнула Нэнси и отскочила в сторону. – Только посмей дотронуться до меня еще раз, и я точно закачу тебе сцену.

Экипаж стоял далеко. Джером заковылял к нему. Нэнси неотступно шла рядом.

– Я не допущу, чтобы ты гонялся за этой потаскухой, – не унималась она. – Запомни это, Джером. Не допущу! О Боже праведный! Да ведь она стреляла в тебя, потому-то ты и хромаешь!

– Лучше заткнись! – огрызнулся Джером, стараясь держаться подальше от жены. – Какие бы у нас с Китти ни были разногласия, они в прошлом. Теперь она одна. Муж ее, как видно, бросил. А у нее малое дитя да еще ферма, за которой нужен уход. И ей наверняка понадобятся друзья. Вот я и намереваюсь быть одним из них. А тебе лучше помалкивать!

Нэнси замедлила шаг и пропустила Джерома вперед. Она нахмурилась, сжав губы в ниточку.

Нет, она приложит все усилия, чтобы Китти Райт не смогла заполучить ее мужа. Уж слишком долго она испытывала ее терпение. Надо будет что-нибудь придумать. Но на сей раз, пообещала себе Нэнси, верх одержит она.

Глава 4

Китти сжигало любопытство. Но в то же время она рассердилась. Доктор Симз просил ей передать, чтобы она непременно зашла к нему в кабинет, когда закончит все свои дела. Как всегда, ей не терпелось поскорее уехать домой. Еще раньше Китти продала фургон и мула и купила себе лошадь, потому что ездить верхом было куда быстрее. Обычно поездка за малышом Джоном до Мэтти занимала у нее чуть больше получаса, если пустить кобылу легкой рысью, а там до дома оставалось всего каких-нибудь четверть часа быстрой езды.

Китти шла по длинному вестибюлю к кабинету доктора Симза. Выглянув в окно, она заметила, что на небе собирается очередная весенняя гроза. От перспективы проехаться под дождем настроение у Китти не улучшилось.

В конечном счете сегодняшний день оказался на редкость утомительным. Работать под ее началом записались двенадцать женщин, а после двух недель из двенадцати осталось только семь. Теперь же их было всего шестеро. Да и то одна из них упала в обморок прямо во время операции. Китти понимала, что на этом карьера молодой женщины и закончится.

Китти вздохнула. Наверное, ее затея с самого начала была глупой. Голдсборо – городишко крохотный, и больница в нем тоже маленькая. И уж если женщины по-настоящему интересуются работой сестры милосердия, им лучше всего надо было бы поехать в большой город, такой как Роли или Уилмингтон, где и условия лучше и где можно научиться современным методам ухода за больными.

У закрытой двери доктора Симза Китти чуточку замешкалась. После войны этот человек опустился, частенько напиваясь. Его, как и многих других южан, подавило сознание поражения. Потом, когда янки постепенно стали перемещаться на север, вся ответственность за больницу легла на доктора Симза. Несмотря на свой возраст, он отнесся к делу с большим рвением и вновь снискал себе уважение. И не только со стороны Китти, но и всех горожан.

Стоя перед дверью, Китти вспомнила и многое другое, но эти воспоминания вызвали у нее боль. Стоило лишь закрыть глаза, и сразу же возник в сознании тот роковой, ужасный день, когда ее выгнали из больницы. Просто выбросили на улицу. А идти ей было некуда. И она уже носила под сердцем дитя Тревиса.

В тот день доктор Малпасс, главный доктор янки, вызвал Китти в этот самый офис, чтобы обсудить с ней вопрос о ее беременности, которую она якобы пыталась от всех скрыть. Китти разозлилась и резко заявила, что ей нисколько не стыдно носить под сердцем ребенка капитана Колтрейна. Она сказала, что, как только капитан вернется с задания, на которое его послал генерал Шерман, они тут же поженятся. Потом она попросила избавить ее от столь неприятного для нее разговора и напомнила доктору Малпассу, что ее ожидают пациенты.

Китти так отчетливо вспомнилось, как он в ярости вскочил на ноги и заявил, что, разумеется, святая обязанность врача – лечить пациентов. И тут же завизжал: «Но этих пациентов не должна лечить женщина сомнительного поведения!»

А потом он приказал Китти покинуть больницу. И не только во благо пациентов, но и для сохранения добрых отношений между федеральными властями и местным населением. Сейчас, вспоминая его слова, Китти содрогнулась, потому что именно с этого и начался тот страшный кошмар с Кори. А кошмар этот преследовал ее потом всю жизнь.

Недовольная тем, что позволила себе ворошить прошлое, которое вновь причинило ей боль, Китти постучалась в дверь. Доктор Симз сразу же откликнулся на стук, и Китти вошла. Он уже поднялся ей навстречу и протянул руку.

– Садитесь, садитесь, – широко улыбнулся доктор. – Китти, дитя мое! Нам так редко удается поболтать. Я уже давно хотел вам сказать о вашей великолепной работе. Вы прекрасно обращаетесь не только с больными, но и с персоналом. Вы человек совершенно необыкновенный. И если кого-то Бог создал для вспомоществования страждущим, так это именно вас, дитя мое.

Китти сдержанно улыбнулась и робко села на предложенный Симзом стул. Слушать похвалу было очень приятно. Но Китти так устала, да еще надо ехать обратно домой. Опустив глаза на забрызганный кровью халат, она сказала напрямик:

– Спасибо за комплименты, доктор, но мне и впрямь надо идти. До моего дома ехать далеко.

– Я знаю, дорога очень дальняя. – Доктор положил ей на плечо руку в знак понимания. – И именно по этой причине я и просил вас зайти ко мне сегодня. Миссис Симз и меня давно беспокоит, что вам каждый день приходится ездить так далеко.

Доктор взгромоздился на край стола и сложил руки на груди. Китти вопросительно на него посмотрела.

– Ну, взять для примера хотя бы сегодняшний вечер. – Симз махнул рукой в сторону окна, за которым сгущались сумерки. – Видите, как вы опять задержались? Ваши подопечные ушли уже несколько часов назад.

– У нас был очень тяжелый больной, – быстро пояснила Китти. – Он попросил меня с ним посидеть, а я отказать не могла.

– Ага, но только вы так поступаете слишком часто, верно? – Доктор Симз погрозил ей пальцем. – Вы делаете больше, чем требует от вас простой долг, Китти. Это восхитительно, но дело в том, что вам в конце дня предстоит столь долгая дорога. А для молодой леди ехать по сельской дороге одной в наши дни совсем не так безопасно.

– Значит, вы хотите, чтобы я уходила с работы пораньше, – пожала плечами Китти. – Хорошо, я попробую. А теперь, если позволите, я с вами попрощаюсь и сразу же отправлюсь в свою дальнюю дорогу.

Китти стала подниматься, но доктор Симз знаком остановил ее и поспешил закончить свою речь:

– Нет, я пригласил вас сюда не для этого. Мы с миссис Симз разговаривали по поводу вас. И хотели бы предложить вам комнату с питанием в нашем доме, чтобы вы могли после работы оставаться в Голдсборо, а не ездить каждый день домой. Денег мы с вас брать не будем, понимая, что ваша великолепная работа в больнице оплачивается совсем не так, как следует.

– Одну минутку, доктор, – умоляюще сложила руки Китти. – Услышать такое предложение от вас и вашей жены – просто замечательно! Я очень ценю вашу доброту. Но пожалуйста, не забывайте, что у меня есть сын. Мне и так тяжело не видеть его весь день. И я не могу отказаться от возможности побыть с ним хотя бы ночью.

Доктор Симз кивнул:

– Я это знаю, Китти. Я понимаю ваши чувства, но не сомневаюсь, что миссис Гласс будет с радостью брать его к себе на ночь. А у вас еще останутся суббота и воскресенье.

– Нет, доктор. Это совершенно невозможно. – На сей раз Китти решительно встала. – Я не стану сына оставлять с Мэтти на всю неделю. Наверное, мне не следовало бы браться за эту работу. Но муж мой далеко, и неизвестно, когда вернется. А у меня другого выбора нет: надо работать, чтобы были деньги на еду и одежду для сына и для меня самой. Это нелегко, но когда вернется Тревис, мы снова наведем в нашей жизни порядок.

Китти увидела в глазах доктора сочувствие и поняла, что он, как и очень многие, в возвращение Тревиса не верит.

– Благодарю вас за ваше доброе предложение, доктор Симз. – Она кивнула и пошла к двери, но у порога обернулась: – И пожалуйста, передайте миссис Симз, что я ей глубоко признательна. Но принять ваше предложение не могу. Я просто постараюсь каждый день уезжать пораньше. А сейчас, если не возражаете, я отправлюсь в дорогу.

Китти вышла, закрыла за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, медленно выдохнула. Нет, она ни за что не согласится оставлять сынишку у чужих людей. Даже думать об этом смешно. Да к тому же она вовсе не боится возвращаться в позднее время.

Китти уже выходила из вестибюля, когда ее окликнула одна из медсестер:

– Миссис Колтрейн, можно с вами поговорить?

Китти вздохнула и, повернувшись, увидела очень взволнованную женщину.

– Мистеру Уолласу, которого оперировали этим утром, сейчас стало хуже, – задыхаясь, сообщила медсестра. – Боюсь, одна не справлюсь. Он просит вас. Я знаю, сейчас уже поздно. Но может быть, вы бы с ним просто поговорили, как-то успокоили его. Мы пытались это сделать, но у нас ничего не получилось.

Китти, ни минуты не колеблясь, поднялась с женщиной на третий этаж. Ничего удивительного, что сестрам не под силу справиться с Фрэнком Уолласом. Наверное, никто из них никогда в жизни не присутствовал при ампутации. Еще менее вероятно, чтобы кто-то из этих сестер знал, какой уход нужен пациенту после такой операции. Ведь никто из них не был на войне. Хорошо уже то, что они хотят помогать страждущим, но им придется научиться спокойно воспринимать всякие ситуации, даже вызывающие тошноту.

Фрэнк Уоллас лежал на спине и стонал. В его распахнутых глазах застыла боль. Белая простыня, покрывавшая культю на левой ноге, была вся в пятнах крови.

– Его только что осмотрел доктор Бэтсон и дал ему немного морфия, – нервно заговорила женщина.

– Нужно сменить бинты, – резко сказала Китти. Столь раздраженный тон был неприятен даже ей самой, но говорить по-другому сейчас она не могла.

Женщина вся напряглась.

– Мы их недавно сменили, не больше получаса назад.

– Тогда сделайте это еще раз, пожалуйста. – Китти подошла к краю кровати. – Фрэнк, это я, Китти. Вы просили, чтобы я пришла? – прошептала она.

Фрэнк поднял руку и с удивившей Китти силой сжал ей запястье.

– О, Китти, слава Богу, вы здесь. – Голос его звучал тихо, еле слышно. – Когда вы рядом, я всегда чувствую себя лучше.

– Вот и хорошо, Фрэнк. Я посижу с вами, пока вы не заснете. – Она сняла со своего запястья руку Фрэнка и положила ее ему на грудь, а потом подтянула его простыню до самого подбородка.

Глаза Фрэнка, только что казавшиеся остекленевшими, теперь выражали благодарность. Китти придвинула стул и присела у кровати.

– А вы будете здесь, когда я проснусь? – с надеждой спросил он.

Китти наклонилась пониже, чтобы Фрэнк увидел ее улыбку. Она надеялась, что улыбается достаточно бодро.

– Вы, Фрэнк, почувствуете себя значительно лучше, после того как выспитесь ночью, и вам уже будет все равно, здесь я или нет. Так что, Фрэнк, лежите себе тихонечко и постарайтесь уснуть.

– …отрезали мне ногу, – с трудом выдохнул тяжкие слова Фрэнк, и в уголках его глаз появились слезы. – А я сказал, что скорее умру, чем позволю ее отрезать. И я умру. Теперь я больше не мужчина.

Китти заговорила решительным тоном:

– Если, Фрэнк, вы намерены нести чепуху, я тотчас же уйду. Вы же понимаете, что вы не первый солдат, который потерял ногу спустя много времени после войны. И вы наверняка не будете последним. Сейчас столько раненных на войне, у которых до сих пор не вынуты пули. И рано или поздно раны нагноятся, и этим беднягам будет тяжко. И вы не смейте говорить, что хотите умереть. Я не желаю слышать от вас, что теперь вы больше не мужчина. Вы даже очень-очень мужчина, Фрэнк, и я вами горжусь.

Китти замолчала и снова наклонилась к больному. Увидев, что он уже заснул, она с облегчением вздохнула. Морфий да слова утешения сделали свое дело.

Медсестра пришла в восторг:

– Вы, миссис Колтрейн, так умеете разговаривать с пациентами! У вас какой-то особый к ним подход, которого у нас, наверное, просто нет.

Китти устало поднялась.

– Это не особый подход. Просто надо дать пациентам понять, что кто-то переживает их боль вместе с ними. – Жестом показав на запачканную кровью простыню, Китти сказала: – Пожалуйста, смените простыню. Когда Фрэнк проснется и увидит кровь, это вряд ли пойдет ему на пользу.

Китти вышла из больницы и направилась к загону, где стояла ее кобыла. Уже стало темно. Нащупав уздечку и седло, она взобралась на лошадь и выехала на улицу.

Ехать верхом по городу было не так уж и плохо. Вдоль дороги горели фонари, освещая путь. Как всегда, дома и магазины навевали разные воспоминания, иногда грустные, иногда хорошие. Проезжая бакалейную лавку Дантона, Китти нахмурилась. Промелькнули затемненные окна. Джерому Дантону принадлежит половина города Голдсборо и большая часть близлежащих земель. Но никакой зависти у Китти не было, только одно-единственное желание: лучше бы она больше никогда в жизни не встречала ни самого Дантона, ни его сварливой жены.

Ночное небо было затянуто грозовыми тучами, которые время от времени пересекали зигзаги молний. Тогда на короткий миг освещалась дорога. Китти постепенно выехала из города, и теперь ее путь лежал по сельской местности. Иногда дул теплый ветерок, от которого начинала шелестеть над головой листва. Что-то зловещее было в этом звуке. Китти отпустила поводья, и кобыла двигалась своим быстрым ходом. Только бы в дороге ничего не случилось, подумала Китти. Одному Богу было известно, как ей хотелось домой.

Голова Китти стала опускаться все ниже и ниже. Господи, как бы было чудесно забраться в постель прямо сейчас! Китти выругала себя за то, что так задержалась. Пока она доберется до Мэтти, Джон уже будет спать. Мэтти начнет уговаривать Китти оставить малыша на ночь, доказывая, что забирать у нее Джона только для того, чтобы утром снова привозить сюда же, – это чистая глупость. Но для Китти было необходимо побыть с сынишкой.

Тревис. Как же она по нему скучает! Китти молила Бога, чтобы и муж так же скучал по ней. Если бы только все сложилось иначе!

Вдруг на нос Китти упала капля дождя. И это было лишь кратким предупреждением, после которого небо разверзлось и хлынул ливень. В считанные минуты Китти промокла до нитки, и никакого укрытия нигде видно не было. Непрекращающийся ливень, все усиливающиеся вспышки молний и раскаты грома напугали кобылу.

Небо взорвалось желто-белым огнем, который высветил впереди мост. И вскоре топот копыт по деревянной мостовой стал еле слышным, потому что все заглушил рокот сердитых стремительных вод реки Неузы. Эти воды вливались в глубокие болота по ту сторону моста. Нервы у Китти напряглись. Она понимала, что в такой низине кобыла может в любую минуту просто увязнуть.

Потом еще раз сверкнула молния, и Китти увидела то, что так искала, – старую бревенчатую хижину, которая когда-то принадлежала семье Орвила Шоу. Домишко и в старые времена не был роскошным, загнивал даже тогда, когда в нем жили. А теперь, в полном запустении, он просто разваливался. Тем не менее хоть и плохонький, но все-таки приют!

– Сюда, сюда, старушка! – Китти медленно направила кобылу прямо к хижине. – Мы переждем здесь дождь, пусть льет хоть всю ночь.

Лошадь подъехала к крыльцу, и Китти спешилась. Она медленно повела кобылу внутрь дома. Только бы не обвалилась на них крыша – ведь это может случиться в любую минуту! Из-за грозы все, что еще от этого домишки оставалось, теперь содрогалось и колыхалось. К счастью, внутри хижины было сухо.

Китти нашла на стене гвоздь, намотала на него поводья, а потом с удовольствием опустилась на грубый дощатый пол.

Пребывание в этой хижине напомнило Китти об Энди Шоу. Среди многочисленных детей Руфи и Орвила Энди она любила больше всех. Волосы у него были огненно-рыжие. Несмотря на то что семья бедствовала, а отец здорово выпивал, на веснушчатом лице этого юноши всегда светилась улыбка.

И снова, как всякий раз, когда Китти вспоминала милого Энди, ее опять пронзила острая боль. Энди ушел на войну с отрядом южан, но потом заявил, что поддерживает северян. Сделал он это скорее в силу своей огромной привязанности к Тревису, а не из каких-то других соображений. По крайней мере так думала Китти. И именно на руках Тревиса Энди и умер после того, как его ранило в сражении у горы Лукаут. Там же был и Сэм. Тревис говорил Китти, что Энди принял смерть мужественно, как настоящий мужчина. А ведь на самом-то деле он был совсем мальчишка.

Подумав об Орвиле, отце Энди, Китти содрогнулась. Еще никогда не было на земле человека худшего, чем Орвил Шоу, если не считать Люка Тейта, конечно. Когда-то Люк был надсмотрщиком на полях у семьи Натана. Его уволили за то, что он набросился на Китти. В отместку он и его поганые дружки увезли Китти. Среди этих головорезов был и Орвил Шоу. Банда направилась в горы Северной Каролины. Было это в мертвый сезон зимы. В приграничной зоне между Западной Виргинией и Северной Каролиной Люк чувствовал себя в безопасности. Эта территория не участвовала в войне Севера и Юга и считалась нейтральной. Люк и его люди совершали грабительские набеги. Нападая на тех, кто сочувствовал янки, они одевались в форму конфедератов, а когда грабили южан, облачались в одежды янки. По-видимому, там, где людей разделяли их политические пристрастия, Люку было очень привольно.

Именно в один из таких налетов в Орвила Шоу стреляли. Люк привез его на стоянку и приказал Китти лечить раненого. У Орвила раздробило кости локтя. Китти хорошо знала все, чему ее научил док Масгрейв, и прекрасно понимала, что в таких случаях, кроме ампутации, ничем помочь нельзя. До этого ей никогда подобных операций делать не приходилось. Но она помнила все наставления дока и провела операцию, уповая на свою крепкую память и Божью помощь.

После операции Китти вышла из хижины за водой и, не останавливаясь, все шла и шла, хотя рисковала закоченеть от холода. Ей хотелось одного – скрыться от Люка и его людей. Но он помчался за ней вслед, намереваясь изнасиловать прямо на снегу. Но тут внезапно нагрянули янки.

Вспомнив, как она тогда впервые заглянула в ледяные глаза капитана Колтрейна, Китти и сейчас улыбнулась. Эти глаза были стального цвета. Не голубые и не серые, а с каким-то особым оттенком. Волосы у этого мужчины были блестящие и черные как вороново крыло. Несмотря на пылающую в нем ярость, он был очень красив.

Китти в отчаянии бросилась ему на грудь. Она колотила его кулаками, рассказывая, что ее похитили бандиты и она хочет вернуться домой.

Пропустив мольбы Китти мимо ушей, Колтрейн не сводил с нее чертовски сверкающих глаз. А потом прошептал:

– Да вы просто красавица! Понятно, что любому мужчине захочется держать такую в плену!

Китти взорвало от откровенно голодных взглядов, которыми этот наглец пожирал ее тело.

– Я требую, чтобы вы отвезли меня домой! – закричала она.

А он очень тихо прошептал:

– Мисс Правота, похоже, вы ничего не понимаете. Видите ли, я капитан Колтрейн, я из федеральной армии, а вы теперь пленница моя.

Сейчас, сидя в ветхой хижине, Китти тихо засмеялась. Вот так она и познакомилась с Тревисом. В то время она думала, что это все было лишь продолжением ее ночного кошмара. Но при всей ярости и злости между ними были нежность и страсть. Огонь и страсть. Они были просто мужчиной и женщиной. Их желание обладать друг другом и любовь перемешивались с ненавистью. «Господи, – взмолилась Китти, – дай мне когда-нибудь снова почувствовать такую же радость, такую же всепоглощающую любовь!»

Погруженная в свои воспоминания, Китти вскрикнула, увидев в дверях тень мужчины.

– Не пугайся, – произнес голос со знакомым южным акцентом, – это я, Китти. Я о тебе беспокоился и поехал вслед.

– Джером! – в ярости вскочила Китти. – Как ты узнал, что я здесь?

Джером пересек комнату и подошел вплотную к Китти.

– Я закрывал лавочку, когда увидел, что ты едешь мимо. Было ясно, что начинается сильная гроза, и я решил предложить отвезти тебя домой в своей повозке. Пришлось задержаться – не сразу впряг лошадь, а ты тем временем уже уехала вперед. На дороге это самое ближайшее от города укрытие. Я предположил, что ты будешь тут.

– Напрасно ты отправился за мной, – отрезала Китти. – Сколько раз, Джером, мне надо тебе повторять, что мне от тебя абсолютно никакой помощи не надо? Мы никогда не сможем стать друзьями. Пожалуйста, уезжай. Я поеду домой, как только перестанет дождь.

– А он не перестанет. По крайней мере до утра. Я таких весенних гроз на своем веку повидал. Ты будешь здесь торчать до самого полудня. А ехать тебе дальше одной вовсе не безопасно. Тем более что после таких дождей эти низины бывают сильно затоплены.

– Я скорее предпочту поехать по опасной дороге, нежели останусь наедине с тобой, Джером Дантон. – Китти положила руки на бедра. Глаза ее гневно сверкали. – Я тебя предупреждаю: убирайся отсюда и оставь меня в покое!

– А если я не уеду, что тогда будет, а, Китти? – захохотал Джером. – Что ты можешь сделать, а? Мы с тобой одни, а на улице бушует гроза. Только та гроза ничто в сравнении с грозой у меня внутри. И эта моя гроза бушует с того самого первого дня, когда глаза мои увидели твое прекрасное тело.

Джером ринулся к Китти, схватил ее за груди и потянулся губами к ее рту.

– Наконец-то я овладею тобой, моя дорогая, – прохрипел он, подставляя ногу ей под колено и лишая равновесия. Повалив Китти на пол, Джером прижался к ней всем телом.

Она закричала, но Дантон прижался губами к ее рту. Когда же Китти укусила его в губу, он рванул корсаж на ее платье и грубо сжал ее обнажившуюся грудь.

– Только попробуй крикни еще раз, маленькая злючка!

Джером сжал пальцами ее соски, и Китти от боли застонала.

– Ах ты, ублюдок! – вдруг разрезал тишину женский вопль. – Ах ты, проклятый, подлый ублюдок! А ты грязная потаскуха! Я все время подозревала, что ты прилипнешь к моему мужу при первой возможности!

Вдруг что-то вспыхнуло, мгновенно возникла искра и зажегся фонарь.

– Нэнси, нет, нет! – Джером стоял на коленях, пытаясь подняться. Он умоляюще протягивал к жене руки. – Она меня сюда заманила. Я и понятия не имел, что у нее на уме. Она…

– Заткни свою мерзкую пасть! – закричала Нэнси и повыше подняла фонарь. – Я прекрасно знаю, что здесь происходило. Ты подумал, что я не стану за тобой следить? А я все же поехала сюда, чтобы застать тебя на месте преступления.

– Все не так, как ты думаешь, – твердил Джером, пытаясь всеми силами восстановить свое достоинство. – Ведь ты сама знаешь, какая она шлюха. Ей нужны деньги. И она меня обманула: притворилась, что попала в беду.

– А ты попался на ее удочку, – прошипела Нэнси. – Как и все другие, которых она околдовала своими чарами. Я, мой муженек, знаю ее слишком хорошо. Она уже давно приносит мне одни несчастья. Но больше этого не будет!

Китти, придерживая разорванный корсаж, села прямо и, со злостью взглянув на Нэнси, закричала:

– Ты просто самовлюбленная идиотка! Как ты осмеливаешься даже думать, что я хочу твоего мужа? Джером поехал сюда вслед за мной и попытался меня изнасиловать. Можешь не сомневаться – я сейчас же поеду к шерифу. Я даже покажу ему ссадины у меня на груди, если будет нужно. И ни тебе, ни ему не удастся отвертеться. – Китти встала, голос ее не слушался, колени дрожали. – Сколько раз ты меня обижала, Нэнси? Я даже сбилась со счета. Но теперь этому конец.

– Стой где стоишь!

Джером чуть не задохнулся, увидев в руках жены ружье.

– Господи, Нэнси, да положи ты свое ружье!

– Я им не воспользуюсь, если она не вынудит меня, – угрожающе проговорила Нэнси. – Но если и воспользуюсь, то ни секунды об этом не пожалею.

Китти заморгала.

– Ты… ты сумасшедшая! – прошептала она, качая головой.

Нэнси криво улыбнулась. Зубы у нее напоминали клыки зверя.

– Возможно, я сумасшедшая, Китти Райт. Стоило мне захотеть мужчину, как я начинала бояться, что ты украдешь его у меня! От этого любая женщина сойдет с ума. Но сейчас я избавлюсь от тебя раз и навсегда. Больше ты мне помехой не будешь, Китти Райт.

Джером сделал шаг вперед, но Нэнси нацелила ружье на него и завизжала:

– Я выстрелю, если ты меня попробуешь остановить, Джером. Немедленно убирайся отсюда, садись в свою повозку и поезжай в город. Я сама со всем справлюсь.

Джером нерешительно перевел взгляд на Китти и снова посмотрел на жену:

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии. Не могу допустить, чтобы ты ее убила. Убери ружье, и мы поговорим.

– Как же, поговорим! – расхохоталась Нэнси. – Поезжай-ка ты домой, мой верный, мой любящий муженек! Я приеду попозже. И не тревожься: я не стану стрелять в эту блудливую интриганку.

– Так что же ты собираешься делать? – заикаясь, спросил Джером.

Левой рукой Нэнси высоко держала фонарь, а правая крепко сжимала ружье, нацеленное на Китти. Чуть повернув голову в сторону мужа, Нэнси презрительно произнесла:

– Я теряю терпение, Джером. Убирайся отсюда! Я разберусь с тобой, когда вернусь.

Джером упрямо покачал головой:

– Не уеду! Я не хочу, чтобы ты совершила преступление. Ты моя жена и будешь делать то, что скажу я.

Нэнси подняла бровь, и глаза ее сверкнули от явного изумления.

– О, так, значит, теперь приказы отдаешь ты? Не зли меня, Джером. Единственное, почему я тебя не застрелила, так только потому, что я знаю Китти и знаю, как она, ведьма, околдовывает всех вас. Я понимаю, что и ты ничего с собой поделать не можешь. Только сейчас ты уж прояви благоразумие и не вмешивайся. В конце концов, тебе бы следовало знать, что мне известно про все твои темные делишки за все эти годы. И уж если я расскажу, что мне ведомо о твоих хитрых уловках в бизнесе, то ты всю свою оставшуюся жизнь сможешь провести за решеткой.

Джером задохнулся от ярости и не сразу ответил.

– Ты сама не знаешь, какую чепуху несешь! Смешно слушать твои глупые угрозы!

– Ах ты, желторотый ублюдок! – Визг Нэнси перекрыл шум грозы. – Если ты сейчас же отсюда не исчезнешь, я пристрелю вас обоих, и дело с концом.

– Давай, давай! Пристрели ее! И пусть тебя повесят! Ведь они женщин вешают, чтоб ты знала. – Джером говорил, а сам медленно отступал к двери. – Да плевать мне, что бы ты там ни делала, женщина. Ты просто сумасшедшая. И всегда была такой! А я, дурак, на тебе женился.

Добравшись до двери, он повернулся и бросился на улицу, мгновенно исчезнув среди завывающего ветра и бешеного ливня.

Сразу же промокнув насквозь, Джером поспешил залезть в повозку и не заметил стоявшего рядом человека. С полей его низко надвинутой на лицо шляпы падали капли воды. Незнакомец промок до самых костей, но не обращал на это никакого внимания. Он упорно смотрел на хижину, стараясь разглядеть, что там происходит. Его ожиданию почти пришел конец.

Глава 5

Нэнси злобно усмехнулась:

– Ну и ну, Китти! Надо признаться, нервы у тебя крепкие. Я стою с ружьем, нацеленным прямо тебе в сердце, а ты ничуть не волнуешься. Может, ты и правда ведьма и даже сейчас навела на себя колдовство, чтобы быть сильной и смелой. Чтобы не дать мне удовольствия видеть, как ты будешь корчиться от страха, словно червяк.

Китти, не моргая, смотрела в глаза Нэнси.

– Если бы я могла наводить колдовство, то я давным-давно превратила бы тебя в змею, Нэнси.

Верхняя губа Нэнси скривилась, обнажая острые зубы.

– Я ведь, знаешь, не планирую тебя убивать. И никогда не планировала. Но ты своим гадким языком можешь меня к этому принудить.

– Послушай, Нэнси, – спокойно сказала Китти, – можем мы обо всем поговорить? Я вовсе не нацелилась на твоего мужа, как ты, по-видимому, думаешь. Так уж получилось, что я очень люблю Тревиса. Джером пытался меня изнасиловать, и я рада, что ты оказалась тут и ему помешала. Надеюсь, это ему будет уроком. А теперь мне бы действительно хотелось отправиться домой.

Но Нэнси не опустила ружья.

– Неужели ты думаешь, что я так и буду постоянно беспокоиться о своем муже только потому, что ты сейчас не можешь повиснуть на своем Тревисе? – Не дав Китти возможности хоть что-то ответить, Нэнси завопила: – Я знала, что для такого мужчины, как Тревис, ты недостаточно страстная женщина. И женился он на тебе только потому, что ты родила от него сына. Специально, чтобы привязать к себе на всю жизнь. Ничего удивительного, что он тебя бросил. – Нэнси не могла остановиться, словно заведенная пружина. – Джерома тебе не заполучить. Возможно, он и не самый красивый в мире мужчина, возможно, и любовник он не самый лучший. Но Джером богат, а меня только это и интересует. Он принадлежит мне, и я его никому не отдам.

– Ну и не отдавай! Я тебя на это от всей души благословляю! – Китти очень устала и сердилась все больше и больше. – О Боже праведный! Послушай же, Нэнси! Мне ничего от твоего Джерома не надо. Убери свое ружье и отпусти меня домой. Меня ждет мой малыш, и я уверена, Мэтти с ума сходит от беспокойства.

Нэнси злорадно рассмеялась:

– То ли еще будет! Твой сын не дождется своей мамы. Ты домой не вернешься, Китти. Ни сегодня и ни завтра! Никогда! Раз и навсегда я избавлюсь от тебя.

Терпение у Китти кончилось.

– Тогда тебе придется пустить в дело твое проклятое ружье! Потому что я не собираюсь долго тут стоять и выслушивать твой бред.

Она прошла по хижине и оказалась у того места, где была привязана кобыла. Сняв с гвоздя поводья, Китти направилась к двери, ведя за собой кобылу. Она знала, что в любую минуту может раздаться выстрел. Но не воспользоваться хотя бы этим единственным шансом не могла.

Китти вывела лошадь из хижины. Дождь лил с прежней силой. И тут Китти вдруг остановилась, словно ее парализовало.

Нет, не может быть! Из самой глубины ее души вырвался крик отчаяния.

Мужчина стоял всего в нескольких метрах в стороне, расставив ноги и уперев руки в бедра. С полей его шляпы стекали струйки дождя, а черное пончо насквозь промокло. Он победно улыбнулся, обнажив зубы с поломанными краями.

– Это именно я, Китти, – раздался знакомый голос. – Как же давно я ждал этого момента!

– Нет! – Выронив поводья, Китти попятилась назад, к двери. – Только не ты! О Господи, только не ты! Ты ведь умер. Тебя убили.

– Кто, эти ищейки? – захохотал он. – Ну уж нет! Знаешь, женщина, чтоб убить меня, нужно куда больше, чем горстка помешанных. Я все время тут крутился. И однажды подумал, что мы с тобой непременно встретимся снова, если тебя не убьют на этой войне. А теперь я сам вижу, что ты все такая же отчаянная, как всегда, и выглядишь на все сто.

Мужчина попытался приблизиться, чтобы коснуться Китти, но она отпрянула, по-прежнему дико разглядывая его.

– Не прикасайся ко мне, Люк Тейт. Я скорее умру, нежели позволю тебе до меня дотронуться.

Люк взглянул поверх плеча Китти. Там, у двери, стояла Нэнси, которая с улыбкой смотрела на оцепеневшую от ужаса Китти. Потом Нэнси шагнула вперед и, кивнув Люку, передала ему ружье. После этого она с усмешкой повернулась к Китти:

– Мы с Люком старые приятели. Он один из тех немногих, кто помнит, как мы с Натаном друг друга любили, пока не вмешалась ты.

– Это верно, Нэнси, – кивнул Люк, ни на миг не сводя глаз с потрясенного лица Китти. Ему явно нравилось наслаждаться ее страхом перед неизбежностью. – Да, эти двое и впрямь любили друг друга, но ты злая колдунья. Посмотри сама на все зло, которое ты вынудила меня сотворить.

Смех у Люка был глубокий и гортанный.

– Я рассказала Люку, как ты пристрастилась строить Джерому глазки, – продолжала Нэнси. – И я ему сказала, что теперь, когда Тревис уехал, я уверена, ты снова примешься за Джерома. Он согласился мне помочь за определенную сумму. – Она в упор взглянула на Люка.

Тот среагировал быстро и за словом в карман не полез.

– Ты ведь сказала, что хочешь, чтобы я ее увез отсюда подальше. А я тебе ответил, что сижу на мели. Черт! Я уже собрался было обчистить банк, но эта сделка куда лучше, не надо будет убивать зеленоглазого шерифа, который сменил Бачера.

Страх потихоньку отпускал Китти. А теперь гнев придал ей силы, и она обрела дар речи.

– Это безумие. Не знаю, что вы, два дьявола, задумали, но вам никогда этого осуществить не удастся.

Рука Люка обхватила талию Китти, и он изо всех сил прижал женщину к себе. Она вытянула свободную руку и впилась ногтями ему в лицо, при этом вскрикнув от ярости. Люк влепил ей увесистую пощечину, и Китти рухнула на пол. Нэнси захлопала в ладоши.

– Ох, как мне все это нравится! – кричала она, и лицо ее сияло от удовольствия. – Как бы мне хотелось еще понаслаждаться! Но к сожалению, мне и в самом деле надо возвращаться домой.

Китти изо всех сил пыталась встать на ноги, но Люк опустил ей на живот облепленный грязью сапог и придавил ее к полу. Перекрывая стоны Китти, он закричал Нэнси:

– А ты придумала какую-нибудь причину, чтобы объяснить своему муженьку, что забираешь из банка его деньги?

– Конечно! Я как раз и собираюсь рассказать ему всю правду.

Брови Люка взвились вверх.

– Ты что, рехнулась? Ведь мы договорились – никто не должен знать, что я был в городе.

– Ну и что? А откуда мне было знать, что Джером сегодня ночью поедет вслед за ней сюда? – воинственно прошипела Нэнси. – Я бы что-нибудь насчет денег сумела бы придумать, – поспешила добавить Нэнси, заметив подозрительный взгляд Люка. – А теперь он станет задавать уйму всяких вопросов, как только по городу поползет новость об исчезновении Китти. Ведь этот идиот и впрямь решит, что это я ее убила, а тело спрятала. Так что лучше уж я скажу ему правду: что я кое-кому заплатила, чтобы убрать ее с дороги раз и навсегда.

– А вдруг он надумает пойти к властям и обо всем им рассказать?

– Не надумает. – Нэнси хитро прищурила глаза. – Я про него знаю столько, что вполне хватит, чтобы засадить его в тюрьму. Уж ты мне поверь, он и рта не раскроет. Тебе совершенно нечего бояться. Только поскорее забирай ее отсюда и катись. – Она взглянула на корчившуюся на полу Китти, явно упиваясь своей победой.

Люк задумчиво пожевал нижнюю губу, потом изрек:

– Ну что ж, все правильно. К тому же я буду отсюда так далеко, что вряд ли меня смогут поймать. Так ты говоришь, этот сукин сын Колтрейн не вернется?

– Я ведь тебе рассказала про сценку на вокзале? – взорвалась Нэнси. – Да если он и вернется, то только чтобы забрать своего ублюдка.

– Он обязательно вернется! – закричала Китти, ударяя кулаками по полу. – И вас обоих убьет!

– Заткнись же ты, черт побери! Меня тошнит от твоих причитаний. – Люк наклонился, запустил пальцы в волосы Китти и больно их рванул. Китти по-прежнему кричала, и он дернул ее за волосы еще сильнее, предупредив: – Если не заткнешь свою глотку, женщина, я вырву все твои волосы. У тебя еще будет повод для крика!

Китти замолчала, и Люк отпустил ее волосы. Опустившись на пол, он рывком поднял ее на ноги.

– А сейчас мы отсюда поспешим уехать, девочка, потому что я хочу к рассвету быть как можно дальше от этого города. Если издашь хоть один звук, я сразу же остановлю коня и выбью из тебя всю дурь. Ясно?

Китти кивнула. Голова у нее раскалывалась, а лицо все еще горело от пощечины Люка. Китти молча в упор посмотрела на Нэнси, пытаясь передать во взгляде всю свою ненависть. И от этого взгляда Нэнси, потрясенная, отступила на шаг к стене.

– Я с тобой за все рассчитаюсь, Нэнси, – тихо с угрозой прошептала Китти. – А если этого не получится у меня, можешь не сомневаться, настанет день, когда ты за все свои злодеяния ответишь в аду.

Но тут Китти вскрикнула от резкой боли, потому что Люк снова ее сильно дернул за волосы.

– Я велел тебе заткнуть глотку. А я слов напрасно не трачу. А теперь поехали. – И он подтолкнул Китти к кобыле. – Влезай-ка на свою клячу и не вздумай сделать какую-нибудь глупость, иначе я тебя привяжу поперек седла.

Китти споткнулась и изо всех сил ухватилась руками за шею лошади, чтобы не упасть. Она с ненавистью смотрела на своих мучителей, в ее душе кипела ярость.

– Я тебя не боюсь, Китти, – глумилась Нэнси. – Никогда не боялась. Ты заслуживаешь всего того, что получила. Может быть, теперь, когда ни тебя, ни Тревиса Колтрейна здесь, на юге, больше не будет, душа бедняжки Натана наконец-то обретет покой.

– Тебе бы лучше меня опасаться, Нэнси, – возразила Китти, заставив себя сдержаться и не броситься на эту самодовольную, презренную женщину. – День, когда тебе придется ответить за все, еще впереди.

– Я велел тебе сесть на эту проклятую клячу. – Люк угрожающе направился к лошади, и Китти поспешила сесть в седло.

Тейт повел лошадь к дороге. Нэнси торопливо засеменила рядом.

– Я поеду с вами до города.

– Не поедешь, черт побери! Мы в город не будем возвращаться. Поедем в другую сторону.

– Но ведь… ведь ты сказал, что довезешь меня обратно в город, – заикнулась было Нэнси. Ее вдруг охватил страх. – Ехать далеко, а уже полночь. И дождь идет. А я совсем одна. Для леди в такую пору быть одной небезопасно.

Люк зло расхохотался:

– Мне жаль парня, которой окажется на тебе, Нэнси. Для Джерома Дантона будет лучше, если в него сегодня ночью по дороге домой ударит молния и его убьет, тогда уж ему больше никогда не придется платить за твои причуды!

– Это… это ты говоришь, получив от меня огромные деньги! – завопила Нэнси. Она поскользнулась и чуть не свалилась в липкую грязь, но быстро выпрямилась и снова бросилась в атаку: – Я заплатила тебе сполна, по-честному. И Китти теперь твоя. Ты ведь сам сказал, что всегда о ней мечтал.

– Я чувствую себя еще счастливее, как подумаю, что увожу ее от этого сукина сына янки, который поубивал всех моих людей, – вслух радовался Люк.

– Послушай! – визжала Нэнси. Ветром задуло ее фонарь. – Ты ведь не можешь вот так уехать и оставить меня здесь. Я заплатила тебе все деньги!

– Заплатила, черт побери, заплатила. Тебе надо было, чтобы я убрал ее с твоей дороги, и я это сделал. А что касается денег, так ведь их навечно не хватит, сама знаешь. И я хочу добыть серебра. Говорят, в Неваде люди богатеют на добыче серебра. Только сейчас у меня главная забота о другом – как можно быстрее удрать из этих проклятых мест, пока не начнут искать Китти. А это произойдет очень скоро.

Китти слушала их разговор, заглушаемый шумом ливня. Ни холод, ни голод, ни то, что она вся насквозь промокла, уже не имели для нее никакого значения. Думать она могла только о малыше Джоне. Что с ним будет, когда он узнает, что его мама не приехала домой? Что скажет ему Мэтти? И как сейчас ей, Китти, надеяться на чью-либо помощь, если никто, кроме Нэнси, ничего не знает о том, что случилось?

«Думай! – приказала себе Китти. – Думай! В скверные ситуации ты попадала и раньше, так что спасешься и на этот раз. Ты была целых четыре года на той проклятой войне, а ведь выжила. Теперь у тебя сын, и думать надо о нем».

И вдруг где-то в глубине ее измученной души забрезжила надежда. Китти закричала:

– Хоть один из вас подумал о Тревисе? А ведь он сдвинет горы, чтобы найти меня. И вас обоих убьет.

– Еще поговори, женщина, и, клянусь, я тебя пристукну и привяжу поперек седла! – заорал Люк. – Об этом ублюдке можешь забыть. Он даже знать не будет, где тебя искать.

– Уж я-то точно ничего ему не скажу, – визгливым голосом сообщила Нэнси. И снова взмолилась: – Люк, отвези меня обратно в город. Ты не можешь оставить меня здесь одну.

С трудом продвигаясь по липкой грязи, они добрались до темной опушки рощи прямо у дороги. Люк нашел свою лошадь, привязанную к дереву, и взобрался на нее. Взглянув сверху на причитавшую Нэнси, он спокойно произнес:

– Я уже сказал тебе, что не собираюсь ехать в город. Если же ты боишься добираться одна, то лучше всего тебе вернуться в хижину и там дождаться рассвета. А мы отсюда уезжаем.

Вопли и проклятия Нэнси перекрыли шум грозы, а Люк, держа под уздцы кобылу Китти, двинулся в направлении, обратном городу.

Они отъехали не очень далеко, когда Китти вдруг поняла, что у нее есть шанс спастись. Наверняка Нэнси свою лошадь оставила где-то поблизости. А ей, Китти, сейчас надо лишь сползти со своей кобылы, раствориться в темноте и идти вслед за Нэнси, чтобы забрать у нее лошадь.

Затаив дыхание, Китти перебросила правую ногу через спину кобылы и спрыгнула на землю, погрузившись по щиколотку в грязь.

– Эй! – вскрикнул Люк, заметив ее движение. Услышав его крик, Китти бросилась бежать.

Она мчалась изо всех сил, подгоняемая диким отчаянием.

– Ты еще об этом пожалеешь! – ревел разъяренный Люк где-то совсем близко. – Я все равно тебя поймаю, женщина.

На какой-то миг небо вдруг резко высветилось желтым светом. Но и этого вполне хватило для Китти, которая заметила метрах в пяти вниз по дороге Нэнси, пытавшуюся влезть на свою лошадь. Китти еще быстрее устремилась по хлюпающей под ногами топи, чтобы добраться до Нэнси. Ни секунды не колеблясь, она столкнула ее с лошади. Не обращая внимания на крики свалившейся в грязь соперницы, Китти обхватила лошадь за шею, выпрямилась и вскочила в седло.

– Нет, проклятие! Ты не уедешь!

Китти почувствовала, как в нее вцепились руки Нэнси. Лошадь присела на задние ноги, забив копытами. И тут перед ними возникла фигура Тейта. Он одним прыжком оказался у лошади и схватил поводья.

– Больше, потаскуха, от тебя беспокойства не будет.

Люк сдернул Китти с лошади и со всего маху ударил ее кулаком по голове. Китти упала лицом в холодную грязь. И в этот миг она ощутила, как погружается в глубокое темное никуда. Но за миг до этого перед ее взором вдруг возникло личико малыша Джона.


Китти ощущала резкую, пронизывающую все тело боль, которая проникала сквозь тяжелую завесу, отделявшую ее от реального мира. Голова ныла. Китти не хотелось возвращаться, что-то внутри ее повелевало оставаться тут, в этом черном бездонном пространстве. Но боль ее толкала, пробуждала, заставляла открывать глаза.

Китти взглянула наверх и вскрикнула. Она кричала до тех пор, пока Люк Тейт не сжал ей горло.

– А теперь слушай меня, – произнес он спокойно. – Если ты заметила, уже светло. Мы далеко от Голдсборо и в самой глубине леса. Так что здесь тебя вряд ли кто-нибудь услышит. Да и я устал от твоих воплей и хочу только одного – чтобы ты заткнулась.

Китти издала странный, глухой звук.

– Ты, милая, так задохнешься, а я тебя убивать не хочу. Я хочу наслаждаться тобой долго, очень-очень долго. И хочу, чтобы ты дышала. Но если начнешь снова кричать, то мне придется заткнуть тебе глотку навсегда. И пусть мне ужасно жаль убивать такую прекрасную женщину, как ты, я это сделаю. Ты все поняла?

Люк резко ее отпустил, и Китти жадно глотнула воздух, прикоснувшись рукой к занывшему горлу. Тейт опустился на колени, не спуская с нее горящих глаз. Китти огляделась. Они находились в лесной глуши. Что это за место, у нее не было ни малейшего представления.

– А сейчас мы вот что сделаем, Китти, – говорил Люк так, как говорят с детьми. – Я достану кое-что из седельного вьюка, и ты приготовишь нам еду. После обеда мы немножко отдохнем. А может, даже найдется время и для любви. Тебе это нравится, ты ведь сама знаешь.

Люк сверху взглянул на Китти и ухмыльнулся, пытаясь ущипнуть ее за грудь. Она вскрикнула, а он захохотал во весь голос.

– Нам ехать еще далеко, – продолжал Люк, внимательно глядя на Китти. – До самой Невады. Спорю, ты даже и не знаешь, где находится эта Невада, верно?

Китти ничего не ответила. Она молча, в диком ужасе, в упор смотрела на Люка. Теперь гнев сменился страхом. Страх обуял ее так же сильно, как минуту назад сжимали ей горло пальцы Люка. Этот страх лишал ее власти над собой.

А Люк все говорил и говорил. Он стал нежно гладить груди Китти, а потом кончиками пальцев коснулся ее живота.

– Ну так вот. Мы проедем вверх по Теннесси, а потом все время на запад. Пересечем Миссури, Канзас, Колорадо, а затем Юту. Это красивые места, Китти, очень красивые. Я там один раз был, когда бежал после индейского рейда. Тогда я решил, что по уши сыт войной и всем, что с ней связано. Так что дорогу я знаю. А теперь, говорят, в тех местах начался серебряный бум. И я хочу в нем участвовать.

Пальцы Люка заскользили по бедру Китти. Прикосновение было властным, но не грубым. А Китти лежала не шевелясь, в упор, не моргая, смотрела на Люка.

– Я собираюсь разбогатеть, Китти. Ты будешь жить как королева. Это я тебе обещаю.

Люк сердечно улыбнулся. Китти ничего не понимала. Этот Люк Тейт – известный злодей, исчадие ада, воистину чистый дьявол. И тем не менее сейчас он ласкает ее так нежно, а говорит так тихо и улыбается так, словно… она ему действительно очень дорога. Ведь он наверняка знает, что, будь у нее хоть какая-то возможность, она бы тут же вонзила ему в сердце нож. Что же случилось с Люком? Почему он себя так ведет?

Люк наклонился пониже, чтобы коснуться губами щеки Китти, и взволнованно произнес:

– Сейчас я тебе собираюсь кое-что сказать, Китти. Хочу, чтобы ты знала: я говорю истинную правду. Раньше я с тобой так скверно поступал, но я этого вовсе не хотел. Клянусь, не хотел. Для меня ты всегда была особенной.

Он откинулся назад, и на его морщинистом лице появилось совершенно невероятное выражение.

– Клянусь, Китти. Я знаю, ты считаешь, что я негодяй. Но ты заставила меня быть таким, потому что всегда со мной боролась. Твой характер мне был по душе, но не твое сопротивление. Вот если бы ты со всем своим пылом показала мне, как тебе нравится то, что я с тобой делаю в постели!

Люк провел кончиками пальцев по лицу Китти, словно оно было прекрасным произведением искусства.

– Красивая! Клянусь, ты самая красивая из всех женщин, которых я когда-либо видел за всю свою жизнь. Тогда, давно, когда я был надсмотрщиком у этих зазнаек Коллинзов, а их сынок Натан за тобой ухаживал, я всегда следил за вами. Уже тогда я желал тебя так сильно, что мне приходилось искать негритянскую девку, чтобы успокоить себя с ней. И все это время я будто видел перед собой твое лицо и касался твоего, а не ее тела…

Люк выпрямился и сел. Его темные глаза были широко раскрыты, словно умоляя Китти его понять.

– Ты, Китти, только мне поверь, обязательно поверь. Я пытаюсь тебе сказать, что, несмотря на грубое обращение с тобой, где-то в глубине души я всегда тебя любил. Вот почему я хочу, чтобы ты была со мной теперь. И я прикончу любого сукина сына, который попытается тебя у меня отнять. Никто тебя у меня не отнимет, Китти, никогда. Обещаю!

Люк крепко сжал Китти за плечи и, приподняв ее, посадил.

– С этого момента наступят прекрасные времена, Китти, моя любимая. Ты увидишь. Я знаю, ты скучаешь по своему малышу, но ведь у нас тоже будут дети. Мне все равно, только бы ты не растолстела, понимаешь? – Он негромко засмеялся. – Я очень люблю это твое тело и не хочу, чтобы что-нибудь его изменило. Там, в Неваде, у нас начнется новая жизнь. Может, сейчас ты так не думаешь, но ты отдохнешь и поверишь, что все так и будет. И ты станешь счастливой.

Люк склонил голову набок и уставился на Китти. Он вопросительно вглядывался в ее лицо.

– Ну же, Китти! – Люк слегка встряхнул ее, но Китти не ответила, а лишь по-прежнему молча смотрела на него. Тогда Люк встряхнул ее сильнее, так что голова Китти откинулась назад, как у тряпичной куклы. – Ну же! – завопил Люк. – Что с тобой? Скажи хоть слово! Я тут сижу и выворачиваюсь перед тобой наизнанку, женщина, а ты глазеешь на меня как лунатик. Отвечай мне! Скажи мне, что все, что я тебе говорю, тебе очень нравится. Что ты понимаешь: именно так все и должно быть. Что ты будешь отныне и навсегда моей женщиной, потому что ты знаешь, что я говорю всерьез. И если ты мне это скажешь, я буду с тобой обращаться по-хорошему.

Китти казалось, что она где-то далеко-далеко и смотрит на себя откуда-то свысока. А молчаливое создание рядом с этим гадким человеком вовсе не она, а какое-то другое, незнакомое существо. Оно живет и в то же время мертво. В нем нет души, оно уже не может больше выносить ни боли, ни страха, ни тревоги. Все, чем когда-то была Китти, куда-то исчезло.

– Будь ты проклята, скажи хоть что-нибудь! – заорал Люк и в бешенстве хлестнул Китти по щеке. – Видишь, ты меня заставила снова тебя ударить. Тебе нравится, чтобы я тебя мучил? Ведь я тебе сказал, что буду с тобой хорошо обращаться, потому что, черт бы тебя побрал, я, похоже, тебя люблю!

И Люк влепил Китти еще одну крепкую пощечину.

– Сейчас же скажи что-нибудь, или я убью тебя, Китти Райт! – Он был на грани истерики, в ярости и из-за нее, и из-за себя самого. – Скажи мне, что сделаешь все как можно лучше, потому что, клянусь, я скорее соглашусь увидеть тебя мертвой, чем позволю снова от меня уйти.

– Мне бы хотелось… – Голос у Китти был как дуновение ветерка. – Мне бы хотелось умереть.

Люк отпрянул.

– Я думаю, – с силой проталкивала Китти слова сквозь онемевшие губы, – я думаю, что уже умерла.

Глаза у Китти закрылись, длинные шелковые ресницы опустились на бледные, как слоновая кость, щеки, тело стало безжизненным. Люк осторожно опустил ее на землю.

Китти еще дышала. Люк знал, что она жива, но его охватил холодный озноб, когда он понял, что в ней и в самом деле что-то умерло. Какая-то часть души. Глядя вниз на лежавшую на земле Китти, Люк подумал, что вряд ли она когда-либо снова станет прежней.

Глава 6

Тревису не было нужды открывать глаза, чтобы убедиться, что на улице идет дождь. Грохот грома вполне соответствовал тому гулу, который он постоянно ощущал в своей голове. Сегодня ночью он опять выпил слишком много рома. Единственное, что могло бы унять его боль, – новая порция рома.

Черт бы побрал этот дождь! Он шел изо дня в день с тех самых пор, как Тревис приехал на Гаити. Кто-то сказал, что здесь лишь два сезона дождей – с апреля по июнь и с августа по октябрь. А это значит, можно с нетерпением ждать июля, хотя проклятые дожди после месячного перерыва зарядят опять.

Тревис облизал засохшие губы. Черт, неужели во всем должен быть привкус рома? До чего же скверно он себя чувствует: весь проспиртован. Но ром по крайней мере помогает хоть на время заполнить пустоту. Тревис потрогал пальцами недавно отросшую бороду и подумал, что хорошо было бы открыть глаза, но потом раздумал. Ему не хотелось знать, лежит ли та девица рядом или уже ушла. Наверное, еще лежит, потому что в конце концов хижина-то ее. Он вспомнил, как прошлой ночью, спотыкаясь, ковылял по дороге, поддерживаемый этой девицей. А потом они вдвоем вошли в покрытую тростниковой крышей хижину с грязной дверью. Тревис смутно вспомнил, как девица его раздела, а потом стала ругаться на своем забавном языке – смеси французского с испанским, на котором говорила, когда злилась. А это случалось часто.

Солома из матраса под Тревисом слегка покалывала его голые ягодицы. Скоро все равно придется вставать, одеваться и убираться из этого места к чертям собачьим. Наступит еще один день, когда он сможет напиться рома, чтобы глазеть без цели на эти горы и непрерывно думать, за каким дьяволом он приехал на этот проклятый остров.

Как-то один из важных чиновников сказал Тревису, что Гаити – слово индейское и означает «гористая земля». Что ж, поверить в это нетрудно. Горы вокруг густо заросли лесами, а некоторые вершины поднимались до самого неба. Та, что выше всех – Пик ля Сель, – достигала почти девяти тысяч футов.

Первое время Тревису нравилось бродить по окрестностям. Это отвлекало его от грустных мыслей. А они нахлынули, как только выяснилось, что Тревису придется исполнять обязанности шерифа, скажем так, да и то если возникнет необходимость. До сих пор его услуги не потребовались, так что свободного времени было предостаточно. Поначалу прогулки вдоль побережья, окруженного скалами со множеством бухточек и пещер, воспринимались Тревисом как приключение. В некоторых местах горы вонзались в небо прямо из морских глубин. Тревис постепенно научился распознавать разные породы деревьев, встречавшихся ему в этих лесах, – красное дерево, дуб, сосна, кедр, железное дерево, атласное дерево и палисандр. Некоторые из них он видел впервые и очень сомневался, что когда-нибудь увидит вновь. В одном засушливом месте Тревис заметил кактусы и крохотное деревце под названием «карликовый шип».

Да и местная еда не была ему противна. «Дири ет джонджон» – своеобразное варево из риса и жареных черных грибов – подавали с луковым соусом и пряными травами. Соус назывался «ти малис». Это блюдо было особенно вкусным. Повсюду в великом множестве росли дикие тропические фрукты, но местные крестьяне чаще всего питались рисом и бобами.

Так со все еще закрытыми глазами размышлял Тревис. Соломенный матрас по-прежнему покалывал ему ягодицы. Можно было бы встать и поесть немного бобов с рисом, а потом побродить по пещерам или же зайти в лес и там насквозь промокнуть под непрекращающимся дождем. А чуть погодя напиться рома и закончить день в постели Молины.

Молина. Господи, она по-настоящему красивая! Конечно, все здешние девушки за редким исключением красивы. Но в Молине было что-то особенное. Кожа у нее была черная и гладкая, а тело такое нежное и гибкое, что мужским пальцам просто не терпелось поскорее до него дотронуться. Глаза у Молины были цвета кофе, и их обрамляли густые шелковые ресницы. Но, Боже правый, когда Молина впадала в свойственные ей приступы ярости, эти глаза могли излучать ненависть.

Вне сомнений, предки Молины были рабами из Африки, которых привезли сюда, чтобы вытеснить местное племя под названием «араваки». Это племя в XVII веке истребили испанцы. В течение многих лет хозяева вступали в смешанные браки, и таким образом получились мулаты. Людовик XIV объявил их свободными.

Как полагал Тревис, африканская кровь Молины была смешана с французской и испанской. А возможно, даже и с английской. Молина была темнее, чем большинство других жителей этих островов.

Тревис медленно выдохнул. Проклятие! Он вовсе не собирался связываться с ней, но какой мужчина способен долго обходиться без женщин?! К тому же как еще можно убить время, если не пить и не заниматься любовью? И как назло Сэма не было рядом. Будь все проклято, каким образом мог он знать, что Сэма пошлют от другого комитета в Санто-Доминго?

Тревис не очень хорошо помнил дорогу из Голдсборо в Вашингтон. Когда он сел в этот проклятый поезд, то был в стельку пьян. Пил и тогда, когда с поезда сошел. А Сэм всю дорогу предлагал ему горячий кофе и твердил, что, если Тревис не протрезвеет, его придется ссадить. А Тревису было все безразлично. Ему хотелось только одного – чтобы это забытье длилось вечно.

Каким-то образом он оказался на корабле. А на следующий день подошел один из членов комитета и сказал, что все – пора наконец протрезветь. И Тревис с ним согласился. Тем более что чувствовал он себя как в аду и никак не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Придя в себя, Тревис первым делом отправился на поиски Сэма. И только тут он узнал, что его друг плывет на другом корабле в совсем другом направлении.

Тревис почувствовал рядом с собой какое-то шевеление. Чьи-то пальцы осторожно сжали его плоть, и Тревис ощутил, что она твердеет.

– Ты возместишь за прошлую ночь, да? – Голос у Молины был такой же мягкий, как и ее прикосновение. – Ты заставишь Молину ощутить себя настоящей женщиной, потому что ты настоящий мужчина. О Боже, ты такой большой! Никогда раньше я не имела такого большого мужчину.

– Молина, до моего приезда у тебя вообще не было мужчины. И ты это знаешь, – медленно произнес Тревис.

Девственность Молины была для него больным вопросом. Черт возьми, если бы он знал, что она невинна! Но Молина до сих пор продолжала разыгрывать из себя взрослую женщину, очень сведущую и умудренную во всех женских делах. До сих пор Тревису так и не удалось узнать ее возраст. Во всяком случае, ей никак не могло быть «уже двадцать», в чем она ему клялась.

– Только не в это утро, – твердо сказал Тревис. Сжав запястье Молины, он решительно отодвинулся от нее. – В голове у меня такой гул, как от этих проклятых барабанов, в которые стучат каждую ночь. Похоже, я заболел.

– Ты опять выпил слишком много рома, – раздраженно укорила его Молина. – Молина уже устала от своего мужчины, который оказался пьяницей. Ты меня не радуешь. Я думаю, мне надо пойти к мамбо и рассказать ей, как ты со мной обращаешься. А она призовет высшие силы и заставит тебя желать меня всегда.

Тревис невольно открыл глаза и в бешенстве уставился на Молину. Ему стало противно.

– Проклятие! Я ведь тебе уже сказал, что не стану слушать эту твою чепуху про колдовство. Я в такие вещи не верю.

Тревис опустил ноги на пол и вскрикнул, почувствовав под ступнями грязную жижу, просочившуюся с улицы в хижину.

Оглянувшись, Тревис заметил, что сапоги его стоят довольно далеко. Чтобы их достать, нужно пройти чуть ли не по щиколотку в грязи. Брюки были небрежно брошены на пол, и, надевая их, Тревис выругался, потому что они были насквозь мокрые.

– Не надо смеяться над тем, что не понимаешь, – нарушил тишину голос Молины. – Богам это не понравится. Они могут за это наказать. Некоторые люди даже умирали.

Тревис встал.

– Больше я этого слышать не хочу, Молина. Я себя плохо чувствую и иду на улицу, чтобы достать какой-нибудь еды. А когда вернусь, мы во всем разберемся, обещаю.

Вдруг Тревиса качнуло, и он понял, что алкоголь еще не весь из него вышел. Снова опустившись на постель, Тревис прикрыл глаза.

– Я вижу, тебя мутит, Тревис. Молина сожалеет, что была с тобой такой злой. Все потому, что мне так тебя хочется!

– Ну ладно, ладно! – Он потер лицо руками. Черт! Тоска, скука, но, что бы там ни было, больше рома он сегодня пить не будет. Единственное, чего ему хочется, – набить желудок хоть какой-то едой и поскорее заснуть, если получится.

– Ты полежи тут, мой красивый мужчина, а я постараюсь что-нибудь приготовить, чтобы тебе стало лучше.

У Тревиса было слишком мало сил, чтобы ей возражать. Через некоторое время вновь раздался голос Молины:

– Вот. Поешь.

Открыв глаза, он увидел, что она стоит перед ним, держа в руках деревянную миску. На лице девушки сияла улыбка, а карие глаза тепло лучились.

– Это пойдет тебе на пользу. Так сказала мамбо.

Приняв у нее из рук миску, Тревис сдержался, чтобы не отругать девушку за эту мамбо. Потом, попозже, он выберет время и поговорит с ней об этой карге, которая правит в деревне, где живет Молина. Ужасно хотелось есть. Горячая, возбуждающая аппетит еда пахла так, что в животе у него заурчало.

Встречал он эту ведьму всего пару раз, но от одного ее вида ему сразу же хотелось как следует напиться. Старая, жирная да к тому же с каким-то пятном белой краски на черном лице, она походила на ночной кошмар. Как и на всех местных женщинах, на ней была лишь хлопковая юбка, а голые груди свободно висели. Они именно висели, почти до самой талии. У Тревиса это зрелище вызывало отвращение. Не то что прекрасные груди Молины, такие упругие, с восхитительными сосками, похожими на капельки шоколада. Когда-то ему так же нравилось смотреть на обнаженные груди других островитянок. А вот мамбо вызывала тошноту.

Как-то Тревис спросил у Молины, что означают ужасного вида предметы, которые жирная старуха носит на тесемочке вокруг шеи. Молина тотчас же разъяснила, что задавать вопросы о мамбо нельзя. Однако Тревис настаивал, и Молина сказала, что на шее старухи висят зубы. И человеческие, и звериные.

– Странные украшения, – саркастически заметил Тревис. Наверное, предположил он, это какой-то глупый местный обычай, но следует ему только такая ветхая карга, как эта мамбо.

– Это не украшение, – закричала Молина, и глаза ее округлились от страха. – Ты не должен так говорить. Ты ничего не понимаешь в вуду.

Молина произнесла это слово шепотом и с большим почтением. Но Тревис знал, что такое вуду. Для туземцев, таких как Молина, оно означает великую магию. А для него – просто бычье дерьмо. Он знал про вуду еще задолго до приезда на Гаити. В вуду верили многие негры с Юга, особенно в его родном штате Луизиана, так же как в Миссисипи и в Алабаме. Верили они и в зомби – мертвых, тела которых обряды вуду, как считалось, возвращают из царства теней. Как-то Тревис разговаривал об этом с одним негром. Тогда оба они были совсем мальчишками и однажды случайно вместе рыбачили в заболоченном рукаве Луизианы.

Звали того негритенка Лемуэль. Он рассказал Тревису про бокора, колдуна, который обладал злой силой, помогавшей ему призывать смерть на свою жертву. А когда мертвеца закапывали, бокор мог его оживить и превратить в раба.

Вот почему, объяснял негритенок, семья умершего старается похоронить его на таком участке кладбища, который ближе всего к дороге с оживленным движением. Тогда бокору будет трудно незаметно выкопать труп. Тревису в те годы рассказ мальчика показался забавной сказкой. То же самое подумал он и сейчас.

Покончив с едой, Тревис взглянул на Молину, пробормотав слова благодарности. Глаза его задержались на ее обнаженных грудях, таких зовущих. Он приподнялся, накрыл одну из них ладонью и потянул Молину к себе, чтобы дотронуться губами до соска.

– Сделаешь меня счастливой, да? – мгновенно прошептала она, опускаясь на Тревиса и обвивая руками его тело. Тревис не переставал ласкать губами сосок. – Ты сделаешь большим маном для Молины?

Единственной женщиной, с которой Тревису нравилось разговаривать во время любовных утех, была Китти. Потому что он ее любил, и ему всегда хотелось ей об этом говорить. С Молиной было как и со всеми другими – наслаждайся, но только обязательно убедись, что твоя партнерша удовлетворена. Никаких разговоров для этого не требовалось.

С Китти все было совсем по-другому. Тревис почувствовал приступ тоски. Черт! Ему хотелось быть с Китти, а не с Молиной, да и вообще ни с какой другой женщиной во всем мире. Но Китти здесь нет, вместо нее рядом с ним лежит Молина. Она уже раскинула ноги и стала двигаться под ним, но так, чтобы он продолжал держать в губах ее отвердевший сосок.

Тревис закрыл глаза, и перед ним проплыло лицо Китти. Он открыл глаза и увидел Молину. Голова ее была откинута назад, губы чуточку раздвинуты. Она стонала в такт их повторяющихся движений. Сжав ладонями ягодицы Молины, Тревис еще крепче прижал ее к себе. Она громко вскрикнула, и он стал еще сильнее погружаться в самую глубину ее лона, отвечая на ее призывы.

– Ох, как хорошо! – блаженствовала Молина. – О, Тревис! Ты такой огромный! Ты меня так наполнил собой. Я должна быть с тобой всегда.

Потом она замолчала и еще больше запрокинула голову. Прикусив нижнюю губу, Молина все равно не смогла подавить свои громкие счастливые вскрикивания, достигнув оргазма. Еще несколько рывков, и Тревис успокоенно вздохнул. Тем не менее где-то в глубине подсознания ему все равно хотелось, чтобы все это происходило с Китти.

– Еще раз! – вдруг закричала Молина и снова начала двигаться. – И еще много-много раз! Мне все равно мало!

Тревис тихо ругнулся, мягко приподняв Молину над собой и отодвигая ее в сторону.

– Не сегодня, леди. Мне надо связаться с начальством и узнать, нет ли новостей в связи с предстоящим возвращением домой. Возможно, мне даже придется поработать.

Глаза у Молины вспыхнули гневом, и Тревис примиряющим тоном пробормотал:

– Сегодня вечером я этому чертову рому не поддамся! И всю ночь буду тебя только радовать.

Неожиданно Молина выпрыгнула из постели. Волосы ее разметались по всему лицу.

– Ты что, принимаешь меня за джеунесс или за боузин? Ведь ты же мне денег не даешь!

– Ты никаких денег никогда не просила. – Тревис почувствовал, как в нем нарастает злость. Он встал и принялся застегивать брюки. Пора уходить, решил он, потому что в таком бешенстве он ее уже видел.

– Я их не просила, потому что они мне не нужны, – визжала Молина. – Я хочу быть твоей пласе. Разве я требую слишком многого? Сначала я вру. Говорю тебе, что уже была с мужчинами до тебя, чтобы ты подумал, какая я ловкая и все умею делать для мужского удовольствия. Но ты сам говоришь, что знаешь про меня истинную правду. Что была я девственница, а ты у меня – первый. Сделай меня своей пласе. Ты ведь не хочешь сказать, что уедешь с Гаити и вернешься в Америку?!

Тревис потеребил бороду. Черт, о чем это она трещит? Пласе!

– Поговорим потом, Молина. Мне надо идти.

Она перебежала через всю комнату и бросилась Тревису на шею. Он потерял равновесие и свалился поперек кровати, уставившись на Молину в полном изумлении. А она визжала:

– Нет! Мы поговорим сейчас. Я уже беседовала с хоунганом. И с мамбо. Оба сказали мне, что поговорят с хоунси, и я стану твоей пласе. Они говорят, чары уанга не срабатывают, потому что ты сильный мужчина. Ты не нашей породы. Слишком сильный! Хоунси все устроит.

Тревис никак не мог взять в толк, о чем она говорит. Но что-то в самом ее тоне настораживало. Похоже, что его действительно ждут большие неприятности. Осторожно выбирая слова, он начал говорить:

– Молина, ты ведь знаешь, мне непонятны все те слова, которые ты употребляешь, когда злишься. Успокойся и все мне объясни. – Он попытался отстраниться от нее, но Молина еще крепче прижалась к нему. Применять силу Тревису не хотелось, и поэтому он просто лежал и снизу вверх смотрел на нее, смутно ощущая приближение беды.

– Тебе нужна пласе. Всем мужчинам нужны пласе. Я это заслуживаю, потому что ты был у меня первым. Я буду с тобой. – Молина откинула со лба черные волосы. Тревис увидел на ее губах улыбку. – Тебе Молина понравится. Я дам тебе много прекрасных сыновей.

Тревис быстро выдохнул: «О Боже!», уловил момент и отодвинулся от нее.

– Если я верно понимаю, ты хочешь стать моей женой, Молина. Но ты не учитываешь многих обстоятельств. – Тревис развел руками, надеясь, что его слова звучат достаточно убедительно. – Послушай, я ведь никогда тебе ничего не обещал, кроме приятных любовных утех. А это у нас было. Если это твое пласе значит жена, то мне жаль, но у тебя совсем неверное представление обо мне. Потому что у меня дома есть жена, которую я очень люблю. Есть сын. И я собираюсь к ним вернуться.

Но Молина его уже не слушала. Глаза у нее сузились до щелочек, она встала на колени, оперлась руками и поползла по постели, словно разгневанная пантера, готовящаяся к прыжку. Губы у нее раздвинулись, а зубы вдруг стали похожи на клыки – такие же длинные и смертельно опасные.

– У тебя есть пласе! – прошипела она. – Ты никогда Молине не говорил. Ты Молину обманул!

У Тревиса лопнуло терпение. Он сорвал с гвоздя на стене шляпу.

– Я не считаю, что должен был тебе что-нибудь рассказывать, Молина. Ты знала, что делаешь. Я никогда тебя не принуждал.

Он повернулся, чтобы уйти. И тут Молина прыгнула и всем телом повисла у Тревиса на спине, обхватив руками его шею. Тревис попытался скинуть ее, но девушка изо всех сил вонзила ногти ему в шею, дико завизжав при этом. Тревис отчаянно вертелся из стороны в сторону. Но когда он почувствовал острые ногти на своем лице, понял: пора забыть, что с ним воюет женщина. Черт, не будет же он ждать, пока Молина вот так выцарапает ему глаза! Тревис прижался спиной к стене, и Молине пришлось ослабить хватку. Она опустилась на пол. Тревис склонился над ней. По щеке его текла кровь.

– Ты с ума сошла? Будь ты мужчиной, я тебе…

– Я не мужчина! Я женщина! – сквозь слезы крикнула Молина. Она смотрела на Тревиса снизу вверх, и взгляд ее был полон ненависти. – Ты домой не уедешь. Ты останешься здесь. Молина будет твоей пласе. Так сделает хоунси. Вот увидишь!

– Больше я ничего слушать не желаю, Молина. Между нами все кончено. Жаль, если у тебя сложилось такое неверное представление. – Тревис поспешно бросился из хижины. Лил проливной дождь, но его ничто не могло удержать. Ему хотелось лишь одного – больше не слышать визга Молины.

Сначала он медленно шел по грязной улице, а потом ускорил шаг: ему хотелось выпить. Но будь он проклят, если из-за рома или еще какой-нибудь дряни снова свяжется с женщиной. Отслужить положенный ему на этом острове срок – и сразу же домой! Там он обретет наконец счастье. С Китти или без Китти, не важно. У него еще есть Джонни.

Наконец Тревис добрался до небольшого отеля в Порт-о-Пренсе, где размещался штаб комитета. Там у Тревиса была своя комната. Не очень большая, но куда лучше, чем хижина Молины.

И вдруг Тревис осознал, что он от себя совсем не в восторге. Похоже, с момента его приезда на Гаити он стал постепенно превращаться в бездельника. Пора все изменить. Надо принять ванну, побриться, поесть и выпить горячего кофе. А потом отправиться спать. После этого он почувствует себя снова в форме.

– Колтрейн! Да ты похож на черта! – Голос шел откуда-то из глубины полутемного холла. Тревис быстро повернулся и увидел Элдона Харкорта, поднимавшегося с кресла. Элдон направился к нему, не скрывая своего удивления. – Выглядишь ты погано, старик. Царапины у тебя скверные. Займись ими поскорее. Уж не спутался ли ты с какой-нибудь здешней девицей? Мне надо было бы тебя предупредить о них заранее. Они очень опасны.

Тревис не был близко знаком с Элдоном. Знал только, что тот служил помощником одного из политиков – членов комитета. Элдон давно демонстрировал ему свое дружеское расположение, но Тревис друзей не искал.

– А откуда, Элдон, вы так хорошо знаете здешних женщин? – не столько с ехидством, а скорее из чистого любопытства спросил Тревис. – Ведь этот ваш приезд на Гаити первый, разве не так? И тем не менее вы, похоже, действительно многое знаете о Гаити.

Элдон улыбнулся:

– Вы правы, Тревис, я многое знаю о Гаити. И приехал я сюда впервые. Однако видите ли, мой дед занимался работорговлей и много лет прожил в этой стране. Сюда он привез из Англии мою бабушку, и здесь родился мой отец. Они переехали в Америку, когда отец был совсем мальчишкой. Бабушка всегда испытывала страх перед вуду. Помню, как дедушка мне рассказывал, что она беспрестанно просила его поскорее уехать с этого проклятого острова.

– Вуду!– Тревис с отвращением тряхнул головой. – Эти их вечные барабаны, в которые они бьют по ночам. Словно дети, играющие в какую-то игру. На мой взгляд, просто смешно.

Элдон нахмурился:

– Не относитесь к этому так пренебрежительно, Колтрейн. По крайней мере пока вы находитесь здесь.

– Неужели вы верите во все эти идиотские предрассудки? В таком случае мне следовало бы познакомить вас с той самой туземкой, которая, черт побери, чуть не выцарапала мне глаза всего лишь час назад. Она все время выкрикивала такие слова, как хоунси и хоунган и власть уанга. И все это из-за того, что я не хотел сделать ее своей пласе, не знаю, что эти слова значат. – Тревис со злостью показал на свое исцарапанное лицо. – Вы с ней можете хорошо поладить.

От Тревиса не ускользнуло, что неожиданно на лице Элдона отразился страх.

– Значит, вы и впрямь верите в этого самого мумбо-джумбо? И что-то в моих словах вас напугало. Хотелось бы знать, что именно.

Элдон огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что в холле больше никого, кроме них, нет, и, положив руку на плечо Тревиса, прошептал:

– Пойдемте ко мне в комнату. У меня есть немного виски, и мы промоем ваши царапины. К тому же вам наверняка захочется выпить после того, что я вам расскажу. – Он прикусил нижнюю губу, лицо его побледнело. – Хочется надеяться, что мои опасения излишни.

Тревис твердо стоял на своем.

– Послушайте. Я благодарен вам за участие, но мне смертельно хочется спать и поскорее, черт побери, все это позабыть.

– Нет!

Элдон крикнул так резко, что Тревис вздрогнул. Харкорт отнюдь не был местным туземцем. Слава Богу, он американец, как и сам Колтрейн. И похоже, что-то его сильно напугало.

Тревис покорно пошел за Элдоном по лестнице, и вскоре они оказались в его комнате. Элдон подошел к старому деревянному буфету и вытащил бутылку виски и салфетки:

– Возьмите, приложите к лицу и смойте кровь. Я поищу бокалы.

Тревис поморщился от прикосновения спирта к разодранной коже. Взглянув в потрескавшееся зеркало, Колтрейн выругался на свое гадкое отражение. Да, Молина его отделала как надо. Еще, считай, повезло, что не лишился глаза. Тревис поднес бутылку к губам и сделал большой глоток.

– Присаживайтесь, – указал Элдон на единственный в комнате стул. Сам он примостился на краю прогнувшейся раскладушки и вздохнул. – Расскажите мне все подробно. Все, что она вам говорила. Нет, минуточку. – Элдон широко раскрыл глаза. – Прежде всего я хочу знать, изнасиловали вы ее или нет.

– Изнасиловал? – взвился Тревис. – За всю свою жизнь я не изнасиловал ни одной женщины!

– Хорошо, хорошо, – махнул руками Элдон. – Но ведь это все равно случилось, так?

– Если вы имеете в виду, был ли я с ней в постели и предавался ли любовным утехам, я отвечу утвердительно. Я был пьян, а она сама навалилась на меня. Наверное, мне бы этого делать не стоило. Но вся моя распроклятая жизнь состоит из одних таких «не следовало бы». Я уже устал сокрушаться по каждому такому поводу. – Колтрейн еще раз глотнул виски.

– А она была… – Элдон понизил голос до шепота, – девственница?

Тревис кивнул.

– О Господи, только не это! – воскликнул Элдон, воздев руки к небу и раскачиваясь из стороны в сторону.

Тревис начал терять терпение.

– Да будьте вы прокляты, Элдон! Выкладывайте поскорее, что привело вас в такой ужас. Мне это уже начинает надоедать.

Элдон снова воздел руки.

– Ладно! Только сначала вспомните все непонятные слова, которые она вам говорила, упоминая хоунган и уанга.

Когда Тревис по памяти назвал несколько таких слов, Элдон, похоже, был на грани обморока. Речь его сделалась сбивчивой.

– Вы… вы, Колтрейн, попали в большую беду. Будь я на вашем месте, я бы как можно быстрее уносил отсюда ноги… Забудьте про комитет, про свою службу, про все. Как можно скорее уезжайте отсюда.

Тревис спокойно вытянул из кармана рубашки обрезанную с обоих концов сигару. Увидев, что она промокла, он швырнул ее в стоявшую рядом плевательницу. Тайком покосившись одним глазом на буфет Элдона, Колтрейн поднялся и, не спрашивая разрешения, взял сигару. Закурив, он проследил за струйкой дыма и повернулся к Элдону.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я хочу, чтобы вы мне все объяснили, Харкорт. И попрошу вас сделать это побыстрее.

Элдон глубоко вздохнул и начал взволнованно и торопливо, словно боясь, что если не выплеснет все сразу же, то вообще не скажет ничего:

– Вы нарушили ее девственность. Она вас обвинила в том, что вы отнеслись к ней как к джеунесс, любовнице. Но в то же время вы не проявляете к ней такого уважения, как к боузин – проститутке. Значит, вы ей за развлечения денег не платили?

– Не платил. – Тревис затянулся сигарой и теперь говорил, зажав ее зубами. – Она никогда не просила денег. Она лишь хотела, чтобы я ее ласкал. Я ее ублажал. На том и конец сделки.

– Нет, не конец! – обреченно покачал головой Элдон. – Это лишь начало большой беды. Она не хотела быть ни джеунесс, ни боузин. Вероятно, у нее нет семьи, а то бы ее родители потребовали, чтобы вы на ней женились по закону и называли бы ее пласе.

Когда она произносила слово хоунган, имелся в виду жрец вуду. А мамбо – это жрица вуду. По их колдовству происходят разные события. В этом их власть, их сила. Похоже, она применила уанга, особый отвар, чтобы заставить вас ее полюбить.

Брови Тревиса взвились вверх.

– Какой такой отвар?

– Особо приготовленный, с добавлением кусочков женских ногтей и волос. Я думаю так.

Тревис подавил желание сразу же прекратить этот разговор. Черт, в какую нелепую историю он попал! И Тревис решительно загасил сигару.

– Ладно, давайте дальше. Что еще сделала эта девка?

– Важно не то, что она сделала, – с широко раскрытыми глазами произнес Элдон. – Куда важнее, что она собирается с вами сделать. Она упомянула хоунси. Это имя богини. Вне сомнений, девица уже побывала у хоунгана и у мамбо своей деревни, а они собираются применить вуду, чтобы заставить вас ее полюбить, остаться здесь, на Гаити, и сделать из нее уважаемую женщину.

– Ну, не знаю, кто из вас сошел с ума – вы, Элдон, или эта Молина. Значит, так. Возможно, вы верили в волшебные сказки своего дедушки. Очень мило! Лично я не помню, чтобы у меня был дедушка, и я часто об этом жалел. Должно быть, очень приятно слушать сказки. Но только и всего! Именно сказки.

– Тогда послушайте мои сказки, – мрачно вздохнул Элдон. – Послушайте меня. И после этого, я полагаю, вы согласитесь, что сейчас для вас самое лучшее – немедленно уехать с Гаити.

Элдон стал объяснять, каким образом обряды вуду переместились из Африки на Гаити. Тревис перебил его, сказав, что ему доводилось слышать о таких обрядах в некоторых местах штата Луизиана.

Элдон кивнул и стал снова объяснять, что на первых порах рабства в Америке жрецы вуду действовали, не привлекая к себе особого внимания. Но время шло, и подобные «сомнамбулические экстазы», как их иногда называют, стали регулярно происходить в кварталах, где жили рабы. Таинственные обряды, сопровождаемые громкими звуками конических барабанов, начали привлекать внимание владельцев этих рабов. Они боялись, что рабы станут собираться вместе и восстанут против своих хозяев, и вуду запретили. Было объявлено, что любой, у кого обнаружится символ вуду, будет избит или даже повешен, чтобы было неповадно другим.

Элдон объяснил, что все эти жестокости привели к тому, что рабы цеплялись за своих богов еще сильнее, чем прежде.

– Вуду не умерло. Оно не умрет никогда.

– Пока что вы так и не сказали мне ничего настолько убедительного, чтобы я мог в это поверить.

– Я пытался вам втолковать, насколько это серьезно. – И Элдон стукнул себя кулаком по колену. – А теперь я расскажу вам, как это все выглядит в реальности.

На Гаити вуду стало общей религией, по которой боги спускаются на землю и овладевают душами живущих, а души умерших предков вселяются в их живых родственников и дают власть и силу.

Детей воспитывали в страхе перед наказанием богов. Им запрещалось ходить с мокрой головой, потому что считалось – вода притягивает духов, а дух человека живет у него в голове.

По ночам люди накрепко закрывали двери и окна, дабы привидения не могли попасть в дом. Однако некоторые привидения, несмотря на все предосторожности, все равно умудрялись проникать через любые заслоны. Это были лупгары, сосущие кровь у детей. В темноте можно было видеть, как они, словно яркие огоньки, пробиваются сквозь ночной мрак.

Самым неблагоприятным временем был полдень, потому что в эти часы у человека не бывает тени и, как говорили, у него исчезает душа. Владея и душой, и тенью, дух летает вокруг в поисках тела, чтобы в нем поселиться.

А еще существует дух тонтон макоут, своего рода колдун-лекарь. Он носит при себе такие снадобья, как мертвые пауки и сороконожки или же кошачье сердце.

Элдон с явным сочувствием взглянул на Тревиса.

– Я пытаюсь вам втолковать, что вы эту девушку сильно разозлили, проявив свое презрение. Она ходила к хоунгану и мамбо. А это великие жрецы. Они получили власть, пройдя обряд посвящения, который настолько ужасен, что описать невозможно. Мой дедушка никогда этого обряда не видел, но, по его словам, он продолжается сорок дней и даже больше. Будущие жрецы едят пауков, клопов и живых животных, подвергают себя всевозможным испытаниям. Они даже ходят по огню – кладут на блюда с горячим ромом камни и поджигают ром.

Благодаря такому обряду, – убежденно добавил Элдон, – жрецы наделяются особой силой. Они могут взывать к лоасам, богам, чтобы те творили свои заклинания и совершали всякое зло, вплоть до убийства. Они способны поднимать из могил мертвецов и превращать их в зомби. Вы понимаете? Нам не дано знать, о каком наказании для вас станет просить эта девушка у хоунгана.

– Может быть, убить меня? Или воскресить из мертвых? – хмыкнул Тревис. – Превратить меня в зомби? Да, про зомби я слышал. – Он пересказал историю, которую в детстве ему поведал негритенок, объясняя, почему часто могилы роют возле многолюдных мест.

– Это правда. Правда, – горячо подтвердил Элдон, которому показалось, что он наконец-то поборол насмешливый скептицизм Тревиса. – У зомби нет души, он лишь воспроизводит внешнюю сторону жизни. Это раб, вынужденный вечно исполнять волю своего хозяина, делать за него самую тяжелую работу. А кормят такого зомби скверной, скудной едой, которая называется боулли. – Элдон подался вперед, сжимая и разжимая руки. – Дедушка мне даже рассказывал, как появляются зомби. Поздно ночью колдун идет в чью-то хижину. Он несет с собой пустую бутылку и пустую бамбуковую трубочку. Сначала колдун должен убедиться, что выбранная им жертва крепко спит, ибо в это время душа бывает совсем беззащитна. И тут колдун начинает нашептывать заклинания дамбалле, богу дома, чтобы тот смотрел в другую сторону и не смог бы видеть, что здесь происходит. – Элдон был крайне возбужден. – Колдун просовывает конец трубочки в щель под дверью и начинает высасывать душу находящегося внутри дома человека. Потом сплевывает эту душу в бутылку и закупоривает ее пробкой. После этого идет к себе домой, приносит дамбалле в жертву курицу и читает благодарственное заклинание. Затем закапывает душу, заключенную в бутылке, а заодно и мертвую курицу. Теперь остается только одно – ждать, когда выбранная им жертва умрет. А это обычно случается дня через три. В ночь погребения бутылки колдун направляется на кладбище и там взывает к вудускому богу Барону Самеди, хранителю мертвых, чтобы тот позволил ему без помех выкопать труп. После этого он выкапывает тело и вставляет в рот мертвеца свежесрезанный папоротник под названием моури леве. Не проходит и пары минут, как труп уже сидит.

Элдон развел руками, давая понять, что рассказал все, и откинулся на спинку в ожидании реакции Тревиса.

Тревис усмехнулся:

– Хорошо, что я никогда не знал своего деда! Если бы он поведал мне подобную историю, то я наверняка сильно огорчил бы его, посмеявшись над ней.

Элдон вскочил как ужаленный:

– Черт побери, Колтрейн, но ведь все очень серьезно! Пойдите к кому-нибудь из правительственных чиновников, служащих здесь, и расскажите, что с вами случилось. Сами увидите, они немедленно помогут вам уехать с Гаити. Как я понял из ваших слов, эта девушка уже была у хоунгана. А если она ему расскажет про сегодняшний эпизод, вам придется во все поверить, когда услышите ближайшей ночью бой барабанов. В них будут бить во время обряда, вызывающего духов, чтобы те спустились на землю и помогли бы наказать Тревиса Колтрейна.

– Знаете, Элдон, я чертовски устал и, приняв пару стаканов виски, буду спать настолько крепко, что они могут даже вместо барабана стучать по моей голове – я все равно ничего не услышу.

Элдон нервно забегал по комнате.

– Извиняться уже слишком поздно. Зло причинено. Вы лишили девушку невинности. Отказались сделать ее своей пласе. Вы ее отвергли и унизили. Она очень рассердилась, а иначе бы не набросилась на вас с такой силой. Скорее всего в данный момент она у своих хоунгана и мамбо, и они разрабатывают план действий. Да нет, пожалуй, идти к ней с повинной просто бесполезно. Вам надо немедленно уезжать.

– Послушайте, Харкорт. Я никогда и в мыслях не держал хоть как-то Молину обидеть. Она была очень милой, сама предложила мне себя. И я занялся с ней любовью. Хорошо было и мне, и ей. Никаких обещаний я никогда не давал и понятия не имел о ее планах. Я попытался ей об этом сказать, но она не стала меня слушать и просто впала в безумство. Вы правы, мне не надо к ней идти и просить прощения, потому что из этого ничего хорошего не получится. Мне остается только надеяться на Бога, что больше я ее никогда не увижу.

– Немедленно уезжайте! – умоляюще воскликнул Элдон. – Знаете, друг, я сегодня утром слышал, что мы здесь можем проторчать еще много месяцев. Похоже, комитет вскрыл какие-то грязные сделки. Кое-кто из богатых американцев узнал о плане президента Гранта и приехал сюда, чтобы скупить землю по дешевке, а потом на ней спекулировать. На этом можно сделать целое состояние. Комитет собирается провести тщательное расследование.

– У меня здесь еще дела. Платят хорошо, и вы не можете не согласиться, что работа у меня легкая. Время от времени тебя вызывают, особенно когда на остров привозят напитки и сигары и может понадобиться вмешательство шерифа. Это, Элдон, очень легкая жизнь.

– Если вы не уедете с Гаити, вас постигнет ужасная участь зомби! – Элдон выдернул из руки Тревиса пустую бутылку из-под виски и швырнул ее об стену. Осколки бутылки рассыпались прямо у его ног. – Послушайте, Колтрейн, будь вы прокляты! Уезжайте, пока еще не поздно!

– Я думаю, – зевнул Тревис, поднимаясь и потягиваясь, – что лучше всего мне сейчас принять ванну, поесть и выпить, что я и собирался сделать. Потом я отправлюсь спать. А когда проснусь, тогда уже точно уеду с Гаити.

Элдон с облегчением вздохнул, опускаясь на раскладушку. Наконец-то он этого Тревиса убедил.

– Слава Богу, вы вняли голосу разума.

– Угу, – продолжал Тревис, словно Элдон ничего не сказал. – Думаю, я возьму пару деньков отгула, найду себе кораблик, чтобы добраться до Санто-Доминго. А там разыщу Сэма Бачера. Когда же я возвращусь, у Молины уже появится новый любовник. И все будут счастливы!

Элдон в полном недоумении уставился на Тревиса:

– Вы собираетесь вернуться? После всего того, что я вам рассказал? И всего через пару дней?

Тревис улыбнулся и направился к двери. Нажав на ручку, он сказал:

– Верно, Элдон. Видите ли, я никогда в жизни ничего не боялся.

Еще раз усмехнувшись, он распахнул дверь и вышел.

Элдон Харкорт очень долго сидел на раскладушке, глядя на захлопнувшуюся дверь. Тревис Колтрейн так и не понял, что теперь он человек меченый. Можно считать, что он уже мертвец. И скоро будет вечно бродить по земле как живой мертвец – зомби.

А вдали уже начали бить барабаны.

Глава 7

Тревис лежал на постели. Его комната в гостинице была маленькая и обшарпанная. Колтрейн вслушивался в шум непрекращающегося дождя. Горячая ванна, приличная еда и полбутылки рома, размышлял Тревис, могут творить чудеса. А теперь можно погрузиться в столь долгожданный сон. Когда наступит утро, он отправится в Санто-Доминго. Он должен непременно разыскать Сэма. Выругав себя за то, что не сделал этого раньше, он тут же разозлился на друга – почему Сэм к нему сам не приехал? Наверное, был занят очень важной работой – он не из тех, кто сидит сложа руки.

Вот так, ожидая, когда на него снизойдет сон, Тревис мог спокойно обо всем подумать. Почему ему так хочется немедленно разыскать Сэма? Да и вообще, вряд ли было разумным уезжать из дому. Китти вела себя в последнее время как-то странно. Но черт побери, он был настолько подавлен и раздражен, что не стал выяснять тому причины. Что-то ее сильно беспокоило. Будь все проклято! Отчего же он даже не попытался выслушать ее? Ведь они расстались чуть ли не врагами! И что же, снова спрашивал себя Тревис, заставило ее вести себя так странно?

Веки у Колтрейна потяжелели, потом сомкнулись. Он заснул. Но лишь на мгновение. Внезапно его словно что-то толкнуло; он проснулся и уставился в окно. Было темно. Наверное, прошло немало часов. Дождь немного утих, но раскаты грома не прекращались. Еще в полусне Тревис повернулся на бок и подумал, что, пожалуй, вот-вот разразится сильная гроза. Однако он так устал, что ему было не до погоды – пусть с небес низвергнется хоть целый океан, а он собирается снова заснуть. Гром становился все сильнее и был настолько ритмичным, словно били барабаны, но Тревис слишком устал, и вслушиваться в эти звуки не было сил.

В дверь резко постучали, и Колтрейн проснулся окончательно. Он сел и раздраженно заорал в темноту:

– Кто там, черт побери?

– Элдон Харкорт, – донесся сквозь дверь испуганный голос. – Колтрейн, мне надо с вами поговорить. Впустите меня.

Терпение Тревиса лопнуло.

– Будь все проклято, Харкорт! Я не собираюсь больше слушать о ваших идиотских предрассудках! – заорал он. – Уходите и дайте мне спать, иначе я вас пристрелю!

– Это барабаны. Разве вы не слышите? – Голос у Элдона звучал почти истерически. – Этой ночью они отбивают особый ритм. Я знаю, что это значит. У моего деда был такой же барабан, как у них, и он мне показывал разные барабанные ритмы.

Тревис закрыл лицо руками и устало спросил:

– Так какую же песню отбивают они этой ночью, Харкорт? – Ему действительно было все равно. Хоть бы Элдон поскорее ушел! Конечно, им движут самые добрые чувства к нему, Тревису, но какого черта он поднимает его среди ночи!

– Это тот барабанный бой, который они применяют для ритуала Барона Самеди. Дело скверное, Тревис. По-настоящему скверное. Я вам рассказывал про этот ритуал. Барон Самеди – король кладбищенских духов. Этот барабанный бой длится уже больше часа. Если я правильно помню все, о чем говорил мне дедушка, сегодня ночью состоится жертвоприношение!

Тревис поднялся, подошел к двери и широко ее распахнул. Элдон стоял бледный как полотно. Глядя на него, Тревис понял, что тот до смерти напуган. Хлопнув Харкорта по плечу, Тревис втянул его в комнату.

Закрыв дверь, он уставился на гостя, зло грозя ему пальцем:

– А теперь послушайте меня, Харкорт. Чертовски жаль, но было бы куда лучше, если бы я вам никогда ничего не рассказывал, потому что, похоже, это произвело на вас болезненное впечатление. Жаль, что вы этого не понимаете сами.

Элдон протянул к нему руки:

– Умоляю, Колтрейн, послушайте меня! Вам грозит опасность. Закройте покрепче двери и окна и проверьте, заряжены ли ваши пистолеты. А утром немедленно отсюда уезжайте. Они за вами придут сегодня ночью. Я это твердо знаю. Вслушайтесь! – Глаза Элдона были широко раскрыты, и, на миг замолчав, он воскликнул: – Барабаны стучат все громче и громче! Вы их слышите? А сейчас они бьют еще громче. Скоро придут сюда.

Тревису стало Элдона жалко. Стараясь говорить как можно мягче, он произнес:

– Дружище, я впустил вас, чтобы попробовать вас успокоить, пока вы не разбудите всю гостиницу и вас не отправят туда, где держат сумасшедших. Верьте мне, когда я говорю, что ничего не боюсь. Я тронут вашей заботой о моем благополучии. Но мне бы хотелось, чтобы в мои дела вы не вмешивались.

– Вы утром уедете отсюда? – в волнении спросил Харкорт. Лоб его покрыла испарина.

– Я отправляюсь в Санто-Доминго, чтобы разыскать своего старого друга Сэма Бачера. По-моему, я вам о нем говорил. Он там работает в комитете. Так что уезжаю я не из-за какого-то там вуду. А теперь не могли бы вы отсюда убраться и дать мне хоть немного поспать?

Элдон опустился в расшатанное кресло – единственный предмет мебели в комнате, не считая кровати и стола рядом с ней. Лицо его было по-прежнему бледным. Его так трясло, что было слышно, как стучат зубы.

– Позвольте предложить вам что-нибудь выпить. Вы меня, признаться, выводите из себя! – с отвращением произнес Тревис, направляясь к столу, на котором оставил бутылку рома. Взяв ее, Колтрейн удивился: накануне он выпил не так уж много – бутылка была почти полной. Прекрасно! Ведь, Бог свидетель, после речей этого чудака Тревис по-настоящему заслужил еще один стаканчик.

Но ни стаканов, ни рюмок у него в комнате не было. Поэтому Тревис сделал большой глоток прямо из бутылки и передал ее Элдону, который последовал его примеру.

– А теперь не хотите ли пойти к себе, чтобы немного поспать? – мягко спросил Тревис.

Элдон неохотно кивнул и, сделав еще один глоток, вернул бутылку Тревису.

– Я старался как мог, но вы меня не стали слушать. Придется мне самому вас спасать.

Тревис поднял бровь:

– Так! И каким же это образом?

– Я пойду к себе в комнату, возьму ружье и буду сидеть перед вашей дверью до утра, – просто ответил тот. – Я знаю, что здесь произойдет. Что они для вас приготовили. Раз вы не желаете сами себя защищать, мне придется это сделать за вас.

Тревис засмеялся, но тут же себя за это возненавидел. В конце концов, Элдон искренне за него волнуется.

– Почему вы чувствуете за меня такую ответственность? – из чистого любопытства спросил Тревис.

– Вы такой же человек, как и я. Вы никак не хотите понять, что вам угрожает огромная опасность. Я знаю, что такое вуду. Я в него верю. Я бы никогда себе не простил, если бы просто ушел и оставил вас одного расхлебывать последствия вашего дикого упрямства. Ведь речь может идти о вашей жизни!

Теперь Элдон уже не дрожал и говорил вполне спокойно. Ром свое дело сделал, подумал Тревис.

– Почему же тогда вы не идете в местную полицию, если вас это так волнует? – вдруг спросил он. – Я хочу сказать, что если эти туземцы действительно собираются причинить мне зло, то почему бы не обратиться прямо к шерифу или как он у них тут называется?

Элдон закинул голову и резко захохотал:

– Вы идиот, Колтрейн! Вы полагаете, что в это дело захотят вмешаться местные власти? Они ведь уже не первый раз слышат этот бой барабанов. И некоторые из них, наверное, даже знают, кого пометили сейчас, но ни один из них вмешиваться не станет. Иначе они навлекут на себя гнев лоа, а этого, будьте уверены, им совсем не хочется. Какое там! Закон не станет вмешиваться в магические действия жрецов. Когда лоа желает наказания, когда гневаются души мертвых и требуют, чтобы их ублажали, никто на пути такого наказания встать не решится, Колтрейн. Никто!

Все, с Тревиса хватит. Вдруг он почувствовал, что ром нагнал на него сон. Спать хотелось так, словно Тревис вообще никогда не спал. Да и какой смысл слушать пьяную болтовню? Колтрейн открыл дверь и широким жестом указал Харкорту на выход:

– Уходите. Отправляйтесь спать или, если хотите, сидите у моей двери всю ночь напролет. Как вам угодно! Меня это не волнует. Единственное мое желание – хоть немного поспать. Вашей чепухи я за эту одну ночь наслушался вдоволь.

Элдон кивнул. Глаза у него стали словно стеклянные. Скорее всего он не привык к спиртному, сообразил Тревис.

– Я о вас позабочусь, – пробормотал Элдон. – Не беспокойтесь. Ни за что не допущу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Тревис громко захлопнул дверь. Голова у него вдруг начала тяжелеть. Спать хотелось так, что его даже качнуло, когда он подходил к постели. О, черт, до чего крепкий ром! Этот Харкорт просто дурак. И ром, и Элдон, вместе взятые, испортили ему весь вечер. А утром, наверное, он проснется и почувствует, будто вовсе и не спал.

За окном завывал ветер. От его набегов окна скрипели, словно в знак протеста. А проклятые барабаны били все сильнее и сильнее, казалось, будто они находятся прямо у Тревиса в голове. Мысли бешено завертелись, а горло вдруг как-то странно начало сдавливать. Колтрейну хотелось поглубже вздохнуть, но ничего не получилось. Дышать становилось все труднее и труднее. Он пощупал рукой горло, но найти его не смог. Куда же девалось его горло? Руки Тревиса болтались в воздухе. Господи, что с ним происходит? Где голова? С каждым ударом барабана у него исчезает часть тела. И вот уже тела нет. Его унес туман. Осталась только одна душа. Идти ей некуда, и она так и повисла посередине, ища себе дом и не находя его.

Движения. Кто-то был рядом с Тревисом. Но кто? Элдон? Ясно, Элдон вернулся. Тревис попытался думать, попытался произнести слова, чтобы тот послал за врачом. Ясно, это болезнь. О Боже, точно, болезнь! Слишком перепил. Нет, больше он никогда не будет пить. От виски с ним ни разу такого не было, насколько помнится. И тут, к своему ужасу, Колтрейн осознал, что больше ничего вспомнить не может. Как его зовут? Зачем он здесь? И эти барабаны… внутри его. Тревис вздохнул, но как это произошло? Ведь ни рта, ни горла у него нет! Нет никакого тела вообще. Только одна душа, да и она, почувствовал Колтрейн, тоже куда-то ускользает.

В тумане различимы какие-то лица. Некоторые из них черные, некоторые коричневые. Вокруг носа на них нарисованы белые полоски, а выпученные глаза обведены красными кругами. Кости. Почему стучат друг о друга белые кости? Кровь. Откуда течет эта кровь? Кровь – теплая, густая, клейкая – струилась по всему его телу. Тревис захотел ее с себя стереть, но у него не было рук.

Откуда-то из тумана донесся рассерженный голос:

– Это он?

На Тревиса накатила волне тошноты, таким леденящим и ужасным был этот голос. Но каким же образом он вообще может что-либо чувствовать? Ведь у него нет тела, только душа. Но она невидима, она затерялась где-то в этом сером тумане. И тем не менее обоняние у Тревиса сохранилось. Даже не имея тела, он ощутил отвратительный запах какой-то гнили.

– Да, о да, хоунган, это он.

Молина. Без сомнений, это голос Молины, говорящей с такой злостью, что одной ее достаточно было, чтобы убить человека.

Мужчина заговорил снова. Очень громко, почти перекрывая бой барабанов, который стал еще яростнее.

– Этой ночью придут лоа, огоун и эрзули, принесут тебе покой.

Сквозь туман донеслись одобрительные возгласы. Откуда-то раздались монотонное песнопение и ритмичные аплодисменты. Что-то двинулось, и Тревис увидел тела, погруженные в транс и двигающиеся кругами. Танцующие размахивали руками, белые кости стучали, а бой барабанов не умолкал ни на минуту.

– Он умрет, – прокричал хоунган. – Злой дух умрет. И будет умиротворена душа твоего давно умершего дедушки.

– Несите сюда жертву.

Часть из услышанных Тревисом слов была произнесена на диалекте французских креолов, который Колтрейн выучил у себя в болотистых протоках Луизианы. Туман начал рассеиваться. Тут Тревис понял, что постепенно выходит из состояния ступора, в которое впал, очевидно, из-за отравленного ядовитыми травами рома. Только сейчас он начал осознавать происшедшее. Так, значит, все дело в роме. В той самой проклятой бутылке, которую, как считал Тревис, он должен был наполовину выпить, а она, к его удивлению, оказалась почти полной. Кто-то проскользнул к нему в комнату и чего-то насыпал в эту бутылку, чтобы его усыпить. Он сделал всего лишь глоток, а ведь Элдон – целых два. Теперь ясно, почему поведение Харкорта так изменилось.

Тревис не отважился раскрыть глаза до конца. Пусть думают, что он еще в состоянии сна. Да так оно почти и было на самом деле, потому что координировать свои мысли Колтрейну стоило большого труда. Эти мысли шевелились в голове очень медленно, и уловить их было нелегко.

Сквозь чуть сомкнутые ресницы Тревис мог разглядеть пламя множества факелов и странно одетых туземцев, кружащихся в танце. Свободные балахоны на них были черного и алого цвета. У большинства женщин тела были прикрыты лишь юбками, а вспышки пламени высвечивали их голые груди.

– Сегодня ночью придет гуеде. Этого потребует Барон Самеди. Тебе воздадут надлежащую честь, джеунесс.

Тревис сумел заметить, что тот, кого назвали хоунган, был темнокож, высокого роста и костляв. Он был украшен перьями, лицо его покрывали белые и желтые полоски. Стоя впереди Молины, негр что-то тряс у себя над головой. Молина же стояла на коленях, склонив голову вниз.

– Тебе воздадут честь, чтобы умиротворить твоего дедушку, – кричал долговязый. – А потом Барон Самеди всем объявит, что ему должны принести жертву. – Негр побежал к Тревису, который поспешно закрыл глаза и замер, вслушиваясь в безумный треск, издаваемый похожим на тыкву предметом, прямо над его лицом.

– Нет. Не надо его убивать.

Тревис мог слышать, как Молина слезно умоляет хоунгана, но сохранять ясное сознание было выше его сил. Ох, будь проклят этот треск над головой! Тот мальчишка с берега Луизианы рассказывал тогда Тревису про ассон. Это такая тыква, которую наполняли камешками, змеиными позвонками и землей, принесенной с кладбища. И именно этим предметом пользовался сейчас жрец, когда призывал усопших и повелевал живыми. В этот самый миг барабаны повторяли ритм трещащей тыквы. Тогда мальчишке очень хотелось показать Тревису ассон, который был у его отца. Но Тревис остался равнодушен к его рассказу. Его совсем не интересовал ассон и сейчас. Единственное его желание было собраться с силами и сделать с этими туземцами что-нибудь такое, чтобы они его запомнили надолго. Числом они его намного превосходят, но, видит Бог, он отказываться от борьбы не намерен.

Тревис инстинктивно стиснул кулаки, но понял, что запястья у него связаны. Хоунган заметил, что жертва зашевелилась, и закричал:

– Он просыпается. Надо начинать жертвоприношение. Надо вызвать Барона Самеди и ублажить его.

– Нет! Нет! Я хочу, чтобы его только наказали. Он должен быть моим, исполнять мои приказания, оставаться возле меня и никогда от меня не уезжать. Нельзя приносить его в жертву. О хоунган! Я никогда этого не просила.

– Надо все равно принести какую-то жертву.

Тревис почувствовал, что теплая кровь брызнула ему в лицо. Глаза у него раскрылись, и он увидел, что над ним раскачивается цыпленок с перерезанным горлом. За цыпленком виднелось чье-то злобное черное лицо.

– Танцуй банду! – рыдала Молина. – Это умиротворит Барона Самеди. Умоляю!

Банда. Тревис не знал, что это значит. Но сейчас, привязанный к каменной плите, раздетый донага, он понимал, что ему грозит смертельная опасность.

– Будешь танцевать банду! – победно закричал хоунган.

Тревис увидел, как этот высокий костлявый негр протянул руку и сдернул с Молины черно-алое полотнище, прикрывающее ее бедра. Приподняв девушку над головой, он стал крутить ее под довольные возгласы толпы. Молина в голос зарыдала от боли, и ее опустили на землю.

Тревис натянул что есть силы связывавшие его веревки, с ужасом наблюдая, как мужчины хватают в охапку женщин и швыряют их на землю. Все стали совокупляться. Только барабанщики ни на миг не прекращали свою работу, непрерывно отбивая безумный ритм, а мужчины накидывались на женщин, в точности следуя ритму барабанов.

«Где же остальные жители поселка?» – в отчаянии подумал Тревис. Сумасшедшая оргия не затихала. Вокруг кружились куриные перья. О великий Боже! Все это творится посередине кладбища. Неужели никого не трогает происходящее здесь безумное пиршество?

Тревис замер, почувствовав справа от себя какое-то движение. Кто-то приближался со стороны, противоположной от толпы.

– Не шевелитесь. Я вас отсюда выведу, – донесся до его помутненного сознания дрожащий шепот.

Это был Элдон. Он подполз на четвереньках к Тревису, и тот заметил в его руках сверкнувший нож.

– Как вы меня нашли? – благодарно прошептал он. – Ну да это не важно, черт побери. Только выведите меня отсюда, да побыстрее, пока они не закончили эту вакханалию.

Веревка, обвязанная вокруг правого запястья Тревиса, слетела вниз, но он оставался неподвижен. Элдон потянулся, чтобы перерезать веревку на его левом запястье.

– Совершенно ясно, что этой ночью у хоунгана не хватило властной силы, чтобы вызвать Барона Самеди, – торопливо проговорил Элдон, разрезая веревки на щиколотках Тревиса. – Вот почему он прибегнул к банде. Я прятался неподалеку и все видел. Поверьте мне, вам повезло. Если бы он вызвал Барона Самеди, вас бы уже в живых не было.

Тревис почувствовал, что наконец-то свободен.

– Что теперь будем делать?

– Убежим отсюда, – голос у Элдона звучал так, словно он вот-вот заплачет, – и как можно быстрее. Вы следуйте за мной. Я знаю, как отсюда выбраться. Если нас не заметят барабанщики, мы сумеем удалиться на довольно большое расстояние. Судя по тому, как идет эта церемония, они не скоро нас хватятся.

«Да уж, церемония!» – усмехнулся про себя Тревис. Для подобного массового совокупления это слово звучит довольно странно. Однако сейчас неподходящее время для размышлений. Тревис перекатился на правый бок, свалился с каменной плиты и стал ползти за Элдоном, который на четвереньках двигался куда быстрее, чем на своих двоих.

Когда они выбрались с кладбища, Элдон поднялся и подал Тревису сигнал бежать. Луны не было. Но Тревис различал фигуру Элдона даже в темноте и старался не отставать. А позади них все еще не утихали возгласы экстаза, визги и непрекращающийся бой барабанов.

Они бежали изо всех сил, продираясь сквозь кусты колючей ежевики. Примерно через полчаса Элдон остановился.

– Пещера. Дедушка мне говорил, что она недалеко от кладбища. Как-то днем я пошел на прогулку, надеясь найти ее. Искал очень долго, потому что пещеру скрывали густые кусты. Но мы можем войти внутрь, там они нас никогда не найдут. Думаю, что этой пещерой не пользовались уже очень давно.

Тревис посмотрел на свои ноги, исцарапанные в кровь колючими ветками, и с радостью вошел в пещеру вслед за Элдоном.

– Прекрасно! Здесь можно отдохнуть.

Они прошли в глубь пещеры, наверное, метров на тридцать. Тревис опустился на холодную твердую землю. Разглядеть Элдона было невозможно, но он был где-то рядом, судя по тяжелому дыханию, доносившемуся до Тревиса.

– Послушайте, Элдон, – сказал Колтрейн, тоже тяжело дыша. – Что будем делать дальше?

– Подождем до полудня и вернемся в гостиницу. Заберем свои вещи и уедем отсюда на первом же корабле. Они там будут бесноваться всю ночь, меняя партнеров. А хоунган будет раздавать зелье, чтобы еще больше разгоралась их похоть. И в конце концов все заснут. Даже если обнаружат, что вас нет, сегодня ночью за вами никто не придет. Они полагают, что могут вас поймать в любой момент, как только захотят. И в следующий раз они убьют вас прямо на месте, где бы они вас ни нашли.

Тревис пожал плечами:

– Я собираюсь пойти в комитет. Расскажу там всю эту историю. Можете мне поверить, они отправятся к местным властям и потребуют, чтобы для защиты граждан Соединенных Штатов были приняты соответствующие меры.

– Вы просто рехнулись, – вздохнул Элдон. – Местные блюстители законов скажут, что вы навлекли это все на себя сами. Я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что этой ночью в безумной вакханалии принимал участие один из представителей властей. Поверьте, для вас самое лучшее – побыстрее отсюда убраться. Я тоже собираюсь это сделать, потому что они и меня будут искать. Они ведь знают, что помог вам именно я.

– Да как они об этом узнают? И как вы узнали, где искать меня? Ведь вы пили из той же самой бутылки, что и я! Как только я стал приходить в себя, мне не составило труда сообразить, что в мое отсутствие кто-то проскользнул в комнату и что-то подсыпал в ром.

– Правильно. Именно в ром. Я это понял, когда вернулся к себе за ружьем и почувствовал, что пьян до потери сознания. Я изо всех сил пытался протрезветь, но с каждой минутой пьянел все больше. Когда же наконец в голове у меня прояснилось, я знал, куда надо идти. Я кое-что об этой Молине разведал после нашего с вами разговора. Я знал, что ее родной клан устраивает свои ритуалы на том кладбище. Поблагодарите Молину, что она вас действительно любит и не захотела вашей смерти. Вместо смерти она попросила ритуал банды.

– А что такое эта банда, черт побери? – потребовал разъяснения Тревис. – И кто такой Барон Самеди, который так и не показался на этом ритуале?

Элдон не скрывал своего горького разочарования.

– Полагаю, Колтрейн, вам пора перестать столь легкомысленно относиться к этой истории. Ведь этой ночью вы едва не погибли.

Тревис кивнул, признавая абсолютную правоту Элдона, и попросил его рассказывать дальше.

По словам Элдона, Барон Самеди был королем кладбищенских духов.

– Если помните, я вам все это втолковывал раньше, но вы не стали меня слушать. Барон Самеди – первый, кого хоронят на церковном дворе. Он может возникать во время любой службы, что и делает. Это дух хитрый и жадный. Его прерогатива – принимать все приношения для любого другого лоа, перед тем как они попадают по назначению.

– Хоунган что-то говорил про огоун и эрзули.

– Это одни из языческих богов. Их всегда вызывают на свадебных обрядах. Возможно, вы еще слышали имя гуеде. Это собирательное название всех кладбищенских духов. Совершенно очевидно, что в намерения Молины входило, чтобы вас с ней поженили. А хоунган хотел, чтобы вас принесли в жертву для умиротворения кого-то из ее умерших родственников. Тот очень рассердился на вас за то, что вы надругались над честью этой девушки.

Было темно. Тревис снова кивнул:

– Ага, что-то про ее дедушку было сказано. Ну а что же такое банда?

– Танец банда сочетает воедино сексуальный восторг и презрение к наслаждениям. Он также выражает добровольное презрение к любви. А именно так в глазах Молины и хоунгана вы себя с ней вели. В этом танце применяют палку, как пародию на пенис. Я видел, как они размахивали такой палкой: вот тогда-то у меня и появилась надежда, что они начнут свою банду, которая закончится половым актом, и они забудут про вас. А в это время я успею вывести вас отсюда. – Элдон громко, с явным облегчением вздохнул. – Нам здорово повезло. У меня такое мнение, что на закате хоунган наверняка перерезал бы вам глотку, как цыпленку. Он ни за что бы не согласился, чтобы его соплеменница вступила в брак с иностранцем. Особенно если этот чужеземец отверг девушку, да к тому же еще и украл ее девичью добродетель.

– Ну, Элдон, я ваш должник. – Тревис говорил очень искренне, настолько, насколько ему удавалось, – его всего бил холодный озноб, а голова раскалывалась от боли. И все из-за проклятого зелья! – Мне бы хотелось вернуться, чтобы мы могли сейчас переодеться и лечь спать. Но по-настоящему я бы с удовольствием сделал совсем другое – забрал бы свое ружье и отправился на это кладбище, чтобы застрелить парочку этих ублюдков, в первую очередь их хоунгана.

– Нет, уходить отсюда нам сейчас нельзя. Попробуйте все-таки заснуть, Тревис. Возможно, они уже нас ищут. Мы будем в большей безопасности днем – они ведь не станут бежать за вами и убивать вас в открытую. Будут ждать темноты. А к тому времени нас уже и след простынет.

Тревис прислонил голову к скалистой стене. Ну и ночка! Если бы кто-нибудь ему когда-нибудь раньше сказал, что все кончится именно такой заварухой! И все из-за того, что он напился и не удержался от искушения переспать с красивой туземкой! Узнай об этом Сэм, хмуро подумал Тревис, он бы стал целых десять лет потом, изо дня в день, напоминать Колтрейну, какой он идиот.

Первое, что почувствовал Колтрейн через какое-то время, были руки Элдона, который изо всех сил тряс Тревиса, чтобы тот проснулся. А он лишь недовольно моргал в знак протеста против вмешательства в его сон. Шея задеревенела и ныла. А если честно, то ныло и болело все тело. На запястьях и щиколотках горели ссадины от веревки. Интересно, как это можно было заснуть в сырой и холодной пещере, да еще безо всякой одежды?!

– Вставайте, Тревис. Нам надо отсюда выбираться, – говорил Элдон. В пещере стало не так темно благодаря свету, проникавшему в нее через заросший кустами вход. – Нам придется всю дорогу до деревни бежать изо всех сил. Заберем вещи и поспешим к докам. Сядем на первый же корабль и забудем про комитет, службу и все остальное! Речь идет о нашей жизни!

Тревис долго и внимательно на него смотрел. Да, Элдон до смерти испугался. Никаких сомнений! Глаза у него глубоко запали, как у мертвеца, которого еще не успели похоронить. Кожа белела, словно тесто, а губы приобрели какой-то странный синеватый оттенок. Элдон выглядел больным.

– Вам нужно немного отдохнуть, Харкорт. – Тревис с трудом встал на ноги и потянулся, пытаясь как-то снять напряжение в мышцах. – Я отправлюсь в комитет и расскажу им про эту банду сумасшедших. А потом поеду в Санто-Доминго и поищу Сэма.

Элдон издал горлом какой-то непонятный звук, словно его душат, и, положив холодные как лед руки на оголенные плечи Тревиса, стал его изо всех сил трясти.

– Только зря потратите время и подвергнете свою жизнь риску, если станете взывать к закону. Что надо делать, чтобы заставить вас понять: вам необходимо уехать отсюда немедленно?

Тревис глотнул воздуха и подавил в себе порыв высказать этому Элдону, что, по его мнению, он такой же псих, как и те дикие танцующие туземцы с раскрашенными лицами. Но ведь в конечном счете Элдон пришел ему на помощь в самый тяжелый момент. И никто не знает, как бы все обернулось, если бы не он.

Тревис решил для начала отделаться шуткой, а уж потом, после возвращения из Санто-Доминго, прибегнуть к доводам разума.

– Как скажете, друг мой. – Колтрейн старался выглядеть веселым. – Но только у меня нет особого желания появляться в деревне нагишом. Но с другой стороны, скрываться здесь, в этой пещере, тоже невозможно. Так что пошли.

Похоже, Харкорт почувствовал облегчение. Настолько, что на Тревиса на миг накатила волна раскаяния.

Они направились к входу из пещеры, выглянули наружу, раздвинув кусты, и, увидев, что все спокойно, двинулись к деревне.

Элдон дал Тревису свою рубашку, так что теперь он шел по улице не совсем голым. Тем не менее жители деревни с явным подозрением разглядывали их. Больше того, над селением витал какой-то странный удушливый запах. У Тревиса возникло неприятное ощущение, что из каждого окна за ним и Элдоном внимательно наблюдают.

– Они тут, – в ужасе прошептал Элдон. Глаза у него расширились, и он водил ими в разные стороны. – Они за нами следят. Я это чувствую. Нам надо спешить.

Тревис обнял плечи Элдона рукой, как ему казалось, твердой и уверенной.

– Не стоит так волноваться, Элдон. Вы просто устали. Мы почувствуем себя лучше, когда чуть передохнем и поедим. Я бы сказал, мы вполне заслужили по стаканчику спиртного, хоть сейчас еще чертовски рано. Только это не должен быть ром, да еще из открытой бутылки! – Тревис засмеялся, но его слова не возымели никакого воздействия на смертельно перепуганного Элдона.

– Нет, мне это не подходит. Вы, если хотите, ешьте и отдыхайте, – еле слышно ответил он. – Лично я соберу свои вещи и немедленно поеду в гавань. И сяду на первое же судно, какое там увижу. Мне даже все равно, куда оно будет следовать.

Тревису не хотелось допустить, чтобы Элдон поступал так глупо, но вслух он ничего не сказал. Он поторапливал Харкорта, по-прежнему держа руку на плече своего спасителя.

Портье нигде видно не было. Притихший и опустевший холл гостиницы походил на гробницу. Даже пахло тут сыростью и гнилью. Этот запах напоминал Тревису вонь предыдущей ночи. Колтрейн прикусил нижнюю губу. Проклятие! Надо признаться, происходящее ему мало нравилось. Что-то тут было не так. Он не мог бы сказать, что именно, но что-то странное происходило. А может, ему просто передался страх Элдона? Колтрейн весь напрягся. Черт побери! Ведь за все четыре года той Богом проклятой войны ему ни разу не было страшно. И сейчас он не собирается позволить каким-то опьяненным ромом туземцам себя запугать.

На лестнице Тревис чуть подтолкнул Элдона.

– Останьтесь со мной, Тревис, – дрожащим голосом попросил тот. – Пойдемте вместе ко мне в комнату. Я возьму свое ружье. Мне все это не нравится. Происходит что-то непонятное. Я это чувствую.

– Все будет в порядке, друг мой. – Тревису очень хотелось побыстрее довести Элдона до кровати. Отдых – это то, что ему сейчас больше всего требовалось. А сам Тревис отправится к Джорджу Карпетнеру, одному из помощников конгрессменов. Комната Джорджа как раз в конце коридора. Надо обязательно ему сказать, чтобы не спускал с Элдона глаз, пока Колтрейн не вернется из Санто-Доминго. К тому времени Харкорт уже будет в полном порядке. А если же нет, то Тревис просто попросит комитет отослать Элдона назад в Америку.

Они поднялись по лестнице и свернули влево. Элдон еле тащился, а Тревис все пытался его поторапливать.

– Ружье, – пробормотал Элдон, роясь в кармане в поисках ключа, и затем дрожащей рукой вставил его в замочную скважину. – Прежде всего возьмите ружье.

Дверь распахнулась. И тут же Элдон резко подался назад. В горле у него застрял вопль. Харкорт схватился за голову и упал на колени. Раскачиваясь из стороны в сторону, он отчаянно глотал воздух. Тревис перешагнул через него и вошел в комнату.

– Что это, черт побери? – Перед ним открылось ужасное зрелище: по всей постели Элдона были разбросаны кости, явно человеческие. А на подушке возлежал оскалившийся голый череп, пустыми глазницами уставившись прямо на вошедших.

– Дедушка! – стонал Элдон, ритмично стуча головой по полу. – Я уже мертвец… мертвец, мертвец…

Стоны перешли в режущий ухо визг. Тревис нагнулся и стал трясти Элдона, чтобы вывести несчастного из состояния истерики и прекратить этот безумный крик.

Элдон Харкорт рухнул на пол без сознания. В холле послышались поспешные шаги. Тревис мгновенно обернулся и сжал кулаки, ожидая увидеть проклятого разрисованного хоунгана с дикими глазами.

Но в комнату вбежал Джордж Карпетнер. На нем была ночная рубашка, глаза сонно щурились.

– Что, черт побери, здесь происходит, Колтрейн? – воскликнул Карпетнер, переводя взор с лежавшего без сознания Элдона на разбросанные по постели кости. – О Боже правый!

Распахнулось еще несколько дверей. И вскоре на пороге комнаты Элдона столпились люди. Тревис стал объяснять, что произошло, стараясь не показаться сумасшедшим. Но было ясно, что никто его не слушает. Все в полном безмолвии с ужасом разглядывали побелевшие человеческие кости.

Внезапно за их спинами возник чернокожий портье.

– Вуду, – хрипло прошептал он, не скрывая дикого ужаса и пятясь назад от входа. – На мистера Харкорта ниспослали проклятие. Теперь он умрет.

– Что вы имеете в виду, какое такое проклятие? – съехидничал кто-то в толпе. – Я про этих вуду слышал, но никакого значения этому не придал. Эта жалкая кучка собачьих костей должна означать, что из-за каких-то идиотских предрассудков туземцев Элдон Харкорт умрет? – Говоривший усмехнулся. Его поддержали остальные.

Портье отступил еще дальше.

– Это не собачьи кости, – произнес он, дрожа всем телом. – Это кости дедушки мистера Харкорта. Когда у кого-нибудь вынимают из могилы кости его предка, это значит, такой человек проклят. Он обречен на смерть.

Тревис бросился к портье с такой яростью, что чуть не свалил нескольких человек. Прижав негра к стене, он закричал:

– Сукин ты сын! Откуда это, черт бы тебя побрал, ты знаешь, а? Откуда тебе известно, что это кости дедушки господина Харкорта?

– Он… он мне сказал, – задыхаясь, выдавливал слова портье. – Он мне сказал, что… что его дедушку похоронили здесь, на Гаити. Я услышал, что он проклят.

– Каким образом ты это услышал? – тряся портье изо всех сил, взревел Тревис. – Говори, чертов ублюдок!

– Барабаны. Эту историю передают барабаны. Они перестали бить лишь совсем недавно. Мистер Харкорт обречен, он уже мертвец. – Глаза портье укоризненно смотрели в лицо Тревиса. – Он вмешался в дела Барона Самеди, – с явным неодобрением заявил портье. – Вмешался из-за вас. И теперь за это заплатит, потому что Барон Самеди его проклял. А с вами они займутся позже.

Тревис ударил портье по щеке. Если бы его не оттащили, Колтрейн избил бы чернокожего мерзавца. Скорее всего этот ублюдок сам один из тех разрисованных сумасшедших, которые резвились в своем безумном танце. Его надо просто убить, чтобы вся эта свора узнала, что его, Тревиса, не запугать!

– Успокойтесь, Колтрейн, – уговаривал Джордж. – Мы об Элдоне позаботимся. Уведем его ко мне в комнату, а эти кости отсюда уберем. Вы же хоть немного отдохните. Судя по всему, у вас была отнюдь не легкая ночь.

Тревис смерил негра долгим презрительным взглядом и, спотыкаясь, направился к себе. Спрятав револьвер в кобуру, он взял свое ружье и вернулся в холл.

Толпа все еще не расходилась. Да черт с ними, горько подумал Тревис. Он все равно поедет в Санто-Доминго и найдет там Сэма. И очень скоро в его компании психов больше не будет. А Элдон Харкорт отоспится.

Тревис повернулся к толпе, одарил всех прощальным взглядом и побежал по ступеням вниз.

Глава 8

Старик в конюшне говорил на смешанном французско-креольском языке, и поэтому Тревис сумел понять, что Санто-Доминго находится отсюда милях в ста пятидесяти. Добираться туда лучше по морю, чем по суше. На лошади можно доехать дней за пять. Но все равно это будет быстрее, чем на корабле, который останавливается в каждом порту.

Тревис велел старику продать самую лучшую из его лошадей и самое хорошее седло. Все должно быть готово через час. Потом Колтрейн направился к ближайшей лавке купить кое-что на дорогу. Тревис рассматривал одеяло, когда сзади послышались тяжелые шаги. Он резко обернулся и вытащил револьвер.

– Можете это убрать на место, Колтрейн. Мы приехали с вами поговорить.

Тревис узнал двух адъютантов из комитета. Их звали Уолтон Тёрнер и Винсон Крейли.

– Сейчас в городе находится Орвил Бэбкок. Он прибыл из Санто-Доминго пару дней назад для проверки работы комитета. Он хочет вас видеть, – сообщил Тёрнер.

Тревис убрал револьвер. Его охватило раздражение.

– Да-а? А зачем личному секретарю президента Гранта понадобилось меня видеть?

Оба джентльмена обменялись смущенными взглядами. Наступило неловкое молчание. Винсон Крейли нервно откашлялся и сказал:

– То, что произошло прошлой ночью, Колтрейн, стало всем известно. Вы ведь знаете, здешние жители болтливы. – Он с надеждой взглянул на своего компаньона, словно призывая того поддержать разговор.

– Дело в том, Колтрейн, – заговорил Уолтон Тёрнер, – что все это дошло до ушей Бэбкока, и он хочет, чтобы вы ему изложили ситуацию сами.

Ответ Тревиса был сух:

– Никакой ситуации нет. И обсуждать нечего.

– Бэбкок так не думает, – быстро среагировал Уолтон.

Тревис засмеялся:

– Что это значит? Вы хотите сказать, что Бэбкок верит в эту чепуху о вуду?

– Черт, все не так просто, – отрезал Уолтон.

Ему не хотелось злить Колтрейна, потому что он хорошо помнил Тревиса с их самой первой встречи и был с ним осторожен. Нельзя сказать, что Колтрейн вызывал антипатию. Напротив, Уолтон им по-настоящему восхищался и был немало наслышан о многочисленных подвигах капитана в годы войны. Но что-то в самом облике Тревиса было такое, что заставляло держаться от него подальше.

– Президент Грант хочет приобрести Доминиканскую Республику для Соединенных Штатов. – Уолтон явно торопился кончить этот разговор. – Когда конгресс предложил Гаити и Доминиканской Республике нашу защиту, это вовсе не означало их аннексии. И именно поэтому президент и послал сюда Бэбкока и остальных членов комитета – они должны добиться мирного договора. Дела идут далеко не прекрасно. А то, что у вас произошло прошлой ночью, никак не может улучшить положение.

Винсон поспешил вмешаться:

– Поэтому Бэбкок и хочет с вами поговорить. Многие возмущены вашим поступком. Вы взбудоражили местное население.

Тревис в удивлении поднял бровь:

– Их возмущает то, что я не считаю для себя нужным верить в их вуду, или же то, что у меня была интрижка с туземкой? – Он покачал головой. – Осмелюсь предположить, что плоды этого острова вкусили многие из вас.

Оба советника снова переглянулись и слегка покраснели.

– Дело отнюдь не в этом, – произнес Уолтон. – Бэбкок послал нас за вами. Вы работаете на правительство Соединенных Штатов. И обязаны соблюдать вежливость и ответить на просьбу личного секретаря президента страны. Особенно после той шумихи, которую устроили прошлой ночью.

– Это я-то устроил шумиху?! – откинув голову, захохотал Тревис. – Да меня могли убить! Если бы не Элдон Харкорт, никто не знает, что бы могло случиться прошлой ночью.

Винсон вздохнул и умоляюще возвел руки к небесам.

– Послушайте, Колтрейн. Убить могли бы и нас, если бы такое произошло с нами. Но сейчас Харкорт находится в коме, как говорит врач. А туземцы шарахаются от нас всех, будто среди нас чума. Бэбкоку такая ситуация совсем не нравится, и он хочет с вами об этом поговорить. Он даже пригласил священника.

– Священника? – не веря своим ушам, переспросил Тревис.

– Да, священника. Он хочет объяснить некоторые здешние обычаи. А теперь поедемте с нами, хорошо? – Винсон выдавил из себя улыбку. – Мы слышали, вы собираетесь ехать в Санто-Доминго. Это прекрасно. Но ведь можно же потратить хоть пару минут и выслушать Бэбкока, верно?

– Но это вряд ли поможет Харкорту, – пробормотал Уолтон.

– Харкорт сам справится, – быстро сказал Тревис. – Он просто устал. Эта ночь была бурной.

Винсон стал терять терпение.

– Вы идете с нами или хотите, чтобы мы вернулись без вас и сказали Бэбкоку, что вам на все плевать?

Тревис согласился пойти с ними. Вскоре они поравнялись с небольшим деревянным строением, которое Орвил Бэбкок использовал для своего штаба во время пребывания в Порт-о-Пренсе. Снаружи сидели два чернокожих охранника с ружьями наперевес. Они с явным подозрением смерили взглядом проходившего между ними Тревиса. А ведь вполне вероятно, невольно подумал он, что и эти негры были среди тех идиотов в черном и алом, с разрисованными лицами, которых он видел накануне ночью. Да, хорошо бы отсюда убраться как можно скорее!

Винсон и Уолтон подвели Тревиса к двери кабинета и ушли. Колтрейн постучал и, услышав, как кто-то внутри откликнулся, вошел. Перед ним был темноволосый мужчина с угрюмым лицом. Он сидел за большим письменным столом, слева от него стоял священник. Тревис кивнул сидевшему за столом и резко спросил:

– Для чего это вы хотели меня видеть, Бэбкок? Я еду в Санто-Доминго повидать Сэма Бачера.

Достав трубку и набивая ее табаком из кожаного мешочка, Бэбкок как бы вскользь сказал:

– Сэм давно собирается выбрать время и заехать сюда, но я не мог предоставить ему такую возможность. Похоже, у нас там куда больше дел, чем у вас, работающих здесь, на Гаити. Никто из моих подчиненных ни разу не оказывался в такой… в такой щекотливой ситуации, связанной с туземцами, – добавил он со значением.

Тревис оглядел скудно обставленную комнату, увидел стул, развернул его, сел лицом к спинке и, посмотрев с усмешкой на Бэбкока, произнес:

– Вы намекаете на то, что будто бы в такую «щекотливую ситуацию» я попал по собственной вине? Я думаю, американскому правительству не о чем беспокоиться в этой связи. Американскому правительству, представленному здесь, если это, конечно, действительно так, – горько усмехнулся Колтрейн, – следовало бы побеспокоиться о другом: одного из граждан Америки какая-то кучка сумасшедших туземцев прошлой ночью чуть было не убила. – Колтрейн положил подбородок на руки, уперев их на спинку стула, и прямо взглянул в лицо Бэбкока. – Что вы намерены в этой связи предпринять?

В разговор вступил священник, толстый, высокий и лысый. Его ледяные голубые глаза смотрели с укором.

– Вы действительно лишили невинности молодую туземку по имени Молина?

Тревис внимательно смерил священника взглядом, словно решая, стоит ли сказать ему, чтобы не совал носа в чужие дела. Но, увидев напряженное лицо Бэбкока, вздохнул и проговорил:

– Да, если вам угодно это назвать так. Возможно, она и была девственницей, но вела себя так уверенно, как опытная женщина, знавшая немало мужчин. Я ее не принуждал. По сути дела, она сама предложила мне себя безо всяких условий. А я всего лишь простой смертный, как и все.

– Но ведь вы к тому же еще и женаты! – как змея прошипел священник, вспыхнув от ярости.

Тревис все же не выдержал:

– А это уже совсем не ваше дело.

– Так, Колтрейн, мы ни к чему не придем! – стукнул кулаком по столу Бэбкок. – Вы лишили невинности местную девушку. По мнению ее народа, вы ее опозорили. Те обряды, которые они исполняли прошлой ночью, если верить слухам, были вызваны желанием наказать вас.

– Они думали, что заставят меня на ней жениться, и напоили каким-то снотворным зельем, а когда я проснулся, то увидел, что привязан к каменной плите на кладбище, а над головой у меня висит мертвый цыпленок и его кровь каплет мне на лицо. По-моему, этого вполне достаточно, чтобы намочить от страха штаны. – Тревис указал на Бэбкока пальцем: – Кто-нибудь хоть раз пытался вам мстить так, как эти ублюдки мстили мне прошлой ночью? Не побывав в моей шкуре, не говорите мне, что на моем месте вы бы нисколько не испугались. Я бы вас тогда назвал проклятым Богом лгуном.

Священник вдруг раздулся, как жаба.

– Да неужели у вас нет ни капли уважения? – хрипло прошептал он.

– Прошу прощения, – вежливо произнес Тревис. – Я знаю, на вас сутана. Однако скажите мне: у вас-то во всем этом какой интерес? Пока что мне еще никто не сказал, какова цель нашей встречи, а мне бы очень хотелось поскорее отправиться по своим делам.

Священник сел возле стола Бэбкока и сложил руки на коленях.

– Мне говорили, что вы человек сильной волн, господин Колтрейн, но что у вас ужасно скверный характер. Я могу понять, почему вы так расстроены. Если вы воздержитесь от дальнейших своих вспышек и сумеете выслушать меня, я попытаюсь рассказать вам, зачем мы здесь собрались.

– Что ж, это звучит вполне разумно, – кивнул Тревис. – Только давайте выкладывайте все побыстрее.

Священник закрыл на миг глаза, словно молясь, чтобы Бог ниспослал ему нужные слова. Затем он в задумчивости уставился на Тревиса и изрек:

– Позвольте мне вам объяснить, как это все получилось, мистер Колтрейн.

Речь его лилась медленно и гладко. Он явно хотел, чтобы Тревис все понял как следует. Он рассказал о том, каким образом почти полмиллиона рабов завоевали свою свободу; какой ожесточенной была их борьба, приведшая в 1804 году к объявлению независимости Гаити. По его словам, большинство африканцев, привезенных на Гаити до середины прошлого века, были родом из дагомейстонского города Оундага, что в Западной Африке. Позже их привозили сюда из Конго. Среди этих рабов были мулаты, имевшие какое-то образование, а также немного европейцев. Начиная с 1804 года на Гаити устремилось множество эмигрантов, в основном торговцы и механики. Приехало несколько священников и учителей. Это были выходцы с Британских островов и жители Северной Америки.

– Девять лет назад был подписан конкордат с папой, – так же медленно продолжал свою речь священник, – по которому на Гаити полагалось иметь священника французского происхождения. Это помогло привлечь сюда франкоговорящих. Некоторые из них приехали из Франции, другие – из Гваделупы и Мартиники.

Тревис не вытерпел:

– Наверняка история освоения Гаити чрезвычайно интересна. Но какое это все имеет значение сейчас?

Священник демонстративно надулся, давая понять, что он не из тех, кого перебивают глупыми вопросами.

– Если вы меня будете слушать, мистер Колтрейн, я ничуть не сомневаюсь, вам все станет ясно. Поскольку на Гаити долго не было представителей духовенства, которые появились здесь лишь девять лет назад, в этих краях в 1860 году сформировался некий синкретический культ. Его называют вуду. Чтобы объяснить все как можно проще, надо сказать, что вуду – это религия, в которой африканским пантеоном богов правит Бог католический.

Тревис скептически взглянул на священника:

– Значит, вы пытаетесь мне втолковать, что вуду, по сути дела, это религия? И что корни ее уходят в католическую церковь? Мне в это поверить трудно, а еще труднее понять, почему католики вуду допускают. Кому захочется заявить о своей связи с кучкой безумцев?

– Они верят в единого Бога и многое другое, заимствованное ими от римских католиков, – не замечая критики Тревиса, продолжал священник. – Верят в святых. Но тут они путают их с вудускими богами. А для тех, кто в них верит, этих богов надо всячески почитать. Властная сила творит зло и добро поступает к человеку с разрешения бога, которого здесь называют Великим Владыкой. Это-то я и имею в виду, когда говорю о синкретическом культе. Он включает все составные элементы гаитянского вуду – веру во всемогущего, суверенного верховного бога и одновременно веру в богов второстепенных, которых они называют лоасами. Самый важный лоа – легба, на него возложено опекунство над храмом, – вещал священник. – За ним идет эрзули, богиня любви.

Тревис вздохнул, не скрывая отвращения, и швырнул стул через всю комнату.

– Про лоасов я уже слышал, – со злостью сказал он. – Только я так и не понял, какое отношение все это имеет к нам.

– Он пытается втолковать вам, Колтрейн, – не выдержал Бэбкок, – что у этих людей есть глубоко укоренившиеся верования. Для них это очень серьезное дело. Вот почему американское правительство, которое сейчас старается завоевать здесь для Америки военные и коммерческие привилегии, и особенно в связи с обсуждением вопроса об аннексии, не может себе позволить, чтобы кто-то из ее эмиссаров оказался вовлеченным в скандальную историю. Вас в этот комитет рекомендовал сам Шерман, а вы…

– Вот уж нет! – поднял Тревис в знак протеста руку. – Меня в комитет привел Сэм Бачер, я сам его об этом попросил. У меня тогда были кое-какие личные проблемы, и мне хотелось на время уехать. Так что не стоит говорить мне, что я на эту должность был выбран. Не надо делать вид, будто я опозорил свою страну. Я сам просил, чтобы меня послали сюда.

Орвил Бэбкок уставился на какие-то бумаги, лежавшие перед ним, и, не поднимая глаз, сказал:

– Ваши документы прямо передо мной. Шерман назвал вашу фамилию еще в марте, когда комитет только формировался. Вас выбрали, памятуя вашу блестящую службу в федеральных войсках. Шерман дал вам блестящую рекомендацию и написал длинное письмо президенту Гранту, объясняя, почему именно вас надо обязательно назначить в этот комитет.

– Пожалуйста, позвольте я на эти бумаги взгляну, – протянул руку Тревис. Бэбкок пожал плечами и отдал ему документы.

По мере того как Колтрейн внимательно читал упомянутую Бэбкоком переписку, глаза его все больше сужались. Почему Сэм ничего ему об этом не сказал? Почему все от него скрыл? Где-то в глубине души у Тревиса возникло странное чувство. Он вдруг подумал, не было ли с этим как-то связано тогдашнее необычное поведение Китти. Она ведь в те дни вдруг так сразу изменилась. Может, именно поэтому?

– Колтрейн, мы хотим, чтобы вы вернулись в Америку, – сказал Бэбкок.

Тревис поднял глаза, но не на него. Он повернулся к священнику и угрожающе спросил:

– А вы верите, что проклятие, посланное на Харкорта, неминуемо повлечет его смерть?

Священник нервно передернулся, огляделся по сторонам и молча зашевелил губами. Тут неожиданно Бэбкок ударил по столу кулаком.

– Я повторяю, Колтрейн, мы хотим, чтобы вы вернулись в Америку. Уезжайте с Гаити. Не обременяйте себя заботой о Харкорте.

– Мне не надо обременять себя и не надо беспокоиться о Харкорте? – не поверил своим ушам Тревис. – Вы что, рехнулись? Этот человек, можно сказать, спас мне жизнь. Его, конечно же, напоили каким-то зельем.

– Ничем его не напоили, мистер Колтрейн, – быстро поправил Тревиса священник. – Его прокляли. На Элдона Харкорта ниспослали проклятие. И ни вы, никто другой тут ничем помочь не в состоянии.

– А это мы еще посмотрим, – решительно направился к двери Тревис. Потом резко развернулся и в упор взглянул на Бэбкока и священника поочередно. – Я вовсе не собираюсь позволить им убить Харкорта.

Оба собеседника Тревиса вскочили со своих мест. Лицо секретаря президента пылало.

– Я не могу допустить, чтобы из-за вас в этой стране снова были неприятности, Колтрейн. В противном случае я буду вынужден взять вас под арест и депортировать.

Рука Колтрейна невольно дернулась к револьверу, но оружия он не достал, лишь сказал с угрозой в голосе:

– Только попробуйте, Бэбкок. Вы или кто другой – только попробуйте!

Колтрейн вышел, хлопнув дверью. Пару минут он постоял в коридоре, глубоко дыша, чтобы успокоиться. По-видимому, придется все хорошенько обдумать. Нельзя, чтобы его скверный гонор одержал над ним верх. Сейчас это просто недопустимо.

Тревис спешил. Он шел с таким решительным видом, что все попадавшиеся ему на пути невольно от него шарахались.

Войдя в отель, Колтрейн прямиком двинулся к стойке портье. Тот, испугавшись, попятился к стене и затараторил:

– Прошу вас, уходите! Вы приносите несчастье.

Тревис перегнулся через стойку и, схватив портье за воротник, рванул темнокожего на себя.

– Можешь сказать своим дружкам, что я не боюсь никаких их чертовых проклятий, я сам кого угодно прокляну! А сейчас я иду наверх и буду сидеть у Элдона Харкорта до тех пор, пока он не проснется. А то как бы вы ему опять что-нибудь не подсунули! А если кто-нибудь вдруг здесь возникнет, я мигом отправлю его в то место, откуда появились тут эти кости. Тебе ясно?

Портье было явно трудно дышать. С выпученными от страха глазами он еле смог кивнуть. Тревис выпустил чернокожего из своих тисков, и тот, едва удержавшись на ногах, стал кашлять, потирая горло.

Тревис, перескакивая через три ступеньки, добежал до второго этажа, свернул к комнате Харкорта и увидел перед ее дверью Винсона Крейли и Уолтона Тёрнера. Они разговаривали с каким-то негром. При виде Колтрейна все замолчали.

Тревис мрачно посмотрел на незнакомца:

– Кто это?

– Это доктор Ламеди, – произнес Винсон, а у Уолтона был весьма смущенный вид. – Его вызвали посмотреть Харкорта.

Доктор уставился на щербатый пол и покачал головой:

– Ничем помочь не могу. Помочь не может никто.

– Что за чушь вы несете! – сжал кулаки Тревис. – Я лишь слегка его встряхнул, потому что он впал в истерику при виде этих проклятых костей.

– Он так и не проснулся, Колтрейн, – сказал Винсон таким тоном, словно делает это не по своей воле. – И до сих пор все такой же холодный. Док говорит, что, возможно, он уже никогда не проснется.

Тревис оттолкнул стоявших перед ним, ногой распахнул дверь и ворвался в комнату. Элдон Харкорт лежал на своей кровати в одних брюках. Медленно опускалась и поднималась его ничем не прикрытая грудь. Глаза были чуть приоткрыты. Но даже с того места, где стоял Тревис, было видно, что Элдон без сознания.

В комнату вошли Винсон, Уолтон и доктор Ламеди.

– Это проклятие богов вуду, – как нечто само собой разумеющееся произнес Уолтон. – Я слышал истории Элдона о его деде. Элдон во все это верит. Если то, что мы слышали о прошлой ночи, и в самом деле правда, то это значит, что какой-то колдун-лекарь ниспослал на Элдона проклятие, чтобы помочь выпутаться вам.

– Это так, – нервно кивнул доктор. – Это проклятие Барона Самеди. Я ничего сделать не могу.

– Не можете или не хотите? – взорвался Тревис, так сильно сжав плечо несчастного Ламеди, что тот затрясся всем телом. – Вы знаете, что произошло? Расскажите мне.

– О нет! Нет и еще раз нет! – замотал головой доктор. – Да, я кое-что слышал, в том числе и о проклятии, да. Но больше ничего не знаю. Я пришел, потому что меня вызвали. Но ничем этому человеку помочь не могу.

– Кто забрал из комнаты кости?

И снова доктор покачал головой:

– Ничего не знаю. Вы должны мне верить. Отпустите меня, пожалуйста.

Тревис сдавил плечо врача посильнее.

– Скажите мне, что с ним.

– Я не знаю. Клянусь вам! Это действует посланное на него проклятие. Какое именно – я не знаю. Здесь никто ничего сделать не может. Только хоунган, да и то вряд ли: Барон Самеди всемогущ!

Тревис кивнул, словно все понял. Ему хотелось выбить из этого врача как можно больше, но было ясно, что страх плохой союзник в этом деле.

– Хорошо, – тихо сказал Колтрейн. – Я понимаю, что не в вашей власти это проклятие снять. Но можете ли вы по крайней мере сказать мне, что с ним сейчас, в данный момент? Почему он никак не просыпается? Его отравили?

Врач нервно огляделся, как будто его могли подслушать сами лоасы, и прошептал:

– Он проснется, но потом снова заснет. А после этого проснется и опять заснет. Так будет до тех пор, пока Барон Самеди полностью не завладеет его грос бон анге. И затем он умрет.

Винсон и Уолтон смущенно посмотрели друг на друга. Врач очень спешил закончить свою мысль.

– Грос бон анге – это название души. Это душа тени и дыхания. Словами ти бон анге называют дух. И то и другое находится в мертвом теле. Этот человек уже мертв. У него грос бон анге и ти бон анге уже разделены из-за проклятия. Теперь там корпс кадавре. Человек, которого вы знали, больше не живет.

– Он пока еще дышит.

– Я не знаю, сколько еще он будет дышать. Как я говорю, он проснется, потом заснет. Барон Самеди заберет его, когда найдет нужным. Помочь не может никто.

Тревис непрерывно следил за выпученными в страхе глазами врача, затем кивнул Винсону и Уолтону:

– Идите вниз. Я хочу поговорить с врачом наедине.

– Мы не допустим новых неприятностей, – сказал Винсон.

– Никаких неприятностей не будет, – ответил Тревис. – Мне надо задать врачу несколько вопросов, и я хочу это сделать без свидетелей. Неприятность возникнет лишь в том случае, если вы не уберетесь отсюда к чертовой матери.

– Очень прошу вас, – быстро произнес доктор Ламеди, как только они с Тревисом остались одни. – Я ничего вам сказать не могу. Вы подвергаете мою жизнь опасности. Отпустите меня.

Тревис подвел врача к стулу и заставил его сесть.

– Вы правы. Я действительно подвергаю вашу жизнь опасности. – Достав револьвер, Колтрейн приставил его прямо ко лбу врача и взвел курок. Раздался угрожающий щелчок. – Потому что, если вы не ответите на мои вопросы, я вас убью. Я никогда не навожу револьвер, если не собираюсь его применить по назначению. А сейчас я очень и очень намерен размозжить вам голову, если вы сию же минуту не начнете говорить.

Врач облизнул губы. Он явно очень нервничал. Зажмурив глаза, он стал ждать выстрела и неожиданно почувствовал, что из него полилась моча. Ощутив под собой на стуле лужицу, он ужасно смутился.

– Что… что вы хотите узнать? – в конце концов с трудом выдавил он из себя.

– Я хочу знать все про это проклятие. Хочу знать, почему они ниспослали его на Элдона.

Врач так и не открывал глаз.

– Прошу вас, умоляю, верьте мне, когда я говорю, что ничего не знаю. Вы не понимаете вуду. Происходят странные вещи, которые никто не может объяснить. Я только знаю, что этот человек рассердил лоа, Барона Самеди. На нем проклятие. Он умрет. Я видел, как это случалось раньше. Мой собственный отец умер от проклятия.

Внезапно голос у врача дрогнул, он опустил голову, закрыл лицо руками и разрыдался.

– Говорят, что мой отец служит лоасам в горах. Что он стал зомби, ходячим мертвецом. Молю Бога, чтобы это было не так! Как подумаю, что его душа терзается в муках, а он сам ходит, погруженный в смерть… – Врач поднял к Тревису залитое слезами лицо, он очень страдал. – Убейте меня, если вам это нужно. Но я ничего больше вам сказать не могу. Я не занимаюсь вуду. Я вуду боюсь. Я не хочу с ним иметь ничего общего. О вашем друге могу сказать лишь одно: он умрет.

Ламеди говорил правду, Тревис уже знал, что, когда ко лбу человека приставлен револьвер, в такой ситуации лгут очень редко.

– Его отравили зельем? – тихо спросил Колтрейн, убирая револьвер.

Врач облегченно вздохнул:

– Не знаю. Честно говоря, думаю, что да. Я изучал медицину в Париже. Среди студентов возникали вопросы о вуду, но профессора лишь смеялись. Они говорили, человек может убить себя сам, если сильно напуган. Ваш друг, возможно, сам себя смертельно напугал. А может быть, ему дали зелье. Я не давал, – нервно произнес он и поспешно добавил: – Или же вуду и впрямь реально, хотя некоторые в это не верят. Как я сказал, мой отец умер после того, как его прокляли.

– И вы думаете, мой друг может стать одним из таких существ, которых называют зомби?

Глаза врача снова наполнились слезами.

– Мне так сказали.

– Вам никогда не приходила мысль выкопать тело отца и все выяснить? – поинтересовался Тревис.

– О нет! Этого я бы никогда не сделал. Никогда! Если бы я так поступил, то навлек бы на себя гнев Барона Самеди. И тогда меня бы тоже прокляли.

– Будь я на вашем месте, я бы докопался до истины, – сказал Тревис и подошел к постели Элдона. – Вы ведь образованный человек. Врач. А рассуждаете как невежда. А теперь убирайтесь отсюда. Меня от вас тошнит.

Колтрейн слышал, как врач стремглав выбежал из комнаты, из его горла раздавались приглушенные звуки, похожие на рыдания.

Тревис коснулся груди Харкорта. Тот дышал с трудом, но все-таки дышал. Колтрейн оттянул левое веко Элдона и увидел его остекленевший взгляд. Элдон находился в глубокой коме. Тревис в отчаянии стукнул кулаком по стене, да с такой силой, что на костяшках показалась кровь.

Элдон Харкорт не шевельнулся.

Черт побери! Ведь нельзя же допустить, чтобы он остался здесь умирать. Если Харкорта действительно отравили зельем, то, чтобы его убить, ему обязательно дадут еще больше зелья. Или же уже дали столько, чтобы его наверняка убить, но зелье сработало не сразу. В данный момент Тревис наверняка знал только одно: если для того, чтобы прикончить Харкорта, необходимы новые дозы зелья, они до Элдона не дойдут. Не дойдут ни за что!

В дверь тихо постучали.

– Войдите, – сказал Тревис, и рука его потянулась к револьверу.

К его удивлению, появился уже знакомый ему священник.

– Нас друг другу не представили. Меня зовет отец Дебинем. Те двое, которые привели вас в кабинет мистера Бэбкока, вернулись и сообщили о состоянии мистера Харкорта. Я пришел узнать, могу ли я чем-нибудь помочь.

Смерив служителя Бога взглядом сверху вниз, Колтрейн решил, что сейчас тот уже не напускает на себя важный вид.

– Это мило с вашей стороны, – сказал Тревис. – Но, как сказал врач, который только что ушел, сделать уже ничего нельзя. Лично я считаю, Элдону дали наркотическое зелье.

Отец Дебинем подошел к постели Элдона и внимательно на него посмотрел. Потом взял Харкорта за запястье. Когда он разжал свои пальцы, рука Элдона безжизненно упала на матрас.

– Дали наркотик или прокляли?

– Если вы верите в эту чепуху о вуду, значит, Элдона прокляли. Я же в это не верю.

– Как я понимаю, в это верит мистер Харкорт. Знаете, возможно, он по собственной воле желает себе смерти, потому что верит, что его прокляли. Могу себе представить, каково увидеть у себя на кровати разбросанные человеческие кости. Одного этого зрелища более чем достаточно, чтобы напугаться до смерти.

Отходя от постели, священник взглянул на Тревиса:

– Так что же вы собираетесь предпринять? Будете ждать, пока он умрет? Если так, то я буду ждать вместе с вами.

На улице снова начался ливень. Со страшной силой выл ветер, бешено стуча по окнам. Даже внутри комнаты все стало серым и мрачным. Да, подумал Тревис, вполне подходящее место для ожидания смерти.

– Он не умрет, – решительно сказал Колтрейн.

– Я буду ждать с вами. Буду за него молиться. Между прочим, – добавил священник, – мистер Бэбкок узнавал, нельзя ли поместить вашего друга в больницу. Но ни в одной из них не согласились его принять.

Тревис нахмурился:

– Это лишь к лучшему. Я бы сделал все, что в моих силах, только бы он не попал в больницу. Я доверяю себе, доверяю вам. Но черт побери, никак не хочу, чтобы Элдон оказался в таком месте, где бы я не мог доверять абсолютно всем. Там они его скорее всего и смогли бы прикончить. Мы с вами будем по очереди сидеть возле него. Надо приготовиться на случай, если они попытаются сюда вернуться и дать Элдону новую дозу зелья.

Тревис сел на пол и прислонился к стене, приняв такое положение, когда в поле его зрения оказались одновременно и дверь, и окно.

– Значит, вы полагаете, что ему и в самом деле подсыпали наркотик? – спросил отец Дебинем.

Тревис кивнул.

– Я, черт возьми, абсолютно уверен, что от проклятия Элдон не умрет. Когда то, что Харкорту подсыпали, утратит свою силу действия, я постараюсь привести его в сознание и втолковать все как есть, чтобы он понял, что сам себя напугал до смерти.

– А что будет, если они попытаются сюда вернуться?

Тревис медленно улыбнулся:

– Тогда я ниспошлю на них свои собственные проклятия.

Глава 9

Пошатываясь, Тревис добрался до своей комнаты и рухнул поперек кровати, даже не сняв сапог. Он так устал, что глаза его сами закрывались.

Целых три дня и три ночи они с отцом Дебинемом по очереди просидели у постели Элдона Харкорта. Смена Тревиса была длиннее, потому что священник в силу своего возраста долго выдерживать не мог.

Элдон все еще жил. Они насильно поили его горячей жидкой едой, действуя очень осторожно, чтобы Харкорт не задохнулся. Иногда он открывал глаза и дико оглядывался по сторонам, а потом снова поддавался воздействию тех сил, которые владели им.

Тревис резко стукнул кулаком по помятой подушке. Что же все-таки дали Элдону эти сукины дети? Что так крепко держит его в этом чертовом трансе или в коме, что бы это, будь оно проклято, ни было? Приходили по приглашению Тревиса еще два врача, но ни тот ни другой ничего сказать не могли. Или не захотели? Все их речи свелись к тому, что они против вуду бессильны.

«Как только отдохну, немедленно пойду к Бэбкоку, – поклялся себе Колтрейн, наконец-то погружаясь в сон. – Повидаю его и потребую, чтобы Элдона Харкорта отвезли домой».

Тревис проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его и истерически вопил:

– Вставайте, Тревис. Во имя всего святого, вставайте!

С трудом оторвавшись от подушки, Колтрейн сел на постели и увидел стоявшего перед ним отца Дебинема. По его щекам текли слезы.

– Да простит меня Бог, я никак не думал, что засну. Но уж очень я устал!

Тревис мгновенно вскочил и схватил святого отца за плечо.

– Вы заснули, да? – закричал он. – И оставили Элдона одного?

Ринувшись к двери, Колтрейн хотел было ее распахнуть, но слова священника его остановили:

– Его нет.

Тревис медленно повернулся и отчаянно заморгал. Его сковал ледяной страх.

– Что это значит – его нет? – прошептал он.

Священник опустился на постель, закрыл лицо руками и проговорил еле слышно:

– Я уснул. Да простит меня Бог. Сколько спал, не знаю. А когда проснулся, его не было.

Тревис помчался из комнаты через весь коридор. Добежав до двери в номер Элдона, он открыл ее и оглядел пустую комнату: одеяло было откинуто, простыни в беспорядке.

Подошедший отец Дебинем в полном отчаянии прошептал:

– Я не знаю, как они вошли. Дверь была на замке. А окно заперто, да еще под ставнями. Просто ума не приложу! Да простит меня Всевышний!

– Они умеют каким-то образом проникать в дом. Перестаньте себя винить. Вы намного меня старше, и мне следовало бы знать, что вам трудно бороться со сном. Если бы нам с вами помогал хоть кто-нибудь, но… – Он покачал головой, вспомнив, как на его просьбу все ответили отказом.

Голова Колтрейна печально поникла. Эти негодяи забрали Элдона. Никогда еще Тревис не чувствовал себя таким беспомощным и таким одиноким. Элдон ведь спас ему жизнь, а он, Тревис, не сумел отплатить другу тем же.

Колтрейн до боли сжал кулаки. Неожиданно его взгляд упал на пол. Тревис не верил своим глазам – у порога лежал странного вида предмет. Двигаясь как можно осторожнее, Колтрейн встал на колени и пригляделся. Это была длинная гибкая трубочка из бамбука. Тревис взревел и отшвырнул ее со всей силой.

– Они его заполучили! – закричал он.

Серые глаза Колтрейна потемнели от гнева. Будь он проклят, если даст возможность превратить Элдона Харкорта в зомби!

Тревис ринулся к себе в комнату за оружием. Голова его работала с бешеной скоростью. Согласно той истории, которую ему рассказал Элдон, колдун высасывает у своей жертвы душу, и потом эта жертва впадает в кому, а через несколько дней умирает. Элдон ни слова не сказал о том, что смерть наступает немедленно.

Возможно, Элдон не умер. Возможно, хоунгану надоело ждать и он понял, что Тревис и священник стараются поддерживать в Элдоне жизнь. И поэтому он взял все в свои руки. Наверняка сейчас этот чертов колдун где-то перерезает глотку цыпленку, чтобы принести жертву своим богам. Значит, после этого он закопает и голову цыпленка, и бутылку, в которой скорее всего содержится душа Элдона.

Тревис знал, что случится потом. Элдона должны непременно закопать, и затем свершится остальная часть ритуала.

«У меня еще, может, будет время, чтобы его спасти!» – промелькнуло у него в голове.

– Вы не хотите, чтобы я сообщил властям о том, что произошло? – Священник стоял у открытой двери и внимательно наблюдал за Тревисом.

– Пожалуй! – быстро ответил Колтрейн, подумав, что будет лучше от святого отца избавиться. Теперь от него больше ждать нечего.

Начал мягко опускаться туман. Судя по надвигающейся серой темноте, решил Тревис, сейчас около восьми. Надо спешить.

Есть лишь один человек, который может знать, что тут происходит, подумал Колтрейн, надевая пояс с револьвером. Только один-единственный.

Когда Тревис мчался вниз по лестнице, парадная дверь гостиницы распахнулась и в холл вбежали Орвил Бэбкок и отец Дебинем.

– Я встретил его на улице, – возбужденно сказал священник, – и рассказал, что случилось.

Бэбкок был бледен и явно потрясен.

– Послушайте, Тревис. Я хочу, чтобы вы успокоились и позволили этим заняться местным властям, – торопливо и нервно произнес он, пытаясь загородить Колтрейну дорогу. – Ясно, что Харкорт умер, а туземцы хотят его похоронить по своим собственным обычаям. Возможно, они были друзьями его дедушки. Кто знает? Мы обязательно проверим все кладбище, и я сам лично прослежу, чтобы тело Харкорта отправили домой.

– Делайте то, что вам положено, – сказал Тревис и оттолкнул Бэбкока в сторону. – А я буду поступать так, как сам считаю нужным.

– Колтрейн, но ведь Харкорт умер. – Бэбкок последовал за Тревисом на улицу. – Я не могу допустить, чтобы вы действовали в таком возбужденном состоянии. Вы и так уже наломали дров. Вам не следовало связывать себя с той девушкой.

– Это она связала себя со мной, – огрызнулся Тревис. – Я у нее никогда ничего не просил.

Бэбкок остановился и закричал:

– Колтрейн, приказываю вам вернуться назад! Если вы не выполните этого приказа, мне придется вас арестовать.

Тревис скрылся в густой тени. Бэбкок не шутил. Он вызовет своих людей, и его, Тревиса, возьмут под арест. Разумеется, личному секретарю президента Соединенных Штатов совсем не хочется ссориться с местным населением.

Тревис свернул на булыжную дорогу, извивавшуюся между хижинами и небольшими строениями лавочек. Он решительно двигался сквозь ночной мрак, не замечая мягко падающего дождя. Страх Колтрейну был неведом. Придет день, когда он докажет всем этим туземцам, что бояться надо не ему, а им. Только после этого, думал Тревис, он сможет спокойно умереть.

В отдалении забили барабаны. Сначала медленно, затем набирая скорость. Их ритмичный бой словно отмечал каждый шаг Колтрейна. Пусть они его заметят. Пусть знают, что он идет к ним. Тревис дотронулся до кобуры с револьвером. Плохо придется тому, кто попадется ему на пути этой ночью. Ибо Колтрейн твердо решил, что, когда над Порт-о-Пренсом на следующий день взойдет солнце, он Элдона Харкорта разыщет живого или мертвого. А еще тех, кто виноват в исчезновении его друга.

Тревис чувствовал, что из темноты за ним следят много глаз. Пускай смотрят. Черт побери! Пускай вылезут из тени и встретятся с ним лицом к лицу. Будет просто прекрасно!

Дойдя до хижины Молины, он с такой силой толкнул дверь, что та стукнулась о внутреннюю стену.

Молина лежала на постели совсем нагая, вытянув руки над головой. Стоявший рядом фонарь высвечивал ее бронзовую блестящую кожу.

– Я была уверена, что ты придешь, – зашептала Молина с победной улыбкой. – Я слышала, что хоунган послал за твоим глупым другом.

Тревис окинул взглядом ее тело, заметив, как блестит ее кожа, будто бы смазанная растительным маслом. Вопреки всей своей ярости Колтрейн ощутил мгновенно вспыхнувшее желание и тут же себя за это проклял.

Он надменно улыбнулся:

– Если ты меня ждала, значит, знаешь, зачем я пришел. Так что не будем зря терять время, Молина.

– Чтобы спасти своего друга, ты пришел слишком поздно. Он был глуп. Он знал, как опасно вмешиваться, но решил сделать по-своему. Ты, Тревис Колтрейн, меня опозорил. Ты сделал из меня… падшую женщину. – Темные глаза Молины зло сверкнули.

– Я сделал из тебя такую, какой тебе хотелось быть, – огрызнулся Тревис, – удовлетворенную женщину. – Он подошел к постели поближе. – Куда эти мерзавцы дели Харкорта? И не говори мне ни о каких хоунганах и зомби, потому что я в эту чушь не верю. Элдон еще жив, и ты это знаешь.

Молина села, лениво вытянула свои длинные ноги и подняла вверх руки, отчего ее маленькие упругие груди стали еще выше. Склонив набок голову, она хрипло зашептала:

– Он будет жить всегда, Тревис Колтрейн. Будет одним из тех живых мертвецов. Такова воля лoacoв, а Барон Самеди дал свое одобрение. Но зачем говорить о том, чего мы не можем изменить?

– Тебе и твоим сумасшедшим дружкам не удастся превратить его в ходячий манекен. В этом я тебе клянусь, – жестко произнес Тревис и, подняв бровь, спросил: – Почему вы нацелились на Харкорта? Я думал, им нужен не он, а я. Но меня, насколько я вижу, никто не ищет.

Глаза у Молины сузились. Она потерла кончиками пальцев свои соски и, вся изогнувшись от удовольствия, пробормотала:

– Я просила лоасов тебя простить, Тревис Колтрейн, как я простила тебя. Ты прав. Ты действительно сделал меня женщиной удовлетворенной. И за это я буду тебе благодарна вечно.

Молина поднялась. Ее чувственная грация напоминала гибкость змеи, поднимающейся во весь рост, чтобы загипнотизировать свою жертву перед тем, как на нее напасть. Она потянулась и дотронулась до паха Тревиса, улыбнувшись на его естественную реакцию.

– Моя благодарность может быть еще больше. Я могу тебе сказать, где найти твоего друга.

– Неужели ты на это пойдешь, Молина, рискуя разгневать своих друзей?!

Молина смотрела не на лицо Тревиса, а на его возбужденную мужскую плоть. Затаив дыхание, как завороженная, она следила, как та увеличивается в размерах.

– Ты дашь мне удовольствие, а я скажу тебе, где найти того человека, которого ты ищешь. Я ублажила хоунгана и теперь могу с ним справиться, если он разозлится. – И, соблазнительно приглашая Тревиса, Молина подняла на него свои шоколадные глаза, обрамленные густыми ресницами.

Тревис стоял неподвижно.

– У нас мало времени, Молина. Если его закопают живым, мне надо поторопиться, иначе он задохнется.

– Если его вынут из могилы до того, как в самый темный час начнется церемония, он будет жить. А решать, случится это или нет, будешь ты.

Она в упор взглянула на Тревиса. Все это время руки ее, не переставая, ловкими движениями пытались расстегнуть ему брюки и высвободить его непомерно увеличившуюся мужскую плоть. Молина подставила губы, чтобы принять поцелуй Колтрейна, но он резко толкнул ее на кровать и упал сверху.

– Тебе этого хочется, беби? – раздвигая Молине бедра, хриплым голосом прошептал он. – Ты свое получишь. Я буду продолжать это до тех пор, пока ты сама не взмолишься, чтобы я перестал. А потом ты отведешь меня туда, где находится Харкорт.

– Нет, – вздрогнула Молина, вдруг отчаянно испугавшись. – Нет! Я не могу тебя туда отвести, я могу тебе только сказать, где это.

– Ты будешь делать все, что я тебе велю, маленькая чертовка. Потому что сейчас ты испытаешь такое наслаждение, что забудешь про своего лоа!

Тревис прижался к бедрам Молины и стал слегка двигать взад-вперед ягодицы, поддразнивая ее.

– Тебе хочется именно этого? – терзая ее и не спуская с нее глаз, насмешливо спросил он. – Именно этого ты ждешь от меня, малыш? И именно это нужно тебе, чтобы делать то, что я тебе велю?

С губ Молины сорвался стон, ее голова откинулась назад.

– О да, да, мой Тревис! Все, что угодно! Все, чего ты хочешь! Только отдай мне себя!

– Когда я буду в хорошей форме, черт побери! – Тревис приник к ее груди и стал языком ласкать ее соски. – Ты хочешь играть в игры, я тебе это удовольствие доставлю. Но в этой игре всегда побеждаю я.

– Тревис, о Тревис! – умоляла Молина, изо всех сил пытаясь прижать его к себе так, чтобы он глубже проник в ее жаждущую плоть. Бедра ее опускались и поднимались, она вся горела от сладостного предвкушения. – Сейчас, сейчас, прошу тебя!

Не обращая внимания на ее мольбы, Тревис продолжал ласкать ее соски. Острые ноготки Молины впились ему в ягодицы. Несмотря ни на что, Тревис не собирался нарушить свое правило. Он никогда не станет обладать женщиной только ради собственного удовольствия. Его партнерша обязательно испытает наслаждение. И сегодняшняя ночь будет такой, что она запомнит ее навсегда, не важно, сколько еще мужчин у нее будет после него. За тот ад, в который она повергла его, Тревиса, и его друга Харкорта, ее наказанием будет вечное воспоминание об этой ночи, ибо такой радости она никогда больше не узнает.

Тревис не спешил. Его сильные властные руки ласкали извивающееся тело Молины. Он проник пальцами в ее мягкое податливое лоно, зная, что она закричит от восторга и станет его умолять. Все это время Тревис не сводил с Молины глаз.

Наконец, только тогда, когда он уже больше не мог себя сдержать, Тревис поднял ноги Молины и, глубоко вздохнув, погрузился в нее.

Она приняла его целиком, беспрерывно издавая стоны и повторяя его имя на каком-то странном языке, смеси испанского и французского. Тревис ничего не понимал, но это никакой роли не играло. Любовный лепет на всех языках звучит одинаково.

Молина испытывала высшую степень экстаза. Тревис и сам ощущал, что вот-вот произойдет извержение. Но сдержался, чтобы дать партнерше еще раз почувствовать себя на самом гребне страсти. И только после этого Колтрейн позволил себе радость расслабления и упал на Молину без сил.

Они лежали рядом. Тишина покоя нарушалась лишь их вздохами. Оба возвращались на землю после испытанного ими экстаза любви. Мгновения тянулись долго. А потом Тревис привстал и наклонился над Молиной. Сильной рукой он сжал ее лицо и хриплым голосом властно потребовал:

– Я свое обещание выполнил. Ты получила то, что хотела. Теперь твоя очередь. Одевайся. Нам надо двигаться побыстрее, чтобы найти Харкорта. Если попробуешь меня надуть, я сломаю тебе шею.

Молина лишь на миг взглянула в холодные серые глаза, метавшие огненные молнии, и поняла, что Тревис не шутит.

– Хорошо, – покорно кивнула она. – Я отведу тебя туда, где находится твой друг. Еще не слишком поздно. Но нам надо спешить!

Молина обернула бедра яркой тканью. Обнаженные груди ее не смущали. Шагнув к двери, она знаком позвала Тревиса за собой. Колтрейн оделся и проверил, на месте ли его револьвер. Затем шагнул к Молине и приказал:

– Иди вперед и помни, что я тебе сказал.

Молина сделала полшага и вдруг обвила руками шею Тревиса и прижалась к нему лицом. В ее шоколадных глазах заблестели слезы.

– Скажи мне, Тревис, что у тебя нет ко мне ненависти! Скажи, что тебе хорошо со мной и ты вернешься!

Тревис вдохнул воздух и очень медленно выдохнул.

– Я никогда тебе никаких обещаний не давал, Молина. И не собираюсь их давать сейчас. Нам надо торопиться. Мы и так много времени потратили впустую.

– Но ведь ты об этом подумаешь, да? – настаивала Молина.

Тревис подтолкнул ее вперед.

– Иди, – буркнул он. – Отведи меня туда, где находится Харкорт. Больше я тебе ничего не скажу.

Голос у Молины задрожал, и она, заикаясь, произнесла:

– Ты бы мог мне оставить хотя бы надежду, Тревис Колтрейн, чтобы я думала, что, может быть, мы прощаемся не навсегда.

– Черт побери, Молина, да шевелись же ты!

Она что-то пробормотала про себя на том же смешанном языке, но пошла вперед. С залива дул сильный ветер, набирая мощь, и они с трудом преодолевали его порывы, но ни на минуту не останавливались.

Тревис ощущал сильное волнение. Как будто что-то терзало его внутри. Время шло. Будь все проклято! Ни за что не стал бы он заниматься любовью с этой девицей, но если бы он этого не сделал, она бы сейчас ему не помогала.

Неожиданно Тревис остановился. Он только сейчас заметил, что проклятые барабаны замолчали. В наступившей тишине Тревис закричал:

– Почему больше не бьют барабаны? Что там происходит? Только не ври!

– Нам надо спешить, – задыхаясь, сказала Молина. – Барабаны больше не бьют. Я это тоже заметила. Мне это не нравится.

– А что это означает, Молина? – Тревис сжал ее обнаженные плечи. – Почему они больше не бьют?

Молина разрыдалась и начала так сбивчиво говорить, что Тревис едва мог вникнуть в смысл ее слов:

– Это могло бы означать, что колдун вызывает… Барона Самеди. Колдун должен… испросить разрешение на то, чтобы выкопать твоего друга из могилы без вмешательства кладбищенских духов. Во время обращения к Барону Самеди барабаны должны молчать.

– Послушай меня, Молина. Слушай очень внимательно! – Господи, с ужасом подумал Тревис, приходя в ярость, что можно втолковать этой глупой, набитой предрассудками девице?! Руки Колтрейна лежали на оголенных плечах Молины, и он чувствовал, как она вся трепещет. Глубина ее предрассудков поразила Колтрейна.

– Я знаю, ты во все это веришь, – резко произнес он. – Но в реальном мире ни у кого нет возможности воскресить Элдона Харкорта из мертвых, если он на самом деле мертв. Но если они сейчас снова дадут ему наркотик или же запугают, то можно быть уверенными, что он умрет. Мы обязательно должны опередить их, ты понимаешь? Ты должна помочь мне спасти жизнь человеку!

– Я постараюсь! – В голосе Молины послышались слезы.

Колтрейн слегка обнял Молину и, взяв ее руку в свою, сказал:

– Послушай, малыш, мне не нравится, что ты идешь первой. Это не совсем безопасно. Покажи мне дорогу и следуй за мной.

– Все время прямо и прямо. Кладбище там, впереди. Но будь осторожен! Может быть, удастся попасть туда раньше колдуна.

Тревис на ощупь двинулся вперед. Они прошли совсем немного, как вдруг Молина взволнованно вскрикнула:

– Здесь! Ты чувствуешь? Ограда! Ограда кладбища. Иди за мной к воротам. Я была тут, когда они его сюда принесли. Я знаю, где он похоронен.

Тревиса охватило такое чувство, словно его окунули в ледяную воду.

– Ты здесь была? – переспросил он. – И видела, как они его закапывали? Тогда, значит, он действительно мертв.

– Нет, нет! Он просто заколдован. Пошли! Скорее! Может быть, мы успеем снять заклинание с твоего друга.

Чувство поражения было Тревису незнакомо. Однако сейчас ему было не по себе. Логика подсказывала, что смерть Элдона подтверждается очевидными фактами. Да и как можно его разыскать в этой проклятой кромешной темноте?

Молина потянула Тревиса за руку:

– Пожалуйста, поторопись. Я боюсь. Барон Самеди не любит, когда на кладбище появляются чужие. Тебе грозит опасность.

Будь все проклято! За каким чертом он дал втянуть себя в эту историю?!

– Здесь!

Рука Молины выскользнула из руки Тревиса, и на миг он впал в панику, боясь, что она убежала.

– Здесь, здесь! – возбужденно повторяла она. – Прямо под нами. Помоги же мне, быстрее!

В темноте Тревис оступился и чуть не упал на Молину.

– Помоги мне откопать его. Он дышит. Вот отверстие для воздуха.

Тревис начал руками разгребать землю.

– Проклятие! Зачем ты только заставила меня ублажать тебя в постели? – ругался Колтрейн, отчаянно роя землю. – Зачем ты потратила зря столько времени, зная, что его закопали? Если он уже умер…

– Он будет жить, – успокоила Молина. – А Молина только хотела, чтобы ты ее еще раз ласкал. Я так ненасытна в своей любви к тебе, Тревис Колтрейн!

Тревис выругался про себя. Руки его коснулись грубо обструганных досок. Похоже, он нащупал то, что им было нужно.

– Держитесь, Харкорт! – пробормотал Тревис, адресуя эти слова скорее себе, нежели Элдону, не будучи уверенным, что его друг все еще жив. – Мы вас сейчас вытащим. Проклятая темнота! Если б только я мог видеть, что делаю.

Пальцы Тревиса ухватились за конец доски. Колтрейн резким и быстрым движением поднял ее вверх и отшвырнул в сторону. Потом наклонился и, нащупав тело Элдона, приподнял его. Его друг еще дышал! Но нельзя было терять ни минуты!

Подхватив Харкорта под мышки, Тревис вынул безвольное тело из неглубокой могилы и поднял на руки.

– Нам надо отнести его в деревню, – резко сказал он. – Показывай дорогу, и побыстрее. Когда доберемся до просвета, сможем не идти, а бежать.

Вдруг ночную тьму рассеял луч света, и Тревис заморгал, ослепленный яркой вспышкой. Прищурившись, Колтрейн попытался разглядеть темнокожего, державшего факел. Его лицо было разрисовано многоцветными таинственными знаками, губы в бешенстве сжаты.

– А ну отойди, ублюдок! – предупредил Тревис. Страха у него не было, только одна злость. Колтрейн приказал себе не делать того, что ему ужасно хотелось – пристрелить мерзавца на месте. Но сейчас самое главное – поскорее доставить Элдона в больницу. У него еще будет время для возмездия.

Головной убор негра украшали перья самых диких цветов. На теле была лишь набедренная повязка. При свете факела выпученные глаза туземца сверкали жутким огнем. В левой руке он держал какое-то растение. Не сводя глаз с Харкорта, темнокожий стал шептать заклинание:

– По воле дамбеллы, по воле Барона Самеди, по воле твоего лоа я приказываю тебе восстать из могилы и с этого момента подчиняться каждой моей команде!

Тревис сделал шаг вперед.

– Предупреждаю тебя, старик! Убирайся с моей дороги!

Негр не шевельнулся. И тут Тревис заметил, что вместе с растением он держал в левой руке длинную тонкую пику. Потрясая ею, темнокожий опять обратился к телу Харкорта:

– По воле дамбеллы, по воле Барона Самеди, по воле твоего лоа, – повторял он свое заклинание, – приказываю тебе восстать из гроба!

Свободной рукой Тревис так толкнул старика, что тот упал, выронив из рук факел.

– Твое вуду не сработало, идиот! – двинулся на негра Тревис. – На этот раз не сработало! – Он позвал Молину. – Подними факел. При свете мы справимся быстрее.

Вся дрожа от страха, Молина вышла из темноты. Если послушаться Тревиса, это будет значить, что она восстает против хоунгана, против лоа, против всего, во что она верила с первого дня своего появления на свет.

Тревис понимал, что творится в душе у Молины, и потому произнес очень мягко:

– Прошу тебя, Молина. Нам необходимо доставить Элдона к врачу. Пожалуйста, выполни то, о чем я тебя прошу. Они тебе не сделают вреда, если ты им этого сама не позволишь.

Избегая испепеляющего взгляда негра, Молина медленно встала на колени и дрожащими пальцами ухватилась за факел.

– Отлично, девочка! – кивнул Тревис. И в тот же миг при свете огня он увидел, что негр поднял руку, нацелив свою пику в Молину. Ни секунды не колеблясь, Колтрейн мгновенно выхватил револьвер и выстрелил.

Издав яростный вопль, колдун схватился за живот и рухнул на землю. Тело его задергалось в конвульсиях, а потом замерло.

Молина в ужасе смотрела на умершего. Золотистое сияние факела отплясывало на его черной коже. Она сверкала и искрилась, а из раны в животе сочилась ярко-красная кровь.

– Ты… ты его убил, – задыхаясь, прошептала Молина.

– У меня не было выбора. Давай поторапливаться. – Тревис убрал револьвер и обернулся. Убивать мужчин ему приходилось и раньше. Нельзя сказать, что это ему нравилось, но он никогда не колебался, если нужно было убить негодяя, чтобы спасти жизнь человека достойного.

Молина отпрянула.

– Скорее! – Голос Тревиса вывел ее из оцепенения. – Он ведь собирался сразить этой пикой тебя, глупая женщина. Я спас тебе жизнь. А теперь ты помоги мне спасти жизнь Харкорту.

Говоря это, Тревис нервно оглядывался по сторонам. Молина поняла, что его беспокоит.

– Теперь тебе больше нечего бояться, – перекрывая ветер, прокричала она. – Колдун всегда приходит сюда один.

Тревис промолчал. Держа на руках Харкорта, он пошел вслед за Молиной.

Наконец они добрались до Порт-о-Пренса и поместили Элдона в ближайшую больницу. Тревис порядком устал, пройдя такое расстояние с тяжелой ношей на руках. Но решимость его была сильнее всякой усталости. Выходя из больницы, он чувствовал большое облегчение. И вдруг Колтрейн заметил, что Молины нет рядом с ним. Чего она там мешкает? Тревис оглянулся на больничное крыльцо.

Молины нигде не было. Она словно испарилась в ночи. Тревис стал ее звать, но ответа не последовало. Колтрейн не удивился. Сам не зная почему, но он этого ждал.

Между ними все было кончено. В этом Тревис не сомневался.


Тревис сидел, положив ноги на письменный стол Орвила Бэбкока. Губы его чуть улыбались, а глаза внимательно изучали ногти на руках. Тревис прекрасно понимал, что его сосредоточенное внимание к собственным ногтям раздражает Бэбкока.

– Черт побери, Колтрейн! Из-за вас мог возникнуть конфликт, который неминуемо кончился бы войной! – Бэбкок с силой ударил кулаком по столу.

Тревис исподлобья взглянул на разъяренного Орвила:

– Мне не нравится, когда передо мной размахивают кулаками, мистер. Меня это нервирует.

– Вы убили человека. Вы застрелили гражданина этой страны, – свирепо уставился на него Бэбкок.

– Он собирался убить девушку.

Бэбкок вздохнул:

– Неужели нельзя было его просто ранить? Неужели надо было его убивать? О Боже!

Тревис все так же внимательно рассматривал свои ногти.

– Я никогда не поднимаю револьвера, если не собираюсь выстрелить. И никогда не стреляю, если не собираюсь убить.

Бэбкок еще раз вздохнул:

– Ну слава Богу, нам удалось кое-как замять этот инцидент.

– По-моему, таким образом вы тут многое прикрываете. – Тревис с шумом снял ноги со стола, выпрямился и в упор взглянул на Орвила: – Разве никого не волнует, что эти идиоты чуть не убили американца? Что они его усыпили, а затем закопали живым? Если бы не помощь этой девушки, он бы умер!

Голос Тревиса гремел. Бэбкок, поеживаясь, опустился в кресло и попытался улыбнуться.

– Ну теперь-то все позади. Для этого я вас сюда и позвал, чтобы сказать, что все кончено.

– Нет уж, вы меня позвали не для этого. – Тревис на миг засмеялся, потом взорвался: – Вы хотели дать мне взбучку, как нашалившему мальчишке. Но у вас ничего не вышло. Это вам надо бы радоваться, что в ту ночь Харкорта положили в больницу и привели его там в чувство. Если бы он умер, у вас было бы куда больше неприятностей, потому что тогда бы я добрался до всех, кто в этом замешан. Мы ведь друг друга понимаем, Бэбкок? – не отводя от Бэбкока глаз, спросил Тревис.

Не выдержав взгляда Колтрейна, Орвил потупил взор. Тревис улыбнулся. Но улыбку его нельзя было назвать приветливой.

– Да-да, конечно. – Бэбкок кашлянул и быстро выпрямился в кресле.

– Ну, это все?

– Нет, не все, – оживленно ответил Орвил. – Там, в доке, вас ждет Сэм Бачер. Сегодня в Штаты отправляется корабль. Вас отпускают.

– Отпускают или увольняют? – захохотал Тревис. – А впрочем, какая мне разница! Я и так собирался отсюда уезжать.

Коснувшись полей шляпы, Тревис Колтрейн ехидно улыбнулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Орвил Бэбкок грузно опустился в кресло. Из него словно выжали все соки. О Боже, какое счастье, что этот головорез уезжает! С ним было очень трудно.

Бэбкок задумчиво уставился на закрытую дверь. Да, как хорошо, что Тревис ушел! Однако Бэбкок не мог не признать одного: Тревис Колтрейн – настоящий мужчина.

Секретарь президента пожалел, что мало похож на него. И в то же время он испытывал гордость за то, с какой отвагой Колтрейн справился с выпавшими на его долю испытаниями. Хотя Бэбкок никогда и никому ни за что не признался бы в своих чувствах.

Глава 10

Рассказ Сэма вызвал у Тревиса бурю чувств.

Китти тогда специально задумала выдворить его из Северной Каролины, потому что решила, что там ему плохо. Специально задумала! Сэм же скрыл от Тревиса назначение его в комитет: видите ли, он не хотел принимать участия в разыгрываемом Китти спектакле, но она его убедила сделать это.

– Проклятие! – взорвался Тревис. – Неужели я не в состоянии принимать решения сам?

– Она так поступила потому, что любит тебя, Тревис, – в надежде, что тот его поймет, сказал Сэм. – А я не стал тебе говорить о приглашении комитета из боязни, что тебе захочется поехать, а Китти будет против, и тогда у вас возникнут проблемы. Но когда она сама попросила меня взять тебя с собой, я сразу же рассказал ей про это приглашение.

– Вы оба сговаривались у меня за спиной! – Тревис взглянул на давнишнего друга с нескрываемой обидой.

– Да разве бы ты поехал, если бы Китти тебя не выгнала? – недоверчиво спросил Сэм. – Ты же приковал бы себя к этому плугу и продолжал бы все так же страдать!

Тревис возмущенно развел руками:

– Все может быть! Я говорю лишь о том, что решение должен был принимать я сам. И я до смерти разъярен, что вы с Китти обошлись со мной как с ребенком.

Сэм извинился и снова повторил то, что уже сказал другу раньше: очень жаль, что ему не удалось сдержать свое обещание Китти и рассказать Колтрейну всю правду во время их поездки в Вашингтон. От этого признания на душе у Тревиса стало еще хуже. Если бы он тогда знал, что Китти затеяла все только ради его, Тревиса, пользы, возможно, тогда бы он не поддался чарам Молины. Будь все проклято! Теперь Колтрейну хотелось лишь одного – поскорее попасть домой. О Боже, сколько же ему надо сказать этой женщине!

К тому времени когда корабль достиг Норфолка в штате Виргиния, Тревис уже окончательно простил Сэма. В конце концов, размышлял он, Китти бывает ужасно хитрой, если хочет настоять на своем, и в этом случае она легко могла обвести Сэма вокруг пальца.

Что же до самой Китти, тут дело было сложнее. Тревис отчаянно по ней скучал. Он сгорал от желания ее обнять. Но его приводило в ярость, что снова приходится сталкиваться с ее самоотречением. Черт побери, он был сыт этим по горло в годы войны!

Пока они плыли по океану, Тревис много размышлял о своей жизни в Северной Каролине. Надо признаться, что она ему и впрямь была ненавистна. Так продолжаться не может. Они с Китти сядут, все обсудят и вместе спланируют для себя новую жизнь. Мысль об этом придавала Тревису новые силы.

Но кроме тоски по Китти, Тревиса мучило странное чувство тревоги. Надо добраться домой как можно быстрее.

– У меня появилось предчувствие беды, – признался он Сэму в последнюю их ночь на корабле. – Так бывало в войну, перед тем как неприятель окружал мой отряд и неожиданно нападал на него. И сейчас что-то подобное гложет меня изнутри и приказывает торопиться домой.

Сэм похлопал друга по спине, стараясь скрыть собственное беспокойство.

– Мы очень скоро будем дома, старина. Не тревожься! Китти будет ждать тебя с распростертыми объятиями. А ее синие глаза будут сиять от счастья! Ты только подумай, как вырос малыш Джон. Да, легко могу себе представить, как тебе хочется к ним.

– Прошло лишь пять месяцев, а мне показалось – больше пяти лет, – пробормотал Тревис.

Глубоко в сердце у него вскипела таинственная, всепоглощающая потребность как можно скорее вернуться к жене и сынишке. Он чувствовал: с ними происходит что-то неладное. Черт побери! Слишком часто он испытывал подобные ощущения в прошлом. И они редко его обманывали. Да, он должен торопиться!

Когда они прибыли в Вашингтон, Сэм стал уговаривать Тревиса поехать с ним в столицу.

– Нам надо представить отчеты, а заодно можно узнать о новых назначениях. Наверняка где-нибудь да должны быть вакансии на должность федерального шерифа. Ты сам знаешь, вам с Китти захочется уехать из Северной Каролины.

Тревис от предложения Сэма отказался.

– О работе я смогу побеспокоиться потом. А сейчас я хочу поскорее вернуться к Китти.

Сэм сказал, что догонит его попозже. Тревис направился прямо на вокзал, купил билет и несколько часов нервно бродил взад-вперед в ожидании поезда.

Приехав в Голдсборо, Колтрейн сразу же пошел на постоялый двор, чтобы взять напрокат лошадь.

– И смотрите, не подсуньте мне какую-нибудь дохлую клячу, – нетерпеливо предупредил Колтрейн старика, который смотрел на него с явным любопытством. – Я спешу и хочу такую лошадь, которая могла бы выдержать галоп не меньше десяти миль.

Старик все шире таращил на него глаза. Тревис раздраженно вздохнул, еле сдерживая нарастающую злость.

– Вы меня слышали? Мне нужна лошадь. Я очень спешу.

Старик дотронулся до рукава Тревиса скрюченным от старости пальцем:

– Ведь вы Колтрейн, да?

– Да-да, я Тревис Колтрейн, – поспешно ответил он. – Так дадите вы мне эту проклятую лошадь или я должен ее взять сам?

– И вы прямо сейчас возвращаетесь домой? Я слышал, вы были далеко.

– Да. Я только что с поезда. – Тревис глубоко вздохнул, посмотрел себе под ноги, а потом снова взглянул на старика. Сдерживать злость становилось все труднее. – Приведите мне лошадь, прошу, – сквозь стиснутые зубы проговорил Тревис.

Он облегченно вздохнул, когда конюх заковылял к одному из стойл. Старик вернулся, ведя оседланного мерина. Тревис быстро проверил коня и заметил:

– На вид крепкий. Сколько с меня? Завтра вечером я его верну.

– M-м… два доллара, – почему-то занервничал конюх. – Вы сейчас домой? В свою хижину?

Тревис отдал ему деньги и подозрительно окинул взглядом старика.

– Что это вы себя так странно ведете? – со свойственной ему прямотой спросил он. – Что случилось?

– Ничего… совершенно ничего… – Старик засунул деньги в карман и попятился, чуть приподняв свою соломенную шляпу. Потом повернулся и скрылся в темноте конюшни.

Тревис недоуменно смотрел ему вслед. Вскочив в седло, он направил коня на главную улицу. Сначала он ехал рысью, а достигнув окраины города, перешел на галоп.

В лунном свете Тревис едва различал знакомые ему места. Вечер был дивный. Над головой сверкали звезды. Тревис с удовольствием предвкушал радость встречи, которую ему предстояло пережить. В первую очередь он все выяснит с Китти – и ее обман, и ее выдумки. А потом, когда малыш заснет, они помирятся, прибегнув к тем же средствам, которые помогали им всегда. И будет эта их ночь одной из самых лучших ночей любви, которая когда-либо выпадала на их с Китти долю.

Сердце у Тревиса бешено стучало, когда он приблизился к последнему повороту на дороге, за которым вот-вот должна появиться их хижина. В окнах будут гореть огоньки. Он войдет и увидит Китти с малышом Джоном на руках…

Тревис взнуздал коня и остановил его столь резко, что бедный мерин встал на задние ноги и стал яростно бить передними копытами.

В хижине, ярко освещенной лунным светом, было совершенно темно, более того, в ней чувствовалось какое-то запустение.

Тревис проехал вперед, понукая коня, свернул на узкую тропку и галопом въехал на двор. Остановив коня, Колтрейн резко спрыгнул с седла, перескочил одним духом через четыре ступеньки крыльца и, распахнув толчком дверь, громко позвал Китти.

В темноте ответом ему была лишь тишина. Шагнув в дом, Тревис чиркнул спичкой. В тусклом свете он оглянулся по сторонам и заметил слой пыли на мебели. Где же Китти?

Спичка, обжигая пальцы, погасла. Тревис выругался, бросил ее на пол, зажег другую и направился во вторую комнату, которая служила им и спальней, и гостиной. Висевшая на стенах паутина и запах затхлости свидетельствовали о том, что здесь уже давно никто не живет.

Тревис глубоко вздохнул и так же медленно выдохнул. Он понимал, что тому, что он видит, можно найти разные объяснения, но чувство тревоги, которое преследовало его до этого, теперь стало просто невыносимым. Пожалуй, остается одно – вернуться в город и поискать Китти там. Наверняка в больнице знают, где она. Тревис снова оседлал коня и направил его к дороге. Лишь на миг он остановился, чтобы оглянуться на заброшенную ферму. Китти говорила, что на их земле собираются работать издольщиками какие-то негры. Однако в серебряном свете луны он увидел поле, сплошь заросшее сорняками. Что же тут произошло, черт побери?

И Тревис вдруг вспомнил, что Китти договаривалась с вдовой Мэтти Гласс, что та будет присматривать за малышом Джоном во время ее отсутствия. Дом вдовы всего в паре миль отсюда. Колтрейн повернул коня на юг и пустил его в галоп.

В окошке небольшого коттеджа Мэтти все еще горел свет. Въехав во двор, Тревис громко позвал хозяйку. Он еще помнил неписаный закон сельских жителей – после наступления темноты никогда не обходи чужой дом сзади, не сообщив о своем присутствии, если не хочешь, чтобы тебе снесли голову с плеч.

Мэтти почему-то не откликнулась. Тревис соскользнул с коня и подошел к крыльцу.

– Миссис Гласс? Это я, Тревис Колтрейн. Я бы хотел с вами поговорить, если можно.

Дверь со скрипом открылась, и из-за нее выглянула Мэтти Гласс. Одной рукой она придерживала у горла ночную рубашку, а в другой у нее был фонарь. Из-за слабого света Мэтти щурилась, стараясь разглядеть незваного гостя. Внезапно, узнав Тревиса, она ахнула и бросилась к нему навстречу, громко рыдая.

Тревис оторопел.

– Миссис Гласс, что случилось? – спросил он. – Если я приехал в дурное время, прошу прощения. Дело в том, что я не могу найти Китти.

Мэтти истерически рыдала, а Тревис еще больше растерялся. Слегка встряхнув миссис Гласс, он стал умолять ее рассказать, что же случилось, но бедная женщина лишь безутешно плакала.

Внезапно на пороге появилась маленькая фигурка. Это был мальчик, одетый в пижаму. Он сосал большой палец и во все глаза испуганно смотрел на взрослых. О Боже, Джон!

Тревис мягко отстранил Мэтти и взбежал на крыльцо. Схватив сынишку в объятия, он прижал его к себе. Мэтти наблюдала за ними с выражением страдания на лице.

– Во имя Бога, женщина! – прошептал Колтрейн. Не зная почему, он ощутил острую боль в сердце. – Что случилось? Где Китти? Почему в такое позднее время малыш у вас?

Мэтти подняла полы своей длинной рубашки и поспешила в дом. Не спуская с рук Джона, Тревис последовал за ней.

– Послушайте, я не хочу пугать малыша, – решительно сказал он. – Я вижу, он и без этого расстроен. Но я должен знать, что здесь происходит. Наш дом выглядит так, будто в нем много месяцев никто не живет, а вы при виде меня разрыдались. Я хочу знать, что тут творится и где моя жена!

Тревис в ярости повысил голос. Джон заплакал и стал вырываться из рук отца. Мэтти приложила к губам палец, как бы умоляя Тревиса успокоиться. По ее щекам все еще текли слезы. Она прошла через всю комнату и забрала у Колтрейна сынишку.

– Я положу его в постель. Он уже спал, но ваше появление его разбудило. А потом мы сможем поговорить. – Голос у Мэтти дрожал. Она вышла из гостиной.

Тревис нетерпеливо ходил взад-вперед. Вскоре он услышал, что дверь закрылась, и в крохотной гостиной появилась Мэтти. Она вновь зарыдала. Тут Тревис уже не выдержал:

– Мэтти Гласс! Прекратите вы свои рыдания и скажите наконец, что происходит! Иначе я просто сойду с ума! С меня хватит!

– Я не знаю, где Китти, – упавшим голосом ответила Мэтти и опустилась на потрепанный временем диван, набитый конским волосом.

Тревис заморгал.

– Как это понимать?

Голос его зазвенел. Мэтти перестала рыдать и ycтавилась на него. Губы у нее дрожали.

– Я не видела Китти уже месяцев пять. Ее вообще никто не видел. Да простит меня Господь за то, что это говорю вам именно я. Но только никто не знает, что с ней случилось. Она просто исчезла.

Тревис оцепенел. Он вдруг почувствовал невероятную слабость, сковавшую все его тело.

– Мэтти, – медленно, ровным голосом сказал он, – постарайтесь объяснить мне все это получше и расскажите все, что знаете.

Вдова Гласс беспомощно пожала плечами и склонила голову набок:

– Я вам все сказала. Это то, что знаю я, что знают местные жители. Шериф сделал все, что мог, пытаясь найти Китти, но она исчезла бесследно, возвращаясь из больницы домой. В ту ночь была страшная гроза, и я решила, что Китти из-за непогоды осталась в городе. Но когда она не появилась и на следующий день, я послала одного из сыновей в больницу, где ему сказали, что со вчерашнего вечера Китти никто не видел. И тогда сын пошел к шерифу. Тот прихватил своих людей, и они стали ее искать, но не смогли найти никаких следов. Китти просто исчезла, Тревис.

Такого случиться не могло, но случилось. Китти пропала. Эти слова вертелись в мозгу Тревиса с такой силой, что у него закружилась голова. Преодолевая тошноту, он опустился на диван рядом с Мэтти.

– О, Тревис, мне очень, очень жаль! Я знаю, как это ужасно для вас. У меня есть немножко домашнего вина. – Мэтти быстро вышла и вернулась, неся бутылку и стакан. Но Колтрейн отставил стакан и, схватив бутылку, стал пить из горлышка.

– Я ее найду, – твердым голосом произнес Тревис. – Да поможет мне Бог! Я ее найду! – Вдруг Колтрейн остановился и с укором взглянул на Мэтти. – Но почему вы ни о чем не известили меня? Почему не послали сообщения на Гаити?

Мэтти опустила глаза, не в силах видеть его страдания.

– Мы об этом думали. И я, и святой отец, и шериф, и врачи в больнице. Вы бы ничем не могли помочь, Тревис. Поверьте, шериф и полиция сделали все возможное, чтобы ее найти. Поэтому мы решили так: раз малыш Джон у меня, ухожен и окружен любовью, нет смысла посылать за вами – вы бы только зря расстроились. – И Мэтти добавила совсем тихо: – Вот как сейчас.

Тревис недоверчиво на нее взглянул, потом провел рукой по волосам и нервно заметался по комнате.

– Я ее найду! Клянусь перед Богом, найду! – По его щекам потекли горячие, жгучие слезы.

На минуту оба замолчали. Потом Мэтти, кашлянув, поднялась и мягко коснулась плеча Тревиса:

– Мне ужасно трудно выразить словами то, что думаю я да и все остальные. Но может быть, Китти… умерла.

Тревис пронзил Мэтти взглядом, как молнией.

– Умерла? О нет! Не могла она умереть! – Он покачал головой. – Мне нужно время, чтобы подумать. Нет, пожалуй, мне надо отправиться в город и повидать шерифа.

– Вам надо отдохнуть, – перебила его Мэтти. – Надо чего-нибудь поесть. Сейчас уже ночь, а ночью ничего сделать нельзя.

Тревис сказал, что есть ему абсолютно не хочется, но Мэтти пошла в свою кухоньку, соединявшуюся с домом террасой.

Оставшись один, Тревис опустился на диван и закрыл лицо руками. Нет, Китти не могла умереть. Нет и нет! С ней что-то случилось. Что-то ужасное. Колтрейн чувствовал это нутром. Но она жива!

Он снова взял бутылку с вином. Будь все проклято, но он Китти найдет! Кто-то наверняка что-нибудь о ней знает. Надо только этого человека найти.

Мэтти вернулась, неся тарелку с холодным цыпленком. Тревис лежал на диване с пустой бутылкой в руках и спал. Мэтти отставила еду и, сняв со спинки дивана вязаный шерстяной платок, прикрыла им Колтрейна. Потом на цыпочках вышла из комнаты и погасила фонарь.

Дом погрузился в ночную тьму. И сама жизнь Тревиса Колтрейна была окутана мраком.


Тревис проснулся от запаха горячего свежего кофе. В первый момент он недоуменно огляделся, потому что после выпитого вина не сразу сообразил, где находится. А потом воспоминания вчерашнего дня нахлынули на него. Колтрейн сел и взял протянутую ему Мэтти чашку с кофе.

– Вы чувствуете себя хоть чуточку лучше, Тревис? Прошлой ночью вы были просто в шоке.

Сквозь окна пробивались лучи утреннего солнца, отбрасывая на натертый деревянный пол танцующие тени. Наверное, пойдет дождь, устало подумал Тревис. Голова у него раскалывалась. Будет ливень с громом и молнией, с ветром и градом. Как только может сейчас светить солнце? Даже поют обнаглевшие птицы. И Колтрейн их про себя зло отругал.

– Папочка!

В комнату вошел Джон. Он широко улыбался, спеша поскорее забраться к отцу на руки. Тревис подсадил малыша на колени и крепко прижал к себе.

– Он выглядит отлично! – произнес Колтрейн, с благодарностью посмотрев на Мэтти.

– Это точно, он молодец! – быстро отозвалась она. – Какое-то время поплакал, а потом успокоился. Дети так быстро приспосабливаются. Куда лучше, чем мы, взрослые. Он, вне сомнения, не забыл своего папу.

– И маму тоже. Как и я! Я ее найду. Клянусь!

Мэтти попробовала улыбнуться.

– Я приготовила вам завтрак, вы уж со мной не спорьте! Я знаю, вам надо поесть. А потом можете ехать в город и делать все, что считаете нужным. О Джоне не беспокойтесь. Вы ведь сами видите, что ему здесь хорошо. Я буду его опекать в ваше отсутствие.

– Спасибо, Мэтти, – от всей души поблагодарил Тревис, тоже пытаясь улыбнуться. – По крайней мере о сыне мне беспокоиться не надо. – И Колтрейн со всей силой прижал малыша к себе.

Джон положил на лицо отца мягкую, пухлую ладошку. Тревис посмотрел ему в глаза. Они были серые, как у отца, но с бледно-лиловым оттенком, как у матери.

– Я обязательно найду нашу маму, малыш, – осторожно положив подбородок на голову мальчика, хрипло произнес Тревис. – И пусть бережется тот, кто посмеет встать у меня на пути!

Малыш поднял на отца округлившиеся глаза. В них сквозил страх, но, по мере того как Джон всматривался в лицо сильного мужчины, обнимавшего его, страх пропал, уступив место другому чувству. Мальчик понимал: пока его держат эти крепкие руки, ему нечего бояться.

Ребенок не мог знать, что это чувство было так знакомо его матери, которая хорошо знала, что те, кого любит Тревис Колтрейн, надежно защищены.


Тревис въехал в город и вернул мерина на постоялый двор. Старик был на месте.

– Вы ведь все знали, да? – спросил его Колтрейн. – Поэтому вчера ночью и вели себя так странно, верно?

Старик понурил голову и уставился в покрытый грязной соломой пол.

– Да, знал, но не хотел первым вам об этом говорить. Я виноват, извините.

– Вы ни в чем не виноваты. Виноват тот сукин сын, который все это подстроил, кто бы он ни был!

Старик резко поднял голову и с удивлением взглянул на Тревиса:

– Вы думаете, ее убили? Вы так думаете? А шериф сказал, что, по его мнению, она скорее всего утонула. В ту ночь была ужасная гроза. Все помнят ту грозу до сих пор. Вышла из берегов река, и у нас чуть было не случилось наводнение. Шериф сказал, что, наверное, лошадь Китти оступилась, бедняжка упала, и ее унесло потоком.

– Китти великолепно ездила верхом, – сказал Тревис. – И она бы ни за что не стала рисковать, если бы река вышла из берегов. Она бы знала, что надо делать.

– Но ее тела нигде не нашли.

Тревис молча посмотрел на старика и вышел. Он направился в канцелярию шерифа. Голова Колтрейна была высоко поднята. Он знал, куда и зачем идет.

– Вот так встреча!

Тревис взглянул направо. На пороге конторы своего мужа стояла Нэнси Дантон. Тревис заметил, и как она злорадно улыбается, и как блестят ее глаза. У нее был вид победительницы. Разумеется, эта ведьма была бы счастлива, если бы с ним или с Китти случилось что-нибудь плохое. Особенно с Китти.

– О, да это Тревис Колтрейн. Собственной персоной! – заворковала Нэнси. – А ты все такой же красавчик!

Тревис дотронулся до шляпы, не обращая внимания на ее комплимент, и хотел проехать мимо. Но она его окликнула:

– Не одиноко тебе, Тревис, с тех пор, как тебя оставила жена? Может быть, как-нибудь вечерком зайдешь к нам с мужем поужинать?

Тревис остановился.

– Что ты сказала?

– Я сказала, – чуть хохотнула Нэнси, – что ты мог бы зайти и поужинать со мной и с…

– Нет! – качнул головой Тревис. – До этого. Про мою жену.

Нэнси покрутила над головой голубой зонтик от солнца. Глаза ее излучали восторг.

– Ах, это… Я спросила, не одиноко ли тебе с тех пор, как тебя оставила жена.

– С чего это ты, Нэнси, решила, что она меня оставила, а?

– Ну, ее ведь нет, верно? – надменно ответила Нэнси. – Уж наверняка она после твоего отъезда не долго грустила в одиночестве.

– Китти исчезла, – резко произнес Тревис. – У меня нет оснований считать, что она сделала это по своей доброй воле. Тем более что наш сынишка остался у миссис Гласс. Так что попридержи свой гадкий язык, Нэнси. Ты и без того немало боли принесла Китти в прошлом. Лучше в это не лезь.

Нэнси со злостью закрыла зонтик. Уперев руки в бедра, она воззрилась на Тревиса и прошипела:

– Ты хоть думаешь, о чем говоришь? Очень многие уверены, что твоя жена сбежала. Богу хорошо известно, что эта потаскуха всегда охотилась за мужчинами. Сначала за моим Натаном. Потом за тобой, презренный янки. Неужели ты и впрямь думал, что она будет вот так сидеть и ждать тебя? А уж что до твоего мальчишки, то вряд ли она вспомнила бы о нем, если надумала убежать с другим мужчиной!

– Не будь ты женщиной, – с угрозой проговорил Тревис, – я бы выбил из тебя все мозги, Нэнси. Ты лгунья! Как ты смеешь так говорить о Китти, ты, самая грязная, самая развратная из всех шлюх, которых я только знал!

Нэнси в ярости замахнулась на Тревиса зонтиком, но тот опередил ее движение, схватив Нэнси за запястье и сжав его так сильно, что она завизжала от боли и опустила свое оружие.

Услышав крики жены, на улицу выбежал Джером Дантон. Переводя взгляд с визжащей жены на взбешенное лицо Тревиса, он спросил:

– Что тут происходит? Колтрейн, убери руки от моей жены.

Тревис резко швырнул Нэнси к мужу.

– Забирай ее, – прошипел Тревис, вытирая руки о рубашку. – Будь я проклят, но мне она не нужна!

– Да сделай же ты что-нибудь, Джером! – Нэнси выпрямилась и повернулась к мужу. – Он на меня набросился. Неужели ты позволишь ему безнаказанно уйти?

Тревис улыбнулся Дантону.

– Ну, так как, Дантон? Тебе надо со мной кое-что выяснить?

– Нет, не надо! – нервно задергал головой Дантон и толкнул Нэнси к открытой двери: – Иди в дом. Я сам во всем разберусь, если что не так.

Нэнси отскочила.

– Я скажу тебе, что не так! И никуда отсюда не уйду! Он набросился на меня потому, что я ему сказала правду. Ведь все кругом говорят о его дрянной жене, которая сбежала с другим мужчиной. А у него хватило наглости обозвать меня самыми гадкими словами. – Переводя взгляд с мужа на Тревиса, Нэнси топнула ногой. – Не позволяй ему уйти безнаказанно, Джером! Он опозорил мое доброе имя!

– Да у тебя никогда и не было доброго имени! – захохотал Тревис. – И муж твой это отлично знает. Ты лучше заткни свою пасть и не смей ничего плохого говорить о Китти, а иначе, Нэнси, ты мне за все ответишь!

Нэнси снова завизжала и подскочила с кулаками к Джерому:

– Будь ты проклят! Не отпускай его безнаказанно! Слышишь, он мне угрожает!

Глаза Джерома встретились с глазами Тревиса. Муж схватил жену за запястья и потащил в контору. Тревиса он ненавидел, ненавидел всегда, но сейчас понимал, что Нэнси такие оскорбления заслужила.

Еще раз взглянув на Колтрейна, Дантон резко захлопнул дверь и швырнул Нэнси на стоявший рядом стул.

– Не вздумай встать! – пригрозил он ей пальцем. – Чего ты добиваешься, безумная женщина? Хочешь, чтобы меня убили? У Колтрейна репутация человека, который стреляет без промаха. Зачем тебе понадобилось доводить его до бешенства?

Губы Нэнси ядовито скривились, и она прошипела:

– Потому что я его ненавижу! Потому что хочу причинить ему такую же боль, какую он причинил мне! – Нэнси не спускала с мужа полного ненависти и презрения взгляда. Ее душила ярость. – И ты еще называешь себя мужчиной! Да ты ничтожество, жалкий трус! Подумать только – ты потворствуешь этому ублюдку, в то время как он говорит обо мне такие гадости!

Джером отошел в сторону, не желая продолжения скандала. Из своего горького многолетнего опыта Дантон слишком хорошо знал, что когда Нэнси впадала в ярость, ее лучше было просто не замечать – в такие минуты голосу разума она внимать не могла.

– Ты только посмотри на себя! – визжала Нэнси, тыча в ногу мужа. – Ты хромаешь из-за этой мерзавки Китти Райт! Это она всадила тебе в ногу пулю и превратила в инвалида. А ты все равно ее защищаешь и позволяешь ее негодяю мужу вот так, прямо на улице, оскорблять меня, твою жену.

– Ты это заслужила. – Джером сел за письменный стол и снова принялся просматривать платежные ведомости своей лесопилки.

– Я это заслужила? – Нэнси схватила охапку бумаг и швырнула их в лицо мужа. – Да как ты только смеешь мне такое говорить?

Джером поднялся и вцепился в край стола. Он с трудом сдерживал себя от сильного желания ударить кулаком по искаженному злобой лицу Нэнси.

– Будь ты проклята, ведьма! Да, да, ты это заслужила. Ты, Нэнси, исчадие ада. Я-то знаю, что случилось с Китти. Помнишь? Я ведь был там. И я знаю еще тысячу разных вещей – как ты однажды переспала с Тревисом Колтрейном и как он тебя после этого запрезирал, а ты его с тех пор возненавидела.

– Это… это неправда, – с трудом проговорила Нэнси. – Я никогда…

– О да, да, черт бы тебя побрал! Переспала, я знаю! – Собирая разлетевшиеся бумаги, отчеканивал каждое слово Джером. – Я все это знал, да только мне на тебя было абсолютно наплевать. Как и сейчас! Можешь приводить к себе в постель любого, чтоб тебе провалиться в преисподнюю! Делай все, что хочешь, только оставь меня в покое.

– Ты… ты не можешь со мной так разговаривать!

– Еще как могу, черт побери! И не пытайся мне угрожать, как в ту ночь, когда ты застала меня с Китти. Если меня посадят в тюрьму, что тогда будет с тобой? Ни один другой мужчина не захочет взять тебя, а я тебе создал такую жизнь, какая тебе по душе.

Нэнси склонила голову набок и скривила губы в презрительной улыбке.

– Тогда почему же ты этого не сказал в ту ночь? Почему задрал хвост и удрал? Ты ведь действительно трус, Джером.

– Возможно, и трус, – устало вздохнул Дантон. – Если человек устает бороться, как я, и становится трусом, значит, он трус.

– Неужели эта потаскуха так много значит для тебя?

Джером поднял на жену немигающие глаза:

– Да, она очень много значила для меня. Я любил ее больше всех на свете. Но Китти отказала мне, заявив откровенно, что я ей не нужен. Может быть, в ту ночь я оставил ее с тобой, потому что уж очень разозлился на нее. Ведь она меня постоянно отвергала. А еще я злился на себя за то, что я, такой дурак, постоянно ее преследую. Тогда я подумал, как хорошо, если ее в моей жизни больше не будет.

Они ни разу до этого не говорили о той страшной ночи, Нэнси вдруг стало интересно узнать, что же на самом деле думает о случившемся ее супруг. И она тихо спросила:

– Ты считаешь, что я ее убила? Что после того, как ты сбежал, я ее застрелила, а тело спрятала?

– Я вовсе так не считаю, Нэнси. Ты когда-нибудь уберешься отсюда и дашь мне снова заняться работой?! Чтобы тебя содержать, надо уйму денег.

Нэнси вцепилась в край стола, запрокинула голову и засмеялась. Потом снисходительно улыбнулась мужу и прошептала:

– Да, полагаю, действительно на меня уходит уйма денег, мерзавец! Не меньше, чем на твою любовницу в Роли. Ты думал, я про нее не знаю? Я много чего про тебя знаю.

К удивлению Нэнси, муж захохотал:

– Разумеется! Это нетрудно предположить. И я немало знаю о тебе, дорогая. Так что мы с тобой оба прекрасно понимаем, насколько каждый из нас несчастен. Ни у тебя, ни у меня абсолютно никаких сомнений нет.

Нэнси развернулась и тихо вышла. Джером откинулся в кресле и стал задумчиво грызть кончик карандаша. Нет, он не думает, что его жена убила Китти. Он даже знает это наверняка. В ту ночь Джером все слышал и видел. Он знал, что Китти насильно увез Люк Тейт, которому за это заплатила Нэнси.

Джером подумал о Тревисе Колтрейне. Он этого человека презирал. А Китти – Китти Джером очень, очень любил. Что с ней было все эти пять месяцев? Зная, что собой представляет Люк Тейт, Джером мог предположить, что жизнь Китти превратилась в сущий ад.

И вдруг Дантон почувствовал, что сам себе не очень нравится. Встав с кресла и подойдя к окну, он решил, что, честно говоря, он просто дрянь.

Но что же он может сделать? – спросил себя Дантон. Неожиданно глаза его расширились. Ему в голову пришла невероятная мысль.

Он должен хоть что-то сделать для Китти! Может быть, это будет его первый в жизни добрый поступок, и тогда совесть перестанет мучить его. Если рассказать Тревису то, что известно ему, Джерому, то, возможно, тот сможет найти след Люка и Китти.

«Да, но хватит ли у меня на это смелости?» – сам себя спросил Джером.

Глава 11

Нэнси Дантон сидела в своем будуаре перед овальным зеркалом в позолоченной раме и внимательно всматривалась в собственное отражение.

Достаточно привлекательна, довольно улыбнулась она. Темно-каштановые волосы переливаются золотистым блеском и выглядят очень мило, ниспадая на плечи красиво уложенными локонами. Нэнси понравились и собственные глаза цвета имбиря, обрамленные густыми ресницами. Она отлично владела искусством, как их опускать и поднимать, чтобы вызвать у мужчин интерес.

Благодаря дорогим маслам и кремам кожа ее была гладкой.

На Нэнси был надет желтый шелковый халат. Она развязала ленточку, стягивающую полы, которые распахнулись, обнажив груди. Поддерживая их ладонями, Нэнси согласилась, что они не такие большие и упругие, как ей бы хотелось, но все же вполне соблазнительны.

Нэнси снова затянула халат, оставшись довольной своим телом, пока еще очень крепким и без изъянов. Никаких следов от беременности. Спасибо умелым рукам врача из Роли: он три раза избавлял ее от младенцев, которых она иметь не желала. Нэнси презрительно поморщилась. Ревущий младенец, сопящий, сосущий грудь? Нет уж, такого ей не надо ни за что на свете! У своей груди ей сейчас хотелось бы иметь Тревиса Колтрейна.

Да, она хотела близости с ним, отчаянно этого хотела. Пусть он ее публично унизил, хотя, кроме нее, пожалуй, никто его злобных насмешек и не слышал. Пусть, женившись на проклятой Китти, он ни разу к Нэнси не подошел. Все равно Тревис был единственным, кому ей хотелось принадлежать. Она мечтала о нем.

И она его добьется!

Нэнси обуяла дикая решимость. Она встала с бархатного дивана и быстро подошла к гардеробу, набитому элегантными нарядами самых разных фасонов и цветов. Что ж, подумала Нэнси, возможно, быть женой Джерома и впрямь скучно. Но зато он богат и в состоянии дать ей все, чего ей хочется, а хотелось ей очень многого.

Нэнси выбрала зеленое муаровое шелковое платье с глубоким декольте. Сверху она наденет подходящую по цвету шаль с кистями, чтобы до поры до времени прикрыть свое тело. Но этот наряд Нэнси в первую очередь выбрала из-за юбки, которую совсем недавно ей привезли из Парижа. Это был последний крик моды: такую юбку не надо поддерживать громоздким обручем – необходимую полноту формы ей придают несколько кружевных нижних юбок.

Одеваясь, Нэнси вспомнила сплетни о Тревисе, слышанные ею после его возвращения. Конечно, задавать вопросы она не решилась, демонстрируя свое полное равнодушие при малейшем упоминании имени Колтрейна. Однако женщины в Голдсборо были весьма озадачены мрачным видом этого красавца, и его персона стала предметом всеобщего любопытства. Один за другим рождались домыслы. Нэнси оставалось лишь внимательно слушать, чтобы быть в курсе всего, что делает Тревис.

А про него говорили, что он укрылся от всех в номере какой-то гостиницы и топит свою печаль в виски. Знала Нэнси и то, что вернулся Сэм Бачер и что бывший шериф делает все, чтобы Тревис перестал пить.

Нэнси рассудила, что, вероятно, скоро Колтрейн под давлением Сэма отсюда уедет. Такой человек, как Тревис, вряд ли будет болтаться в городишке, который он открыто презирал. Ну и отлично. Пусть уезжает. Слишком уж тяжко, когда он рядом, а она, Нэнси, не может иметь его при себе, когда ей того захочется. Однако Нэнси решила, что напоследок добьется его близости любой ценой.

Она прошла через элегантно обставленный дом и спустилась в холл. Слуги уже ушли, как она и распорядилась. Нэнси вышла из задней двери, стараясь держаться тени, чтобы ее не заметили. Гостиница находилась в пяти кварталах отсюда, но надо постараться, чтобы по дороге ей никто не встретился.

Остановившись под окном гостиницы, Нэнси прислушалась к негромким звукам, доносившимся из бара. Номер комнаты Тревиса ей был известен – пришлось кое-кому заплатить за эту информацию. Оглянувшись еще раз, дабы убедиться, что за ней никто не следит, Нэнси вошла в здание и сразу же направилась к задней лестнице, хорошо зная, куда ей надо идти.

Коридор насквозь пропах мочой и виски, и Нэнси брезгливо сморщила нос. С потолка свисала керосиновая лампа, но света от нее было мало. В полной тишине Нэнси на цыпочках прошла по вытертому ковру и остановилась у комнаты номер 14. Прижала к двери ухо и, ничего не услышав, улыбнулась. Если Тревис там, значит, он один.

Нэнси подняла руку и тихо постучала. Ответа не последовало. Она нахмурилась и постучала громче, взволнованно оглядываясь вокруг.

– Да-а, кто там? – послышался раздраженный голос.

Нэнси снова постучалась.

Колтрейн взревел:

– Да кто там, черт побери?

Сначала Нэнси услышала какие-то неясные звуки, затем шлепанье босых ног по полу и щелканье открываемого замка.

Дверь настежь распахнулась. Нэнси заметила, как у Тревиса удивленно поднялись брови, когда она быстро проскользнула в комнату, захлопнула за собой дверь и, прислонившись к ней, одарила Колтрейна улыбкой.

– Привет, Тревис! – хрипло прошептала Нэнси. – Я подумала, что тебе, возможно, одиноко.

– Но не твое отсутствие тому причиной, дорогая!

Тревис попробовал открыть дверь за спиной Нэнси, но она шагнула вперед и обвила руками его шею, сбросив с плеч шаль. Изо всех сил прижимаясь к голой груди Тревиса, Нэнси быстро заговорила:

– Ведь нам с тобой было так хорошо, помнишь? Ты сам знаешь, как было хорошо. Я как раз то, что тебе нужно.

– Ну уж нет, Нэнси! Меньше всего на свете мне нужна ты. – Колтрейн сбросил со своей шеи руки Нэнси. – Давай-ка убирайся отсюда, пока не накликала на нас обоих беду.

Нэнси на шаг отступила. Глаза ее буквально пожирали тело Колтрейна, одетого лишь в брюки из грубой хлопчатобумажной ткани. У Нэнси заныли пальцы, так ей хотелось коснуться вьющихся на его широкой груди волосков, спускавшихся вниз, к тому месту, которого она так желала! Нэнси смело протянула руку и коснулась заветной для себя выпуклости. Почувствовав мгновенную реакцию Тревиса, она засмеялась:

– Видишь? Я же знаю, что ты меня хочешь.

– Прекрати, Нэнси!

Она снова отошла на шаг и, ловко расстегнув платье, сбросила его на пол.

– Да ты понимаешь, черт возьми, что делаешь? – замахал руками Тревис.

Весь день он пил, хотя пьяным не выглядел.

Нэнси быстро разделась донага. Чуть присев в реверансе, она стремглав бросилась к постели и распростерлась на ней. Лежа на спине, она раздвинула ноги и протянула руки к Тревису.

– Ну а теперь ты сможешь мне сказать, чтобы я ушла, сможешь? Или же предпочтешь подойти сюда и заняться тем, что у тебя получается лучше всего?

Кляня себя, Тревис двинулся к постели. Черт, а ведь можно было бы взять то, что Нэнси предлагает ему с такой легкостью! Ведь нельзя отрицать, что в постели она отменно хороша. А он без женщины уже так давно.

Когда Тревис оказался возле кровати, Нэнси протянула руку и уложила его рядом. Губы их слились в долгом поцелуе. Потом Колтрейн приподнялся, сверху взглянул на Нэнси и прошептал:

– Ты ведь знаешь, Нэнси, что для меня ты просто шлюха.

Нэнси склонила голову набок и засмеялась:

– А я, Тревис, считаю тебя просто ублюдком. Но все равно ты самый лучший из всех мужчин, которые у меня были. Нам вовсе незачем быть друзьями, чтобы оставаться любовниками, верно?

– Верно! – засмеялся Тревис, удивляясь ее наглой прямоте. – Думаю, ты права. Но только ты все равно шлюха!

– А ты все равно ублюдок! А теперь иди ко мне и люби меня! – Нэнси сжала разбухшую мужскую плоть Колтрейна. – О Господи! Да ты скроен, словно настоящий бык!

Ладно, решил Тревис, все свершится быстро. Нэнси вызывала у него только животное желание, и чем быстрее оно удовлетворится, тем лучше. Он расставил ноги Нэнси поудобнее для себя и сразу же погрузился в ее лоно. Она мгновенно впилась ногтями ему в спину, издавая стоны блаженства.

– О, Тревис! О Боже! О, ты такой прекрасный! Мне так хорошо! Сильнее, Тревис, еще сильнее!

Колтрейн погружался в ее лоно, выходил из него, а потом углублялся с еще большей силой. Он чувствовал, что вот-вот вырвется наружу его семя. Но задерживался в Нэнси подольше, чтобы ощущать, как она извивается под ним. Он понимал, что она достигает кульминации, и отпустил ее только после этого пика страсти.

Потом Тревис вытянулся рядом с Нэнси. Он лежал на спине, разглядывая потолок. Черт, до чего же слаба у него воля! Ну да ладно, во всяком случае, удовольствие получил не он один.

Колтрейн непроизвольно вздрогнул, когда Нэнси повернулась и положила голову ему на плечо. Ее пальцы заиграли с волосками у него на груди.

– Боже, как это было изумительно! – заворковала Нэнси. – Как и всегда! О, Тревис, ну зачем тебе надо мне противиться? Нам было бы так хорошо вместе!

– Особенно это понравилось бы твоему мужу, – выдавил из себя Колтрейн. – Не говоря уже о моей жене.

– У тебя сейчас никакой жены нет, – напомнила Нэнси.

Тревис окаменел.

– Если бы была, этого бы не случилось. Можешь мне поверить. Ты пришла сюда, сняла с себя одежду и сама себя мне предложила. А я так изголодался по женщинам, что тебя не выгнал.

– Но ведь совсем не обязательно, что так будет всегда. Я хочу сказать, Тревис, что если бы мы с тобой встречались чаще, то, возможно, ты бы научился ко мне относиться без ненависти, а может, даже научился бы меня любить.

– Нэнси, я никогда не давал тебе ни малейшего повода так думать. А теперь, пожалуй, тебе лучше отсюда уйти. То, за чем ты пришла, ты получила.

Тревис хотел сесть, но Нэнси положила руку ему между ног и сильно ее прижала.

– Не двигайся, – приказала она, – а иначе я могу сделать тебе больно.

– Только попробуй, и я тебя убью! – рассвирепел Тревис. – Говори, какого черта тебе еще надо!

– Я хочу, чтобы ты овладел мной еще раз, – нетерпеливо заявила Нэнси. – Вдруг ты отсюда уедешь и я никогда тебя больше не увижу?! Я хочу, чтобы эта ночь была особенной, чтобы мы ее запомнили навсегда.

– Убирайся из моей постели, Нэнси! Одевайся и уходи. – Тревис почти кричал. Внезапно он сам себя возненавидел. Надо же! Каким же он оказался слабым, что не смог устоять перед Нэнси!

– Мне можно прийти завтра ночью? – настаивала она. – Ты ведь знаешь, что хочешь меня, Тревис. Ты только взгляни на это – малейшее мое прикосновение снова влечет тебя ко мне. Если бы ты не был таким упрямым, мы бы сейчас не теряли столько времени впустую.

Тревис указал ей на дверь:

– Вон!

Нэнси пришла в ярость. Она встала и начала одеваться. Быть с таким мужчиной, как Тревис Колтрейн, всего лишь один раз казалось ей обидным, тем более что Нэнси отлично знала: он это может повторить, даже неоднократно.

– Сколько же ты еще будешь в городе? – спросила Нэнси, поправляя платье и строя уже новые планы.

Тревис все еще лежал на постели, заложив руки под голову. Его великолепное обнаженное тело было таким привлекательным.

– Это не твое дело, – спокойно ответил он.

– Ты до сих пор не веришь, что Китти сбежала с другим мужчиной? – Нэнси решила его разозлить, чтобы расквитаться за отказ овладеть ею еще раз. – Таких дураков, как ты, больше нет! Все знают, какая она есть на самом деле.

К ее огорчению, Тревис чуть усмехнулся:

– Знаете, мадам Дантон, скажи мне это кто угодно другой, а не вы, я бы ужасно расстроился. Но я-то знаю, что эти слова исходят от женщины презренной. Ты не стоишь и мизинца Китти и прекрасно это знаешь сама.

Нэнси подняла на Тревиса глаза, в которых сверкала злоба.

– Ах ты, напыщенный наглец! Сукин ты сын! Китти Райт – грязная шлюха, а ты просто слепец, раз этого не видишь. Она уехала из города с другим мужчиной… уехала от тебя и твоего гадкого отродья. Все смеются над тобой у тебя за спиной!

Тревис вскочил с постели. Его как молнией пронзили ненависть и ярость. Он едва сдерживал желание вцепиться в горло Нэнси и навсегда покончить с ее насмешками.

– Я бы тебя убил, Нэнси, – прошипел Колтрейн сквозь зубы. – Я бы мог перерезать твою поганую глотку. Никогда не смей говорить так о Китти или о моем сыне. Обо мне можешь болтать все, что тебе угодно, но их не трогай! Ты поняла? И если я только узнаю, что ты говорила про Китти скверные слова, я тебя убью!

Глаза у Нэнси неестественно расширились, щеки побледнели. Ей стало трудно дышать. Нэнси набросилась на Тревиса и вонзила ногти ему в щеку. Тревис резко отшвырнул Нэнси в сторону. Споткнувшись, она упала спиной на кровать и начала визжать. Не от страха, но от ярости.

– Да заткнись же ты! – угрожающе двинулся вперед Тревис. – Ты хочешь, чтобы сюда сбежался весь город?

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Джером Дантон. Лицо его перекосилось от бешенства.

– Именно так, Колтрейн! Она действительно хочет, чтобы сюда сбежался весь город! – Дантон ногой захлопнул дверь, а Тревис бросился туда, где лежал его пистолет. – Тебе это не понадобится, – быстро произнес Джером. – Я не собираюсь с тобой ссориться.

Тревис все же поднял пистолет – не стоит рисковать, имея дело с разъяренным супругом. Он понимал, что увиденное Дантоном зрелище весьма скверно: он голый, а Нэнси лежит в его постели.

Колтрейн опустил пистолет и открыто взглянул Дантону в лицо.

– Она пришла сама, – спокойно сказал он. – Я ее не приглашал.

– Я в этом не сомневаюсь, Тревис. – Когда Дантон посмотрел на жену, глаза его сузились до щелочек. – Одевайся и убирайся отсюда. Я за тобой следил с момента возвращения Колтрейна в город. Я ведь не идиот, Нэнси. Я прекрасно знаю, как ты всегда за ним гонялась. И я знал, что оставить его в покое ты не захочешь.

Нэнси тем временем пришла в себя. Опершись на локти, она скрестила длинные стройные ноги и стала игриво поднимать и опускать ступни. Потом весело улыбнулась:

– Ты, милый, кажется, забыл, что приказы мне отдавать не имеешь права. Есть некоторые вещи, о которых я знаю. Ты это помнишь?

Дантон среагировал быстро. Он вцепился в волосы жены и стянул ее с постели, поставив перед собой на колени.

– Не пытайся мне угрожать, женщина! Я застаю тебя в гостиничной комнате у другого мужчины. И ты еще смеешь меня оскорблять? Сейчас же отправляйся домой и приготовься – тебя ждет самая большая в твоей жизни взбучка. А потом молись, чтобы я не выбросил тебя на улицу! Молись, чтобы я не рассказал всему городу, какая ты подлая шлюха!

Нэнси посмотрела на Тревиса. Конечно же, он не позволит Джерому так нагло с ней обращаться. Сейчас, после того, что она и он только что испытали, он этого Джерому не спустит!

Нэнси вздохнула. Тревис повернулся к ней спиной, натягивая брюки. Потом потянулся за рубашкой. Нэнси он просто игнорировал.

– Тревис, пожалуйста, – взмолилась она.

Джером влепил Нэнси пощечину, и она, вскрикнув, опустилась на пол.

– Делай, что я тебе велел, Нэнси, или я убью тебя прямо здесь и сейчас.

– Боюсь, он не шутит, – спокойно произнес Тревис. – Мне противно, что все это происходит в моей комнате. Ты бы лучше ушла, Нэнси, а?

Она вскочила на ноги и судорожно поправила на себе платье, переводя взгляд с Тревиса на мужа. Ей хотелось выплеснуть свою ярость наружу. Но она впервые видела Джерома в таком взбешенном состоянии. Позже, решила она, когда муж поостынет, она найдет способ к нему подольститься. А если не удастся, снова прибегнет к угрозам. В данный же момент самое лучшее – убраться отсюда, и как можно быстрее.

Застегнув последнюю пуговицу, Нэнси подбежала к двери, но у самого порога остановилась: сознание собственного унижения взяло верх над всем остальным. Нэнси повернулась и, с бешеной ненавистью взглянув на Тревиса, прошептала:

– Очень надеюсь, что он тебя прикончит! Тебе надо было десять раз подумать, прежде чем совращать с пути истинного честную замужнюю даму. Ты… ты ничтожество из белых голодранцев! – И она выскочила, громко хлопнув дверью.

Тревис медленно взял с тумбочки у кровати бутылку бренди и налил себе стакан. Потом небрежно обратился к Джерому:

– Будете?

Джером нервно облизнул губы.

– Да, буду.

Он подождал, пока Тревис наполнил стакан, мгновенно его осушил и протянул Колтрейну за новой порцией.

Тревис приподнял бровь.

– Вам нужно выпить, чтобы набраться смелости меня убить? – тихо спросил он. – Имеете полное право. Да и кто бы вас обвинил за это, если вы вошли сюда и застали здесь свою жену? Между прочим, дверь была заперта. Значит, у вас был ключ?

– Был. У меня большие возможности. Но ведь я не доставал пистолет, верно? – Дантон засмеялся. Смех его гулко отозвался в стенах комнаты. – Да к тому же вряд ли бы вы позволили себя убить безо всякой борьбы. Верно?

– Пожалуй, вы правы. – Тревис взглянул на него поверх стакана и, допив остатки бренди, сказал: – Наверное, все закончилось бы тем, что убитым оказались бы вы. Итак, – Колтрейн поставил стакан и сложил руки на груди, – что будем делать теперь?

– Я пришел сюда не ссориться, Колтрейн. И не собираюсь защищать честь Нэнси. У нее никакой чести давно нет. Что она собой представляет, я узнал почти сразу же после нашей женитьбы. Но мои супружеские проблемы вас не касаются. – Дантон глубоко вздохнул и хотел было выпить еще, но передумал. Он уже достаточно опьянел от тех двух стаканов, которые он уже проглотил, и с трудом фокусировал свой взгляд на Тревисе. – Я считаю, пора вам знать правду об исчезновении Китти. После того, что я вам скажу, возможно, вам захочется убить меня.

В Тревисе все напряглось: каждый мускул, каждый нерв. Он еле сдержался, чтобы не схватить Джерома за грудки.

– Говорите, – процедил он сквозь зубы. – Да побыстрее, Дантон.

Джером огляделся, заметил расшатанное кресло и уселся в него. Так он себя чувствовал увереннее. Тревис по-прежнему стоял, прищурив глаза. Он походил на дикого зверя, сжавшегося и приготовившегося к нападению.

Джером заговорил. Он не скрыл, что в ту ночь поехал вслед за Китти, надеясь овладеть ею. Глаза у Тревиса бешено сверкнули, но он не пошевелился.

Потом Дантон рассказал, как в заброшенную хижину ворвалась Нэнси с ружьем в руках.

– Мне абсолютно наплевать на Нэнси, Дантон, – жестко произнес Тревис. Мускулы на лице его угрожающе напряглись. – Расскажите только о том, что случилось с Китти. Нэнси ее не убила. Это мне и без вас ясно. Так что выкладывайте все, черт побери!

Дантон снова облизнул губы и проглотил слюну. Он стал поспешно и сумбурно рассказывать обо всем, что случилось в ту ночь. Рассказал все, что видел и о чем лишь догадывался, собрав разрозненные факты воедино.

– Этот мужчина, – хрипло спросил Тревис, – кто это был?

– Тейт, – прошептал Дантон. – Люк Тейт.

Звук, вырвавшийся из глубины души Тревиса Колтрейна, прозвучал как смертельный рев раненого буйвола. В этом диком стоне слилось все: и душевная мука, и ярость, и непреодолимый ужас. Дантон медленно поднялся с кресла и попятился к двери. На лице его отражался дикий страх. Как только рука Джерома коснулась ручки двери, отчаянный вопль Тревиса прекратился, и тот, сверкая глазами, ринулся на Дантона.

– Убирайтесь отсюда, Дантон! – закричал он. – Убирайтесь, пока я не прикончил вас голыми руками! Вон! Вон!

Дантон открыл дверь и отпрянул: перед ним стоял Сэм Бачер. Нахмурившись, он перевел взгляд с Дантона на Тревиса.

– Что тут происходит, черт побери? – спросил он. – Будь я проклят, Тревис, но твои вопли были слышны по всему городу.

Тревис тяжело дышал. Он показал рукой на Дантона:

– Отпусти его. Пусть убирается отсюда, или я его убью.

Сэм отступил от двери, а Джером поспешил проскользнуть мимо него. На пороге он споткнулся, упал на колени и тут же поднялся. За всем наблюдали любопытные, которых в коридоре собралось немало.

Сэм тоже смотрел на Дантона, а потом повернулся к толпе зевак.

– Убирайтесь отсюда. Все до одного, – приказал он. – Здесь вам делать нечего. Расходитесь! Да побыстрее!

Переговариваясь друг с другом, зеваки начали спускаться по лестнице. Сэм вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Как только дверь захлопнулась, Тревис произнес:

– Он мне все рассказал про Китти.

Устремив на верного друга полный горького отчаяния взгляд, Колтрейн с трудом выдавил из себя слова:

– Ее увез Люк Тейт, Сэм.

– Люк Тейт! – прошептал Сэм, эхом повторяя ненавистное имя. – Не может быть!

– Может, Сэм! – Сжав кулаки, Тревис заметался по комнате. Стараясь быть кратким, он поведал Бачеру все, что услышал от Дантона.

– Тебе следовало бы этого Дантона убить, – сказал Сэм.

– Нет, он был вовсе не обязан мне все это говорить, – заметил Тревис. – К тому же жизнь с этой шлюхой хуже смерти.

Некоторое время оба молчали, а потом взглянули друг другу в глаза, думая об одном и том же. Наконец Тревис произнес:

– Уезжаем завтра же.

Остальное было понятно без слов.

Глава 12

Тревис проснулся от холодной дрожи, потому что ледяной горный бриз сорвал с него одеяло. Он поднял голову с седла, служившего ему подушкой, и вгляделся в расстилавшуюся внизу бескрайнюю долину. Над землей поднимается седой туман, сквозь который пробивались первые лучи утреннего солнца.

Завернувшись в поношенное одеяло, Тревис перевернулся на другой бок и стал с жадностью разглядывать окружавший его мир. Колтрейн очень любил дикую природу, ее нетронутую красоту. Его всегда возбуждало сознание того, что в мире еще так много непознанного.

Они с Сэмом отправились в Неваду маршрутом, которым, возможно, ехал Люк Тейт. Однако очень скоро стало очевидным, что их затея нелепа: нельзя найти след человека, пересекшего семь штатов, да еще по таким диким тропам. Главное, решили друзья, – это как можно быстрее добраться до Невады. Они были уверены, что Тейт и Китти там.

Пока не была разведана рудная залежь Комсток-Лоуд, Невада походила на любой другой штат, расположенный между восточным и западным побережьем Америки. Искатели золота считали, что Невада всего лишь досадная помеха на пути в Калифорнию.

Тревис взглянул на крепко спящего друга. Их путешествие оказалось долгим. Они полагали, что к сегодняшнему дню наконец-то доберутся до Виргиния-Сити. Оказалось, что все гораздо сложнее. Когда друзья увидели на юго-западном горизонте величественные вершины Сьерра-Невады, выпал первый снег. В тот день Сэм произнес:

– А чего же еще можно ожидать, если не снега? Отсюда и название этих мест – Невада, что по-испански означает «покрытая снегом».

Тревис подумал, что с радостью поселился бы в этих краях. Здесь царили какой-то особый покой и красота. В нижних пустынных районах в изобилии росли креозит, мескит, масличное дерево и юкка. Встречались самые разнообразные кактусы. А на более высоких подъемах путешественников со всех сторон окружали мощные кустарники северо-западной американской полыни и большие деревья Джошуа, а также сосны, ели, можжевельник и горные породы красных деревьев.

Тут соседствовали рядом изрезанные горы и плоские равнины с невысокими холмами, со всех сторон окруженными песчаной пустыней. Тревис изумлялся этим пейзажам: в какой-то одной точке могло показаться, что находишься на дне земли, окруженный одними песками, а спустишься ниже – прямо перед тобой возникает горный пик, уходящий в самое небо.

Во время этого долгого и изнурительного путешествия верхом Сэм и Тревис забавлялись тем, что пытались определить встречавшиеся им виды диких растений и животных. Оленей, койота и американскую рысь они видели и раньше. Но чтобы правильно назвать горного барана и остророгую антилопу, им пришлось обращаться к местным золотоискателям.

Кролики, рогатые жабы, черепахи – этих тут было великое множество. За всю свою жизнь ни Сэм, ни Тревис никогда не встречали столько нападающих гремучих змей, сколько увидели здесь.

На ужин друзья ловили и жарили на походном костре сероватых куропаток, фазанов и перепелов. А когда надоедала дичь, они спешивались на берегу реки или озера и ловили окуней, форель и сомов.

Сейчас Тревис чуть улыбнулся, вспомнив, как ругался Сэм, когда они двигались через Алкальскую пустыню, направляясь к хребту Тойябе.

– Никак не могу поверить, что они сделали эту Богом забытую, дикую территорию нашим тридцать шестым штатом. А все потому, что Линкольн надеялся на местные минеральные богатства, которые якобы помогут Федерации.

– Какая разница? – спросил тогда Тревис. Ему очень хотелось говорить о чем-нибудь постороннем, чтобы хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей о Китти. – Линкольн заполучил еще кое-что, чего очень желал, – один из северных штатов. Это поддержало предложенные им поправки к Конституции, которые были направлены против рабовладельцев. Невадская территория не имела даже пятой части того населения, которое требовалось для статуса американского штата. Однако конгресс в 1864 году проголосовал за принятие Невады в Федерацию.

– Когда освоят рудную залежь Комсток-Лоуд, эта дикая местность изменится, – быстро внес ясность Сэм. – Только надо немного подождать, увидишь сам. Теперь в Неваде больше охотников за серебром, чем в Калифорнии – за золотом. А если, – продолжал Сэм, обеспокоенно взглянув на Тревиса, – Тейт сказал Нэнси, что направляется в Неваду на поиски серебра, то могу поспорить, он непременно поедет в Виргиния-Сити. Это самый большой лагерь добытчиков серебра на всем Западе.

Тревис снова уставился на расстилавшийся перед ним туманный зеленый мир. Дымка начала рассеиваться. «Очень, очень скоро, – сказал он сам себе, – я найду Китти, и мы с ней начнем новую жизнь». Может быть, однажды они вернутся сюда после того, как съездят домой за сынишкой. Здесь столько еще предстоит сделать открытий! В этом мире красоты прошлое навсегда уйдет в небытие.

Тревис посмотрел на мирно спящего Сэма. Старый добрый друг, возможно, захочет поехать с ними. Вот было бы здорово! Сэм теперь тоже не стремился в Северную Каролину. Может быть, он найдет для себя хорошую женщину и осядет здесь. И тогда они вчетвером…

Воздух прорезал громкий душераздирающий крик. Тревис вскочил на ноги, выхватил из-под седла пистолет. Проделал он это с невероятной быстротой, даже еще не успев понять, в чем дело.

Проснулся Сэм, мгновенно насторожившись и тревожно глядя на Тревиса.

– Что это было, черт побери?

– Кричало не животное, – ответил Тревис. – Крик шел вон оттуда. – Колтрейн кивнул в сторону отдаленно темневших густых зарослей.

Он натянул сапоги и приготовил пистолет. Сэм тотчас к нему присоединился, и они стали бесшумно подбираться к зарослям.

Опять раздался долгий, громкий, отчаянный крик. Друзья обменялись взглядами.

– Индейцы? – предположил Тревис.

Сэм отрицательно покачал головой:

– Не думаю. Я говорил с тем парнем на последней сторожевой заставе, и он сказал, что у них давно уже в этих местах все спокойно.

– Все-таки лучше быть поосторожнее. Вдруг да и окажемся в новой переделке. – Тревис в одной руке держал ружье, а в другой – пистолет. Он умел стрелять обеими руками одновременно. Этому мастерству Колтрейн научился во время войны.

Перебегая от одного куста солончаковой полыни к другому, они старались быть предельно бдительными. Еще два раза раздавался ужасный крик, от которого волосы шевелились на голове. Когда они достаточно приблизились к месту, откуда доносился крик, Тревис сделал знак Сэму, чтобы тот двигался вправо, где можно было укрыться в густых зарослях можжевельника.

– Я пошел вперед, – прошептал Тревис.

Сэм знал, что сейчас не время спорить. Тревис подчиняется только голосу своих собственных инстинктов. Если этот голос велит ему действовать украдкой, он может передвигаться тихо, как коренной индеец. Но если этот же голос прикажет Тревису броситься вперед, он это сделает без малейших колебаний. До сих пор Тревис никогда не ошибался. Однако Сэм знал, что может случиться самое непредвиденное, и поэтому занял свою позицию и стал ждать: как только Тревис выстрелит, он тут же бросится вперед.

Тревис же прополз в заросли полыни и замер. До него доносились обрывки мужского разговора, прерываемые нечеловеческими воплями и стонами. Когда раздался новый крик, Тревис выскочил из своего укрытия, размахивая и ружьем, и пистолетом. Застигнутые врасплох незнакомцы остолбенели.

– Держи их на прицеле! – закричал Тревис появившемуся справа от него Сэму. На поляне было трое. Они испуганно озирались вокруг. Один из них попытался выхватить пистолет, но Тревис выстрелом убил его наповал.

– Если не хотите отправиться за своим дружком, – предупредил он двух других, – то не шевелитесь.

Колтрейн быстро оценил ситуацию. Один убит, двое уставились на него, у одного из них в руках дымящаяся кочерга, которую он держит над небольшим походным костром. Четвертый, совсем голый, лежит на земле, руки и ноги привязаны к вбитым в землю кольям. Тревиса передернуло при виде ожогов на теле несчастного.

– Помогите мне, – еле слышно прошептал он, пытаясь приподнять голову. По щекам его текли слезы. – Они хотят сжечь меня заживо. Умоляю вас, помогите.

– А ну опусти, – приказал Тревис тому коротышке, который держал кочергу.

Тот послушался, но огрызнулся:

– Кто ты такой, черт побери, чтобы встревать не в свое дело?

Тревис спокойно ответил:

– А ты кто такой, чтобы мучить человека?

– Он должен кое-что сказать, – вмешался долговязый. – Ты бы лучше нам не мешал и дал бы все побыстрее закончить. А мы возьмем тебя в долю.

Тревис смерил их пристальным взглядом. Оба казались грубыми и неотесанными. Их лица отражали тот преступный образ жизни, который они, вне сомнения, вели. Вероятно, не было такого злодеяния, которого бы эти двое не совершили. Если взглянуть человеку поглубже в глаза, можно понять его истинный характер. Это Тревис усвоил уже давно. А эти двое производили впечатление самых последних негодяев. Колтрейн кивнул Сэму, чтобы тот подошел к несчастной жертве.

– Что же он должен был вам сказать? – тихо спросил Тревис, продолжая держать нацеленное на них оружие. Сэм в это время развязывал полуживого узника.

– Он нашел залежь серебра, – первым отозвался долговязый. Он был тут самый старший. Глаза его почти скрывали тяжелые, мясистые веки. На левой щеке красовалось небольшое черное пятно. Шрам от пули, догадался Тревис.

– Мы его увидели в Виргиния-Сити, в отделе заявок на отвод участка, – поспешил сообщить долговязый. Он почувствовал, что у Тревиса сразу же пробудился интерес, но истолковал его по-своему. – Мы следили за ним целых две недели. Думали, он отправится к своей залежи. Но он почуял опасность и все время вел нас по ложному пути, заставив гоняться за миражом. И тогда мы не выдержали и решили заставить его все нам рассказать. Нам нужно его серебро. Если ты нам поможешь в этом деле, мы с тобой и твоим партнером поделимся.

– Эта залежь наверняка очень хорошая, – заговорил коротышка. В его голосе звучала надежда. – Там хватит на нас всех. Послушай, меня зовут Фрэнк Бейли, а моего напарника – Джош Соррен. Того, кого ты убил, звали Эйб Фордхэм. Но он не стоил и цента. Нам наплевать, что ты его убил, верно, Джош? Мы из-за этого плакать не будем.

Джош покачал головой и нервно улыбнулся:

– Нет, не будем. Мы с радостью отдадим тебе его долю. Ты, похоже, парень толковый. Может быть, тебе удастся все узнать у этого ублюдка мирно. Тогда его незачем будет убивать.

– Ничего не скажу, – задыхаясь, произнес несчастный пленник. Сэм протянул ему солдатскую фляжку с водой, но тот оттолкнул фляжку и умоляюще взглянул на Тревиса. – Нет, ничего не скажу. Можете меня убить. Мой участок официально зарегистрирован. Если я умру, он отойдет моей жене и сыну. Я слишком много приложил усилий, работая на залежи, и ни за что не отдам ее вам, сукиным сынам!

– Ах ты, дурак безмозглый! – взорвался Фрэнк Бейли. – Ты лучше расскажи нам, где твоя залежь, и мы будем работать все вместе. Хватит на всех. Почему это ты хочешь быть таким эгоистом, черт тебя побери? – Он жалобно захныкал.

– А почему бы тебе не убраться отсюда и не найти свою собственную жилу серебра? – вдруг закричал постепенно приходящий в себя владелец залежи и опять обратился к Тревису: – Меня зовут Уайли Оудом. Я из Луизианы. Помогите мне, и я с вами поделюсь.

– Дерьмо паршивое! – сплюнул Джош. – Нам надо было предвидеть это!

– Заткнись! – резанул Тревис. – Не спускай с них глаз, Сэм.

Колтрейн подошел к Уайли Оудому и опустился возле него на колени.

– Меня зовут Тревис Колтрейн. Я тоже родом из Луизианы. Тебе бояться нечего. Мне твое серебро не нужно. Сейчас мы посмотрим, что можно сделать с твоими ожогами. А потом доставим эту парочку в Виргиния-Сити и передадим в руки шерифа. Если хочешь, можешь поехать с нами и обратиться к врачу. А хочешь – иди куда тебе надо.

Лежащий на земле заморгал.

– Тебе не нужно мое серебро? – подозрительно, не веря своим ушам, спросил он.

Фрэнк Бейли в ярости заорал:

– Если ты отказываешься от своей доли, то ты круглый дурак!

Джош Соррен зашипел:

– Он хочет поделиться с вами обоими, а нас в долю не берет? Это нечестно! Это мы его выследили, а Фордхэм отдал за это жизнь. Я требую, чтобы ты заставил этого ублюдка все рассказать. И потом мы все поделим. Так будет честно!

Тревис молча взглянул сначала на долговязого, потом на коротышку.

– Никакой дележки его жилы не будет. Он ее открыл, он сделал на нее заявку. Эта жила – его собственная. – Колтрейн кивнул Сэму: – Свяжи их.

– Ну уж это у тебя не получится! – Фрэнк молниеносно схватился за свой пистолет. Он даже расстегнул кобуру. Но прицелиться не успел – раздался выстрел, и Фрэнк рухнул наземь.

Джош Соррен тоже выхватил свой пистолет и прицелился, но Тревис его опередил и отправил на тот свет вслед за дружком.

У Уайли Оудома от изумления округлились глаза. Он судорожно облизнул губы.

– О Боже! А теперь вы собираетесь мучить меня, да? Но в этом нет нужды: ведь я же сказал, что поделюсь с вами.

– Расслабься, Оудом. – Тревис поднялся с коленей и подошел к убитым. – Нас твое серебро не интересует. Я тебе уже сказал.

– Тогда зачем… зачем же вы мне помогли? – искренне удивился Оудом. – За серебром охотятся все.

Тревис вывернул карманы убитых. Ничего ценного, что бы можно было представить шерифу в Виргиния-Сити. Где же их захоронить? – недоумевал Тревис. Чтобы выкопать три могилы, надо уйму времени. А он надеялся в этот же день добраться до города старателей.

– Почему же вы мне помогли? – Теперь Оудом спрашивал Сэма, не добившись ответа от Тревиса. – Как понимать, что вы не хотите моего серебра?

– Он ищет свою жену, – объяснил Сэм. – К тому же мы не привыкли пользоваться плодами чужих усилий. Что же до нашей помощи тебе, то ты ведь тоже человек, как и мы. А Тревис Колтрейн еще ни разу не поворачивался спиной к тому, кто в беде. Я тоже всегда старался поступать так же, но мне до моего друга в этом отношении очень далеко. Я теряю терпение, кроме того, я не из тех, кто высовывает свою голову. Хотя он умудряется это делать за меня, – чуть улыбаясь, добавил Сэм. Тревис тоже улыбнулся, правда, не очень охотно.

Сэм нашел одежду Уайли Оудома и принес ее владельцу.

– Подождите, я принесу вам целебную мазь из седельной сумки. Она хорошо помогает во всех случаях, включая и ожоги. Мы приготовим вам бинты. – Он повернулся к Тревису, все еще стоявшему возле убитых: – Хочешь их захоронить?

– Не хочу, – тихо ответил Колтрейн. – Хочу поскорее попасть в Виргиния-Сити. Хочу найти Люка Тейта еще до начала нового дня.

– Я про него слышал.

Тревис бросился к Уайли Оудому с такой скоростью, что тот в страхе попятился.

– Что ты сказал? Ты знаешь Люка Тейта?

– Я… я сказал, что про него слышал, – заикаясь и дрожа от страха, еле выговорил Уайли. – А сам его не знаю.

Тревис понял, что этот человек его боится, и заставил себя говорить спокойно.

– Прошу тебя. Для меня это очень важно. Люк Тейт силой похитил мою жену и привез ее сюда. Мне помогут любые сведения, какие только ты мне сообщишь. Постарайся вспомнить все, что ты о нем слышал.

«Боже, – взмолился Тревис, – пусть он скажет, что Люк еще в Виргиния-Сити, что он видел Китти и что с ней все в порядке. О Боже, умоляю тебя, я ждал так долго!»

Уайли поморщился от боли, когда Сэм стал покрывать его ожоги черной мазью.

– Я сам его никогда не встречал, – сказал он, – да и не хочу – столько о нем наслышан. Этот Люк – настоящий мерзавец. Я знаю, что он пятерых убил, но все еще на свободе. Обнаружил он жилу или нет – мне неизвестно. Похоже, он ничего другого не делает, как только ошивается вокруг салунов и устраивает скандалы. А слышал я про этого Люка так много потому, – продолжал Уайли, – что все в Виргиния-Сити, кому дорога жизнь, стараются держаться от него подальше. – Потом Оудом замолчал, взглянул на Тревиса и прошептал: – Говоришь, он увез у тебя жену? Несчастный ты человек.

– Прибереги свою жалость для Тейта, – отрезал Тревис. – Ему она понадобится, как только я его найду. – Колтрейн тяжело вздохнул и с надеждой спросил: – Его когда-нибудь видели с женщиной? Она очень красивая, волосы рыжие, глаза как сапфиры.

Уайли Оудом с сожалением покачал головой:

– Последний раз я пробыл в Виргиния-Сити пять дней. Тейта видели возле салунов и на улице, но ни разу с ним не было женщины. – Заметив, как погрустнел Тревис, Уайли поспешил добавить: – Возможно, он где-нибудь прячет твою жену. Не станет же он водить ее по трактирам!

– Очень даже станет, – печально проговорил Тревис. – Он ее повсюду таскает за собой.

Сэм похлопал друга по плечу:

– Послушай-ка, Тревис. Это совсем не обязательно. Люк и впрямь может где-то прятать Китти. Он вовсе не уверен, что Нэнси Дантон будет держать рот на замке. И конечно же, старается быть как можно осторожнее, прекрасно понимая, что его ищет полиция.

– Я бы послал телеграмму шерифу, чтобы тот поднял всех на ноги. Но черт побери, я хочу разделаться с Тейтом сам. Хочу убить его своими руками. И не желал бы полагаться на шерифа, которого не знаю лично. А теперь уже, возможно, слишком поздно. – Последние слова Тревис прошептал.

– Нет, не поздно! – решительно возразил Сэм. – Поехали быстрее. Если кони помчат во весь опор, мы сможем попасть в Виргиния-Сити к полудню.

Они стали собираться. Тревис посмотрел в сторону Оудома:

– Мы бы с радостью взяли тебя с собой, чтобы этими ожогами занялся врач.

– Со мной все будет хорошо. – Оудом с трудом поднялся. Раны его ныли, но благодарность была сильнее боли. Уайли протянул руку Тревису, потом Сэму. – Я никогда не забуду, что вы для меня сделали. Никогда! Надеюсь, ты найдешь свою жену. Я буду за тебя молиться.


Когда солнце низко опустилось на горизонте, Тревис и Сэм добрались до окраин Виргиния-Сити, штат Невада. Они притормозили у вершины горного хребта и сразу же почувствовали, что перед ними бурлит быстрорастущий город. В те времена Виргиния-Сити был именно городом серебряного бума. Каждый миг ветер доносил до стоявших на горе друзей то обрывки громкого смеха, то отдаленный выстрел из пистолета, за которым следовал ответный выстрел.

– Здесь жизнь бьет ключом, – произнес Тревис, подавляя взыгравшие эмоции.

– Пожалуй, так, – отозвался Сэм. – А теперь нам надо помнить, что если Тейт нас увидит раньше, чем мы увидим его, нам несдобровать. Он затаится где-нибудь и будет ждать.

– Я не очень-то уверен, что он меня узнает. Прошло уже несколько лет. А встречались мы лишь однажды, в тот день, когда я выследил его банду. В тот день, когда я нашел Китти. – Голос Тревиса дрогнул.

Сэм задумался.

– Послушай-ка, Тревис! Тебе хоть раз приходило в голову, что мы с тобой тоже можем не опознать этого Тейта? Черт, я только сейчас понял это!

– Китти мне его очень точно описывала, – сказал Тревис. – У меня перед глазами его портрет. И этот образ не исчезнет, даже если бы мне очень захотелось. – Тревис описал Сэму внешний облик Люка Тейта. Тот внимательно слушал и понимающе кивал головой.

Остаток пути они проскакали в молчании. Когда же друзья добрались до бурлящего города, их взору предстала его одна-единственная главная улица. По обеим ее сторонам тянулись салуны и игорные дома, продуктовые лавки для добытчиков серебра, конторы для приема заявок на отвод участков.

– Давай начнем с одного конца улицы и прочешем ее по этой стороне, – предложил Тревис, когда они спешились и привязали коней возле водопоя. – А потом пройдемся по другой стороне. Пробудем тут хоть всю ночь… Столько, сколько понадобится, чтобы найти Тейта.

Сэм кивнул в знак согласия:

– Если он здесь, мы его обязательно найдем. Ставлю на последний глоток виски, что он где-нибудь тут. А значит, и Китти.

Тревис судорожно вздохнул, сердце у него екнуло. Китти. Он должен ее найти, должен.

– Пошли, – резко сказал он и, быстро взглянув на Сэма, решительно шагнул на дощатый тротуар.

Очень скоро друзья поняли, что все салуны абсолютно похожи один на другой. Старатели в них либо веселились по случаю большой удачи, либо топили в вине свою печаль. Нередко вспыхивали драки. В третьем салуне, куда заглянули друзья, им пришлось мгновенно нырнуть за перевернутый стол, потому что по всей комнате свистели пули.

За время поисков Сэм едва произнес пару слов. Он понимал, что Тревис погружен в свои грустные мысли, и не мешал ему. Как и Тревис, Сэм тоже молил Бога, чтобы их старания спасти Китти не оказались запоздавшими.

Из дверей какого-то салуна доносились звуки пианино. Перед тем как войти, друзья чуть помедлили, наблюдая за шумной толпой гуляк.

– Может быть, лучше сразу же отправиться к шерифу? – предложил Сэм. После долгих поисков он уже стал приходить в отчаяние.

Тревис отрицательно покачал головой:

– Не хочу вмешивать в это дело шерифа. Я не думаю, что в этом городе можно что-нибудь удержать в тайне. Если Тейт от кого-то услышит, что мы с тобой здесь, он сбежит и заберет с собой Китти. Нет, не хочу никакого шерифа. Мы должны застать Тейта врасплох. Без посторонней помощи. И нам надо найти его этой же ночью.

Тревис вошел в прокуренный зал, Сэм последовал за ним. Он понимал, что тот прав. Ни Тревис, ни он сам не успокоятся, пока не найдут Китти.

Тревис занял столик в углу и сел спиной к стене: так он мог видеть в зале все. Сэм сел справа от Тревиса. Перед ними мгновенно возникла девица, тело которой едва прикрывало тесно облегающее платье из красного атласа, украшенное страусовыми перьями. Девица стрельнула глазами в Тревиса, и ее скуку как рукой сняло.

– Привет, красавчик! – заворковала она и наклонилась поближе, чтобы получше себя продемонстрировать. – Что-то я тебя раньше здесь не видела. Ты, как и все, приехал сюда попытать счастья? Меня зовут Сэлли, и я бы с удовольствием все тебе здесь показала.

Тревис оглядывал зал, не обращая внимания на откровенное заигрывание девицы.

– Принеси-ка нам лучше бутылочку вашего самого лучшего виски, – быстро сказал он, – и два стакана.

– А ты не очень-то дружелюбен, да? – фыркнула девица и выпрямилась.

Она уже отошла было к другим столикам, но Тревис потянулся и, схватив ее за запястье, вернул назад. Девица уселась Колтрейну на колени, делая вид, что ее не так-то легко уговорить, но глаза у нее сияли от радости, а накрашенные губы широко улыбались.

– Эй, ты соображаешь, что делаешь? Мне ведь надо работать, между прочим.

– О работе будешь беспокоиться потом, – горячо задышал Тревис прямо в ухо девицы. – А сейчас мне нужна кое-какая информация.

Сэм внимательно взглянул на друга. Ведь тот сам сказал: никто не должен знать, что они ищут Тейта. Сэм уже собрался было напомнить об этом Тревису, но передумал: Колтрейн всегда знает, что делает.

– Конечно, конечно, милый! – снова заворковала Сэлли. – Я всегда рада услужить, если могу. Только при одном условии: ты никому не расскажешь, что это я открыла свой рот, и не будешь стрелять в нашем салуне.

– Никакой стрельбы. – Тревис обхватил девицу обеими руками. – Понимаешь, солнышко, я ищу свою сестру. Недавно она убежала из дома. Мои домашние все в отчаянии и послали меня ее найти. Я подумал, может, она и сюда заглядывала в поисках работы. Если бы ты ее увидела, сразу бы запомнила, потому что она у нас настоящая милашка. Конечно, не такая хорошенькая, как ты, – подмигнул Колтрейн и улыбнулся, – но все равно смазливая. Она высокого роста, волосы у нее золотисто-рыжие, а глаза ярко-синие.

Сэлли поняла, о ком он говорит. Улыбка на ее лице исчезла, а сама она вся напряглась.

– Ага, я ее помню, – быстро сказала девица. Слишком быстро, показалось Тревису. – Она здесь больше не бывает. И я этому рада. Мужчины так и вертелись возле нее, так и вертелись. А теперь она уехала. Только к лучшему!

Тревис изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– Она тут работала? – тихо спросил он.

Сэлли отрицательно покачала головой:

– Да нет. Люк ей работать не разрешал. Он хотел всем ее демонстрировать, чтобы каждый видел, какая она красивая и какой он, Люк, особенный, раз у него такая куколка. Правда, было сразу видно, что она Люка ненавидит.

Тревис почувствовал, что у него дико забилось сердце. Сам того не замечая, он сильнее прижал Сэлли к себе и еле выдавил:

– Что же случилось? Он что, ее увез?

– Ой, ты мне делаешь больно! – запротестовала девица и вывернулась из объятий Тревиса. – Так куда лучше. Да нет, она просто уехала. Ведь я же сказала: она его ненавидела. Но вела себя странно, будто была не в себе. И вот однажды она просто здесь больше не появилась.

Сэлли запрокинула голову и засмеялась. Потом наклонилась к Тревису и поцеловала его в кончик носа.

– Она тебе вовсе не сестра, верно? Она была твоей возлюбленной? Ладно, она уехала. А это значит, сейчас у тебя никого нет – только я.

Тревис, ничего не видя, смотрел прямо перед собой. Глаза его угрожающе сузились. Сэм наклонился вперед и спросил Сэлли:

– А куда же уехал Люк, солнышко? Может быть, он может нам что-нибудь о ней рассказать.

– Люк? – фыркнула Сэлли с насмешкой. – Этот вечно пьяный сукин сын? Да он там же, где и всегда, вон там, у стойки, поглощает виски.

Сэлли махнула рукой вправо. Сэм и Тревис одновременно резко повернули головы в указанном направлении.

Они узнали его не сразу, потому что увидели со спины. Тейт сидел на табуретке в конце стойки, сгорбив плечи. Его мясистые ручищи сжимали кружку с пивом. Казалось, он просто продолжение стойки, а не живой человек. Одежда на нем выглядела помятой и грязной. Когда Люк слегка обернулся, друзья заметили на его лице следы слишком бурной жизни. Да, многое пришлось повидать Тейту на своем веку. Отекшие глаза его упорно взирали на дверь. Кто-то возле порога окликнул его по имени, и Тейт засмеялся, обнажив желтые щербатые зубы. На его подбородке темнела давно не бритая щетина, а когда он поднес к губам кружку с пивом, на них осела пена, придав ему сходство с бешеным псом.

Тревис поднялся так резко, что девица даже вскрикнула от неожиданности. Сэм напрягся.

– Тревис, – прошипел он, – остынь-ка. Не делай глупостей.

Но Тревис Колтрейн уже шагал через весь зал, раскидывая попадающихся ему на пути людей и стулья. Справа и слева от него раздавались крики посетителей, встревоженных свирепым выражением его лица. Кто-то зло ворчал, кто-то от изумления открыл рот, но никто не осмелился его остановить.

Люк Тейт услышал общий шум и оглянулся. Тревиса он узнал сразу же и торопливо соскользнул с табурета. Его правая рука потянулась за пистолетом. Но Тревис его опередил. Наклонившись вперед, он сбил Тейта с ног. Тот рухнул на пол, Тревис бросился на него.

К ним тут же подскочил Сэм. Он увидел, как руки Тревиса смыкаются на горле Люка. Сэм понял, что сейчас Колтрейн, не отдавая себе отчета в том, что делает, Тейта задушит. В таком взбешенном состоянии он друга еще никогда не видел. Сэм упал на сцепившиеся в драке тела и схватил Тревиса за руки.

– Ведь так ты его убьешь и никогда не узнаешь, где Китти.

Слова Сэма возымели силу. Тревис расслабил руки на горле Тейта и попытался поднять его на ноги.

– Ну, проклятый сукин сын! – придавил он Тейта к стойке. – Теперь ты мне скажешь, что ты сделал с моей женой.

От страха глаза у Люка чуть было не вылезли из орбит. Он умоляюще сложил руки:

– Не убивай меня, Колтрейн. Я Китти ничего, ничего плохого не сделал. Клянусь!

– Ты знаешь, где она? – Тревис стукнул голову Тейта о стойку с такой силой, что тот чуть не упал. Тейт пытался протрезветь. – Китти здесь? Она в Виргиния-Сити? – кричал Тревис.

– Здесь, здесь! – задыхаясь, выдавил Тейт. – Я тебя к ней отведу. Я расскажу, что случилось, если ты пообещаешь, что отпустишь меня.

– Я тебя отпущу, ладно. – Тревис толкнул Тейта к двери. – Шагай быстрее, – крикнул он, идя вслед за Люком. – Но попробуешь что-нибудь выкинуть, считай себя мертвецом.

Все трое направились через весь салун к выходу. Впереди шагал грязный, опустившийся забулдыга, а за ним двое мужчин, высоких, с мрачными лицами. Толкнув расшатанные двери, они оказались в ночной мгле.

– Я знал, что когда-нибудь ты приедешь за ней, – говорил Люк, идя посередине темной улицы и то и дело оборачиваясь к Тревису. – Я знал, что рано или поздно ты во всем обвинишь меня. Мне не надо было ее увозить, я это знаю. Но Нэнси мне заплатила. Она сказала, что Китти преследует ее мужа. А мне до черта были нужны деньги. Именно по этой причине я так и поступил. Мне надо было бы сообразить, что Китти для такой жизни слишком хрупкая. Я знал, что ты приедешь. Но только ты должен помнить, что ты сказал: если я тебе покажу, где Китти, ты меня отпустишь.

– Быстрее веди меня к ней, Тейт, – мрачно произнес Тревис.

– Я это и делаю. Я тебя веду прямо к ней. Нам нужен фонарь. Я с собой не взял.

– Я достану фонарь, – сказал Сэм. Они проходили мимо гостиницы. Бачер вбежал в холл, схватил фонарь, висевший на стене, и тут же выскочил обратно, не обращая внимания на крики портье.

Они шли молча. Добравшись до окраины города, они свернули на узкую тропу, извивавшуюся среди кактусов и полыни.

– Отсюда не очень далеко, – сказал Тейт, слегка успокоившись. – Только ты помни, что обещал. Все было так, как я рассказал. Она как бы сдалась. Вела себя, словно была не в себе.

Люк остановился, чтобы перевести дух, и указал на кладбище. Деревянные кресты освещала луна.

– Она просто легла и умерла, – неровным голосом прошептал Тейт.

Ночную тишину пронзил дикий крик Тревиса:

– Ты врешь! Она не умерла! Она не могла умереть! – Крик перешел в рыдания.

Сэм шагнул к Тейту.

– Если ты врешь, Тейт, то пусть поможет мне Бог… – угрожающе произнес он.

– Да не вру я, не вру! – завопил Тейт. – Это точно здесь. Смотри. – Он побежал вперед и показал на небольшой холм перед грубо сколоченным деревянным крестом. – Видишь? Именно тут.

Сэм шел за ним следом, держа над головой фонарь. Он прочел вырезанные на деревянном кресте слова: «Китти Райт. Умерла 1 сентября 1869 г. Почивай в мире». Сэм рухнул на колени и безутешно зарыдал:

– О Боже! Только не Китти! О нет, нет, нет! – Он закрыл лицо руками, выронив фонарь.

Из темноты тихо вышел Тревис. Он двигался как лунатик, не спуская глаз с могилы.

– Ты только не сходи с ума, – пытаясь говорить как можно бодрее, предупредил Тейт. – Мне не надо было ее увозить. Я это понимаю. Но все было так, как я рассказал. Мне за это заплатила Нэнси. Она Китти всегда ненавидела. А я не скрываю, что всегда ее очень желал. Но я не имею никакого отношения к тому, что она умерла. И ни к чему тебе пытаться меня убить. Это Китти не вернет.

Тревис ударил Тейта по лицу с такой силой, что тот растянулся в грязи.

Люк поднял руки:

– Подожди-ка, Колтрейн. Ты ведь обещал, что, если я покажу тебе, где Китти, ты меня отпустишь.

– Я всегда держу свое слово, Тейт. – Тревис резко оттолкнул Люка и поставил ногу в сапоге ему на горло. – Я собираюсь тебя отпустить. Отпустить прямо в преисподнюю!

Сапог Колтрейна все сильнее и сильнее нажимал на горло Тейта. Люк, извиваясь, кричал, но его крик становился все слабее, пока не превратился в писк. Жизнь покидала тело Люка вместе с воздухом, который выдавливал из его горла Тревис.

В желтом свете фонаря эта сцена выглядела зловеще. Сэм Бачер молча наблюдал за всем происходившим, не дрогнув ни единым мускулом. Ему вспомнилось событие, которое случилось много раньше. Тогда Тревис убил Натана Коллинза, застрелившего Джона Райта, отца Китти. В тот раз Сэм оттащил Тревиса, но было уже слишком поздно. Теперь же у него подобного желания не возникало. Сожалел Сэм лишь об одном: что этого ничтожного ублюдка убивает Тревис, а не он.

Бачер с изумлением почувствовал на щеках горячие слезы. Ему еще ни разу не приходилось плакать. Смерть Китти потрясла его. Взглянув на Тревиса, Сэм увидел в его серых глазах полыхавшее пламя ярости.

– Подыхай, проклятый! – прошептал Колтрейн и еще сильнее вдавил сапог. – Подыхай именно так, потому что ты – последний подонок!

Сэм отвел взгляд и стал всматриваться в отдаленные огни города. Наконец проклятия Тревиса прекратились. Словно саван, над ними нависло молчание. Наверное, прошла вечность, прежде чем Тревис пробормотал:

– Он мертв. Он умер, и Китти тоже умерла. Мы не сумели приехать вовремя, Сэм.

Сэм кивнул. Он все так же смотрел вдаль.

– Все кончено. Мы можем ехать домой.

– Домой? – Тревис присел возле Сэма, обвил руками колени и горько засмеялся. – Где же у меня дом, Сэм? Мой дом похоронен здесь, вместе с Китти.

– У тебя есть сын. Он твой и Китти, – сурово произнес Сэм. – Ты ведь не можешь действовать сгоряча, друг. Она бы этого не одобрила.

Тревис долго молчал, и Сэм его не тревожил. Наконец Колтрейн глубоко вздохнул и поднял лицо к небу.

– Я ее всегда любил. И буду любить всю жизнь. Мне бы только хотелось… – Голос его дрогнул, голова упала на колени, а плечи ссутулились.

Сэм молча отошел в сторону и двинулся в направлении города. Нет, он ни разу не видел, как плачет Тревис. И не увидит никогда! Вот так быть рядом и молча наблюдать, как страдает друг, не будучи в силах помочь ему, он не мог.

Сейчас Тревис погружен в ад своих переживаний. Ему надо побыть одному. Только Господь знает, сколько времени продлится это испытание.

Глава 13

Голос доносился сквозь густой туман.

Тревис поднял голову и прищурился. Плечи у него дрогнули, он громко икнул, с трудом вглядываясь в говорившего. Голос был явно Тревису знаком. Кто же это? Он никак не мог сообразить.

– Тревис! Будь ты проклят, но из этого состояния надо выбираться. Ты же себя убиваешь!

Голос был очень сердитый. Тревис попытался улыбнуться. Но тут перед его глазами опять появился знакомый образ. Тот самый, при виде которого он каждый раз терял рассудок. Этот образ непрерывно плясал где-то в его мозгу, отчего Колтрейн сходил с ума. Это был образ Китти. Ее чувственные губы улыбались, а синие глаза сверкали. Кружась в танце, она протягивала к Тревису руки.

– О нет! – простонал Колтрейн. – Это дьявол хочет лишить меня рассудка. – Слова его звучали глухо. Тревис вглядывался в пространство, пытаясь сосредоточиться на каком-то одном предмете. Неожиданно его руки что-то нащупали, и на свет появилась бутылка виски.

– Тревис, не надо! – Бутылка с грохотом упала на пол.

Колтрейн поднялся, но ноги его плохо держали. Кто-то сейчас умрет. Кто-то разбил его бутылку, и теперь образ Китти уже не исчезнет. Но кто бы ни был тот, кто разбил его бутылку, он обречен умереть.

Тревис двумя руками на ощупь потрогал правый бок, чтобы достать пистолет. Но кобура была пуста.

– Я уже давно его убрал, Тревис.

Голос был грустный, с оттенком жалости. Жалость?

Ощущая огромную слабость, Тревис снова погрузился в кресло. Чья-то рука протянула Колтрейну кружку с горячим напитком. Его аромат коснулся ноздрей Тревиса.

– Выпей-ка это, – приказал голос из тумана. – Тебе станет лучше. Я заказал кое-какую еду, и ты должен поесть. Ты пьешь уже несколько недель подряд, Тревис. Пора из этого запоя выходить.

Презрение… жалость… злость… Все это слилось в одном голосе – голосе из тумана. Но почему? Что он, Тревис, такого сделал?

– Сейчас ты выпьешь кофе.

Кружка оказалась прямо перед губами Колтрейна, и он против своей воли стал потягивать горячий напиток. Горячий кофе приятно согревал горло, и у Тревиса прошла тошнота. Он сделал большой глоток.

– Вот так и надо! – тепло произнес тот же голос. – Я принес полный кофейник, и ты выпьешь все до последней капли. А потом будешь есть.

При упоминании о еде в животе у Тревиса заурчало, и он поспешил осушить всю кружку до дна. Когда была выпита вторая кружка, Тревис неуверенно поднял глаза и увидел, что туман рассеивается.

– Сэм, – благодарно прошептал он. – О, Сэм!

– Да, я, – во весь рот улыбнулся тот. И стал снова наливать другу кофе. – Ты только посмотри на себя. Кожа да кости! Одному Богу известно, как я понимаю твое горе. Но надо жить дальше. Китти не хотела бы видеть тебя таким, какой ты сейчас. К тому же не забывай о малыше Джоне. Мы должны как можно скорее возвращаться в Северную Каролину. Для этого тебе надо привести себя в норму.

Северная Каролина – это же так далеко, подумал Тревис. И с этого момента к нему начали возвращаться жизненные силы. Он вспомнил недавние события.

– Думаю, меня ищут власти. Я к этому готов. Убегать не собираюсь.

– Тебе этого делать не придется. Я разговаривал с шерифом. Он мне рассказал, что на кладбище нашли мертвое тело никому не известного подонка. Кто его убил – не установлено. Тейта похоронили на холме Бут вместе с другими неопознанными трупами. Там же хоронят преступников. Больше об этой истории шериф ничего слышать не желает.

Тревис ничуть не удивился. Город разрастался и бурлил. Закон не мог уследить за всеми совершаемыми преступлениями. Одним трупом меньше или больше – какая разница? Особенно когда речь шла о таком человеке, как Люк Тейт.

Перед Тревисом возникла миска с великолепно пахнувшей тушеной говядиной.

Пока Тревис ел, Сэм сказал:

– Может быть, через день-два мы сумеем отправиться домой.

– Почему ты так спешишь? – Поглощая говядину, Тревис с любопытством взглянул на Сэма.

– Я думал, тебе хочется поскорее вернуться к Джону.

– Ты прав. Но мне нужно время. Что я могу сейчас предложить своему сыну? Я не отец, а убитый горем человек. Малышу нужна мать. В данный момент я вообще ничего ему не могу дать. Мальчику куда лучше оставаться у Мэтти Гласс. Наступит день, и земля Китти перейдет к ее сыну. Этого хотелось ей, и земля будет принадлежать Джону Райту. Мне надо сейчас одно – привести свою жизнь в порядок. Но тебе, Сэм, вовсе не нужно нянчиться со мной и ждать, пока это произойдет. Ты был мне верным другом. Ты все время меня поддерживал. О большем я и просить не могу. У тебя ведь есть и своя собственная жизнь.

– Верно! – коротко рассмеялся Сэм. – Я всего лишь старая загнанная лошадь, у которой нет другого счастья, кроме как быть все время занятым каким-нибудь делом. Я поскачу в Северную Каролину вместе с тобой, когда отправишься ты. Но думаю, что надолго там не задержусь.

Сэм откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

– Знаешь что, Тревис? – задумчиво произнес он, не ожидая ответа на свои предыдущие слова. – За последние недели у меня была уйма времени хорошенько здесь оглядеться, и то, что я увидел, мне понравилось. Мне нравится Запад. Это территория новая, свежая. Я испытываю волнение, когда думаю, что могу стать частью здешней жизни. – Сэм широким жестом обвел окружающий их простор.

Неожиданно он наклонился вперед, так что передние ножки стула затрещали от резкого движения. Сэм положил локти на стол и уперся подбородком в ладони. Его карие глаза засверкали.

– Ты знаешь, что здесь, на четырех квадратных милях, насчитывается почти двести серебряных копей? Эта страна живет, Тревис, живет! – Он стукнул по столу кулаком. – Только подумать, что все это произошло чисто случайно. Когда в 1849 году золотая лихорадка в Калифорнии пошла на убыль, старатели двинулись в Неваду и в Колорадо в поисках нового золота, но вместо него нашли серебро. Как это было на жиле, о которой я тебе говорил, на копях под названием Офицерские. Эти копи процветают, там настоящий бум. Вот где надо быть!

Тревис отодвинул пустую миску и выпил кофе. Он снова начал чувствовать себя человеком.

– Ты хочешь сказать, Сэм, что собираешься стать старателем? – подавив изумление, спросил Колтрейн. – У тебя появилась серебряная лихорадка, как у всех местных фанатиков?

– Да нет, черт побери! Это никакая не лихорадка, – махнул рукой Сэм. – Меня влечет сам этот край, приятель. Запад там, где тебя охватывает волнение. Это все равно что открытие нового мира. Черт, честно говоря, это и есть новый мир. Теперь я понимаю, почему первооткрыватели испытывают особое душевное состояние. Это ни с чем не сравнимое ощущение, которое просыпается в тебе, и от него уже никогда не избавиться. Нет, скажу я тебе, как только подумаю, что снова буду жить в Северной Каролине или в болотистой пойме Луизианы, я тут же начинаю задыхаться.

– Я тебя ни в чем обвинить не могу, – искренне сказал Тревис. – Если бы у меня не было сына, о котором надо заботиться, я бы, возможно, тоже здесь остался. – Он замолчал. – Беда в том, что сейчас я еще просто не готов приехать к Джону и посмотреть ему в глаза. – Тревис глубоко вздохнул. – Есть еще одна причина. Слишком малый срок прошел со смерти Китти, Сэм. Рана чересчур свежа. Мне нужно время. Если я вернусь прямо сейчас, я убью Нэнси. А заодно и Дантона – он слишком долго ждал, прежде чем рассказать мне всю правду. – Тревис медленно покачал головой. – Нет, сейчас я возвращаться туда не могу.

Он облизнул губы и решил, что самое время выпить чего-нибудь покрепче. Но неожиданно для себя Колтрейн решил, что пора уже перестать прятаться на дне бутылки, надо жить по-человечески.

Сэм продолжал молчать. Пусть Тревис сам поборется со своими демонами. Прошло несколько минут, прежде чем Колтрейн произнес:

– Я пошлю Мэтти письмо и все ей объясню. И еще раз поблагодарю за Джона. Перед нашим отъездом сюда я отдал ей большую часть денег, заработанных на Гаити. Так что мой сынишка ей ничего не стоит, да и для себя ей кое-что остается. Все равно я всегда буду перед Мэтти Гласс в неоплатном долгу. Это мой особый долг, Сэм. Что бы я делал без нее?

Чуть погодя Тревис вздохнул:

– Может, я выберу себе какую-нибудь вершину и подамся в горы. – Он попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

Сэм в упор взглянул на друга и сказал:

– Ты можешь поехать со мной в Кентукки.

– В Кентукки? – эхом отозвался Тревис, удивленно поднимая бровь. – О чем это ты? Ведь ты только что говорил, что было бы здорово остаться в Неваде.

Сэм наклонился вперед и огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Но салун уже почти опустел. Сэм сообщил, что связывался с Вашингтоном по поводу назначения на пост федерального шерифа. Эту работу ему обещали еще как часть контракта по Доминиканской Республике.

– Говорят, что сейчас в Кентукки отправляют многочисленную группу федеральных шерифов, потому что там обострилась ситуация с местными неграми, по отношению к которым чинятся произвол и насилие: жгут негритянские дома, школы, церкви. Толпы белых выгоняют на улицу целые семьи чернокожих, а их дома сжигают. Есть даже сообщения о судах Линча, когда толпа вешает негров без суда и следствия. Это происходит, как мне сказали, – печально вздохнул Сэм, – потому, что белые южане-экстремисты в этих районах не видят никакой другой альтернативы той программе реконструкции, которую навязывают Югу радикальные республиканцы с Севера. Черт побери! Мне совершенно наплевать на политиков и на политику. Ты это знаешь. Но мне очень не нравится, когда убивают негров, когда сжигают их дома, когда бесчинствует дикая толпа. – Сэм резко покачал головой.

Тревис улыбнулся:

– Значит, ты послал в Вашингтон телеграмму и написал, что будешь счастлив принять назначение в Кентукки на пост шерифа от федерального правительства?

Сэм утвердительно кивнул:

– Именно так, черт тебя побери! Я собираюсь принять участие в этих событиях. А еще поднакопить столько денег, сколько смогу. А потом я возвращусь сюда и обзаведусь домом в этом новом мире. – Сэм помолчал. На его лице появилось выражение озабоченности и грусти. – Я ведь уже старик, Тревис. Пора бы подумать, что надо где-то осесть. Здесь я смог бы обрести покой, а при желании найти чем взволновать душу. Но прежде всего в Кентукки надо сделать очень важное дело.

Тревис позвал официантку.

– Принесите бутылку вина, – заказал он, – и два бокала.

– Ты опять принимаешься за старое, Тревис? – не веря своим глазам, спросил Сэм.

– Успокойся, – произнес Тревис и махнул рукой. – Я заказал вино, чтобы отпраздновать одно событие. Я хочу предложить тост за новое приключение – твое и мое.

– Ты едешь вместе со мной? Чертовски здорово! – Сэм вскочил на ноги и пустился в джигу прямо вокруг стола. А потом его крупное тело снова тяжело опустилось на стул. – Мы избавим от нечисти штат Кентукки, а потом поедем в Северную Каролину, заберем Джона и отправимся на Запад. Мы будем работать изо всех сил, накопим денег и…

– Сэм, прекрати!

Бачер замолчал и в полном изумлении уставился на друга.

– Я не загадываю так далеко, Сэм. – Тревис говорил тихо и печально. – Дальше завтрашнего дня планов не строю. Сколько бы денег я ни заработал, все отошлю Мэтти для Джона. В данный момент у меня в голове только этот один-единственный план. И никаких других для меня не задумывай, хорошо?

– Хорошо, – в знак согласия кивнул Сэм, внезапно подчиняясь воле друга. – Сдается мне, тебе и впрямь лучше не загадывать далеко. Я рад уже тому, что ты вообще принял какое-то решение.

Принесли вино. Сэм весь напрягся и, отвернувшись от Тревиса, с тревогой ожидал, как на того подействует вино. Сцепив руки на коленях, он изо всех сил старался выглядеть безразличным, а сам все время следил за поведением друга. Тот откупорил бутылку и налил красное вино в оба бокала.

– За Кентукки! – сказал он и поднял свой бокал.

Сэм без особой охоты последовал его примеру, пытаясь не слишком упорно следить за Колтрейном. И когда Тревис решительным жестом отодвинул от себя бокал, Сэм от облегчения чуть не лишился чувств. Больше его друг пить не будет. Он глотнул всего одну каплю – для поддержания тоста.

Сэм ощутил прилив гордости, но понимал, что вслух об этом говорить нельзя. Тревис побывал в аду и вернулся оттуда надломленным. Разъедающая ему душу печаль еще не прошла. Возможно, она не покинет его никогда. Но топить свое горе в вине он больше не станет. Тревис Колтрейн нигде ни при каких обстоятельствах не трусит.

Глава 14

Тревис сидел за своим большим письменным столом, внимательно разглядывая на нем полустершиеся от времени царапины. Интересно, что же за люди сидели здесь до него? Он только знал, что особой храбрости они перед ку-клукс-кланом не проявили. А это, пожалуй, главное, что ему нужно о них знать.

Сам Тревис находился здесь просто по иронии судьбы. Ему уже больше не нужна работа. За последнее время произошло столько событий, о которых он узнал совсем недавно. Умер Уайли Оудом. Его свело в могилу роковое стечение обстоятельств: и полученные раны, и ранее надорванное здоровье, и недостаток приличной еды, и ко всему прочему добавившееся отчаяние. Зная о приближающейся смерти, Оудом завещал свою серебряную залежь Тревису Колтрейну и Сэму Бачеру (которого он упоминал лишь как друга Тревиса). Так Оудом отблагодарил их за спасение ему жизни и за то, что они спасли его залежь от воров. Жене Оудома и его сыну досталась другая залежь, размером поменьше. Предвидя все те трудности, которые будут подстерегать владельцев большой жилы, людскую зависть, недоброжелательность конкурентов, Оудом не захотел оставить своим близким в наследство то, с чем они вряд ли бы справились. Но Тревиса и Сэма, как он сам мог убедиться, никакой опасностью не запугать. Он понимал, что эти люди смогут сделать из его залежи то, чего он сам не сумел. А семья Оудома будет вполне обеспечена благодаря и меньшей жиле.

Сэм отдал свою долю Тревису и никаких возражений выслушивать не стал.

– У меня сына нет, а у тебя есть. К тому же если я сейчас буду владеть половиной залежи, у меня пропадет стимул вернуться сюда и разработать свою собственную жилу. Нет, Тревис, мне гораздо удобнее, чтобы ты был единственным владельцем залежи и сохранил ее для сына.

И Тревису пришлось подчиниться. Когда Сэму чего-нибудь очень хотелось, он становился таким упрямым, ну таким же, как сам Тревис.

Значит, размышлял Колтрейн, сидя за своим рабочим столом, теперь он стал человеком богатым. Ну и что ему это дает? Если бы такие деньги были у него раньше, то тогда им с Китти, возможно, и не пришлось бы так воевать друг с другом из-за этой фермы. Тогда бы, возможно… Тревис покачал головой. Нельзя себе позволять думать об этом. Он молча воздал Оудому благодарственную молитву за подаренное им богатство, которое теперь можно будет передать Джону. И заставил себя сосредоточиться на лежащих перед ним докладах. С момента приезда они с Сэмом занимались почти исключительно расследованием совершенных здесь преступлений. По мере того как Тревис читал доклады, в нем все больше закипала ярость. Сколько же жестокости проявляют белые в отношении негров! Избиения. Суды Линча. Поджоги негритянских домов и церквей. Но ни одно из этих злодеяний не привело к наказанию хотя бы единственного преступника. Ни одному белому не было предъявлено обвинения!

– Ты можешь в это поверить? – кричал Тревис, размахивая пачкой бумаг перед Сэмом. – И никто не решается заговорить! А ведь люди в этой округе должны были бы уже давно выступить с протестом.

– Я знаю, знаю, – кивнул из-за своего стола Сэм. – Но тут все смотрят на это с другой стороны. Сами негры отказываются что-либо говорить, даже когда точно знают, кто виноват. Мы с тобой здесь уже почти неделю, и пока что ничего плохого ни с кем не случилось. Может быть, понемногу все затихнет.

Тревис фыркнул:

– Ты в это веришь не больше, чем я. Этот распроклятый ку-клукс-клан просто отсиживается в ожидании того, что же предпримем мы. Они нас не боятся, только пытаются решить, угроза мы для них или нет, сочувствуем ли мы неграм, собираемся ли соблюдать закон или же будем на все смотреть сквозь пальцы. Ну, так у меня для этих сукиных сынов есть новости. Мы ни за что не уедем из Кентукки до тех пор, пока не найдем главных виновников всех этих дел. – Тревис со всей силой швырнул на стол пачку бумаг, которую держал в руках.

– Это будет не так-то легко, – проворчал Сэм. – Черт, ведь никто ничего нам рассказывать не хочет. От нас шарахаются, как от прокаженных. Даже те негры, которые живут по ту сторону улицы, при виде нас замолкают. Они до смерти боятся, что вдруг кто-нибудь заметит, что они разговаривают с нами.

– Я знаю. Вот почему я перевел нашу контору сюда, в более глухое место. Я надеялся, что, когда мы станем работать здесь и спать будем здесь же, в задней комнате, к нам будет легче попасть незамеченным, чем в старом помещении шерифа на Главной улице. Но пока что никто к нам не приходит.

– Ну что же, – вздохнул Сэм, откидываясь на стуле, – надо дать им время. В данный же момент за нами наблюдает не только клан. Сдается мне, негры тоже проверяют, что мы за люди. Они еще не знают, можно нам доверять или нельзя.

– Время. – Через стекло в двери, ведущей к аллее, Тревис внимательно посмотрел на улицу. Но увидел лишь кирпичную стену здания на противоположной стороне. – Похоже, это единственное, чем я теперь располагаю в огромном количестве.

Сэм задумчиво поглаживал бороду, не решаясь высказать вслух то, что терзало ему душу. Наконец он не выдержал:

– Черт побери, Тревис. Тебе надо взять на какое-то время отпуск и поехать домой повидать Джона. Ты ведешь себя несправедливо по отношению к нему, а может, и к себе самому. Так он может совсем забыть, что у него есть отец.

Тревис все так же внимательно разглядывал через дверное стекло кирпичную стену.

– Нет, мне надо воспользоваться этим шансом здесь, сейчас, – тихо ответил Колтрейн. – Пока я не переборю в себе желание при первой же встрече прикончить Нэнси и Джерома Дантона, я возвращаться в Голдсборо не хочу.

И он снова сосредоточился на груде бумаг, лежавших перед ним, чтобы хоть как-то отвлечься от незатихающей боли.

– Мне кажется, нам надо навести здесь порядок, – произнес он, давая понять, что меняет тему разговора. – Давай разложим все преступления на отдельные группы: избиения, линчевание, поджоги, перестрелки. А потом займемся каждой и допросим свидетелей или пострадавших. Может быть, так нам удастся что-то прояснить или хотя бы найти какую-нибудь ниточку.

Сэм понимал, что продолжать разговор о Джоне просто бесполезно. Колтрейн все равно сделает по-своему.

– Меня удивляет, – вслух размышлял Тревис, – что после окончания войны Кентукки оказался до такой степени привержен Югу. Ведь когда война начиналась, симпатии в этом штате разделились. Около девяноста тысяч кентуккцев сражались на стороне федеральных войск, и только тысяч сорок – на стороне южан. Тем не менее, когда бои кончились, можно было подумать, что весь штат без исключения был единым фронтом Конфедерации. Для меня это загадка.

– Похоже, ты прав, – согласился Сэм, раскладывая бумаги по отдельным пачкам. – Но дело в том, что когда в 1833 году вышел закон, запрещающий привозить рабов на продажу, население в Кентукки было уже на четверть негритянским. Так что те, кто поддерживал идеи рабства, держали все в своих железных руках и не давали тому закону никакого хода. Однако обо всем позаботилась война. Но до сих пор существуют твердолобые консерваторы, которые этот закон признавать не желают.

– Верно, – сжав челюсти, кивнул Тревис. – И ими-то мы с тобой и должны заняться, потому что именно они либо сами виновны во всех этих преступлениях, либо, вне сомнения, знают, кто их совершил.

Сэм быстро пробежал глазами один из документов и в ярости закричал:

– Ты вот это читал? Нашли мертвым пятнадцатилетнего мальчика с веревкой на шее. А на рубашке у него была прикреплена записка: «Одним голосом меньше». А ему-то всего пятнадцать лет, Тревис!

– У меня здесь еще два доклада, похожих на этот, – сказал Тревис. – Одному парнишке было пятнадцать, другому – четырнадцать лет. Но ты только представь себе, сколько еще таких случаев не попали ни в какие отчеты, потому что люди боялись репрессий. Сдается мне, Сэм, нам с тобой придется здорово поработать. И работа эта самая пренеприятная. А еще сдается мне, – продолжал Тревие, грустно улыбнувшись, – что нам лучше сидеть к стене спиной. У меня такое ощущение, что мы с тобой особой к себе любви не вызовем.

– Знаю, знаю, – произнес Сэм.

Он встал и внимательно всмотрелся через дверное стекло. На аллее никого не было.

– Я все время убеждаю себя, что не все белые в этом штате так относятся к неграм. Те, кто верит в Бога, не могут быть такими мерзавцами. Таких тухлых яиц в кентуккской корзине не должно быть много. И действия этих немногих нам надо обязательно пресечь.

– Не горячись, Сэм, – стараясь говорить как можно веселее, произнес Тревис. – Нам надо… – Внезапно он замолчал, уставившись на Сэма. Тот все так же упорно вглядывался через дверное стекло, а потом мгновенно весь напрягся. Тревис поспешил к двери и стал рядом с другом.

– Вон там, – чуть подвинулся Сэм, чтобы Тревис увидел, куда он показывает. – Позади той трухлявой бочки. Видишь?

Тревис успел заметить мелькнувшую за бочкой соломенную шляпу.

– Это негр, – сказал Сэм. – Я видел, как он крался вдоль стены и все время оборачивался, будто боясь, что за ним идут по пятам. А потом он нырнул за эту бочку.

Тревис открыл дверь, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что больше никого рядом нет, и тихо позвал:

– Все в порядке. Вас никто не видел. Скорее идите сюда.

Шляпа очень медленно поднялась над бочкой. И вскоре показалось лицо старого негра. Глаза у него округлились от страха, а сам старик весь дрожал. Он с опаской взглянул на Тревиса, но с места не двинулся.

– Идите же, – махнул рукой Тревис. – Мы вас не обидим.

Старый негр не шевельнулся. Тревис вышел на улицу, взял старика за руку и слегка подтолкнул его в помещение. Негр, заикаясь, прошептал:

– Я… меня убьют, если увидят, шериф. Лучше я уйду. Мне не стоило приходить.

– Ерунда! – Тревис решительно ввел старика в комнату. Потом закрыл за ним дверь и запер ее на ключ. – Мы ваши друзья. Мы приехали в Кентукки, чтобы помочь вашим людям. Вы, как я вижу, хотите нам что-то сказать. – Тревис кивнул в сторону Сэма: – Это шериф Бачер, а я – шериф Колтрейн. А теперь вы, может быть, расскажете, с чем вы к нам пришли?

Негр оглядел всю комнату, снял с головы шляпу и стал мять ее в руках. Руки у него были со взбухшими венами, в шишках и шрамах. Старик был одет в выцветшие, когда-то зеленые брюки и холщовое пальто, изношенное до дыр. Голова его была совершенно лысая, лишь на висках и затылке белели легкие, как пушинки, редкие волосы. Сетка кровеносных сосудов покрывала белки его глаз цвета шоколада с молоком.

– С нами вы можете говорить откровенно, – убеждал негра Тревис, осторожно усаживая его на стул. Потом они с Сэмом уселись каждый за своим столом, сложили на груди руки и приготовились слушать пришедшего. Тот молча смотрел на их шерифские значки. Друзья надеялись, что по их лицам старик должен понять, что они настроены дружелюбно.

– Я о своем сыне, – наконец заговорил старый негр. – Мунроу. Я боюсь, его могут убить. – Произнося последнее слово, негр от ужаса выкатил глаза.

– Ну зачем же так?! Почему вы думаете, что Мунроу убьют? – допытывался Тревис. – Скажите нам, и мы сделаем все, чтобы вам помочь.

Губы у старика дрожали, и он с трудом выдавливал из себя слова.

– Мальчишка слишком много болтает. Я ему говорю, что этого нельзя, особенно когда кругом так много ушей. А он твердит, что если бы все мы сплотились, то сумели бы сопротивляться. Он говорит, что нам надо купить оружие и выступить против тех, кто убивает и терзает нас, потому как, по его словам, закон на их стороне.

– На стороне кого? – подстегнул старика Тревис.

Негр глубоко вздохнул.

– Тех, кто носит эти белые капюшоны и ездит верхом по ночам, – весь дрожа, прошептал он. – Ночные всадники. И это они придут за моим сыном. У них повсюду есть уши. Они услышат его слова и убьют его. Обязательно убьют.

– Так вот почему вы обратились к нам. – Тревис быстро взглянул на Сэма. Именно этого они и ждали – что у кого-то хватит смелости прийти сюда. – А теперь назовите свое имя и место, где вы живете.

Старик нервно посмотрел на дверь и сказал:

– Меня зовут Израэль. А фамилии своей я не знаю. Тот, кто мной владеет, сам дает мне фамилию. Я принадлежу его семье с момента своего рождения.

– Вы больше уже никому не принадлежите, Израэль, – твердо сказал Тревис. – Война закончилась уже почти пять лет назад. Вы теперь свободный человек.

– Да я об этом вовсе не беспокоюсь, – с удивительной простотой произнес Израэль. – Мой хозяин Мейсон говорит, что я слишком старый и бить меня больше ни к чему. Что я все равно в любой момент могу помереть. Поэтому он разрешает мне оставаться в его усадьбе. И я делаю что по силам. Ухаживаю за цыплятами. А пока я могу делать хоть какую-то мелкую работу, он меня не выгонит. Но если он узнает, что я тут, у вас, – понизил голос Израэль и ухватился за ножки стула, – он меня обязательно выгонит. А пойти мне будет некуда. Жена моя умерла в прошлом году, а дети все убежали, потому что боялись ночных всадников. Все, кроме Мунроу. Он в такой ярости и ничего не боится. Вот почему вам надо вправить ему мозги, чтобы он понял, что его могут убить.

Костлявые руки Израэля дрожали. Тонкие, как карандаши, пальцы уперлись в грудь Тревиса.

– Вы должны спасти моего сына, шериф. Он – все, что у меня осталось. И вы не можете допустить, чтобы его убили. Убедите его, что никто не может справиться с белыми всадниками.

Сэм открыл ящик стола и вынул бутылку виски. Старик с благодарностью взял предложенный ему стакан.

– Послушайте, Израэль, я с вами не согласен, когда вы говорите, что никто не может справиться со злом, – сказал Сэм. – Нас как раз для этого сюда и послали. Шериф Колтрейн и я находимся здесь, чтобы проводить в жизнь законы. И я хочу, чтобы вы рассказали об этом вашему сыну. Скажите и другим неграм, что нам можно доверять и, если у них есть какие-то проблемы, они всегда могут прийти к нам. Мы сделаем все возможное, чтобы оказать им защиту. Это единственный способ прекратить творящиеся здесь безобразия.

– Ваш сын вызывает восхищение – он очень отважный, раз остается тут, а не убегает, – сказал Тревис. – Но он не может взять закон в свои собственные руки. Мне понятно, что так поступить хотелось бы каждому из вас, но приведет это лишь к новым неприятностям. Чтобы победить, нам потребуются такие люди, как вы, которые захотят помочь нам.

Израэль глубоко вздохнул и сказал:

– Вы понимаете, шериф, у меня не будет дома, если хозяин Мейсон узнает, что я был у вас. Он даже может меня побить, потому что ужасно разозлится. – Негр схватился за спинку стула, чтобы встать, но Тревис мягко посадил его снова. Откуда-то из самой глубины его души раздался скорбный стон, и старик прошептал: – Прошу вас, шериф. Отпустите меня. Мне не надо было приходить. Сделайте что сможете для моего парнишки, а меня отпустите и даже забудьте, что видели меня здесь.

– Я ничего никому не скажу о вашем к нам приходе, Израэль. Можете мне верить. – И Тревис погладил старика по плечу, надеясь таким образом придать ему больше уверенности. – Но теперь, раз вы уже к нам пришли, скажите хотя бы, что вы знаете.

– Правильно, – быстро подключился Сэм. – Мы ведь здесь люди новые. С нами пока никто не разговаривал. Если бы кто-то из таких людей, как вы, нам что-нибудь рассказал, хотя бы что-нибудь, мы бы знали, с чего начать.

Сжимая и разжимая руки на коленях, Израэль отрицательно покачал головой:

– Ничего не знаю. Ничего не могу вам сказать. Вы лучше найдите моего парнишку и поговорите с ним. Попробуйте убедить его держать рот на замке.

Тревис коротко спросил:

– А этот Мейсон, о котором вы говорите, он один из ночных всадников?

Израэль вдруг весь подался вперед, словно подстреленный.

– Ничего я не знаю ни про каких всадников, – хрипло закричал он. – Они носят белые капюшоны с вырезом у глаз, чтобы видеть, и у рта, чтобы говорить. Но никто никогда не видел их лиц.

– Но ведь наверняка, Израэль, ваши люди об этом говорят, – настойчиво убеждал старика Тревис. – У вас должны быть какие-то соображения, кто именно носит эти капюшоны.

Израэль умоляюще поднял на Тревиса полные слез глаза:

– Прошу вас, отпустите меня, шериф! Меня не должны здесь видеть. Пожалуйста, отпустите!

Тревис и Сэм тяжко вздохнули. Потом Тревис кивнул:

– Хорошо. Можете идти. Но если вы нам не подскажете, где найти вашего сына, мы с ним поговорить не сможем. Верно?

Израэль встал, ноги у него дрожали.

– Он скрывается в горах вместе с некоторыми своими друзьями. Точно где, я не знаю. Слышал что-то про Синюю Птицу. Но сказать наверняка не могу. А теперь можно мне идти?

– Конечно, конечно, можете. Только, пожалуйста, скажите своим людям, что, если кто-либо из них захочет с нами поговорить, они могут на нас положиться. Мы здесь как раз для того, чтобы все это прекратить, Израэль. Вы нам здорово помогли. Мы теперь знаем, с чего начать. – Тревис первым прошел к двери, вгляделся в пустую аллею и только потом кивнул старику.

Израэль зашаркал к двери, двигаясь со всей скоростью, на какую были способны его слабые ноги. Он очень внимательно всмотрелся в темную аллею и лишь после этого положил на ручку двери свою огрубевшую от тяжкого труда руку. Обернувшись, он в последний раз испуганно взглянул на обоих шерифов и исчез в глубине аллеи.

Стоя на пороге, Тревис молча смотрел на пустую аллею. Потом, не поворачивая головы, через плечо сказал Сэму:

– Давай пройдемся по городу. Надо узнать что можно про эту Синюю Птицу. И еще надо кое-что поспрашивать о Мейсоне.

Сэм поднялся, чтобы пойти вместе с Колтрейном. Он решил, что даже если им ничего узнать не удастся, все равно это лучше, чем разбирать бумаги.

Утренний воздух приятно холодил. Шерифы вступили на Главную улицу города. При виде их негры спешили побыстрее перейти дорогу. Горожане с явным недоверием посматривали на них.

– Мы уже прошлись по всем салунам, но безрезультатно, – заметил Тревис, когда друзья оказались у единственной в городе гостиницы. – Давай зайдем сюда. Здесь у них кафе-кондитерская, и мы непременно встретим людей совсем другого круга.

Сэм засмеялся:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что нам могут что-то сообщить те, кто занимает высокое положение? Спорю, что именно они и платят негодяям, которые творят грязные дела.

– Нет, Сэм, вовсе не все в этом городе одобряют то, что здесь происходит. Наверняка найдется несколько человек, от души желающих нам помочь. Им только надо точно знать, на чьей мы стороне.

– Не рассчитывай, что кто-то станет с нами разговаривать. Белые, вероятно, напуганы не меньше, чем старик Израэль, – сказал Сэм.

– Иногда важно не то, что люди говорят, – Тревис толкнул двери гостиницы, – важно то, чего они не говорят.

Друзья вошли в полутемный холл. Оба шерифа мельком взглянули на портье, подозрительно уставившегося на них из-за своей стойки. По потертому ковру в розочках Сэм и Тревис направились прямо в кафе. Вход в него украшали панели из матового стекла с золотыми завитушками.

Войдя в зал, Сэм и Тревис тут же почувствовали, что все взоры устремились к ним. Колтрейн шел первым. Они сели за столик, покрытый безупречно белой скатертью. К ним сразу же приблизился официант в коротком черном фраке. Лицо его выражало настороженность.

– Слушаю вас, господа шерифы. Что вам принести? – быстро спросил он.

– Кофе, – заказал Тревис и себе, и Сэму. Как только официант поспешил на кухню, Колтрейн повернулся лицом к залу, чтобы осмотреться.

Было занято четыре столика. Когда глаза Тревиса останавливались на сидевших за ними посетителях, те отворачивались. Исключение составила лишь одна молодая дама. Она сидела одна и смотрела в окно.

Она не отвернулась, когда встретилась взглядом с Тревисом. Напротив, ее зеленые глаза, блестевшие под длинными пушистыми ресницами, выразили очевидное удивление. Дама наклонилась и поднесла тонкую фарфоровую чашечку к прекрасно очерченному рту, покрытому бледной помадой. Тревису предстало соблазнительное зрелище ее небольшой, прекрасной формы груди, которая была видна в вырезе белого бархатного платья для утренних прогулок.

И тут Тревис вдруг понял, что, не считая Китти, эта молодая дама самая красивая из всех женщин, которых он встречал в своей жизни. Ее зеленые глаза были глубокого изумрудного оттенка и излучали яркий, чистый свет. Светло-каштановые волосы блестели и казались чуть золотистыми.

Дама чуть высокомерно, но в то же время игриво приподняла подбородок и отвела взгляд. Она взглянула в сторону и стала сквозь окно рассматривать улицу. Профиль ее был безупречен.

И как раз в этот момент вернулся официант. Он нес две очень хрупкие чашечки с дымящимся кофе. Официант уже собрался уходить, но Тревис жестом его остановил.

– Вон та молодая дама, – кивнул он в сторону красавицы, – я могу узнать, кто она?

Официант на миг смутился, а потом пожал плечами, словно убеждал себя, что ничего плохого, если он ответит, не будет.

– Это мисс Элейн Барбоу, шериф. – И, засмеявшись, добавил: – Сразу можно точно сказать, что вы здесь совсем недавно, раз не знаете семейство Барбоу. В этих местах Джордан Барбоу – самый богатый человек. Пожалуй, он самый влиятельный во всем штате Кентукки.

Тревис уже слышал про Джордана Барбоу. Но по собственному опыту он знал, что легче получить информацию, когда притворяешься ничего не сведущим. В таком случае у людей появляется чувство превосходства от сознания, что им известно больше, чем тебе, и они с восторгом расскажут все, что знают.

Изобразив удивление, Тревис учтиво сказал:

– Этого я не знал. Должен признаться, про семейство Барбоу я никогда ничего не слышал.

Лицо официанта расплылось в довольной улыбке, и он стал смахивать с льняной скатерти одному ему видимые крошки.

– Не стоит об этом особенно распространяться, шериф, – спокойно произнес он, – а то люди примут вас за круглого дурака. У Джордана сотни акров табачных плантаций. Не говоря уже о плантациях кукурузы, огромных сенокосах и несметных стадах скота. Еще он разводит чистокровных верховых лошадей и лошадей для скачек. У него даже есть процентный капитал в двух крупных фабриках в Луизиане.

– Да неужели? – изумленно воскликнул Тревис. – Тогда я, похоже, действительно ужасно несведущ.

Официант любезно улыбнулся:

– Очень рад, что смог быть вам полезен.

Он кивнул и отошел. А Тревис снова взглянул на Элейн Барбоу и снова поразился ее захватывающей дух красоте. Элейн же все это время украдкой следила за ним, но как только Тревис к ней повернулся, быстро отвела глаза.

Сэм недовольно проворчал:

– У нее вид богатой маленькой гордячки. Я таких знаю.

Тревис ничего не ответил. Что-то ему подсказывало, что женщин, подобных Элейн Барбоу, он еще не встречал. Даже на расстоянии чувствовалось, что за ее холодной внешностью скрывалось нечто интригующее, а что именно – назвать Колтрейн не мог.

Тревис уголком глаза заметил, что Элейн за ним наблюдает, и неожиданно для нее резко повернулся. Глаза их встретились, но Элейн осталась невозмутимой. Внезапно она встала, оттолкнув от себя стул, и направилась прямо к Тревису.

– Чего это она вздумала идти к нам? – тихо выдохнул Сэм. – Этого только нам не хватало – чтобы за тобой бегала баба! Как раз тогда, когда у нас и так полно хлопот, только успеть бы с ними справиться!

– А кто сказал, что она собирается за мной бегать, Сэм? – изумился Тревис.

Улыбаясь, Элейн подошла к ним и, смерив Тревиса взглядом с головы до ног, заговорила мягким голосом:

– Судя по вашему взгляду, сэр, вы наш новый шериф.

Тревис вежливо встал, и Сэм нехотя последовал его примеру.

– Да, мадам. Я – шериф Колтрейн. А это шериф Бачер. Должен признаться, что взял на себя смелость навести о вас справки, мисс Барбоу. – Он подвинул к ней стоявший рядом стул. – Не хотите ли к нам присоединиться?

– Мне не следовало бы, – задумчиво произнесла Элейн, глядя в сторону окна. – Я кое-кого жду. Да, пожалуй, я сяду с вами и воспользуюсь возможностью поприветствовать вас обоих с прибытием в Кентукки.

Тревис заметил, что ярко-зеленые глаза Элейн засверкали. Он решил, что от чистого озорства. Элейн села и застенчиво улыбнулась.

– Должна признаться, что взяла на себя смелость и тоже навела справки о вас, шериф. Только мои источники наверняка дали мне куда больше информации, чем вам тот официант, которого вы спрашивали обо мне.

Тревис засмеялся:

– С чего вы решили, что я спрашивал у официанта про вас?

– А разве это не так?! – Она приложила руку к груди. – Уж поверьте мне, я безошибочно угадываю мужчин, которые интересуются мной.

Сэм так и не стал снова садиться. Он многозначительно покашлял, и Тревис взглянул на него.

– Прошу прощения, но я тоже хочу навести кое-какие справки для себя лично. Сугубо по делу, – ледяным тоном добавил он.

Тревис с отсутствующим видом пробормотал:

– Увидимся в конторе, – и направил все свое внимание на Элейн. – Скажите, мисс Барбоу, так же ли безошибочно вы угадываете мужчин, которые считают вас очаровательной? Как я, например.

Тревис оценил ее искренность, когда Элейн сказала:

– Да, должна признаться, что я действительно умею это угадывать. О, прошу вас, пожалуйста, зовите меня Элейн. А я буду звать вас Тревис. Это куда менее официально. – Она наклонилась вперед и положила подбородок на сложенные руки в белых перчатках. – А теперь, когда соблюдены светские условности, можно и поболтать. Я слышала, вы проделали сюда длинный путь из Невады только для того, чтобы помочь несчастным неграм.

– Попробовать им помочь, – поправил Тревис.

– А еще я слышала, что у вас весьма впечатляющий список подвигов, совершенных вами во время войны в качестве кавалерийского офицера федеральных войск. Мой же отец был лояльным к войскам Юга. Поскольку вам предстоит с ним встречаться, стоит это иметь в виду.

– Война закончена, мисс Барбоу… Элейн, – многозначительно произнес Тревис. – И для меня все равно, какой стороне выражал свою лояльность ваш отец.

Элейн засмеялась. Смех ее был мягким и серебристым, услаждая слух Тревиса.

– Если бы вы знали моего отца, то поняли бы, что это имеет очень большое значение. – Кивнув, она весело изрекла: – Нам надо делать все, чтобы вы обязательно встретились с папой. Не хотите ли прийти к нам домой в эту пятницу вечером? Это день моего рождения, и папа устраивает в мою честь прием. Мне ужасно хочется, чтобы вы пришли.

Элейн протянула свою крохотную, облаченную в перчатку ручку и пожала огромную ладонь Тревиса. Инстинкт подсказал ему быть начеку. От одного ее прикосновения по всему телу Колтрейна пробежала легкая дрожь. Черт, до чего же она красива! Но Тревиса привлекали в Элейн не столько ее миловидность, сколько свежесть и какая-то теплая искренность.

– Послушайте, Тревис, – снова стиснула Элейн его руку. – Я не считаю вас паинькой. Мне кажется, вы любите бывать на вечеринках и встречаться с людьми. И вам, конечно же, понравится в моей семье. Дом у нас большой, двор огромный, весь в зелени, у самого подножия горы. Если вы приедете пораньше, мы сможем прокатиться верхом, и я уж постараюсь, чтобы вам дали одну из папиных призовых чистокровок. Он своими лошадьми ужасно гордится.

Тревис приподнял бровь:

– А может, вашему папе вовсе не захочется, чтобы я ездил на его призовых лошадях, Элейн.

Она сделала вид, что обиделась.

– Папа сделает все, о чем я только его не попрошу, особенно в мой день рождения. – И она счастливо рассмеялась. – Ну, Тревис, прошу вас, скажите, что придете! Местные молодые дамы здесь уже болтают о том, какой вы красивый дьявол. И все они умрут от зависти, если вы придете ко мне на день рождения.

Тревис не покраснел. Скромность не была его добродетелью.

– Ладно! Непременно приду, Элейн. Буду от души рад!

– И еще кое-что. – Она опустила ресницы на горящие изумрудные глаза, и восторженный ребенок мгновенно превратился в соблазнительную даму. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы были моим гостем на выходные дни. Приходите с таким расчетом, чтобы остаться до воскресенья. Тогда у меня и впрямь будет возможность вам все вокруг показать. А в субботу мы сможем устроить пикник. Только для нас двоих.

– Боюсь, я не смогу на столько времени отлучиться с работы, Элейн. Не сейчас.

– Но если вы понадобитесь, за вами сможет прискакать верхом шериф Бачер. К тому же, как я слышала, вы ночуете в задней комнате этой вашей ужасной конторы, куда так упорно старались переехать. А смена обстановки пойдет вам очень и очень на пользу. Ну скажите же, что приедете! – упрашивала Элейн.

Тревису не было нужды спрашивать себя, хочется ли ему принять ее приглашение. Он, черт побери, прекрасно знал, что уже его принял. Элейн смотрела на Колтрейна так, словно не скрывала, что желает его, а с тех пор, как он прикасался к женщине, прошло уже так много времени. И все же что-то подсказывало Тревису, что ему лучше держаться от Элейн как можно дальше.

– Боюсь, мне придется отказаться, Элейн. Может быть, я загляну к вам как-нибудь в другой раз, попозже, после того как сумею получше овладеть здешней обстановкой.

– О, да вы просто ужасный человек! – топнула Элейн ногой под столом. – Скажите, что хотя бы приедете на мой день рождения.

Тревис собрался было признаться, что далеко не уверен, насколько вообще хороша вся ее затея, как в дверях возник высокий мускулистый мужчина. Глаза вошедшего сначала застыли на Элейн, потом на миг задержались на Тревисе и тут же сузились. Мужчина прямиком двинулся к их столику.

– Похоже, приехал тот ваш друг, которого вы ждали. – Тревис чуть кивнул головой в сторону приближавшегося к ним мужчины.

Элейн огляделась по сторонам, и на губах ее сверкнула невинная улыбка.

– Стьюарт! Куда ты запропастился, милый? Ты опоздал.

– Я вижу, ты нашла способ себя занять, – сухо произнес мужчина. Смотрел он только на Элейн, игнорируя Тревиса.

Тревис быстро смерил его оценивающим взглядом. Крупный. Вероятно, богат, если судить по одежде. Отнюдь не урод, хотя несколько грубоват. Скорее всего богатство досталось ему не по наследству, а со стороны. Вероятно, вспыльчив, что в сочетании с огромными размерами делает его похожим на быка.

– Конечно, я нашла чем себя занять, – мгновенно ответила Элейн, ничуть не смутившись. – Это наш новый шериф, Тревис Колтрейн. Он очень милый, и мы с ним сейчас познакомились.

Мужчина холодно взглянул на Тревиса, потом снова на Элейн.

– Нам надо ехать. У меня с твоим отцом деловой разговор.

Она жестом дала Стьюарту понять, что отпускает его.

– Бедняжка Стьюарт! Он всегда так занят. Понимаете, Тревис, он у папы управляющий. Ему надо за всем следить, чтобы все было как надо. Папа же занимается только чисто деловыми вопросами.

– Элейн, нам надо идти, – настаивал Стьюарт.

Она вздохнула и взяла свою белую бисерную сумочку.

– О Боже, Стьюарт, хорошо, хорошо! Честное слово, иногда ты просто зануда. Боюсь, раньше, пока папа не сделал тебя управляющим, ты мне нравился гораздо больше. Тогда ты таким занудой не был.

Элейн встала, и Стьюарт поставил на место ее стул.

– Ну хотя бы позволь мне, – явно разозлившись, сказала она, – представить тебя шерифу.

Когда поднялась Элейн, Тревис тоже встал и учтиво протянул сердитому незнакомцу руку. Тот неохотно пожал ее и тотчас же отпустил.

– Это Стьюарт Мейсон, Тревис, – говорила Элейн. – Поверьте мне, он не всегда такой. Иначе бы я его не смогла вынести.

Тревис утаил свою реакцию на только что услышанную фамилию.

– Мне кажется, я спутал вас с кем-то другим, – произнес он и осторожно добавил: – Я слышал об одном джентльмене по имени Мейсон, но он землевладелец, а не управляющий.

Мейсон словно оцепенел. Наверняка Тревис задел его больное место.

– А я действительно владею землей. А есть закон, запрещающий человеку владеть своей землей и одновременно работать на земле, принадлежащей другому?

Тревис едва подавил самодовольную ухмылку.

– Конечно же, нет! Похоже, я вас обидел. Извините!

Элейн засмеялась:

– Да он не обиделся. Просто ревнует, потому что мы с вами тут сидели и болтали. Так что теперь старается показать, каким может быть противным. Не обращайте внимания.

– Элейн, нам надо идти, – оборвал ее Мейсон. – Надо идти!

Элейн протянула Тревису руку. Он поднес ее к губам и нежно поцеловал, молча радуясь злобному взгляду, которым одарил его за это Мейсон.

– Увидимся в пятницу, – сказал Тревис Элейн и тепло ей улыбнулся.

– А что будет в пятницу? – насторожился Мейсон. – Ведь в пятницу у тебя, Элейн, день рождения.

– Ну, это я знаю, – с наигранной строгостью сказала она. – Я пригласила шерифа к себе на праздник и хотела, чтобы Тревис остался у нас на весь уик-энд, но он отказался.

– Нет-нет! – поспешно запротестовал Тревис. – Я все взвесил и решил, что в конечном счете ваше милое приглашение принять смогу, Элейн. Буду просто счастлив!

– Ох, это прекрасно! – Она с энтузиазмом сжала ему руку. – Буду вас ждать часа в четыре. Вы останетесь очень довольны. Обещаю!

И тут Мейсон в первый раз взглянул Тревису в глаза. Колтрейн, не моргнув, спокойно этот взгляд выдержал. Оба были одного роста и почти одного телосложения. Во взгляде, которым Мейсон смерил Тревиса, четко отразились не только явная угроза, но и намерение эту угрозу осуществить.

– Мы с вами наверняка там встретимся, Мейсон, – ровным тоном сказал Колтрейн.

– Разумеется! – ответил Мейсон сквозь зубы. – Можете в этом не сомневаться, шериф.

Мейсон взял Элейн под руку, и они направились к двери. Но за миг до того, как она за ними закрылась, Элейн чуть-чуть обернулась и одарила Тревиса весьма многообещающей улыбкой.

Колтрейн знал, какой смысл таится в таких улыбках. Подобными улыбками женщины не раз одаривали его раньше. Большинство из них он оставлял без внимания, а на некоторые отвечал.

А уж эту улыбку он игнорировать не собирается!

Глава 15

Тревис направил коня в сторону от Главной дороги, чтобы оттуда получше изучить окрестности, не будучи замеченным другими гостями, едущими на день рождения Элейн.

Увидев усадьбу Джордана Барбоу, Колтрейн покачал головой. Четырехэтажный дом был сделан из серого камня, с башенками на всех четырех углах. Окна у дома были длинные и узкие, с полуциркульными арками. В каждом окне множество маленьких витражей. По краям крыши тянулась невысокая ограда, образуя место специально для прогулок.

Парадные двери были большие и тоже с полуциркульными арками, как и окна. Длинная терраса соединяла дом с узкой лестницей, поднимавшейся от выложенной булыжниками подъездной аллеи. Вдоль фасада дома росли аккуратно подстриженные кусты.

Возле дома было разбито шесть отдельных садов, каждый со своим собственным планом. Величавые дубы и клены простирались очень далеко, насколько хватало глаз.

На вкус Тревиса, все здесь было слишком помпезно. Он решил, что Барбоу хотелось, чтобы все знали о его огромном богатстве, и, создавая свое имение, он нисколько не тревожился, что все будет выглядеть нарочито хвастливым. Да, Барбоу был всемогущ, ничего не скажешь. За последние несколько дней Тревису удалось выяснить, что в этой части штата Кентукки Барбоу принадлежало очень много. А остальное он держал под своим контролем.

А еще из местных сплетен Колтрейн узнал, что Стьюарт Мейсон и Элейн Барбоу были неофициально помолвлены и что именно Элейн отказывалась назвать точную дату свадьбы.

Ну а что же Мейсон? Израэль произносил это имя с содроганием. Те, кого о нем расспрашивал Тревис, отвечали неохотно, почти со страхом. Но почему? Богатым он не был. Владел землей, это правда. Но очень скоро Колтрейн выяснил, что вся эта земля была отдана под залог… Джордану Барбоу. Возможно, Сэм был прав и для своих грязных дел богачи нанимают головорезов со стороны. У Тревиса все росло подозрение, что именно Мейсон стоит за всеми теми преступлениями, что происходят в этих местах. А Барбоу платит по счетам и отдает приказания.

Наступили сумерки. На фоне подернутых дымкой зеленых гор небо казалось перламутровым. На нем зажглись первые звезды. По долине пробегал мягкий ночной ветерок. Снова выведя лошадь на дорогу, Тревис направился к дому в готическом стиле, обратив внимание на скопление многочисленных экипажей перед ним.

В седельной сумке у Колтрейна лежала свежая смена одежды. Сэм сказал, что Тревис явно рехнулся, коль собирается провести уик-энд в доме того самого человека, который скорее всего и вершит все черные дела в Кентукки.

– Тогда тем более я должен побывать там, – усмехнулся Тревис.

На это Сэм ответил:

– Да не поэтому ты туда едешь, ты ведь сам знаешь. Едешь ты туда из-за этой девчонки! – И поспешил добавить: – Пойми меня правильно. Я ничуть тебя не виню за такое желание. Ты ведь живой человек. Только, дружище, черт тебя побери, посмотри, что она собой представляет. Ведь ты же не хочешь оказаться связанным с этим семейством. Если наши подозрения подтвердятся, твое пребывание в этом доме может быть очень опасным.

Тревису не хотелось признаваться себе, что Сэм говорит правду. Но жизнь должна продолжаться. Колтрейн решил ввериться судьбе, что бы ни произошло между ним и Элейн Барбоу.

Он передал лошадь конюху-негру, стоявшему у нижней ступеньки лестницы. На негре были элегантный ярко-красный сюртук и короткие черные бархатные штаны. Потом Колтрейн пошел по лестнице к распахнутым дверям. Там стоял еще один негр, в прекрасном белом шелковом сюртуке и черных брюках. Он ждал момента, чтобы объявить о приезде нового гостя.

Тревис шагнул в огромный холл. И тут же поразился богатству этого дома. Он еще никогда до этого не видел такой огромной хрустальной люстры, свисавшей с высокого потолка и сверкавшей множеством огней. Стены были оклеены богатыми обоями в огромных красных розах, переплетенных ярко-зелеными виноградными лозами. До блеска полированные рамы из вишневого дерева обрамляли написанные маслом портреты строгих предков Барбоу. Под ногами Тревиса лежал дорогой восточный ковер ручной работы, отделанный по краям широкой золотой бахромой. По обеим сторонам холла поднимались дубовые лестницы, покрытые ярко-красным ковром, тянувшимся до площадки второго этажа.

Да, богатство. Огромное богатство. Богатство Джордана Барбоу не оставляло никаких сомнений.

– Я объявлю о вашем прибытии, шериф Колтрейн, – на великолепном английском сообщил Тревису негр-дворецкий.

– Нет необходимости, – отодвинул его в сторону Тревис, передавая шляпу, но оставив при себе кобуру с пистолетом. Парадной одежды на Колтрейне не было, но он надел новую кожаную куртку, накрахмаленную белую рубашку и черный галстук в рубчик. Брюки тоже были новые, темно-синего цвета, аккуратно отутюжены. На ногах сверкали до блеска начищенные черные сапоги для верховой езды. Обдумывая предстоящий визит, Колтрейн решил, что нет смысла изображать из себя кого-то, а лучше быть самим собой – федеральным окружным шерифом.

Дворецкий нервно прокашлялся и поспешил за Тревисом.

– Сэр, – вежливо, но взволнованно попросил он, – прошу вас, позвольте мне объявить о вашем прибытии. Так принято, сэр…

– Все в полном порядке, Уиллис. О прибытии шерифа объявлю я, – раздался сверху, с лестницы, мелодичный женский голос.

На лестнице стояла Элейн Барбоу. В тихом изумлении она сверху наблюдала за ними. Тревис взглянул на молодую хозяйку с явным восхищением. На ней было темно-зеленое бальное платье из муарового шелка. Переливающийся мягким блеском наряд прекрасно подчеркивал ее изумрудные глаза. На шее сверкали драгоценные камни. Такие же украшения были вплетены в ее золотисто-каштановые локоны, волной ниспадавшие на плечи.

Над смелым декольте Элейн вызывающе вздымались ее небольшие, но крепкие груди. Тревис, не отрывая глаз, проследил, как она руками, облаченными в кружевные перчатки, коснулась сверкающих камней у себя на шее. Ее влажные коралловые губы улыбнулись.

– Шериф Колтрейн, – хриплым шепотом произнесла Элейн, – не будете ли вы так любезны сопроводить меня в бальный зал?

Дворецкий в ужасе отпрянул, потрясенный нарушением протокола, а Элейн стала спускаться по лестнице. Она словно плыла, ее изысканные, из зеленого атласа, туфельки, казалось, едва касались красного ковра. Тревис спокойно встретил горящий взгляд Элейн и выраженный в нем вызов, предназначавшийся именно ему, только ему одному.

Дойдя до холла, Элейн просунула руку под локоть Тревиса и взглянула на него с открыто дразнящей улыбкой:

– Не могу вам передать, как я рада, что вы решили принять мое приглашение, Тревис. Думаю, мне надо будет вас представить… попозже. – И она озорно подмигнула.

Тревис сдержал свои эмоции, подавив желание, как всегда, приподнять в удивлении брови. Ничего не скажешь, и впрямь очень смелая леди, подумал он. А может быть, она просто первоклассная соблазнительница? У Колтрейна были свои собственные способы обращения с кокетливыми дамами, если их уловки заходили слишком далеко. И игра эта ему очень нравилась, он еще ни разу в ней не проигрывал.

– Элейн, – спокойно проговорил Колтрейн. Тон его был ровный, а глаза в открытую остановились на ее восхитительной груди. – Вы предложили мне свое гостеприимство, этого вполне достаточно.

Элейн склонила головку набок:

– Я могу предложить гораздо большее, шериф. Вы остаетесь на весь уик-энд, да?

– Собирался. В моей тесной комнатушке в городе действительно одиноко.

– Здесь вам одиноко не будет. Это я могу обещать. Ну а теперь войдем?

Тревис кивнул, и они переступили порог бального зала. Как по сигналу, взоры всех присутствующих устремились на них. Затихла музыка, и по толпе пробежал удивленный шепоток. Пожалуй, сразу же решил Тревис, зря он эскортирует Элейн на ее собственном приеме. Ему изменил такт: в конце концов он всего-навсего лишь незнакомец, о прибытии которого официально даже не объявили.

Из толпы тотчас же отделился какой-то мужчина. Тревис понял, что это Джордан Барбоу. Он был среднего роста, но из-за крепкого телосложения и мощных плеч казался выше. Темные волосы с сединой на висках были коротко подстрижены, а у шеи завивались крутыми колечками. Лицо было чисто выбрито, вдоль квадратных скул шла синяя тень. Те же изумрудные глаза, что так сверкали у Элейн, только узкие и злобные.

Джордан Барбоу был истинным хозяином дома и не мог себе позволить проявить недовольство нарушенным протоколом. Как ни в чем не бывало он поцеловал дочку в щечку, а потом повернулся к Тревису и протянул ему свою твердую руку.

– Очень мило, шериф, – вежливо проговорил Барбоу, – что вы пожаловали на прием, устроенный в честь дня рождения моей дочери.

– Очень мило, что она меня пригласила, – ответил Тревис, заметив довольное лицо Элейн. Похоже, она словно подает ему знак не волноваться, потому что знает, как командовать своим отцом.

Что же до Мейсона, тут все было совсем по-другому. Это Тревис понял сразу, как только увидел Мейсона пробирающимся сквозь толпу. Высвободив руку Элейн из-под локтя Тревиса, он положил ее под свой и взглянул на Колтрейна.

Тревис почувствовал себя отрезанным от всех. А трио – Джордан, Элейн и Мейсон – обернулось к гостям.

– Представляю вам мою дочь, – гордо объявил Джордан. – Сегодня ей исполняется восемнадцать лет.

Раздались громкие аплодисменты и выкрики «С днем рождения!». Оркестр заиграл традиционную песню «Счастливого дня рождения». Все подхватили ее, адресуя песню имениннице. Пели все, кроме Тревиса.

Когда музыка кончилась, Джордан поднял руки, призывая к тишине. Все затаили дыхание в ожидании.

– Как и в день рождения моей дочери Мэрили, – торжественно объявил Джордан, – я дарю Элейн тысячу акров моих самых лучших земель. – Его слова потонули в море восторженных возгласов. Барбоу снова призвал соблюдать тишину. – Как и Мэрили, Элейн получит свой щедрый попечительский фонд как подарок от меня и от своей покойной матери. Да будет ей земля пухом! – Голос Джордана впечатляюще дрогнул. Тревис подумал, что, наверное, он единственный здесь не верит в искренность Барбоу.

Элейн, как и положено, поцеловала отца, а потом позволила Мейсону заключить себя в объятия, потому что оркестр заиграл мелодичный вальс. Теперь Элейн уже официально стала взрослой и богатой молодой дамой, вступив во все свои законные права.

Джордан повернулся к Тревису:

– О вас, шериф, должен был бы объявить мой дворецкий. Я бы сделал это и сам, но, как вы видите, был обязан в этот торжественный момент уделить все свое внимание Элейн.

– Это не имеет никакого значения, – повел плечами Тревис. – Я никогда не обращал внимания на формальности. Не вините своего дворецкого. Он предлагал мне все сделать как принято.

На лице Джордана отразилось изумление.

– Такое появление Элейн еще раз продемонстрировало ее постоянную борьбу за собственную независимость. Когда дело касается светских приличий, она становится невыносима. Честно говоря, я вздохну с облегчением, когда увижу ее замужем. Пусть тогда ее мелкими бунтами занимается кто-то другой, а не я.

Тревис на эти слова никак не прореагировал, и Джордан взглянул на него с явным подозрением. Улыбка с его лица сошла.

– Скажите, как долго собираетесь вы и ваш коллега пробыть здесь? Должен откровенно признаться, что местные жители не очень-то рады видеть, как правительство присылает посторонних людей решать их внутренние проблемы.

На скуле Тревиса дернулся нерв.

– Когда с этими проблемами не справляются местные власти, Барбоу, то долг правительства прислать сюда помощь. Шериф Бачер и я пробудем здесь до тех пор, пока не отпадет необходимость в нашем присутствии.

По лицу Джордана пробежала тень и тут же исчезла. Он посмотрел на дверь.

– Боюсь, я веду себя как не очень-то гостеприимный хозяин, шериф. Не согласитесь ли пройти со мной ко мне в кабинет и выпить по стаканчику бренди из моих личных запасов?

Тревис кивнул. Они вышли из бального зала, пересекли холл и свернули в небольшой проход, в конце которого находилась просторная комната, отделанная дубовыми панелями.

– Вам здесь нравится? – спросил Джордан, закрывая тяжелые двойные двери. – Мне все привезли из Англии – и кожаную мебель, и диваны, и кресла, и канделябры. Даже письменный стол из красного дерева. Я эту комнату люблю. Очень люблю. Больше всего времени я провожу тут.

– Здесь очень мило, – заметил Тревис, а про себя подумал, что даже в склепе не так мрачно, как в этом кабинете.

Джордан достал хрустальный графин, налил себе и Тревису по бокалу бренди и произнес тост «за приятное пребывание в Кентукки». Потом уселся в большое кожаное кресло, скрестил ноги и в упор посмотрел на Колтрейна:

– Так. А теперь скажите, к какому выводу вы пришли после первых дней пребывания в наших краях. Что мы здесь все ненавидим негров и намереваемся начисто уничтожить всю их расу?

Тревис, молча наблюдая, как играет на свету янтарная жидкость в бокале, чуть нахмурился, словно обдумывая заданный ему вопрос.

– Я не думаю, Барбоу, что негров в здешних краях ненавидят абсолютно все. И было бы просто глупо предположить, что можно уничтожить всю негритянскую расу. Скажем лучше так: после просмотра отчетов, поступивших в шерифское управление, я считаю, что данных о совершенных тут преступлениях слишком уж много. И я намереваюсь выяснить, почему это стало возможным. А также сделать все, чтобы больше ничего подобного не происходило.

Джордан явно удивился.

– Это может оказаться задачей нелегкой, шериф. В конечном счете вы имеете дело с рядом сторонников Юга, которые вряд ли захотят покориться воле бюрократов-янки. Ведь то, что эти самые рабы получили свободу, еще не означает, что они приобрели ум, чтобы участвовать в голосовании и владеть землей, то есть жить так, как живут белые. Вы толковый парень, шериф. И вы, конечно же, это понимаете.

– Теперь у негров свобода. Они должны ее попробовать, – холодно сказал Колтрейн. – И любой вставший на их пути к осуществлению этой свободы совершает преступление. Мы не допустим, чтобы негров избивали, запугивали, убивали.

– Пусть черные знают свое место, – сменил тон Джордан. – Тогда не будет у нас никаких проблем. И если черным не нравится то, что в Кентукки одержать верх над белыми они не в состоянии, то пусть убираются отсюда подальше на юг, в Джорджию или Алабаму. Может, там им это удастся.

– Не надо говорить от имени всех белых, Барбоу. Будем реалистами. Те, кто совершил эти преступления, состоят в рядах ку-клукс-клана. В большинстве случаев. Я ничуть не сомневаюсь, что в Кентукки много порядочных белых, которые думают совсем не так, как вы.

Глаза у Джордана широко раскрылись, а ноздри чуть раздулись.

– Я считаю себя абсолютно порядочным и ни в каком ку-клукс-клане не состою.

– Однако я полагаю, вы отлично знаете, кто в нем состоит.

– Возможно. Мне известно все, что происходит в здешних краях. Только это отнюдь не значит, что я непременно лично участвую во всех событиях.

Тревис отпил глоток бренди и сквозь бокал внимательно взглянул на Барбоу:

– Если вы такой осведомленный, то наверняка могли бы мне сказать, кого нам следует искать, верно?

– Этого я не говорил, – быстро возразил Джордан. – И еще вам следует знать, сэр, что, даже если бы я действительно знал, кого вам надо искать, я бы ни за что своих соседей не предал. Боюсь, вам придется столкнуться здесь с очень большими для себя трудностями. Будет очень нелегко. И даже опасно. Те жители Кентукки, которых я знаю, вашему приезду отнюдь не рады.

Тревис пристально посмотрел на него:

– А я здесь не в качестве миротворца. Я направлен сюда, чтобы сделать все, что в моих силах, дабы прекратить скверное обращение с неграми. И я намерен делать свое дело в любых условиях, какими бы трудными они ни были, – со значением добавил Колтрейн, не моргнув в ответ на откровенно недружелюбный взгляд хозяина дома. Чуть помедлив, Тревис продолжил: – Пока я нахожусь в вашем доме, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

– Задавайте, – холодно проговорил Джордан. – Но не обещаю, что отвечу на все.

– Скажите, почему здесь преследуют негров?

Джордан улыбнулся:

– Они очень наглые. Я уже сказал: черные не знают своего места. Возможно, янки и дали им свободу, но только от этого они не сделались такими же, как белые. Этого не может сделать ни один закон. – Он встал, чтобы снова наполнить бокал, приглашая Тревиса присоединиться. – Откровенно говоря, шериф, мне наш разговор не нравится. Я деловой человек и почтенный семьянин и к делам ку-клукс-клана никакого отношения не имею. Меня не очень-то радует, что вы считаете меня причастным к этим гадким делам клана и позволяете себе задавать мне свои вопросы.

– Вы меня не так поняли. Я ведь вас расспрашиваю потому, что вы имеете в округе большой вес, Барбоу. А моя служба и состоит в том, чтобы выяснить все, что могу. Так что не обижайтесь.

– Хорошо, обиды не будет, – сухо улыбнулся Барбоу. – Больше вам от меня ничего не надо? Сейчас мне нужно пойти к гостям. Полагаю, мы с вами достаточно хорошо познакомились!

– Позвольте задать еще один вопрос.

– Спрашивайте. И опять же я могу на него не ответить.

– Мейсон, ваш управляющий. Вы держите на его земли свои закладные. Все знают, что он собирается жениться на Элейн. Вряд ли вы согласитесь мне сказать, есть ли у него какие-либо дела с ку-клукс-кланом.

Было очевидно, что Джордан явно удивлен – и тому, что Тревис все знает про Мейсона, и его смелому вопросу.

– Послушайте, шериф. Вы что, принимаете меня за дурака? Неужели вы думаете, что я бы позволил своему собственному управляющему и будущему зятю связываться с ку-клукс-кланом? Конечно же, нет! Если Мейсон и связан с ку-клукс-кланом, он это держит от меня в строжайшем секрете. У меня в обществе положение видное. Я всеми уважаем. И всем отлично известно, что никакими незаконными делами я не занимаюсь.

Тревис встал:

– Тогда отлично. Полагаю, больше вопросов у меня нет.

Джордан тоже встал:

– Тогда вернемся к гостям. Праздничный пирог еще не разрезали. А мне специально для дня рождения Элейн привезли шампанское прямо из Франции.

Они вышли из кабинета и направились в холл, когда из бального зала появилась Элейн, ища кого-то глазами.

– Ага, вот где вы! – воскликнула она, бросаясь к ним. Она обеими руками придерживала платье, чуть поднимая его над атласными туфельками. – Я хочу с вами танцевать, шериф.

– Элейн! Неужели ты считаешь, что так поступают истинные леди? – воскликнул Барбоу, и его щеки слегка покраснели. – Непристойно для леди приглашать джентльмена на танец.

– О, папочка, Боже ты мой! – весело рассмеялась Элейн. Подхватив Тревиса под руку, она мягко потянула его за собой. – Ведь это мой день рождения, и я могу делать все, что хочу.

– У меня такое чувство, – зашептал Тревис, когда они отошли от Джордана, явно не одобрявшего поведения своей дочери, – что вы делаете то, что вам хочется, не только в день своего рождения.

– Разумеется! – И Элейн лучезарно улыбнулась. Они вошли в бальный зал. Танец начался, и Тревис обнял Элейн за талию. Присутствующие и не пытались скрыть своего любопытства.

– Вы танцуете просто божественно, – пробормотала Элейн, одаривая Колтрейна чарующим взглядом. – Я знала, что так и будет. С самого первого раза, как я вас увидела, я знала, что вы такой мужчина, который от рождения наделен умением ублажать женщину… во всем, – без обиняков добавила она.

Тревис удивился:

– Да как же вы, Элейн, можете об этом знать? Вы ведь фактически почти ребенок!

– Да? Вы так думаете? – разыграла обиду Элейн. – Вы, Тревис Колтрейн, еще не встречали такой женщины, как я. И я вам это докажу.

Колтрейн криво усмехнулся:

– Это звучит скорее как угроза, а не обещание!

– А может, и то и другое! Вам надо лишь подождать, вот увидите.

Колтрейн тихо засмеялся. Музыка кончилась, и он выпустил девушку из своих объятий. Внезапно между ними возник Мейсон, явно раздраженный.

– Ваш отец уже откупорил шампанское и приготовился произнести тост, – резко сказал он, словно не замечая Тревиса. – И пирог уже надо разрезать. Идемте со мной.

Элейн просунула руку в ладонь Тревиса:

– Пойдемте вместе – поможете мне разрезать пирог. Он просто гигантский. Папа заказал его одному булочнику в Луисвилле. Чтобы поднять этот пирог из фургона, понадобилось аж четыре человека.

– Элейн, не говорите ерунды! – взорвался Мейсон. – Какое отношение к вашему праздничному пирогу может иметь абсолютно посторонний человек? Или вы утратили всякое представление о приличиях?

Элейн тут же резко возразила:

– Да что о приличиях знаете вы, Мейсон? Вы ведь, пока папа вас не подобрал и не дал вам приличную работу, были просто ничтожным деревенщиной!

Мейсон прошипел:

– Как вы смеете, Элейн?! Сейчас же перестаньте вести себя как испорченный ребенок или я…

– И что же вы сделаете? А? – вызывающе спросила Элейн, по-прежнему держась за руку Тревиса. – Послушайте, Мейсон! Не лезьте в мои дела. Шериф – мой личный гость, и если я прошу его разрезать пирог, он его разрежет.

Тут Стьюарт мрачно взглянул на Тревиса, про себя посылая его ко всем чертям.

Тревис высвободил свою руку из руки Элейн. Проклятие! Меньше всего ему сейчас хотелось затевать скандал с Мейсоном. Никогда в своей жизни ни от каких схваток Колтрейн не уклонялся, но предпочитал их не провоцировать. Особенно схватки столь идиотские.

– Идите с Мейсоном, Элейн, – сказал он и отодвинулся. – Увидимся позже.

И Колтрейн повернулся так быстро, что она не успела возразить. Он поспешил к выходу через открытые двери, ведущие на затененную виноградными лозами террасу. Облегченно вздохнув, Тревис шагнул поглубже в тень, вытащил из кармана куртки манильскую сигару и зажег ее, с удовольствием наблюдая, как в ночной перламутровый воздух поднимается дымок. Хорошо иметь хоть пару минут покоя!

Колтрейн задумался над разговором с Барбоу. Пожалуй, Джордан ему лгал. Он нутром чуял, что тот связан с ку-клукс-кланом. И это чутье подсказывало ему, что надо быть настороже. А Мейсон целиком зависел от Барбоу. Это Колтрейн прекрасно понимал. Элейн сказала, что, до того как ее отец принял Мейсона под свое крыло, тот был просто никем. С чего бы это Джордан Барбоу стал так поступать, если не с целью иметь у себя человека, которому он мог бы доверять свои грязные дела?

Внезапно его внимание привлекло какое-то движение за низкой каменной оградой, окружавшей террасу. Глаза Тревиса едва различили в темноте фигуру женщины. Она приблизилась к нему и заговорила:

– Привет, шериф! Чего это вы здесь делаете в одиночестве? Надеюсь, не ломаете себе голову над тем, как укротить мою драгоценную сестрицу?! Это было бы пустой затеей. – Незнакомка тихо засмеялась и вошла на террасу. – Простите меня. Я не шпионила за вами. Просто люблю гулять по ночам. Я так устаю от всего этого шума и дыма на вечеринках и приемах.

Колтрейн заметил лишь отдаленное сходство между сестрами, не более. Мэрили была выше ростом и явно старше сестры, наверняка года на три-четыре. Он почувствовал, что на ее долю выпало больше жизненных испытаний, нежели на долю ее сестры. Это было видно по светло-карим глазам, которые давно уже не искрились весельем. Лента стягивала каштановые волосы Мэрили в тугой пучок. Тревис ничего не мог сказать о ее фигуре, потому что девушка буквально утопала в громоздком черном платье с длинными рукавами и глухим воротником до самой шеи. Этот наряд придавал ей еще более мрачный вид.

– Рад знакомству, – чуть поклонился Тревис.

Мэрили снова засмеялась, но смех был невеселый.

– Когда здесь Элейн, ни для кого другого места не остается. О, я очень люблю сестру, но у нее чересчур упрямый характер. Я наблюдала за вами обоими, когда вы танцевали, – продолжала Мэрили. – Я ее хорошо знаю, шериф. У нее на вас свои планы.

Тревису стало как-то не по себе.

– Я понимаю, что это совсем не мое дело, – поспешила добавить Мэрили, – но чувствую, что обязана вас предупредить. Элейн – это всегда беда. Так же, как и ее жених, Мейсон.

– Почему вы взяли на себя труд мне об этом сказать? – спросил Колтрейн, с любопытством глядя на Мэрили. Пожалуй, она действительно своей сестре завидует. Если их обеих сравнить, то Мэрили выглядит как старая дева.

К удивлению Колтрейна, Мэрили улыбнулась и, словно прочитав его мысли, сказала:

– Я Элейн не завидую, шериф. На самом деле мне ее жалко. Она ищет что-то такое, чего никогда не найдет. Ей следует сначала разобраться в себе самой. Что же касается вашего вопроса – почему я вам все это говорю, то ответ только один: я чувствую себя обязанной предостеречь вас от беды.

– Беды? – коротко рассмеялся Тревис. – Да кто же может вовлечь меня в беду, мисс Барбоу?

– Я не мисс Барбоу, – спокойно поправила его Мэрили. – Я миссис Трейлор. Но я прошу вас называть меня Мэрили.

Так, подумал Тревис, значит, она вовсе не старая дева.

– Кентукки – очень опасное место для тех, кто выступает против убеждений клана, – тихо говорила Мэрили. – Боюсь, вы даже себе не представляете, насколько это опасно, особенно в наших краях. У вас и без того полно дел, не надо связываться с Элейн.

– Может быть, вы объясните мне, что именно вы имеете в виду, Мэрили?

Она в первый раз за весь их разговор вдруг занервничала.

– Если вы сразу же не остановите посягательства на вас со стороны Элейн, вы потом только спровоцируете Мейсона и моего отца. Я это все говорю вам ради вашего же собственного блага. Вы здесь посторонний. Приехали сюда, чтобы вмешаться в местные дела. Вам здесь не рады. И это отношение к вам не изменится независимо от того, влюбится в вас моя сестра или нет.

– Вы попали в самую точку, – сказал Колтрейн. – Но что думаете лично вы? Вы тоже считаете, что мое присутствие здесь неуместно?

– Мне это абсолютно безразлично, шериф.

– А как насчет ваших чувств по отношению к неграм? Может быть, на ваш взгляд, с ними лучше всего иметь дело, устраивая над ними линчевания и до смерти их избивая?

Глаза Мэрили сузились. Тревис заметил, что она стиснула кулаки.

– Я это ненавижу. Ненавижу! Но я никакого голоса не имею. Соседи меня недолюбливают и без моих указаний на их грехи и…

Тревис почувствовал в ее словах глубокую горечь и постарался поощрить Мэрили к откровению.

– С чего бы это вашим соседям вас недолюбливать? На мой взгляд, вы чистосердечны и откровенны. Я лично не вижу в вас ничего неприятного.

Мэрили прикусила нижнюю губу, на миг закрыла глаза и натянуто улыбнулась.

– Не стоит говорить обо мне, шериф. Я лишь хотела предупредить вас об Элейн. Она, конечно, очень красивая. Не сомневаюсь, вам она очень нравится. Но вы не можете знать ее так, как я. Не можете знать, какая она хитрая. Если ей чего-нибудь захочется, она не остановится ни перед чем.

Тревис прислонился к увитым виноградными лозами перилам террасы и сложил на груди руки.

– Миссис Трейлор… Мэрили. Меня очень тронуло ваше беспокойство обо мне. Но только можете не сомневаться, что Элейн отнюдь не первая женщина в моей жизни. Думаю, я с вашей сестрой справиться смогу.

Лицо у Мэрили окаменело.

– Да, конечно, шериф. Могу себе представить, как это у вас получится. – Она подняла подбородок. – Пожалуй, я лучше пойду.

Она торопливо повернулась и буквально столкнулась лицом к лицу с Элейн. Тревис не успел заметить, как та появилась на террасе.

– О, Мэрили! Смотри перед собой! Ты так могла помять мне платье! – закричала Элейн, стрельнув глазами в Тревиса. И добавила: – Что это ты тут делаешь с моим гостем, а?

– Проявляю вежливость, – небрежно ответила Мэрили и ветерком проскользнула внутрь дома.

Элейн покачала головой и поспешила к Колтрейну, который по-прежнему стоял, лениво прислонившись к перилам.

– Ох уж эта Мэрили! – с презрением оглянулась через плечо Элейн. – Как бы мне хотелось, чтобы она нашла для себя подходящего красавчика и перестала бы флиртовать со всеми теми, кто приходит ко мне.

Колтрейн приподнял бровь:

– Она только что представилась мне как миссис Трейлор.

– Она вдова. Ее мужа убили на войне. Наверное, эта карга уже больше никогда не выйдет замуж. Вы бы послушали, как она иногда воюет с папой, который ругает ее за то, что она так любит черных. Точно так, как и ее Дональд. Когда его убили, папа сказал, что это был самый лучший конец для человека, который отправился воевать на стороне проклятых янки.

– Я сам воевал на стороне проклятых янки, как вы их называете, – сухо произнес Тревис.

Элейн подвинулась чуть поближе и, положив ему на плечи свои пальчики, прошептала:

– Я знаю. Но это не важно! Вы ведь были просто солдатом и выполняли свою работу. Ведь вам на самом-то деле было все равно, на чьей стороне воевать.

– Честно говоря, мне было вовсе не все равно. Отнюдь! Мне не все равно и сейчас.

Элейн привстала на цыпочки, и ее влажные зовущие губы оказались всего в дюйме от лица Колтрейна.

– О, Тревис! Неужели нам так нужно говорить о неприятных вещах? – хрипло прошептала она, прижимаясь к его груди. – Я полагаю, мы можем найти куда более интересное для нас занятие.

Тревис ощутил столь знакомое ему напряжение в теле. Черт побери, он хочет эту женщину! Да и какой мужчина на его месте не испытывал бы такого желания? Красивая. Обольстительная. Каждой клеточкой своего тела Колтрейн ощущал, что и Элейн чувствует к нему не меньшую страсть, чем он к ней. Чисто мужская потребность в женщине заставила его сжать Элейн в объятиях, а губы его слились с ее губами.

Пальцы Элейн поползли вверх по шее Тревиса, тело слилось с его телом. На миг он крепко прижал ее к себе, но потом отодвинулся.

– Думаю, нам бы следовало вернуться к вашим гостям. В конце концов этот вечер устроен именно в вашу честь.

Чуть задохнувшись, Элейн нервно пригладила прическу. Лицо ее пылало.

– Да! Конечно! Вы, разумеется, правы. Пойдемте танцевать! – И она первой покинула террасу.

Во время их второго вальса Тревис почувствовал, что его кто-то сильно задел за плечо. Обернувшись, он увидел Стьюарта. Лицо его было мрачным. Когда танец кончился, Колтрейн с поклоном отошел в сторону и направился к столику в углу комнаты. Там стояли напитки.

Колтрейн завел ничего не значащие разговоры с теми, кто оказался рядом, и безошибочно почувствовал, что отношение к нему пронизано духом враждебности. Вскоре люди вокруг Тревиса рассеялись, и он остался один. Оглядевшись, Тревис заметил стоявшую в стороне Мэрили. Она откровенно наблюдала за ним. С удивлением? Или же в ярости? Он не совсем понял выражение ее лица.

Колтрейн решительно направился к Мэрили и дружески протянул ей руку:

– Не хотите ли потанцевать со мной, Мэрили?

Подаренная ему улыбка была почти печальной.

– Очень мило с вашей стороны, шериф, что вы пожалели даму, оставшуюся без кавалера. Но я не могу, большое спасибо. Мне вашей жалости не надо.

Колтрейн коротко рассмеялся.

– А кто сказал, что я вас пожалел?

– Да это у вас в глазах написано! Я всегда могу по глазам мужчины прочесть, что он думает. Нет, спасибо, шериф. Мне ваше сочувствие не нужно. Мне от вас вообще ничего не нужно.

Мэрили повернулась и ушла, оставив Тревиса стоять одного. Он почувствовал себя в глупом положении и разозлился. Что она, черт побери, о себе думает?

Колтрейн уже было решил, что пора уходить, как к нему подошел низкорослый лысый человек, который явно сильно нервничал. Он сказал, что его зовут Норман Хейткок и что он фермер. Взволнованно оглянувшись несколько раз по сторонам, словно боясь, что за ним наблюдают, коротышка стал спрашивать у Колтрейна про его «расследование». Нашел Тревис какие-нибудь ключи к разгадке?

Колтрейн не очень-то откровенничал и давал чисто формальные ответы. Все белые, находившиеся в зале, не сводили с Хейткока глаз. А он, казалось, был по-настоящему обеспокоен. «Возможно, это наш союзник», – решил Тревис.

Колтрейн был настолько поглощен беседой, так внимательно слушал все, о чем ему говорил собеседник, будь то замечания о погоде или же о правительстве, что не сразу понял – зал почти опустел. Он осознал это только тогда, когда к ним подошел Джордан Барбоу.

– Ну, вы так увлеклись разговором, что забыли обо всем на свете! – наигранно весело произнес он. Глаза у Джордана блестели. – Похоже, все, кроме вас, Норман, уже уехали. А мне пора проводить шерифа в отведенные для него комнаты.

Норман Хейткок чуть не споткнулся, отчаянно заторопившись откланяться и пожелать всем доброй ночи. Джордан наблюдал за ним, не разжимая губ, а потом изрек:

– Надеюсь, он вас не очень утомил, шериф. Боюсь, умом он не блещет. Пригласил же я его лишь постольку, поскольку его земля граничит на юго-востоке с моей. А я всегда стараюсь быть хорошим соседом. Честно говоря, местные жители не очень-то любят иметь с ним дело.

Тревис промолчал.

– А теперь, – продолжал Барбоу, – я покажу вам, где вы будете спать. Элейн сообщила, что вы остаетесь у нас на уик-энд.

Колтрейн последовал за Джорданом на второй этаж, потом на третий и наконец на самый верх огромного дома семейства Барбоу.

– Я всегда размещаю наших гостей в этом крыле, – объяснил Джордан, распахивая дверь в хорошо освещенное большое помещение. Это была гостиная, по обе стороны которой располагались спальни. – Отсюда великолепный вид на хребты гор к востоку. Здесь очень мило, когда встает солнце, – с гордостью произнес Барбоу.

На пороге одной из спален появилась молодая негритянка. Она вежливо раскланялась и исчезла.

– Сельма приготовила вам постель, – сказал Джордан, отступая к двери. – Утром я велю моему камердинеру принести вам воды для ванны. Завтрак подают в восемь. Полагаю, Элейн захочется пригласить вас на поездку верхом. У меня в конюшнях, знаете ли, есть отменные призовые лошадки.

– Я об этом уже наслышан, – вежливо сказал Тревис, зная, чего от него ждут. – Спасибо вам за ваше чудесное гостеприимство, Барбоу.

Джордан кивнул. На лице его лишь на миг промелькнуло самодовольное выражение. Он прошел к двери и плотно закрыл ее за собой.

Колтрейн осторожно походил по комнате, которая была, как и все в этом доме, чересчур роскошна. Потом он направился в меньшую из двух спален, отделанную в мягких голубых тонах и обставленную мебелью из красного дерева. И тут Тревис вдруг вспомнил, что забыл захватить с собой седельную сумку. Ну да Бог с ней! Он всегда ненавидел ночные рубашки и пользовался ими только тогда, когда останавливался на ночь у кого-нибудь в гостях.

Тревис разделся и нагишом лег поперек кровати. Выпил он не очень много, но чувствовал себя усталым. Вечер оказался весьма интересным, но утомительным. Колтрейн надеялся лишь на то, что, выполнив свою работу, он поспешит домой, в Северную Каролину, заберет крошку Джона и они отправятся в Неваду.

Не нравится ему та злоба, которая повсюду ощущается здесь, в Кентукки, почти засыпая, думал Тревис. Вовсе ни к чему ему связываться с дочерью человека, который скорее всего и вершит всеми темными делами в этом штате. Все это, вместе взятое, создавало очень скверную ситуацию.


Глаза Тревиса сами собой открылись от внезапно охватившей его тревоги. Этот инстинкт выработался у него за долгие годы солдатской службы. Свет в его комнате был погашен, хотя накануне он оставил лампы зажженными. Тревис явственно ощутил, что вместе с ним в комнате находится еще кто-то. В одно мгновение рука его проскользнула под подушку и сжала пистолет, который он положил туда перед сном.

– Не бойтесь, Тревис. Это я.

Тревис изумленно уставился в темноту:

– Черт побери! Да вы в своем уме, женщина? Если вас здесь застанет отец, один черт знает, что будет…

В ночных сумерках стала вырисовываться фигура обнаженной Элейн, лежавшей на огромной постели. В темноте она нащупала его руки и положила их на свои груди.

– Ну-ка, Тревис! Посмотрим, захочется ли вам и сейчас волноваться из-за моего папочки! – вызывающе произнесла она.

Тревис позволил себе послушаться ее мягкого толчка и лечь на спину. Элейн последовала за ним. Еще не совсем поняв, что он делает, Колтрейн обеими руками начал ласкать нежное тело, столь щедро предлагаемое ему. Кончики его пальцев умело касались крепких молодых сосков, доводя их владелицу до состояния экстаза.

И тут же Колтрейн почувствовал сильное возбуждение. Элейн прижала его затвердевшую плоть к своему животу и, раскинув ноги, легла на Тревиса. Губы их сомкнулись, потом раскрылись, и Колтрейн коснулся языком ее языка. Он все время сжимал Элейн ягодицы, теснее и теснее прижимая ее к себе.

– О, Тревис! – задыхаясь, прошептала Элейн. – Возьми меня, умоляю тебя! Не дразни, не дразни…

Тревис снова ее поцеловал, на этот раз еще крепче. Руки его двигались по спине Элейн, прижимая ее тело все ближе и ближе. Как бы сильно он ее ни желал, как бы ни стремился овладеть ею, Колтрейн по опыту знал, что любой женщине нужно время. Тревис никогда своих партнерш не торопил, никогда не хотел, чтобы у них сложилось впечатление, будто он ищет удовольствия только для себя самого.

Внезапно Элейн дернула головой и зарыдала:

– О, Тревис, будь все проклято! – Усевшись на него верхом, она взмолилась: – Я хочу тебя прямо сейчас!

Раздвинув бедра, она опустилась и легко поглотила его восставшую плоть. Потом начала вращать бедрами; руки ее напряглись, а ладони твердо уперлись в грудь Тревиса. В темной комнате ему было трудно разглядеть ее лицо. Тем не менее он увидел, что голова у Элейн откинута назад, губы раздвинуты. В экстазе она застонала:

– О, как хорошо, Тревис! Чертовски хорошо!

Одним быстрым рывком Тревис сжал руки вокруг хрупких запястий Элейн и опрокинул ее на спину, не отрывая от себя. А потом стал снова и снова погружаться в ее лоно. Как хорошо, что Элейн быстро почувствовала оргазм, потому что больше Тревис уже сдерживать себя не мог.

Они еще долго не отпускали друг друга из объятий. Тела их покрыла испарина. Оба постепенно возвращались на землю. Вскоре Тревис отодвинулся в сторону. Грудь его все еще тяжело поднималась и опускалась, он с трудом дышал. Почувствовав, что Элейн встает с постели, он спросил, куда она идет. Колтрейн знал, что через пару минут он будет снова в полном боевом настрое. На сей раз он никуда спешить не будет, станет наслаждаться каждой минутой. И они с Элейн опять вознесутся на самый пик экстаза.

Глава 16

Мэрили двигалась шаг за шагом, прячась за стволами деревьев, вслушиваясь в каждый звук. Она ушла из дому в одиннадцать часов. А в условленном месте встречи ей надо было быть к полуночи. Если бы она поехала в такой поздний час верхом, то непременно привлекла бы к себе внимание. А это было опасно.

На небе светилась лишь четвертушка луны. Мэрили шла почти в полной тьме.

Какова будет реакция отца, если он узнает о ее ночных похождениях? Возможно, он от нее отречется. Или прикажет высечь. Но, напомнила себе Мэрили, даже если ей будет грозить смерть, она не откажется от своих убеждений и продолжит дело. Ведь отдал же Дональд за это свою жизнь! И она способна на такое!

При мысли о муже, которого Мэрили обожала, на глаза ее набежали слезы. Они полюбили друг друга еще детьми, лелеяли свое чувство всю юность. Их любовь расцвела, когда Мэрили и Дональд поженились. Она осталась жить в ее сердце после смерти Дональда. Иногда Мэрили казалось, что он все еще с ней рядом, что он ее защищает, охраняет, вселяет в нее веру.

Пока что, подсчитала Мэрили, она спасла от расправы куклуксклановцев четырнадцать негров. Переодеваясь в белый балахон, Мэрили узнавала о планах клана и предупреждала будущих жертв.

Эти мысли о содеянном ею добре согревали Мэрили душу. Но тепло быстро сменялось леденящим холодом, стоило только подумать, что ее родной отец заодно с ку-клукс-кланом!

Глаза у Мэрили сузились, когда она вспомнила об отце и о Мейсоне. Именно они руководили действиями бандитов. Отец все планировал, а Мейсон помогал его планы осуществлять.

Мэрили с грустью подумала о покойной матери, такой любящей, такой заботливой. Она в жизни не обидела ни одного раба. И всегда ужасно гневалась, если надсмотрщик отца проявлял жестокость по отношению к слугам-неграм. За два года до начала войны она умерла от пневмонии. Мэрили грустила не только из-за того, что Бог призвал ее мать к себе, но еще и из-за того, что добрая женщина так и не дождалась того времени, когда негры наконец-то обрели свободу. Как же больно было бы теперь бедной маме, если бы она знала, какую роль играет ее муж в делах ку-клукс-клана!

Вскоре Мэрили стала различать очертания дома на берегу ручья и услышала журчание воды среди скал. Она все правильно рассчитала. Теперь она сможет вовремя подняться на вершину горы и попасть в назначенное место вместе с остальными. Белый балахон и капюшон Мэрили надежно спрятала в дупле дерева. Все идет как надо.

Мэрили вышла на тропинку, которая вела в заросли кустарников, где ее ждала лошадь. Неожиданно она услышала какие-то звуки.

Голоса, мужской и женский. Страстный шепот. Кто это? И зачем они здесь?

Но когда ночной ветер еще раз донес эти голоса до Мэрили, она поняла, кому они принадлежат.

– О, Тревис, любимый! Если бы нам только не приходилось прятаться! Я хочу, чтобы весь мир знал, что я тебя люблю, что ты любишь меня.

Элейн. Элейн и Тревис.

Мэрили сжала кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. Будьте вы прокляты! Последние несколько недель она о чем-то таком подозревала, потому что нередко слышала, как ночью, когда все спят, Элейн выходит из своей комнаты и тихонько крадется по холлу, а потом, позже возвращается к себе. Так, значит, Элейн проводила время в постели красавца шерифа! Ничего неожиданного в этом для Мэрили не было, но то, что они продолжали встречаться, ее потрясло. Если бы об этом узнал Мейсон, он бы убил шерифа. И отец тоже. До чего же этот Колтрейн глуп, подумала Мэрили. Именно теперь он так мешает ей делать то, что должен был делать сам, – защищать негров от жестокого ку-клукс-клана.

– Это невозможно, – донесся до Мэрили голос Тревиса. Голос был хриплым, грубым от страсти. – Мы оба знаем, что это рискованно. Надо брать то, что можем.

– Нет!

Мэрили с отвращением выдохнула. Как же часто слышала она из капризных уст своей сестрицы этот возглас нетерпения!

– Я хочу тебя сию минуту и прямо здесь! Но мне надо еще больше. Я хочу быть твоей всегда и навеки. Мне плевать, что думают по этому поводу мой отец или Мейсон, да и вообще кто бы то ни было. Я хочу быть твоей, Тревис. Ты ведь не можешь отрицать, что ты меня любишь.

– Я никогда тебе о своей любви не говорил, Элейн.

– А тебе это говорить и не надо. Ты мне это демонстрировал тысячу раз. Ни один мужчина не может так ласкать женщину, как это делаешь ты, если он ее не любит всей душой.

Мэрили услышала, как нетерпеливо вздохнул Колтрейн.

– Элейн, ни желание, ни страсть ничего общего с любовью не имеют. Даже та страсть, о которой ты сейчас говоришь. Я тебе сказал, что такое чувство я испытывал только к одной женщине.

– Я знаю, знаю, – прервала его Элейн. – Это была твоя жена. Но ведь она умерла, Тревис. А я – живая. Нельзя любить мертвых. Если бы ты только обо всем этом мог забыть.

Тревис кашлянул, явно удивленный.

– Ты не можешь хотеть, чтобы я забыл то, что меня держит в этой жизни, женщина. И ты это знаешь.

– Да я говорю вовсе не об этом. – Элейн вздохнула и застонала: – О, Тревис, как же мне хорошо, когда ты меня ласкаешь так, как сейчас! Ты… ты меня просто сводишь с ума. Прошу тебя, не останавливайся, прошу!

Мэрили прижалась лицом к шершавой коре дерева. Ее охватило отвращение. Вот так стоять тут и слушать их любовные вздохи было очень неприятно Она испытывала не только гадкое отвращение, но и еще какое-то подспудное чувство. Что это? Неужели ревность? Конечно же, нет! И все-таки очень больно сознавать, что она сама уже так давно не лежала в объятиях мужчины. А мужчина в ее жизни был лишь один – Дональд. Мэрили много раз пыталась сказать себе, что она привыкнет к бессонным ночам, вспоминая, как все у них с Дональдом было прекрасно. А тело ее в эти ночи горело от жажды любви.

Сейчас, стоя тут и слыша голоса Тревиса и своей сестры, Мэрили вдруг поняла, что у них с Дональдом никогда такого не было. У них все было нежно, деликатно, тихо. Но только Дональд никогда не говорил ей тех слов, какие сейчас говорит Элейн Тревис. И она, Мэрили, сама никогда не отвечала мужу такими животными стонами.

Мэрили почувствовала, что от этих звуков тело у нее становится горячим, и ей стало противно. Да что же он такое делает с ее сестрой, если та в ответ так стонет? Боже, какой разврат! Как все это вульгарно! А этому Колтрейну, по-видимому, очень нравится, как с ним разговаривает Элейн, он одаривает ее разными ласковыми словами и твердит, какая она чувственная.

Внезапно все слова прекратились, стали слышны только возгласы и вздохи.

Мэрили до боли сомкнула веки и еще крепче сжала кулаки. Она отчаянно пыталась думать о чем-нибудь другом. Раздался громкий, резкий крик Элейн, от которого у Мэрили разом открылись глаза. Может, Тревис причинил ей боль? Мэрили, забыв обо всем, шагнула вперед. Ее сестре больно, значит, надо идти к ней.

Но Мэрили тотчас же остановилась, услышав крик сестры:

– Тревис, о, Тревис! Как же хорошо! Сделай так еще! О Боже, никогда еще мне не было так хорошо!

Устыдившись самой себя, Мэрили отступила в свое укрытие. Значит, Элейн кричит от наслаждения.

– Не уходи от меня, – тихо говорила Элейн. – Я хочу, чтобы ты сжимал меня в объятиях всю ночь.

– Ты же знаешь, что это невозможно. Мне надо вернуться в город. Я не могу отсутствовать всю ночь.

– Но ведь тебе бы этого хотелось, правда? – Она одновременно спрашивала и утверждала. – Тебе бы очень хотелось обладать мной еще и еще раз, верно?

Наступило молчание. Мэрили осторожно вздохнула. О Боже, что же за мужчина этот самый Колтрейн, если он может заставить женщину кричать так, словно она умирает, а потом, забыв о женской гордости, умолять его овладеть ею снова? Каким секретом владеет этот сверхмужчина?

Какое ей до этого дело, разозлилась на себя Мэрили. Он просто дикарь. Если бы этот Тревис занимался тем, чем ему положено по службе, она, Мэрили, сейчас бы не пряталась, идя на тайное собрание куклуксклановцев, где ее может подстерегать смертельная опасность. Он должен был бы смести эту организацию с лица земли. Ведь в этом и заключается его работа, разве не так? Тогда почему же ей ему об этом прямо и не сказать? – спросила себя Мэрили.

Ответ она знала. Все дело в ее отце. Несмотря ни на что, Мэрили отца любила. Она не хотела, чтобы его посадили в тюрьму. Против своего отца она выступить не может. Если бы вывели на чистую воду Мейсона и всех остальных, они бы наверняка выдали ее отца.

Нет, ничего Мэрили сказать никому не сможет. Не сейчас. Она может делать только то, что делает, и будет по возможности заранее предупреждать намеченных кланом жертв.

Мэрили услышала, как Тревис уговаривает Элейн поскорее одеться. Он говорил, что рискнет и подвезет ее на лошади к самому дому. Элейн надо вернуться к себе в постель так, чтобы никому и в голову не пришло, что она отсутствовала.

– Этого бояться нечего, – засмеялась Элейн. – В моем крыле живет лишь один человек – Мэрили, а она ложится спать вместе с цыплятами. Я ее никогда даже и не слышу: она спит как убитая. Если бы я была без мужчины так долго, как она, я бы просто металась по комнате.

– Наверное, так и будет! – усмехнулся Тревис. – Ты получаешь от любви столько удовольствия, сколько обычно получает мужчина. Даже больше.

– А разве в этом есть что-нибудь плохое? Я чувствую потребность в любви. И эту потребность может удовлетворить только такой мужчина, как ты. Я тебя не отпущу, Тревис. Клянусь, я заставлю тебя меня любить всегда и всегда меня желать.

– Пожалуй, это может оказаться совсем не так трудно, как тебе кажется.

– Ты меня дразнишь. На самом деле ты на меня сердишься за то, что я пришла к тебе не девственницей. Но ведь я никогда девственницей и не прикидывалась. Ты ведь знаешь, я тебе врать не стану. И еще знаешь, что ты единственный мужчина, который меня когда-либо удовлетворял.

Тревис снова засмеялся:

– Видно, я действительно что-то очень хорошо сделал. Боюсь, ты мне всю спину расцарапала. От твоих длинных ногтей она вся в крови.

– Тебе же это очень понравилось?!

«Черт бы тебя побрал, Элейн! Да отпусти ты его! – взмолилась про себя Мэрили. – Ведь мне теперь придется скакать со скоростью ветра, иначе я опоздаю».

Элейн же продолжала:

– Какое это чудесное местечко для встреч. Куда лучше, чем конюшня. Там очень рискованно.

Голоса приближались. Мэрили еще плотнее прижалась к дереву.

– Завтра ночью, да? – умоляла Элейн.

Тревис вздохнул:

– Не могу обещать. Мне придется передать тебе записку.

– Старый добрый Израэль, – засмеялась Элейн. – Этот негр что угодно сделает ради денег, даже бросит записку для невесты того самого человека, которого до смерти боится.

Внезапно Тревиса обуял гнев.

– Если Мейсон посмеет еще хоть раз ударить его хлыстом, я его убью.

– О Мейсоне можешь не беспокоиться. Он считает, что Израэль у меня на побегушках и экономит мое время, избавляя от частых поездок в город. Мейсону это нравится. Он такой ревнивый, что терпеть не может, когда я езжу в город, где полно похотливых мужчин – таких, как ты.

Последовало долгое молчание. Они снова целовались.

Вдруг Тревис воскликнул:

– Будь все проклято! Да ты, женщина, просто проникла мне в кровь. Я же поклялся, что никогда больше не допущу, чтобы мне снова накинули на шею аркан, но в тебе такой огонь! Мне тебя все время мало!

– Может быть, наступит такой день, Тревис Колтрейн, когда ты полюбишь не только мое тело, но и душу, – вся дрожа, прошептала Элейн. – Может быть, тебе захочется сделать меня своей женой, чтобы обладать мной все время и как тебе вздумается. Я же хочу иметь тебя в себе каждую ночь. Я хочу, чтобы в меня попало твое семя, из которого вырос бы ребенок – наш ребенок. И я с радостью приму любую боль при его рождении, чтобы отдать его в твои руки.

Мэрили опять поморщилась. Ну что, что в этом мужчине, который так пленяет женщину? Элейн говорила, как настоящая потаскуха. Сама Мэрили никогда бы подобных слов произнести не смогла, ни за что, никому. От одного того, что эти слова прозвучали из уст ее родной сестры, Мэрили всю затрясло.

Наконец голоса влюбленных отдалились. Мэрили осторожно выбралась из-за дерева и изо всех сил поспешила к дому на ручье. Там, в зарослях, она привязала свою лошадь и спрятала белое одеяние.

Мэрили надела балахон и натянула на голову капюшон, вглядываясь вдаль сквозь прорези для глаз.

Всякий раз, облачаясь в эту одежду ку-клукс-клана, она чувствовала себя так, словно была предательницей. Как противно надевать на себя маскарадный костюм, который носят трусы!

Взнуздав коня, она направила его медленным шагом через кусты, а потом на тропу, ведущую к горе.

Мэрили чувствовала холодное дыхание ночи. Балахон развевался по ветру. Мэрили вспомнила о том, как она сделала одно открытие, благодаря которому и начала эти свои тайные поездки. Все произошло случайно.

Как-то после полудня ей было очень скучно. И как всегда в таких случаях, когда голова ее была ничем не занята, на нее нахлынули мысли о Дональде. Чтобы совсем не впасть в уныние, Мэрили забрела в ту комнатушку, где когда-то любила сидеть за шитьем покойная мать. Эта комнатка вплотную примыкала к кабинету отца. Мэрили любовно прикоснулась к старой швейной машинке, на которой мать когда-то шила платья и для нее, и для Элейн. Она обожала шить наряды для своих девочек.

Мэрили посмотрела на старенькую прялку и ткацкий станок. Она почти реально услышала, как мама снова с ней говорит. Они столько часов провели вместе в этой самой комнатке, сколько они тогда смеялись, сколько болтали! Мэрили постояла перед огромным зеркалом на стене. Слезы потекли у нее по щекам, и она заморгала. Вспомнилось, как, бывало, мама опускалась на колени, накалывая булавки на примеряемые девочками наряды.

И тут совершенно неожиданно взгляд Мэрили уловил нечто, доселе ею здесь никогда не виданное. На одной стороне зеркала были крохотные дверные петли. Мэрили вспомнила, что с этой стороны зеркала мать обычно прикрепляла ленточки, которыми пользовалась для шитья. Вот почему раньше Мэрили никогда не замечала этих дверных петель.

Из чистого любопытства она провела пальцами по противоположному краю зеркала. У Мэрили даже дух перехватило, когда пальцы коснулись маленького шпингалета. Надавив на него, она ахнула – зеркальная дверь бесшумно распахнулась.

Мэрили громко рассмеялась. Это был потайной вход в стене, ведущий прямо в кабинет отца. Тут Мэрили вдруг вспомнила, как однажды отец заявил, что у него куча дел, и если только Мэрили и Элейн его потревожат в кабинете, им не поздоровится. А еще бывало так, что мама вдруг исчезала в своей комнате для шитья и, как и отец, тоже говорила, что у нее уйма дел, и просила девочек ее не беспокоить. Вероятно, это были те минуты, когда родителям хотелось побыть наедине друг с другом, чтобы слуги не шептались о господах, занимающихся любовью в столь неурочное время.

Улыбаясь про себя, Мэрили на ощупь продвигалась по узкому проходу. Ей представилось, как волновалась мама, устраивая эти тайные свидания с собственным мужем. Как же это было романтично, как мило! Теперь, когда Мэрили узнала тайну матери, она стала для нее еще ближе.

Шаря пальцами по стене, Мэрили искала дверь в кабинет отца. И в этот самый момент, когда она уже нащупала маленькую ручку, раздался громкий голос отца.

– Ты не должен был вешать сукина сына на глазах у всей семьи, Мейсон! Это было чистым идиотством. Побои – это одно, но убивать человека в присутствии его жены и детей! Такое, скажу я тебе, добрые люди в Кентукки никак не поддержат. Даже если они черных ненавидят.

Мэрили заморгала. Убийства? Побои? Конечно, подслушивать гадко, но она просто не могла сдвинуться с места.

– Послушайте, босс. Я ведь не всегда могу контролировать своих головорезов.

Голос Мейсона звучал так, словно он просил извинения, но в то же время весьма воинственно.

– Вы хотели, чтобы я сделал свое дело, и я это сделал. Мы пошли к дому этого черномазого, которого звали Билли Кайсер. Мы хотели его проучить, потому что он кричал во весь свой поганый рот, что черные должны объединяться и давать нам отпор, что закон на их стороне. Он вышел из дома с ружьем и начал палить. Он успел уложить двоих, пока мы его не подстрелили. Питеру Хаскинсу он угодил в руку, а Уонделлю Кэткарту – в ногу, – с жаром продолжал рассказывать Мейсон. – Вы считаете, что после этого я бы удержал своих ребят от желания повесить черномазого? В ту минуту им было наплевать на всех, их не остановил бы даже сам Господь. Они скрутили негра веревкой и повесили. Все, что я смог сделать, так это помешать им повесить его жену и детей. Мне удалось это сделать лишь потому, что я убедил их немедленно везти Хаскинса и Кэткарта к врачу. Они, правда, попытались спалить дом, даже зашвырнули на крышу прогнившей лачуги факелы. Но только сразу же после нашего отъезда черномазые погасили огонь. – Мейсон, повысив голос, добавил: – Хотя для Билли Кайсера они, конечно же, уже ничего сделать не могли. Когда мы выдернули из-под него коня, голова у него уже болталась, как грецкий орех. Он умер мгновенно.

Мэрили не помнила, как вернулась в комнату для шитья. Она была слишком потрясена. Какой ужас – ее родной отец связан с ку-клукс-кланом! Нет, еще хуже – он вершит всеми их делами, он отдает приказы Мейсону.

Много часов просидела тогда Мэрили в маминой комнате для шитья. Она не могла пошевелиться, в голове был сплошной сумбур. Она знала: что бы ни творил ее отец, она не сможет выдать его властям. Но Боже, какую же вину после этого она стала испытывать каждый раз, когда куклуксклановцы убивали свою очередную жертву!

Во всем остальном папа был просто изумительным человеком. Мама его всегда обожала. Он был добрым и очень любящим отцом. Правда, он отдавал предпочтение Элейн, которая научилась обводить его вокруг пальца. Но честно говоря, и Мэрили никогда не испытывала недостатка в отцовской любви.

Нет, предать отца она не может. Надо найти какой-то другой способ помочь неграм. Именно тогда Мэрили пришло в голову переодеться в одежду куклуксклановцев, проникнуть на их сборища и предпринять все, что в ее силах. Ведь в конце концов, даже если она и сдаст отца властям, этим действия ку-клукс-клана не остановить.

Негры знали, что Мэрили ведет свою игру. Если бы они ей не помогали, ей бы никогда не удалось добиться успеха. Негры делали все, чтобы ее конь ждал хозяйку именно там, где ей было нужно. А когда Мэрили возвращалась после своих ночных поездок, ее всегда кто-нибудь встречал. Если у нее были новости о готовящемся налете, тот, кто ее встречал, немедленно отправлялся к намеченной жертве, чтобы вовремя ее предупредить.

Мэрили молилась, чтобы Дональд на том свете мог ее понять – предать своего отца она просто не в состоянии.

В этот самый момент, когда Мэрили так углубилась в воспоминания, на середине дороги вдруг, словно привидение, возник прямо из леса какой-то человек. От пламени его факела дорога осветилась красным светом. Мэрили выругала себя. Ведь всегда на дороге выставляется часовой, ей бы следовало об этом помнить и заранее подготовиться. Черт побери, еще пара таких ошибок – и могут возникнуть подозрения.

– Остановись, брат, – приказал человек в белом. – Покажи наш знак.

Мэрили натянула поводья. Потом скрестила на животе руки, сжала кулаки и три раза слегка себя стукнула.

– Проезжай! – отступил с дороги часовой.

Мэрили поскакала дальше. Она вспомнила ту ужасную ночь, когда в первый раз пряталась в кустах, чтобы проследить, как часовой приказывает каждому члену клана показывать их тайный опознавательный жест. Та ночь была лишь одной из многих, когда Мэрили замирала в кустах и, не отрывая глаз, следила за часовым. Ей хотелось точно узнать каждую мелочь в этой процедуре контроля и уже только после этого пойти на сборище. До сих пор ей везло. Никто ни разу не снял с лица капюшон и никто ее ни разу ни о чем не спрашивал.

Красные и желтые отсветы от факелов скользили по стволам деревьев. На черном фоне ночи все выглядело устрашающе и зловеще. Мэрили слезла с коня, привязала его рядом с другими и направилась туда, где собралась толпа в белых балахонах.

Мэрили знала, что это место великолепно подходило для подобных сборищ. Сюда вряд ли кто-нибудь когда-нибудь забредет случайно. Она сама нашла его не сразу.

О всемогущий, вездесущий Господь! Чем это все кончится? Будет ли когда-нибудь положен конец всем этим страшным, как ночной кошмар, сборищам, всем этим жестокостям? Наступит ли такой день, когда она сможет жить спокойно?

Мэрили прикинула, что сегодня здесь собралось человек пятьдесят. Но если бы провести опрос общественного мнения среди тех, кто поддерживает движение ку-клукс-клана, то наверняка бы выяснилось, что на его стороне каждые двое белых из трех.

На небольшом возвышении стоял высокий человек, облаченный в балахон и капюшон. У Мэрили не было и тени сомнения, что это был Мейсон. Он оглядел толпу и приказал:

– Да зажжется свет справедливости!

Кто-то шагнул вперед, держа в руках факел. В одно мгновение заплясали язычки пламени на огромном кресте высотой в десять футов. Его свет вспышкой озарил все небо. Мэрили прикусила губы, твердо решив не поддаваться дрожи. Она уже слышала рассказы негров о том, как они в ужасе просыпаются среди ночи от диких криков и, выглядывая из окон, видят перед своим домом горящий крест. Мэрили легко могла себе представить, какой ужас они испытывают в этот момент.

Когда зажегся крест, толпа заорала. Мейсон замахал руками, пока не наступила тишина.

– Сегодня ночью мы будем говорить о черномазом по имени Том Стейнли, – сказал он. – Вчера он попытался подписаться в списке для голосования.

– Нет! – в унисон взревела толпа. Кто-то затряс в воздухе кулаками. – Нет! Нет! И еще раз нет!

– Чертовски верно, только нет! – воскликнул Мейсон, стоя на своем возвышении. – Мы не допустим, чтобы в нашей округе голосовали черномазые. Стоит только дать им право голосовать, как они тут же захватят все посты! Они должны знать, где их место. А если им это не нравится, у нас для них уготовано другое местечко – прямо в самой Богом проклятой земле!

Голос Мейсона был мощным, как удар грома. И ему ответил яростный гул толпы. Мейсон дал им пару минут, чтобы собравшиеся «выпустили пар», а потом снова жестом потребовал тишины.

– Итак, что же мы сделаем с этим Томом Стейнли? – грозно вопросил Мейсон, и толпа взревела:

– Черномазого надо повесить! Убить! Мы сожжем дотла его дом!

Будет ли у нее время, чтобы успеть предупредить Тома Стейнли? Мэрили надо как можно скорее возвращаться к дому на ручье и передать услышанное тому, кто ее там будет ждать. А уж он должен предупредить Тома.

Мэрили вытянула вперед голову и стала оглядываться по сторонам. Заметит ли кто-нибудь ее отсутствие? Все вокруг ужасно возбуждены, размахивают руками и кричат. Есть ли у нее шанс незаметно исчезнуть отсюда? Риск очень велик, но ведь другого выхода нет?

– А теперь все слушайте меня! – заорал Мейсон. – Слушайте внимательно!

Мэрили шагнула чуть влево, надеясь, пока толпа будет выкрикивать свое очередное приветствие, скрыться в гуще леса.

– Нам надо обсудить, что делать с этими новыми шерифами, – говорил Мейсон.

Мэрили замерла.

– Пока что они лишь задают вопросы и все вокруг вынюхивают. Я считаю, причин для беспокойства нет. Похоже, эти двое такие же дуралеи, как и их предшественники, которых мы выпроводили из нашего города.

Фигуры-привидения закачались от хохота. Стоявший слева от нее человек повернулся к Мэрили. Он от ликования крутил головой, и Мэрили повторила его движение, словно разделяла его радость.

Мейсон продолжал:

– Я хочу, чтобы вы следили за ними во все глаза. Если они попробуют встать на нашем пути, мы зададим им взбучку! Это заставит их знать свое место. Но торопить события не стоит. Власти пришлют вместо них других шерифов, как уже это было в прошлом. Я все-таки надеюсь, что нам повезет и у нас так и останется эта парочка идиотов, которым только и надо, что просиживать задницы и получать жалованье.

Белые фигуры захохотали снова.

Кто-то из толпы закричал:

– Ага! А может, нам повезет и сюда пришлют кого-нибудь, кому захочется присоединиться к нам!

Эти слова вызвали новый взрыв смеха. Мэрили поспешила подвинуться поближе к лесу.

– Да кто они, эти новые шерифы? – крикнул кто-то из дальних рядов толпы. – Я их ни разу не видел и не знаю даже, как они выглядят.

Слава Богу, подумала Мэрили, теперь у толпы надолго будет чем заняться, ей можно отправиться в путь. Сердце у Мэрили колотилось, когда она поспешно пробралась в чащу леса, где были привязаны лошади.

Не успела Мэрили сделать и двух шагов, как заметила среди лошадей фигуру в белом. Она присела на корточки за куст и стала всматриваться. Раньше никогда у лошадей часового не ставили. Почему он там сейчас? Или ее заподозрили? Страх комом застрял у нее в горле, Мэрили неотрывно смотрела в ночную тьму. Ничего подозрительного она больше не увидела. Наконец она отважилась и вылезла из укрытия. Но не встала во весь рост, а поползла на четвереньках к своей кобыле, моля Бога, чтобы лошади своим ржанием не выдали ее.

Мэрили нашла свою лошадь по стременам, которые она заранее пометила, чтобы различать их в темноте. Положив руку на шею кобыле, Мэрили тихо прошептала: «Тише, моя девочка, тише! Не нервничай!» – и повела ее в сторону от других. Шла она медленно, очень осторожно, стараясь не сбиться с пути.

Как только они вышли из чащи, Мэрили свернула на дорогу. Она прикинула, что пройдет пешком с четверть мили, а потом сядет на лошадь и сначала поедет медленно, а потом поскачет галопом Если же куклуксклановцы станут разъезжаться раньше положенного, Мэрили скроется в кустах, растущих по обеим сторонам дороги, и там переждет, пока они не проедут мимо. До сих пор ей везло. Эти головорезы самозабвенно раздирают себе глотки в горячих дискуссиях о новых крестовых походах на негров и расходятся со своих сборищ очень поздно.

Наконец Мэрили удалось как следует пришпорить кобылу, и та понеслась во весь дух. Слава Богу, что Мэрили хорошо ездит верхом и ей нет необходимости пользоваться обычными седлами. Она не такой изнеженный цветок, как Элейн. Спасибо отцу, что ее, Мэрили, он научил и ездить верхом, и стрелять. Тогда отец говорил, что когда-нибудь ей, возможно, придется самой защищать себя. Да, натянув потуже стремена, подумала Мэрили, он был прав.

Добравшись до домика на ручье, Мэрили побыстрее спрыгнула с лошади и хрипло прошептала:

– Кто здесь? У меня есть новости.

В ответ раздался шепот:

– Я тут, мисси Мэрили. Меня зовут Кэлеб.

– Кэлеб! – вздохнула Мэрили с облегчением, потому что знала, что он отлично ездит верхом. Повернувшись на звук его голоса, она громко сказала: – Ты знаешь Тома Стейнли? Знаешь, где он живет? Это далеко?

– Да, мисси Мэрили! Я этого и боялся. Он очень много говорит.

– Он живет далеко отсюда? – нетерпеливо повторила Мэрили.

– Порядком. Хотя я могу туда успеть. У меня здесь есть лошадь. Я должен передать Тому, чтобы он этой ночью спрятался?

– Нет! Скажи, чтобы он совсем уехал из штата. Как можно быстрее! И пусть сразу же забирает с собой всю семью. Они собираются его не только избить. Его хотят убить.

– О Господи! – Голос Кэлеба дрожал от страха. – Я сейчас же помчусь. Если только они не окажутся там раньше меня. – Он исчез в кустах, и через секунду Мэрили услышала, как Кэлеб выводит свою лошадь на дорогу.

Обессиленная, она опустилась на землю. Дай Бог, чтобы Кэлеб успел вовремя!

И вдруг Мэрили резко выпрямилась. Все было именно в этом месте, внезапно осенило ее, и лицо запылало. Именно тут они лежали и Тревис овладел Элейн. А сейчас здесь сидит она, совсем одна, и страдает.

Мэрили легла на живот и закрыла лицо руками. Будь ты проклят, Тревис Колтрейн! Будь ты проклят за то, что ты такой дикий мужчина! До самой нынешней ночи, когда она своими ушами услышала, какой яростный огонь страсти может бушевать между мужчиной и женщиной, Мэрили ни разу не испытывала такого страшного телесного голода.

Этот голод был невыносим. Будь ты проклят, Тревис! Ну почему спавшее в ней до сих пор желание должно было проснуться именно сейчас? В этот миг Мэрили осознала, что, как бы она ни презирала этого Тревиса, она безумно завидует своей сестре. Мэрили была далеко не такая красавица, как Элейн. Ей не хватало не только внешней привлекательности, но и чисто женского кокетства, от которого мужчины, увивавшиеся вокруг Элейн, просто сходили с ума. Мэрили была простушкой, самой обычной, очень тихой и незаметной. Наверное, ей суждено было навсегда утешиться тем, что она уже испытала в объятиях своего мужа.

Теперь же, после того как она так явственно слышала стоны страсти, которую пробудил в ее сестре Тревис, Мэрили поняла, чего она лишена была в жизни и чего ей всегда так будет не хватать.

И эти мысли отозвались болью в ее сердце.

Глава 17

– Я вовсе не дурнушка! – Мэрили всматривалась в свое отражение в зеркале над туалетным столиком. В глазах кофейного цвета застыли невылившиеся слезы. – Дональд меня дурнушкой не считал. Он говорил, что я красивая.

Мэрили чуть повернулась, услышав звук раскрываемой двери. Вошла Элейн.

– Надень вон то, оливково-зеленое, – указала она на открытый шкаф. Потом присела на край широкой постели, покрытой покрывалом. – Это самое яркое платье из всех, какие у тебя есть. И в самом деле, Мэрили, отчего это ты все время одеваешься во вдовьи цвета? Дональда нет в живых уже целых шесть лет. Нельзя же носить траур вечно!

Мэрили взглянула на клубнично-розовое шифоновое платье Элейн. Низ его был отделан складками, перехваченными крохотными розетками более темного розового тона. Каштановые волосы сестры обрамляли ее милое бледное личико. Родные сестры, а так не похожи друг на друга, подумала Мэрили.

Она достала из шкафа оливково-зеленое платье. Воротник был высокий и отделан тонкими кружевами, рукава длинные, к запястью суживались, юбка широкая.

– Ты бы могла быть очень миловидной, если бы захотела, – тихо сказала Элейн.

Мэрили удивленно уставилась на сестру.

– Да. Могла бы, – поспешно продолжала та. – Но ты ведь ничего для этого не делаешь, Мэрили! Я хочу сказать, что волосы свои ты стягиваешь в этот ужасный пучок, а это уже давно немодно и совсем тебе не к лицу. Ты никогда не пользуешься ни румянами, ни губной помадой. А уж твои туалеты! – Элейн сморщила носик. – Можно подумать, что ты нарочно стараешься выглядеть старой девой.

Мэрили вздохнула:

– Нет, я не стараюсь, Элейн, это само собой так получается.

– Когда Дональд за тобой ухаживал, ты одевалась совсем по-другому. Я помню. Ты любила яркие цвета, каждый день мыла голову и тщательно расчесывала волосы. Даже после замужества ты старалась выглядеть мило. И ты и впрямь была очень хорошенькой. Если бы ты постаралась, то опять смогла бы стать такой же.

– Может быть, у меня для этого нет никакого стимула.

– Если ты сама не начнешь собой заниматься, Мэрили, ни один мужчина такого стимула тебе не даст. – Элейн все больше раздражалась.

Мэрили подняла бровь:

– Я прекрасно могу жить без мужчин, Элейн. Хочешь верь, хочешь нет.

– Да тебе и придется жить без них, если ты будешь продолжать так себя вести, – заметила сестра. – Послушай, ведь я хочу тебе помочь. Сегодня вечером в гости к отцу приедет множество весьма уважаемых мужчин. Почему ты не хочешь, чтобы я уложила тебе волосы и привела в порядок твое лицо? И я бы могла одолжить тебе какое-нибудь из своих платьев.

– О нет! – закричала Мэрили и сразу понизила голос. – Извини. Я не хочу быть с тобой резкой, но мне твоей помощи не надо. Ничьей помощи не надо.

Элейн пожала плечами:

– Поступай как знаешь.

Она встала и направилась к двойным стеклянным дверям на веранду, рывком распахнула их и выглянула наружу. В комнату ворвался холодный вечерний воздух. Не оборачиваясь, Элейн бросила через плечо:

– Знаешь, вполне достоин внимания Сэм Бачер.

– Сэм Бачер? – переспросила Мэрили. – Ты имеешь в виду шерифа Бачера? Ну что ты! Да ведь ему столько лет, что он годится мне в отцы. Послушай, Элейн, займись-ка ты лучше своими собственными делами. Из того, что я слышала… – начала было Мэрили и устыдилась. Пусть по-своему, как всегда, бесшабашно, но ведь Элейн искренне старается ей помочь.

Элейн тут же бросилась к сестре. Щеки ее пылали.

– А что ты слышала? Что у меня безумный, сумасшедший роман с Тревисом Колтрейном, да? – В глазах Элейн горел гневный протест. – Да, почти все это правда. Я говорю «почти», потому что наверняка ты слышала, что мы с ним встречаемся тайно. И это так, но только из-за Мейсона. Никому из нас не хочется никаких столкновений. А наша любовь достигла такой высоты, что мы больше не хотим наши чувства скрывать. Мы хотим, чтобы о них узнал весь мир.

Мэрили отвернулась, чтобы продолжить процедуру одевания. Ей не хотелось думать о Тревисе Колтрейне. Кроме того, у нее и без него было о чем серьезно подумать. Ведь всего каких-нибудь несколько часов назад она пряталась в своем тайном укрытии, где слышала разговор Мейсона с ее родным отцом. Они говорили, что в рядах куклуксклановцев появился кто-то, явно сочувствующий неграм.

– Тревис собирается сегодня вечером к нам приехать, и мы хотим, чтобы все узнали, что он за мной ухаживает.

От этого заявления сестры Мэрили сразу же вышла из своего задумчивого состояния.

– Ты это серьезно, Элейн? Неужели шериф Колтрейн станет при всех за тобой ухаживать? А как же Мейсон? Неужели ты думаешь, что наш отец позволит…

– А у отца другого выбора не будет, – отрезала Элейн. – Когда он увидит, как сильно мы друг друга любим, он смирится. Что же до Мейсона, – скорчила гримасу Элейн, – если у него есть хоть капля здравого смысла, то он Тревису мешать не станет. Мейсон Тревису и в подметки не годится, да и вообще мне жаль любого, кто встанет у Тревиса на пути.

Мэрили без слов опустилась на скамеечку возле туалетного столика и внимательно взглянула в лицо сестры. Потом глубоко вздохнула.

– Ты действительно так сильно любишь шерифа Колтрейна, Элейн? Настолько сильно, что можешь выйти за него замуж? Ведь он старше тебя. Я слышала, он вдовец и у него есть ребенок. Готова ли ты растить ребенка от другой женщины так, как если бы он был твоим собственным?

Элейн пожала плечами:

– Тревис владеет в Неваде серебряным прииском. Он богат. Как и я. Нам вполне по средствам нанять гувернантку, чтобы она занялась его сыном. И точно так же кто-то будет смотреть за моими детьми, если они появятся. Ты ведь знаешь, я вовсе не собираюсь тратить свою жизнь на младенцев, цепляющихся за мои юбки. Я уверена, мы с Тревисом станем украшением всей Невады. Мы создадим свою собственную империю. Там будет божественно! – Элейн обхватила себя руками и закружилась по комнате, словно в танце.

Мэрили покачала головой. Нет! Эта пара мало подходит друг другу. Элейн полна ребячества, в ней столько эгоцентризма, что быть матерью ей еще очень и очень рано, как и быть верной лишь одному мужчине.

Что же касается Тревиса, решила Мэрили, то ему, на ее взгляд, тоже будет нелегко сохранять верность одной женщине. Но собирается ли он жениться на Элейн, или ее сестра, по обыкновению, принимает желаемое за действительное?

Мэрили наблюдала за сестрой, кружащейся по комнате. Глаза у Элейн были закрыты, а на милом личике сияло выражение счастья. Какие надо найти слова, чтобы сестра ее поняла? Упрямая, избалованная, Элейн никогда ничего слушать не хотела.

Вдруг в дверь постучали. Элейн замерла на месте.

– Мэрили? – весело спросил Джордан Барбоу. – Элейн у тебя? Мне бы хотелось поговорить с моими милыми дочками, пока еще не приехали гости.

Мэрили завязала на халате поясок и пригласила отца войти.

– Мы тут, дорогой!

Он чмокнул Элейн в щечку и пересек комнату, чтобы таким же образом поприветствовать Мэрили.

– И о чем же вы тут сплетничаете, а? О, Мэрили, у тебя такой серьезный вид.

– У нас чисто женские разговоры, папа, – ответила старшая дочь и отвернулась, чтобы он не заметил, как она взволнована.

Джордан улыбнулся:

– Ясно! Ну, не стану вам мешать. Я, Элейн, пришел только потому, – повернулся он к младшей дочери, – чтобы сказать тебе, что у нас вечером будет один очень, очень важный молодой человек. Он ужасно огорчился, узнав, что у нас собираются гости, а ты его не пригласила.

Элейн ответила довольно ядовито:

– Если ты имеешь в виду Мейсона, папа, то мне бы не хотелось, чтобы ты его приглашал. Я уже в качестве своего личного гостя пригласила другого человека. А присутствие Мейсона лишь создаст неловкую ситуацию. – Заметив в глазах отца мгновенную вспышку гнева, она подняла руку и стала изучать свои ногти.

– Ты… ты опять своевольничаешь, – рассердился Джордан. – Я слышал, ты часто видишься с этим беспутным шерифом. Но я себе сказал, что это всего лишь пустые сплетни. Моя родная дочь никогда не позволит себе опуститься до уровня… простолюдина.

– Простолюдина? – обмерла Элейн. – Папа, да этот человек владеет серебряным прииском. Он очень богат! Его высоко наградили во время войны, его публично хвалил сам генерал Шерман! Этот человек – настоящий джентльмен!

– Тоже мне джентльмен! Да он просто проклятый янки! А Шерман был кровавым убийцей! Подумаешь, Шерман!

Мэрили взмахнула руками и взмолилась:

– Папа! Элейн! Прошу вас, перестаньте! Сейчас не время обсуждать сложившуюся ситуацию. В любой момент могут появиться гости. Шериф, вне сомнения, уже приглашен и скоро будет здесь. Давайте подумаем, как лучше всего выйти из этой ситуации, чтобы не дать повода для новых сплетен о нашей семье.

Джордан бросил сердитый взгляд на Элейн, но она с вызовом этот взгляд выдержала.

– Советую тебе держать этого мужлана от меня подальше, – прошипел Барбоу сквозь стиснутые зубы. – Он смутьян. Именно такие, как он, хотели бы, чтобы черные попирали белых. И смотри, чтобы после этого вечера я больше ни от кого не слышал, что ты с ним встречаешься снова. Поняла?

Элейн сжала губы и в упор посмотрела на отца.

– Ты слышала, что я сказал? – взревел Барбоу, тряся дочь за плечи. – И следи за собой! Если ты дашь хоть какой-нибудь повод для новых сплетен, я пошлю к черту хорошие манеры и самолично вышвырну за дверь этого молодчика. Так что будь умницей. Иначе я не посмотрю, сколько тебе лет, а отлуплю, как школьницу!

Элейн разрыдалась и отступила к двери.

– Я тебя за это ненавижу! – закричала она. – Я люблю Тревиса, а он любит меня. И ты не сможешь помешать нам! Иначе я просто сбегу!

И она бросилась из комнаты, хлопнув дверью. По всему залу слышались ее рыдания.

– О Боже! О Боже! За что? – Джордан нервно теребил пальцами свои жесткие седые кудри. – Ну почему Элейн так привязалась к этому… этому варвару? Что такого она в нем нашла?

Барбоу несколько раз покачал головой, а потом задумчиво взглянул на Мэрили.

– О Господи! Ну почему ты не наградил меня двумя разумными дочерьми, а лишь одной? Ты, Мэрили, огорчила меня только один-единственный раз – когда вышла замуж за этого сторонника Федерации. Впрочем, тебя можно было понять – шла война, и людьми правили эмоции, а не разум. Ты имела право совершить эту глупую ошибку.

Мэрили взорвалась:

– Прекрати, отец! Ты не имеешь права называть мое замужество ошибкой. У Дональда были свои собственные убеждения, и он в них верил настолько, что даже отдал за них жизнь. Я тогда прекрасно понимала, что делаю, отец, как понимаю это и сейчас. И не называй мой поступок ошибкой.

– Конечно, конечно, извини меня! И прости. Дональд был прекрасным юношей. Мне он всегда нравился. Ты это сама знаешь. Но я очень расстроился, когда он присоединился к сторонникам Федерации. Сейчас все это уже в прошлом. А ты – милая разумная молодая женщина, и наступит день, когда ты снова влюбишься и станешь прекрасной женой для выбранного тобой счастливчика. Но Элейн… – Джордан вздохнул и снова покачал головой. – Боюсь, из-за ее красоты и неразборчивости нам всем придется немало пострадать. Я должен положить конец этим ее отношениям с Колтрейном, пока ситуация не вышла из-под контроля.

Мэрили могла бы сказать отцу, что ситуация уже давно вышла из-под его контроля, но не имела на это никакого права. Если Тревис Колтрейн попал в переплет, это его личное дело, и ее оно не касается. Пусть во всем разбираются сами. А у нее и так полно забот с этим проклятым ку-клукс-кланом. Хотя, с возмущением подумала Мэрили, этими проблемами на самом-то деле должен был бы заниматься именно Колтрейн.

– Сможешь ее успокоить? – идя к двери, спросил Джордан. – Мне надо спускаться вниз, уже наверняка прибыли первые гости. Скажи Элейн, мы с ней обо всем переговорим завтра.

Джордан открыл дверь, выглянул в холл, чуть помедлил и произнес:

– Напомни ей, чтобы она не вздумала сегодня устраивать спектакль со своим участием в главной роли. А он здесь на ночь больше не останется. Честно говоря, для него же будет лучше уехать как можно раньше.

Мэрили снова вздохнула и вернулась к шкафу. Подержала в руках оливково-зеленое платье и засомневалась. Да, верно сказала сестра – вдовьи краски. Отложив это платье в сторону, она залезла в кедровый шкаф и вытащила из его глубин ярко-желтое атласное платье, много лет пролежавшее без применения. С того самого вечера, когда отец официально объявил всем об их с Дональдом помолвке, Мэрили это платье больше ни разу не надевала.

Оно и сейчас было очень красивым. А поскольку размер Мэрили нисколько за эти годы не изменился, оно ей прекрасно подойдет. Чувствуя себя как-то по-особому смелой, Мэрили подбежала к плетеной ленточке звонка и дернула ее. С чьей-нибудь помощью, решила Мэрили, она может стать миловидной.

Чуть позже Мэрили уже натягивала на себя лиф платья. Грудь ее стала более полной, так что в низком вырезе были видны нежные округлости.

– О, я могу его носить! – с радостью воскликнула Мэрили.

– Конечно же, можете! – проговорила Роза, ее горничная. – Оно ничуть не хуже тех, что носят другие женщины.

– Но ведь я же вдова!

– Ну, вы и останетесь вдовой, если будете надевать платья, в каких только на кладбище и ходят. Вовсе ни к чему вам выглядеть так, как вы выглядели все эти годы. Так, отлично – я чуть выпущу швы под мышками, чтобы вы могли свободнее двигаться. И тогда все будет в полном порядке!

Мэрили с одобрением следила, как ловко работает ее горничная. А вскоре, взглянув на себя в зеркало, она согласилась с Розой, что хотя грудь у нее и правда стала чуть больше, но ничего бесстыдного в ее одеянии не было.

– С такими волосами, как ваши, это платье смотрится отлично, – сказала Роза, отступив на шаг. Ее черное лицо расплылось в довольной улыбке. – А сейчас займемся вашими щечками, подкрасим губки, и вы станете самой красивой леди на всем балу.

– Не могу поверить, что это я! – минуту спустя воскликнула Мэрили.

– А кто же еще? Конечно же, вы! – просияла Роза. – И пожалуй, вам пора поторопиться, иначе вы придете позже всех. А самое важное – вовремя появиться!

Мэрили жестом ее остановила.

– Нет, Роза, сейчас мне надо пойти к Элейн и посмотреть, все ли с ней в порядке.

– Конечно, мэм. Все слуги в доме знают о ее ссоре с отцом. Мы слышали, как он кричал. Когда ему рассказали про шерифа, то он устроил настоящий скандал.

– Да, он ужасно разгневался, – испуганно сказала Мэрили. – Если бы только шериф Колтрейн занялся своим прямым делом и перестал бы преследовать Элейн!

– О, мэм, я думаю, все как раз наоборот – это она бегает за ним.

Мэрили недоуменно взглянула на горничную.

– Шериф-то, он свое дело делает, – тихо сказала Роза. – Я не могу вам сказать всего, что знаю, но это так. Что же до его приставаний к Элейн, то если вы присмотритесь, то заметите: это она гоняется за ним, а не он за ней. Я слышу все сплетни и знаю, как она заставляла старика Барта везти ее посреди ночи в город для встречи с шерифом. А старик Барт говорит, что пару раз шериф прямо взбесился и отправил ее обратно домой. Тогда у мисси Элейн был приступ.

– Роза! – с отвращением воскликнула Мэрили. – Это уже слишком! Я не допущу, чтобы ты повторяла сплетни про мою сестру.

– Но ведь это все правда! – защищаясь, запричитала горничная.

– Мне все равно. Я не желаю, чтобы слуги трепали ее имя. А теперь иди к себе, пожалуйста, и займись своими делами.

И Мэрили поспешила спуститься. На сей раз она действительно очень встревожилась. Роза врать не станет. Если все рассказанное ею правда и Элейн сама гоняется за шерифом, то ситуация может стать крайне затруднительной. Мэрили поглубже вздохнула и постучалась в дверь Элейн.

Никакого ответа.

– Элейн! – позвала Мэрили. – Я знаю, ты здесь. Я хочу с тобой поговорить.

– Убирайся! – Сквозь закрытую дверь доносились рыдания.

Мэрили повернула дверную ручку и вошла в комнату. Элейн лежала поперек кровати в одной рубашке, и розовое шифоновое платье лежало в стороне.

– Ну, ты что, собираешься вот так валяться тут с надутыми губами и оставить шерифа одного на съедение нашему отцу?

Элейн ударила кулаками по кровати и продолжала рыдать:

– Это нечестно с его стороны запретить мне встречаться с шерифом! Он не может нас разлучить! Я ему этого не позволю! Я сбегу!

Мэрили присела на кровать и убрала со лба сестры пряди волос. Элейн была страшно избалована и упряма и подчас могла быть просто невыносимой. Но Мэрили все равно ее безумно любила. Черт бы побрал шерифа Колтрейна! Он Элейн просто околдовал, и в этом-то все дело!

– Успокойся, Элейн! – заговорила Мэрили. – Ты пригласила Колтрейна к нам как своего личного гостя. И ты знаешь, как к этому относится папа. Значит, тебе надо придумать выход из создавшегося положения. Расскажи Колтрейну про все, что произошло. Возможно, он догадается уехать пораньше. А если сам не сообразит, подскажи ему. А вы с папой обо всем сможете переговорить завтра.

Элейн вздохнула и, поднявшись с кровати, потянулась за платьем.

– Пожалуй, ты права, – взглянула она на сестру и в изумлении открыла рот. – Боже мой! – еле выдохнула она. – Глазам своим не верю! Какие волосы! Какое лицо! А платье! Господи, да я уже столько лет не видела, чтобы ты так выглядела!

Мэрили весело улыбнулась:

– Может быть, мне надоели вдовьи краски. Ты была права: мне давно пора подумать о себе.

– Ну разве это не прекрасно?! – Слова Элейн прервал стук в дверь, и в комнату вбежала запыхавшаяся Роза. Она очень волновалась.

– Мисси, – закричала горничная, – шериф, шериф уже внизу! Говорит, что не может задерживаться. Вы бы лучше спустились, потому что у вашего отца лицо стало красное, как арбуз. Он ушел вместе с господином Мейсоном к себе в кабинет. А я только знаю, что господин Мейсон устроит скандал из-за того, что здесь шериф.

Элейн жестом прервала ее и быстро повернулась к Мэрили:

– Тебе придется спуститься и составить ему компанию, пока я оденусь. Роза мне поможет. Я управлюсь быстро.

Торопясь вниз, Мэрили почувствовала, что впадает в панику. Если отец и Мейсон заперлись в кабинете, ей необходимо немедленно узнать, о чем они там говорят. Правда, Мейсон скорее всего просто взбесился из-за приезда шерифа. Но ведь вполне возможно, что они как раз обсуждают дела ку-клукс-клана. Но если Мэрили пойдет в свое тайное укрытие, то не сможет составить компанию шерифу, а она пообещала Элейн непременно это сделать.

Мэрили дошла до нижней ступеньки и увидела Тревиса, стоявшего в дальнем углу холла. По его лицу было видно, что Колтрейн чем-то недоволен. Сквозь полуопущенные веки он взглянул на Мэрили и тут же заулыбался. А она, проклиная себя, вдруг подумала, что бы она испытала, если бы он ее поцеловал.

Идя ему навстречу как можно грациознее, Мэрили поняла, что больше всего на свете ей сейчас хочется помчаться со всех ног в свое тайное укрытие.

– Добрый вечер, шериф Колтрейн, – учтиво сказала Мэрили. И не дожидаясь, пока он ответит, быстро проговорила: – Элейн просила меня вам передать, что немного задерживается. Она скоро будет. Пожалуйста, выпейте чего-нибудь и чувствуйте себя как дома.

Колтрейн поднес руку Мэрили к губам и не сразу выпустил. Мэрили в удивлении подняла на него глаза.

– Куда же вы так торопитесь, красавица? – прошептал он, с удовольствием разглядывая смутившуюся Мэрили. – Ведь это вы, я не ошибаюсь, верно? Прекрасно! Наконец-то леди перестала соблюдать траур.

Колтрейн говорил с легкой иронией, и Мэрили мгновенно рассердилась. Вырвав руку, она тихо сказала:

– Вас, шериф, это ничуть не касается. А теперь позвольте раскланяться, у меня много дел.

– Я полагаю, что самое важное из них – это занять гостя вашей сестры в ее отсутствие. Куда подевались ваши прекрасные манеры, Мэрили?

– Я вам уже сказала, что у меня много дел, – в ответ на его слова сверкнула глазами Мэрили. – Мне надо идти.

Колтрейн тихо засмеялся:

– Почему вы меня боитесь?

– Я… боюсь вас? – задохнувшись, переспросила Мэрили. – С чего вы это взяли? Какая ерунда!

– Вы вся дрожите.

– Я… я вовсе не дрожу, – соврала Мэрили, заставляя себя не отступать под его взглядом.

– Вам незачем меня бояться. Я не стану кусаться. По крайней мере здесь. Для всего есть свое место и свое время.

– Сэр! – искренне возмутилась Мэрили. Заметив, что в их сторону стали поворачивать головы остальные гости, она понизила голос и с нескрываемым укором сказала: – Вас, шериф, пригласила моя сестра. Она о вас очень высокого мнения. Я думаю, что ей вряд ли бы понравилось, что вы навязываете мне подобный разговор. Если вы сейчас же не дадите мне уйти, я закричу, а на этот крик прибежит мой отец. И пусть мне ужасно неприятно, что говорю вам об этом именно я, но вы должны знать: он очень рассердился, узнав, что Элейн пригласила вас сегодня в гости. Так что не будем осложнять и без того пренеприятную ситуацию.

И Мэрили смело посмотрела Колтрейну прямо в лицо. Ее карие глаза не скрывали ледяного презрения за его столь вопиющую наглость.

Колтрейн же даже бровью не повел, продолжая все так же улыбаться, чем вызвал у Мэрили дикую ярость.

– Я нахожу ваше поведение просто оскорбительным, шериф. А теперь прошу меня извинить. Оставляю вас дожидаться моей сестры.

Колтрейн взглянул на Мэрили с таким удивлением, что она не удержалась и спросила:

– Не могли бы вы мне сказать, почему это вы на меня так странно смотрите, шериф?

Тревис сложил на груди руки и склонил голову набок.

– Я считаю, что вы необыкновенная женщина, Мэрили.

– И что же из этого следует? – взорвалась она.

– Сегодня я вам этого не скажу. Если позволите, я пойду налью себе чего-нибудь выпить. И стану ждать вашу сестру.

Мэрили в недоумении покачала головой. Но времени на размышления у нее не было. Обменявшись на ходу любезностями с несколькими гостями, Мэрили поспешила в свое тайное укрытие, стараясь не привлекать к себе внимания. И с облегчением вздохнула, когда наконец-то вбежала в комнатку для шитья и сразу же захлопнула за собой дверь. Заняв свое привычное место, Мэрили стала прислушиваться. Наконец до нее донеслись голоса.

– Проклятие, Джордан! Мне совсем не нравится, что он ошивается возле Элейн.

В голосе отца было явное раздражение.

– Мне это не нравится ничуть не меньше, чем тебе. Но дело совсем не в этом. Я ведь тебе уже сказал, что все как есть выложил Элейн. Надо радоваться, что шериф бегает за ней, совсем забыв, зачем его сюда прислали. А теперь скажи-ка мне: ты уверен, что сумеешь собрать всех за такое короткое время?

Сердце у Мэрили екнуло. Значит, они хотят собраться сегодня же вечером. Что-то у них случилось… что-то очень важное.

– Конечно! – решительно ответил Мейсон. – Мне надо сделать только одно – поскакать к Турецкому кряжу и посвистеть. А там уж кто-нибудь подхватит мой свист и передаст его дальше, пока не соберутся все, кому надо. Для этого понадобится не больше получаса.

– Тогда тебе, пожалуй, лучше отправиться сейчас же.

Мэрили услышала, как они выходят из кабинета, и сразу же поспешила в обратный путь. Ее трясло. Пусть банкет идет своим чередом. Ей же необходимо попасть на это куклукс-клановское сборище.

Когда Мэрили снова оказалась в холле, ей пришлось остановиться, чтобы поприветствовать вновь прибывших гостей. А у нее все время вертелось в голове лишь одно – как уйти, чтобы ни у кого не вызвать подозрения. На глаза Мэрили попался Уиллис, один из их слуг-негров. Ему она полностью доверяла. Сделав Уиллису знак, она подозвала его к себе, словно хотела отведать крохотных тарталеток с подноса у него в руках, и рассказала о последних новостях.

– Проследи, чтобы через четверть часа меня у дома на ручье ждали с лошадью. Я притворюсь, что у меня разболелась голова, и уйду с банкета.

Уиллис кивнул. На лице его отразился страх.

– Так проследи же, – прошептала Мэрили и отошла.

На лестнице ей встретилась Элейн, спускающаяся вниз.

– Пожалуйста, извинись за меня, – быстро сказала Мэрили, прикладывая руку к голове. – Ужасно разболелась голова. Я иду спать.

Элейн встревожилась:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Да нет! Я просто хочу побыть одна. Это пройдет.

Она пошла было дальше, но Элейн взяла ее за плечо:

– Где Тревис?

– Вон там. – И тут Мэрили остановилась в полном изумлении: Тревиса внизу не было.

– Возможно, он отошел выпить еще чего-нибудь, – предположила Мэрили. В этот момент к ним из толпы стал пробираться Уиллис.

– Мисси Элейн, – произнес он, – шериф просил меня вам передать, что очень сожалеет, но у него внезапно возникло очень важное дело. Мисси Мэрили вам все объяснит.

– Я? – поразилась Мэрили. – Да я ничего не знаю, зачем ему понадобилось уехать!

– О, Мэрили! – Глаза Элейн наполнились слезами. – Что такого ты ему сказала? Ведь не могла же ты ему передать слова отца? Или же ты так все ему и сказала?

Мэрили молча прокляла Колтрейна за то, что из-за него попала в такое идиотское положение. Глубоко вздохнув, она произнесла:

– Я действительно сказала Колтрейну, что папа расстроился, но он никак на это не прореагировал. И ни словом не обмолвился, что собирается уходить. Сказал мне, что хочет взять для себя чего-нибудь выпить и будет ждать тебя.

– О Боже, просто ужасно! – закачала головой Элейн. – Что же мне делать?

Мэрили сочувственно погладила сестру по плечу:

– Пойдешь к гостям и прекрасно проведешь время. А о Колтрейне не беспокойся!

– Ох, но я очень беспокоюсь! Ты, Мэрили, ничего не понимаешь. Я… мне кажется, я его люблю.

У Мэрили округлились глаза.

– Ты и раньше, бывало, думала, что влюблена.

– Сейчас все совсем по-другому! – топнула ногой Элейн и сжала кулаки.

– Что тут происходит? – внезапно появился на площадке лестницы Джордан Барбоу, с удивлением переводя взгляд с одной дочери на другую. – Почему вы стоите здесь? А ты, Элейн, почему плачешь?

Та ничего не ответила. Тогда Мэрили сказала:

– Шериф уехал. Элейн считает, это связано с нашим предыдущим разговором.

– Ну, это ерунда, – усмехнулся Барбоу. – А ты, Элейн, приведи себя в порядок. Я не допущу, чтобы моя родная дочь так по-глупому вела себя из-за какого-то развратного бездельника.

– Он не развратный бездельник! – закричала Элейн. – Он замечательный, и ты не посмеешь встать между нами.

– Какой же он замечательный, если вот так от тебя улизнул? – напомнил Джордан.

Мэрили увидела, какое впечатление произвели его слова на сестру. Та лишь чуть приподняла подбородок, но и этого было достаточно, чтобы понять, как она взбешена. Глаза у Элейн заблестели.

– Где Мейсон? Я без кавалера сегодня быть не могу. Танцевать со мной будет он.

Мэрили почувствовала в голосе отца напряжение, когда он сказал:

– Боюсь, ему тоже понадобилось уехать. Пойдем со мной. Пока я рядом, о кавалере тебе беспокоиться не стоит! – Джордан сдержанно улыбнулся.

Элейн снова стала спускаться, а Мэрили, приподняв низ платья, стремглав бросилась к себе в комнату и сразу же дернула за колокольчик. В ожидании Розы она нервно ходила взад-вперед. Наконец появилась горничная. Глаза у нее были широко раскрыты.

– Что случилось?

Мэрили ей все быстро объяснила.

– Мне надо быть там, Роза. Но как мне выскользнуть из дома в этом идиотском платье? Как это сделать, когда у нас сейчас столько людей? О Боже! – воскликнула Мэрили в отчаянии.

– Я думаю. Я соображаю, – заметалась по комнате Роза, сжимая пальцами виски. Вдруг она взглянула на окно и воскликнула: – Вы можете спуститься из окна!

Мэрили посмотрела на нее непонимающе:

– Роза, но как же я буду спускаться? Ни дерева. Ни перил. Ничего! А если я спрыгну с балкона, то сломаю себе шею.

Не обращая внимания на ее слова, Роза подошла к шкафу и вытащила оттуда простенькое муслиновое платье.

– Наденьте вот это. А там, в доме на ручье, вам дадут брюки. Если станете спускаться с этими своими оборочками, то можете еще за что-нибудь зацепиться. Пока вы переодеваетесь, я приготовлю веревку.

– Что ты делаешь?! – Широко раскрыв глаза, Мэрили смотрела, как Роза стянула с постели атласное покрывало и начала его рвать на полоски, а полоски крепко связывать друг с другом узлами.

– Поторопитесь, мисси, и поскорее переоденьтесь. Вам надо сделать только одно – спуститься по этой веревке. А когда вы вернетесь обратно, я буду вас ждать внизу. Если банкет еще не закончится и вам войти в дом по-другому будет нельзя, я поднимусь наверх и спущу вам веревку.

Мэрили медленно покачала головой.

– Это единственный выход, – убеждала ее Роза. – Единственный, чтобы выбраться из дома никем не замеченной. Ведь вы же не боитесь, да? – добавила горничная.

Мэрили оцепенела. А почему бы и нет? Почему ей и впрямь не воспользоваться этой веревкой? Разве это страшнее, чем скакать одной на коне посреди ночи? Страшнее, чем напяливать на себя одежду куклуксклановцев и шпионить за ними на их сборище? И сразу же спуск по веревке показался Мэрили сущей ерундой.

Она глубоко вздохнула.

– Хорошо, Роза. Только, если я сломаю себе шею, проследи, чтобы у меня были красивые похороны.

Глаза Розы вдруг увлажнились, она шагнула к Мэрили и обняла ее:

– Если с вами что-нибудь случится, мой народ вас никогда не забудет. Каждый год мы будем объявлять день траура в память о вас. Мы все перед вами в большом долгу!

Мэрили отвернулась.

– Ничего вы мне не должны, – прошептала она.

«Вот для чего я это все и делаю, – в сотый раз сказала себе Мэрили. – Потому что, кроме меня, этим людям никто помочь не может, и еще потому, что мне необходимо знать, что я кому-то нужна».

Глава 18

Подгоняя лошадь каблуками, Мэрили помчалась к межевому дорожному знаку. Это было чахлое дерево, в которое когда-то ударила молния. Оголенные ветви его простирались к небу, словно в агонии.

Из-за дерева шагнул Уиллис. Мэрили так резко натянула поводья, что лошадь взбрыкнула. Уиллис потянул за упряжь, и лошадь успокоилась.

– Вы что-то узнали? – взволнованно зашептал он, когда Мэрили спешилась. – Что-нибудь важное?

– Очень важное! – в изнеможении вздохнула Мэрили. – Ты знаешь старика Израэля, который работает у мистера Мейсона? Его сын Мунроу все это время скрывается в горах, зная, что его ищут. Так вот, – торопилась все сказать Мэрили, – клану стало известно, где он. Я думаю, сейчас они уже направились туда. Его хотят повесить, Уиллис. Им мало избить его, они хотят видеть Мунроу мертвым.

Оттолкнув Мэрили в сторону, Уиллис мгновенно вскочил на коня.

– Я знаю, где он, – воскликнул он, – и я доберусь туда раньше их!

Мэрили видела, как Уиллис стегнул коня по спине, пуская его во весь галоп, и туг же скрылся в лесной чаще. Мэрили осталась одна. По небу плыли тучи. От яркого лунного света они казались серебряными. Ее кожи коснулся прохладный ветерок, приятный после столь напряженной скачки, и она словно окунулась в странное перламутровое сияние ночи. Мэрили кончиками пальцев погладила предплечья. Она всматривалась в домик на ручье. Надо идти туда. Взор ее упал на мягкую траву, покрывающую спуск. Сбросив туфли, она пошла босиком по траве, ласково щекотавшей ей пальцы ног.

Мэрили посмотрела вниз, и внезапный огонь вдруг пробежал по всему ее телу. Она вспомнила, как Тревис ласкал Элейн. Именно в этом самом месте лежали они, и Элейн рыдала в счастливом экстазе.

Не сознавая, что она делает, Мэрили опустилась на колени и кончиками пальцев нежно провела по траве. Ей представилось, как все происходило на этом ложе любви, созданном самой природой.

– Нет! – вдруг опомнилась Мэрили. Она дико разозлилась на себя – нельзя ей думать о том, что и как здесь могло тогда быть. Она попыталась вспомнить свою любовь с Дональдом. Это было уже так давно! У них все заканчивалось очень быстро. А потом Дональд поворачивался на бок и начинал ей шептать, как он ее любит, и тут же засыпал. Сколько же долгих часов и сколько бессонных ночей провела она лежа рядом с ним, не понимая, почему чувствует себя такой опустошенной! Теперь же Мэрили понимала, чего так жаждала тогда. Ей были нужны те самые чувства, которые Элейн испытала с Тревисом Колтрейном.

Но в чем же разница между Тревисом и Дональдом?

Наверное, со стыдом подумала Мэрили, дело вовсе не в Тревисе и не в Дональде. Наверное, винить во всем она должна только себя. Скорее всего она от природы бесстрастна.

Мэрили дышала с трудом. Ей стало душно, и она сняла с себя брюки и рубашку, рассеянно подумав, что надо бы дойти до дерева, где было спрятано ее муслиновое платье. Но прохладный ветерок так приятно охлаждал горячую кожу! Нет нужды спешить. Ведь ее никто не увидит.

Мэрили легла на спину и растянулась во весь рост. Как нежно прикосновение травы к горячей коже! Интересно, мечтательно подумала она, как бы это было, если бы рядом с ней сейчас лежал мужчина? Такой, как Тревис Колтрейн? Он такой большой. Такой красивый. Такой смелый. Когда смотришь в его серые глаза, то словно тонешь в водовороте, который поглощает тебя все глубже и глубже. А тебе совсем не страшно!

Мэрили провела руками по грудям, нежно лаская их.

– Леди никогда не должна этого делать, если рядом с ней находится мужчина.

Мэрили мгновенно открыла глаза. Крик ужаса застыл у нее в горле. На траву рядом с ней опустился Тревис Колтрейн. Мэрили лежала молча, она будто умерла. А Тревис убрал с груди Мэрили ее руки и вместо них положил свои.

Она задохнулась, и когда наконец обрела дар речи, воскликнула:

– Вы… вы не смеете!..

– О, моя красавица, еще как смею! – Голос его был теплым, добрым, он словно омывал ее всю. – Вы ведь были на этом месте в ту самую ночь, когда я был здесь с Элейн. И все слышали.

– Да.

– Вы хотите меня?

– Да.

– Ну что ж, очаровательная леди, – хрипло произнес Тревис. – Я собираюсь вознести вас в чудесные выси!

Губы Тревиса потянулись ко рту Мэрили, и она ощутила неведомое ей ранее сладостное прикосновение его языка. Она прижала к нему свой язык и поразилась восхитительному чувству.

Колтрейн повернулся на бок и коленом раздвинул ей ноги. Он отлично знал, какое место надо ласкать. А она почему-то сразу поняла, как надо ласкать его. Откуда же она это знает?

Страсть! Это была именно страсть. Дикая, яростная, всепоглощающая, требовательная страсть. Мэрили почувствовала спазмы наслаждения, которые не поддавались ее контролю. Мышцы у нее внутри отчаянно напряглись, пытаясь удовлетворить ее дикое, безмерное желание.

Колтрейн оторвался от ее губ. Его горячее дыхание обжигало Мэрили лицо.

– Пожалуйста… – прошептала она.

Он поднял ей ноги, согнул их в коленях и замкнул их у себя на шее. Потом подложил под ягодицы Мэрили крепкие нежные руки и оказался над ней, сверху глядя на нее.

Одним сильным движением он сразу вошел в лоно Мэрили. И заглушил поцелуем вырвавшийся у нее стон и удовольствия, и боли одновременно. Снова и снова Колтрейн входил в лоно Мэрили, крепко прижимаясь к ней.

Она сжимала пальцами его плечи, стараясь быть к нему еще ближе, раствориться в нем, слиться в едином ритме… А потом ее всю словно пронзило солнце, которое вдруг в ней растаяло огненной лавой. Все сокровища мира в этот миг принадлежали ей!

Очень медленно пальцы Тревиса отпустили тело Мэрили. Он повернулся на бок и, встретившись с ней глазами, улыбнулся:

– Мужчина всегда знает, когда женщина желает его.

– Я ничего в этом не понимаю. – Мэрили вдруг ужасно смутилась. Она попыталась сесть, но Колтрейн ее удержал.

– Я за тобой следил, – спокойно сказал он, крепко сжимая ее в объятиях. – Я видел, как ты пошла к этому месту. При лунном свете я мог рассмотреть твое лицо, и я понял, что ты вспоминаешь ту ночь, когда я был здесь с Элейн.

– Ты знал, что в ту ночь я была здесь? – ужаснулась Мэрили. – Как же ты тогда мог продолжать?..

Колтрейн чуть усмехнулся:

– Я это узнал только позже, когда все кончилось. Поверь, я не из тех, кто занимается любовью для зрителей.

– О, но ведь я ничего не могла видеть, – быстро сказала Мэрили. – Я могла только слышать. О Боже! – Она попробовала вырваться из его объятий.

– Не надо сейчас со мной кокетничать, Мэрили. Твоя искренность – одна из самых привлекательных твоих черт. Ты очень чистосердечная. И зрелая. Мне это в женщине нравится.

У Мэрили закружилась голова.

– Похоже, я скоро проснусь и окажется, что это все было во сне.

– А почему же это не может быть реальностью?

– Потому что это не я. Никогда ни с одним мужчиной, кроме своего мужа, я не была. И никогда это не было так, как сейчас. Никогда я не вела себя так несдержанно.

– В этом был виноват он.

Мэрили в упор взглянула на Колтрейна. Глаза его тепло лучились, а губы улыбались так, что она даже вздрогнула, почувствовав, как сильно ей захотелось к ним прикоснуться.

– Да, да, – кивнул Тревис, – в этом был виноват твой муж. Как же мог он ожидать, что ты сумеешь по-настоящему почувствовать себя женщиной, если он сам действовал не так, как подобает настоящему мужчине?

– Мне кажется, тебе не следует о нем так говорить, – сухо сказала Мэрили. – Ты Дональда не знал, и его уже нет в живых. Он себя защитить не может.

– Я никак не хочу оскорбить его достоинства, – честно признался Колтрейн. – Что же до того, что я его не знал, мне этого и не нужно. Самое веское доказательство моей правоты – твоя реакция на мои ласки. Я словно распахнул дверцу в клетке дикой тигрицы и выпустил ее на волю. Дональд эту дверцу никогда не открывал, Мэрили. Мне, конечно, очень жаль, возможно, он просто не знал, как это сделать.

Мэрили опять попыталась вырваться из его объятий.

– Прошу тебя! Пожалуйста! Все кончилось. Я бы солгала, сказав, что мне это все не доставило удовольствия. Но сейчас действительно все кончилось.

– Совсем не обязательно!

Мэрили еще раз взглянула ему в лицо:

– Ничто не может длиться вечно, Тревис. И мы оба это знаем. Я была одинока и всегда буду дорожить воспоминаниями о тех чувствах, которые испытала в твоих объятиях. Но это больше никогда не повторится. Так получается, что я люблю свою сестру. И мне очень гадко сознавать, что я занималась любовью с ее женихом.

Тревис очень медленно сел, ни на миг не спуская глаз с лица Мэрили.

– Женихом?

Мэрили пожала плечами:

– Может быть, так говорить еще рано. Но я знаю, что вы оба относитесь к этому очень серьезно.

Тревис в упор смотрел на Мэрили.

– Так! Давай-ка кое-что уточним, Мэрили, – спокойно, но с напряжением сказал он. – Я никогда не говорил Элейн, что на ней женюсь. Один-единственный разговор был у нас с ней, когда она приехала ко мне в город далеко за полночь. Ее привез ко мне один из ваших слуг.

Мы тогда с ней долго говорили и согласились, что никаких обязательств у нас друг перед другом нет. Она сказала, что все понимает. Когда же сегодня на вашем вечернем приеме ты мне сообщила, что ваш отец возражает против наших с Элейн отношений, я несколько удивился. Совершенно очевидно, Элейн видела в них куда больше, чем было на самом деле.

– Так почему же ты этого не сказал моему отцу, вместо того чтобы сбежать от Элейн?

– Ты всегда говоришь все, что думаешь, да? – Тревис хотел погладить ее волосы, но Мэрили резко отвернулась. – Честно говоря, Мэрили, я ушел не потому, что хотел скрыться от Элейн. У меня было серьезное дело.

– Тогда почему же ты сейчас здесь?

– Я мог бы тот же вопрос задать тебе.

– Это владения моего отца. И я имею полное право находиться тут.

– Несколько странно видеть тебя здесь в столь поздний час, ты не находишь? Особенно если учесть, что ты мчишься сюда верхом в мужской одежде. И что тебя здесь встречает негр, который уводит твоего коня, а потом сам в ужасе скачет на нем прочь.

Мэрили никогда не нравилось обороняться.

– Шериф Колтрейн! То, что только что между нами произошло, было явной ошибкой. Я вовсе не обязана вам объяснять, почему я здесь. Но считаю, что имею право спросить у вас: почему вы за мной шпионили? – Мэрили отчаянно пыталась вырвать свои руки, которые Колтрейн крепко сжал. – Отпустите меня!

– Мы еще не закончили наш разговор.

Мэрили смерила его холодным взглядом.

– Мне вам больше сказать нечего.

– Последний раз, когда я вас видел, на вас было необыкновенно роскошное платье. Любопытно узнать, что же случилось после этого?

– Можете любопытствовать и дальше, – огрызнулась Мэрили.

– Почему вы здесь в столь поздний час? – настаивал Колтрейн.

– А почему вы не занимаетесь тем делом, ради которого вас сюда послали? – парировала Мэрили. – Мне кажется, вас интересует только одно – считать, скольким женщинам вы вскружили голову. Вам наплевать на несчастья негров! Может быть, мне вам напомнить, в чем суть вашей миссии? Вы даже и не пытаетесь пресечь действия ку-клукс-клана. Вы забыли, где должно быть ваше место. Вы забыли о своем долге! Вы просто оскорбляете знак шерифа, который носите!

– Черт побери, Мэрили, да вы не женщина, а сущий ад! – проворчал Колтрейн. – Я знал в своей жизни лишь одну женщину, столь же смелую, как вы. Я себе сказал, что больше никогда… – Он покачал головой и прохрипел: – Да катись все к чертовой матери! – И поцеловал Мэрили долгим страстным поцелуем. А потом прошептал: – Не надо, женщина, на меня нападать! Ты ведь знаешь, что снова хочешь меня, так же как и я тебя. И я сейчас снова тобой овладею.

Мэрили тихо застонала. Себя обмануть нельзя: в ней опять проснулось желание. О да, дикое желание! И вскоре Мэрили рыдала от удивления и восторга, когда обвила ногами спину Колтрейна и чуть вдавила пятки ему в ягодицы, давая знак продолжать еще… еще и еще.

Тревис погружался в нее снова и снова. И каждый раз ее охватывала беспредельная, ни с чем не сравнимая радость. А Тревис чуть-чуть ее раскачивал, прежде чем начать дикую, необузданную пляску.

Приближалась кульминация. Тревис приготовился вобрать в себя каждую вспышку сладкого пламени, сжигавшего Мэрили. Но он не остановился и после этого. Мэрили чувствовала, как языки пламени поднимаются все выше и выше и, вспыхнув ослепительно, медленно гаснут, погружая ее всю в блаженный покой. Однако языки пламени никак не хотели сойти на нет совсем. Тревис овладевал ею снова и снова, и она снова и снова возносилась на самую вершину пылающего гребня страсти.

А потом Мэрили никак не могла вспомнить, когда же Тревис наконец остановился. В памяти осталось только одно: он сжимает ее в объятиях все крепче и крепче, и она каждой клеточкой своей чувствует его любовь.

Колтрейн сверху взглянул на Мэрили и улыбнулся.

– Никогда еще не встречал такой горячей женщины, Мэрили! – хрипло проговорил он.

Она отвернула лицо, но Тревис быстро, чуть резко, положил ей на подбородок ладонь и повернул его так, чтобы Мэрили взглянула ему в глаза.

– Никогда больше не отворачивайся от меня. Этого не должно быть после сегодняшней ночи.

– Ты дал мне такое наслаждение, Тревис! Теперь я знаю, что значит быть женщиной. И не забуду никогда!

– Конечно, не забудешь! Потому что впереди будут другие ночи, такие же чудесные, как эта. – Он приподнялся на локте, одаряя ее взглядом ярко сверкающих в перламутровой темноте глаз. – В тебе столько огня, столько духа, столько смелости! Пожалуй, это самые ценные качества, которыми Бог наделил женщину.

– И к тому же я занимаюсь любовью с возлюбленным своей собственной сестры.

Тревис сердито фыркнул:

– Не драматизируй события. Это на тебя не похоже. Мы с тобой знаем, что Элейн меня вовсе не любит. Она просто добивается меня из упрямства, потому что знает, что я ей не принадлежу. Я ей так и сказал.

Тревис пожалел о сказанном, но слова уже слетели у него с языка, и вернуть их назад было невозможно.

Ненавидя себя за несдержанность, Мэрили невольно воскликнула:

– А мне, мне ты принадлежишь? Именно на этот вопрос, я думаю, ты и хочешь мне сейчас ответить!

Тревис помолчал; все это время Мэрили не сводила с него глаз.

Наконец он глубоко вздохнул и прошептал:

– Тебе я могу отдать все, Мэрили, кроме сердца. Сердца я не отдам никому.

Мэрили с трудом пришла в себя.

– Я не прошу твоего сердца. Я ничего вообще не прошу. – Она старалась говорить как можно спокойнее. – То, что у нас было, было прекрасно. Я уже сказала: я этого никогда не забуду. Но все кончилось. А теперь я могу уйти? Мне надо добраться домой, пока меня не хватились.

Тревис взглянул на восток, где к небу поднимались первые лучи восходящего солнца, озарявшие горизонт коралловым светом. Мэрили тоже посмотрела на небо.

– О Боже мой! Неужели уже так поздно? – Она резко вскочила на ноги, нашла свою одежду и стала быстро одеваться. Ждет ли ее до сих пор Роза? А вдруг она испугалась и от страха все рассказала Джордану? Да нет, такого не может быть! Роза предана Мэрили и очень толкова. Но в любом случае надо поторопиться.

Тревис заправил в брюки рубашку.

– Я довезу тебя до дома. У меня здесь поблизости лошадь.

– Не надо! Нас может кто-нибудь услышать. Будет гораздо лучше, если я пойду пешком. У меня есть еще время.

Мэрили уже собралась уйти, но Тревис ее догнал и взял за руку.

– Ты мне так и не сказала, что же ты делала тут посреди ночи. Да еще в мужской одежде. – Он пристально посмотрел на нее. – Мне бы хотелось об этом услышать от тебя, Мэрили.

– Я… я люблю бродить по ночам, – с трудом выдавила она, пытаясь найти подходящее объяснение. – А мужскую одежду надеваю для того, чтобы не привлекать к себе внимания. Кто удивится, увидев на дороге мужчину? А вот при виде женщины, да еще в бальном платье, удивился бы каждый. – Мэрили засмеялась, но смех получился фальшивым, и она это сразу же поняла.

– Да кто же мог здесь увидеть вас в такой час? – не отпуская руки Мэрили, настаивал Тревис.

И тут Мэрили вдруг отважилась:

– Да такие же мужчины, как вы, Тревис Колтрейн, которые рыщут по ночам, охотясь за женщинами! Именно за такие дела вам платит деньги правительство?

Тревис опустил руку, и лицо его омрачила странная тень.

– Ты уже нечто подобное говорила мне раньше. Я делаю то, за что мне платят. Отчего же ты не хочешь мне сказать, почему ты делаешь то, за что тебе не платят?

Во взгляде Мэрили был вызов.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. А теперь могу я уйти или ты меня опять остановишь?

Он кивнул:

– Уйти ты можешь. Но только ты отлично понимаешь, о чем я говорю!

Мэрили тряхнула длинными каштановыми волосами, которые уже давно были в беспорядке разбросаны у нее по плечам.

– Вы странный человек, Тревис Колтрейн. Я думаю, я забуду, что эта ночь вообще когда-либо была в моей жизни. Предлагаю и вам поступить так же. Как вы относитесь к моей сестре – это ваше личное дело. Я сожалею, что позволила себе быть слабой. А может, следовало бы сказать – безумной? Этого больше не случится.

Тревис улыбнулся так самодовольно, что Мэрили взбесилась.

– Если этого больше не случится между нами наяву, очаровательная леди, то наверняка повторится в ваших снах. То, что доставило вам такое огромное удовольствие, вы забыть не сможете.

– Ну и что? – с яростью ответила Мэрили, замедлив шаг. – Вы-то об этом никогда не узнаете! Можете не сомневаться! – Она повернулась и побежала, слыша у себя за спиной смех Тревиса.

Колтрейн смотрел ей вслед, чувствуя, как на него снова накатывается старое, такое знакомое чувство одиночества. Был краткий миг, когда он почти впустил Мэрили в свое сердце. Тогда он подумал, что снова способен любить.

Китти!

Тревис сжал руку в кулак и с силой стукнул им по ближайшему дереву. Но ощущение боли не сняло горького чувства одиночества.

У Мэрили была почти такая же сила духа, как у Китти. Эта сила не знала границ. Какая другая женщина отважилась бы вот так проникнуть в ряды куклуксклановцев?

Да, он все про Мэрили знал. Постепенно отдельные детали, порой самые фантастические, стали складываться в единую картину. И картина эта получилась скверная. То, что узнал Тревис, ему очень не понравилось. Очень!

Но сейчас думать об этом не хотелось. Хотелось помнить лишь то, какое счастье испытывала Мэрили в его объятиях. Как искренне она отвечала на его ласки! Какая же в ней страсть!

Как у Китти.

Но Мэрили совсем не такая, как Китти. Второй Китти уже не будет никогда. Его огненная, солнечная, рыжекудрая красавица была его единственной истинной любовью!

И тем не менее в Мэрили было нечто завораживающее, нечто совсем особенное. У нее была своя собственная аура, устоять против которой Колтрейн не мог, хотя и не знал, в чем она заключается.

Мэрили совсем не походила на свою ветреную сестру. Боже, никогда не забыть ту первую ночь, когда Элейн забралась к нему в постель, прямо у себя в родном доме! Тревису очень не хотелось, чтобы об этой проделке сестры узнала Мэрили.

Вспомнил Колтрейн и другую ночь. Не прошло и недели после той первой ночи, как Элейн приехала к нему в контору. Она попросила Сэма выйти. И как только они остались в комнате одни, Элейн тотчас же обнажила груди и стала Тревиса поддразнивать:

– У вас, шериф, сегодня вечером что-нибудь на десерт было?

А он, что говорить, всего-навсего живой человек. Черт, тогда ему не хотелось поставить все точки над i и сказать Элейн напрямик, что он не чувствует к ней ничего, кроме чисто физического влечения. Сейчас Тревис вздохнул.

Правда, он уже заприметил характерные признаки, которые должны были бы его насторожить. Такие признаки посягательства на мужскую свободу появляются тогда, когда женщина хочет сделать временное постоянным. Но тогда Тревис этому значения не придал. А теперь очень пожалел, что не принял их всерьез и не прекратил все сразу же. А может, он сам давал Элейн повод? Неужели он был настолько эгоистичным?

Тяжело вздохнув, Колтрейн зашагал к тому месту, где оставил коня. Черт побери, до чего же он устал! А времени поспать уже не будет. Вот-вот должны произойти важные события.

Тревис замер, услышав треск придавленной ветки, и, чисто инстинктивно упав на колени, вытащил пистолет.

– Не стреляйте, шериф! Это я, Уиллис.

Колтрейн увидел, как негр осторожно поднимается из-за куста, растущего возле домика на ручье, и, облегченно вздохнув, сказал:

– Тебе бы лучше научиться реагировать побыстрее, а не то окажешься с пулей в голове!

– Я не знал, что вы можете услышать мои шаги. Я хотел подойти поближе. – Уиллис шагнул на поляну. Дышал он тяжело, а плечи совсем опустились. – Я не думал, что застану вас тут. Я заходил в дом Барбоу. Роза насмерть напугана долгим отсутствием мисси Мэрили. А я знал, что вы были тут, когда я уходил от мисси Мэрили, и сразу бросился к вам, чтобы сказать, что с ней что-то случилось.

– С ней ничего не случилось, Уиллис, – спокойно сказал Тревис. От него не ускользнуло, что негр смотрит на него во все глаза. – Она только что отсюда ушла. И наверное, уже добралась до дому.

– И она пробыла здесь все это время? – воскликнул Уиллис. Но, сообразив, что лезет не в свое дело, понурил голову и отвел глаза.

Колтрейн счел за лучшее переменить тему разговора:

– Ты нашел Мунроу? Ты успел вовремя?

Уиллис мотнул пару раз головой и широко улыбнулся:

– Ага! Я его нашел. И помог убежать. Нам с ним пришлось нелегко, потому что куклуксклановцы были совсем недалеко от нас, но мы все же успели.

– Отлично! – улыбнулся Тревис. – Похоже, что Мэрили не зря рисковала ради твоего народа.

– Да, сэр, это именно так, – согласился Уиллис. И тут же осторожно спросил: – Вы ведь никогда не скажете ей, что это я рассказал вам про то, что она для нас делает? Не скажете, шериф, да? А то она очень рассердится.

– От меня она никогда не узнает, что об этом рассказал мне ты, Уиллис. Когда наступит нужное время, если только оно наступит, я сделаю все так, чтобы она решила, что о ее делах я додумался сам. Так что не беспокойся! Ты поступил мудро, что во всем доверился мне. Мэрили подвергала себя огромной опасности. В клане есть несколько отъявленных мерзавцев. И если бы они пронюхали, что в их ряды проникла женщина, они бы с ней расправились, как с мужчиной.

Уиллиса передернуло.

– А может быть, ее надо остановить?

– Да, в скором времени. Только предоставь это мне. И продолжай с ней себя вести как и раньше. Пока я тебе не дам указаний.

– Хорошо, сэр. А я буду вам рассказывать, что где происходит. Буду с вами держать связь, как всегда.

Тревис махнул рукой и исчез за домиком на ручье.

Ничто не может длиться вечно, сказала Мэрили. Зато может возникнуть нечто новое, не менее прекрасное.

Тревис ей не лгал. Он готов был отдать Мэрили все, кроме сердца, потому что сердце его было похоронено в одной из могил в Неваде.

Глава 19

Никакой боли Тревис не чувствовал. Неразведенное виски горело на дне его желудка. Время от времени Колтрейн поднимал голову и оглядывал салун. Видел он все чуть расплывчато, но этой ночью у него был первый выходной, который он позволил себе за долгие-долгие недели. И если ему захотелось немножко выпить, то, черт побери, это никого, кроме него самого, не касается!

Перед мысленным взором возник знакомый образ – золотисто-рыжие волосы, синие глаза. Китти! На устах ее была та особая улыбка, которая означала: «Я тебя хочу».

О Господи! А как же он сам хочет ее! Так будет вечно.

Тревис не ощущал, насколько крепко сжимает в руках бокал, и сжимал его все сильнее до тех пор, пока он не треснул. Колтрейн почувствовал, как по руке потекла кровь вперемешку с виски.

Сэм отошел от бара и сел напротив друга.

– Ну ладно! – мягко заговорил он. – Что же случилось, почему все началось снова?

– Что началось снова?

– Выпивка.

– Да катись ты к чертям собачьим, Сэм! Сегодня в первый раз за много недель взял себе выходной. Разве нельзя человеку пропустить в тишине пару стаканчиков, и чтобы при этом никто ему не мешал?

– Я бы сказал, что тебя что-то мучит. Выходной здесь ни при чем, я тебя знаю. Что-то тебя грызет. Что? Элейн?

Тревис весь напрягся.

– Принеси-ка мне лучше еще один проклятый стаканчик, Сэм, – оборвал он друга. – Я бы и сам за ним сходил, да кровь идет!

– Я вижу, что идет кровь. И никакого стаканчика я тебе не принесу. Ты и так выпил предостаточно! – Сэм вздохнул, потом, помолчав, добавил: – Ну, говори же! Утешь любопытство старика и скажи мне, что случилось. Элейн? Или снова Китти?

Тревис сердито заворчал:

– Знаешь, Сэм, а ты ублюдок и всегда таким был! Сам не знаю, чего я так долго тебя терплю?

– Все как раз наоборот, – нехотя улыбнулся Бачер. – Так! А сейчас или ты мне все расскажешь, или мы пойдем и займемся твоей рукой. Выбирай сам! Хочешь говорить или хочешь, чтобы кровь не лилась дальше?

– Ни того, ни другого!

Сэм пожал плечами:

– Тогда я буду сидеть здесь и смотреть, как ты истекаешь кровью из-за этой Элейн Барбоу. Честно говоря, я очень удивился. Я полагал, ты в этом деле можешь контролировать себя гораздо лучше. Заметь-ка, она смазливая штучка, по-настоящему смазливая. Будь я помоложе, я бы за твои же деньги вызвал тебя на спор и приударил бы за ней сам. Но поскольку я стар, то мне остается только наблюдать, каким дураком ты из-за нее становишься.

– Заткнись, Сэм! – прохрипел Тревис, прижимая к груди кровоточащую руку.

Сэм сжал губы.

– Значит, дело не в Элейн? Ты опять страдаешь из-за Китти?

Уцепившись одной рукой за край стола, Колтрейн с усилием поднялся. Он понимал, что Сэм только хочет ему помочь. Но бывают такие времена, когда помочь не может никто.

– Я, Сэм, благодарен тебе за беспокойство, но…

Он вдруг замолк, потому что совсем рядом с ним стоял Мейсон. Глаза его сверкали.

– Я бы хотел сказать вам кое-что, шериф. И скажу это прямо здесь и сейчас. Мне наплевать, что на вас эта ваша бляха! – Он заметил кровоточащую руку Тревиса. – И мне наплевать, что вы уже успели побывать в потасовке!

Сэм хотел было отвечать, но Тревис его опередил:

– Если вам надо что-то мне сказать, Мейсон, то говорите! И пусть вас не волнуют ни моя бляха, ни моя кровь.

Сэм встал:

– Тревис, на мой взгляд…

– Не вмешивайся, Сэм! Мы уже собирались идти в свою контору, Мейсон. Если хотите со мной поговорить, можете пойти с нами.

Сэм и Тревис двинулись к деревянным дверям и вышли, оставив Мейсона позади.

Оказавшись на слабо освещенной улице, Сэм покачал головой и пробормотал:

– Черт побери, из-за чего это он так взбешен?

– Да, я дьявольски взбешен, старик! – завопил Мейсон, выбежавший следом за ними из салуна. – Убирайся с моей дороги! – И одним ударом отшвырнул Сэма так, что тот растянулся на дощатом настиле.

Тревис повернулся как раз в тот миг, когда Мейсон занес над ним кулак. Раненая рука сейчас была беспомощной, и потому Колтрейн выставил вперед предплечье, чтобы заблокировать удар Мейсона. А сам ударил его в челюсть левым апперкотом.

Мейсон покачнулся. Следующий удар пришелся под ложечку. Мейсон упал на колени. Колтрейн уловил едва заметное движение противника, потянувшегося к кобуре. Его реакция была мгновенной – изо всех сил он ударил ногой в лицо Мейсона. Тот откинулся на спину, и Тревис, быстро вытащив свой пистолет, приставил к виску Мейсона холодное стальное дуло.

– Так из-за чего же весь этот чертов шум? – сквозь стиснутые зубы спросил он. Из дверей салуна стали выбегать любопытные. – Что же вас так разъярило, что вы чуть было не отправились на тот свет?

Глаза у Мейсона сверкали, а все тело тряслось от ярости, когда он словно выплюнул:

– Ты знаешь из-за чего, сукин сын! Ты знаешь, что ты сделал с Элейн! Лучше убей меня сейчас, пока у тебя есть шанс, иначе, если только я отсюда выберусь и возьму пистолет, можешь считать себя мертвецом!

– Проклятие! – взревел Тревис, убирая пистолет в кобуру. Левой рукой он толчком поднял Мейсона с земли. – Вот – мой пистолет в кобуре. – Он с вызовом посмотрел на Мейсона: – Если хочешь со мной потягаться, то давай!

Мейсон выплюнул кровь и вытер рот тыльной стороной ладони. Потом взглянул на набежавших зевак и подумал о сплетнях, которые немедленно поползут про Элейн. И еще он подумал, что момент для убийства Колтрейна неподходящий.

– Не здесь и не сейчас! – пробормотал он, свирепо глядя на Тревиса.

Тот глубоко вздохнул.

– Пойдем ко мне в контору. Поговорим там.

– Никуда я с тобой не пойду!

– Пойдешь, Мейсон, если мне придется снова вытащить пистолет. Облегчи свою участь сам.

Мейсон еще раз огляделся вокруг. Изо рта у него все еще текла кровь. Он понимал, что толпа не разойдется, если он останется здесь стоять. Все жаждали узнать, что же будет дальше. И он двинулся вперед, а Сэм и Тревис шли за ним по пятам.

Как только они оказались в шерифской конторе, Сэм кивнул Тревису на стул за его столом и резко сказал:

– Вам обоим придется подождать со своим делом, сначала я посмотрю, что с рукой.

– Ты займись рукой, а мы с ним пока поговорим.

Сэм принес воду, иголку, бинты и небольшой ножик. Потом присел возле Тревиса и стал рассматривать его руку.

– Стисни зубы, проклятый дурак! Будет здорово больно, но винить тебе некого – только себя самого.

Тревис прикусил язык. Боль он выдержит, какой бы она ни была, ни один мускул у него не дрогнет. Колтрейн видел, с каким злорадством наблюдает за ним Мейсон.

– Все в порядке! Можете говорить.

Мейсон скривил верхнюю губу:

– Ты знаешь, зачем я пришел. Это касается Элейн. – Он сел на стол Тревиса, наслаждаясь, что смотрит на шерифа сверху вниз.

Колтрейн поднял бровь:

– А в чем дело?

– Она мне все рассказала. Сказала, что не выйдет за меня замуж из-за тебя. Если ты думаешь, что я позволю янки увести у меня мою женщину, то ты тогда настоящее…

– Попридержи свой язык, сукин сын! – вскочил Тревис и выставил вперед палец на левой руке. Сэм выругался, пытаясь удержать на месте правую руку Колтрейна. – Не вздумай мне указывать, что мне можно и чего нельзя! Если бы Элейн была твоя женщина, она бы не встречалась со мной. Я буду и дальше видеться с ней, пока этого буду хотеть я и будет хотеть она. А тебе лучше подумать о Боге, если ты собираешься указывать мне, что позволено, а что нет! А сейчас давай-ка проваливай отсюда, пока ты еще цел!

Мейсон и Колтрейн скрестили взгляды, стоя друг против друга почти вплотную.

Сэм посмотрел на одного, потом на другого и сказал:

– Почему бы тебе не внять его совету, Мейсон? Для одного вечера неприятностей и так было слишком много.

– Она выйдет замуж за меня, – тихо произнес Мейсон. – Элейн молодая и взбалмошная. Она всегда была такой. Барбоу совсем ее избаловал. И только я один знаю, как с ней справляться. А тебя она использует просто для того, чтобы я стал ревновать.

– Я бы сказал, ей это здорово удалось!

– Но я положу этому конец! – завопил Мейсон. – Отец сказал, что запрещает ей с тобой встречаться. А если ты и дальше будешь возле нее ошиваться, то тебя ждет смерть! Мне плевать, что ты шериф! Пусть не я – тебя убьет ее отец! Не будь у тебя сейчас порезана рука, я бы вывел тебя на улицу и мы бы сразу все там и решили! Но я не желаю, чтобы говорили, что я стрелял в человека, у которого была повреждена правая рука.

– Как ты выглядишь в белом?

Мейсон растерянно заморгал:

– Что?

Тревис улыбнулся:

– Ты похож на тех трусов, которые носят белые балахоны и капюшоны клана. Почему бы нам вместо разговора об Элейн не обсудить эту тему, а?

Мейсон изо всех сил старался себя сдержать. Выдавив слабую улыбку, он сказал:

– Не запугивай меня, шериф! Здесь я с тобой счеты сводить не стану. А что касается клана, то это не твое собачье дело! – Мейсон подвинулся и постучал по столу костяшками пальцев. – Ты, шериф, давно уже в нашем городе и должен понять, что тебе никогда ничего про клан узнать не удастся. Почему бы тебе не убраться отсюда подобру-поздорову, пока тебя самого не вздернули на дереве, как этих грязных черномазых?

Тревис взглянул на Сэма, который все еще вытаскивал из его руки кусочки стекла.

– Сэм, – абсолютно спокойно сказал он, – убери-ка его отсюда или освободи мне руку, чтобы я на месте придушил этого ублюдка!

Не поднимая глаз, Сэм прогремел:

– Давай-ка, Мейсон, убирайся к чертовой матери, или я пристрелю тебя сам! Считай за счастье, что ты еще дышишь!

Мейсон шагнул к двери. Он уже почти вышел, но на пороге повернулся и прошипел:

– Мы еще встретимся! А если вы хоть сколько-нибудь соображаете, что для вас лучше, то выметайтесь отсюда вон! Людям, живущим здесь, очень не нравится, что вы суете нос не в свое дело!

– Наше дело не дать трусам, скрывающимся под масками, убивать ни в чем не повинных людей, – по-прежнему не поднимая глаз, сказал Сэм. – И пока мы вас не остановим, Мейсон, мы никуда не уедем. Передай это своему клану.

Мейсон вызывающе захохотал:

– Да неужели вы, дураки, действительно думаете, что сможете победить клан? Да вы просто ума лишились! Вы только обречете себя на смерть, вот чего вы добьетесь! Кричите тут во все горло, как эти тупые черномазые. Вас пока еще не убили только потому, что все в клане знают: такие идиоты, как вы, ничего никогда не дознаются. Трепитесь и дальше, как сейчас, и они вами как следует займутся!

Тревис засмеялся:

– Это так ты будешь приказывать им, Мейсон, когда в очередной раз нацепишь белый капюшон?

– Ты не можешь доказать, что у меня какие-то связи с кланом, – прошипел Мейсон. – Я могу знать о том, что там делается, потому что мне известно вообще обо всем, что происходит у нас в городе. А вы мне ничего незаконного пришить не сможете.

Тревис вздохнул:

– Ты мне надоел, Мейсон! И я больше не собираюсь тебе напоминать, чтобы ты убирался отсюда ко всем чертям.

Несколько секунд Мейсон нервно кусал губы, а потом с треском захлопнул за собой дверь.

Сэм тихо и протяжно свистнул.

– Ну, друг, ты сам нарываешься на беду! Тебе было очень нужно затевать интригу с женщиной этого ку-клукс-клановского главаря, да? Ничего более идиотского ты еще никогда не делал!

– Она сама ко мне пришла, Сэм. Я ее не добивался.

– Что-то не могу припомнить, чтобы ты кого-либо добивался. Хотя могу точно сказать, что нескольким ты дал от ворот поворот. Почему же ты и с ней не поступил так же, а? А теперь ты влип в неприятную историю, парень!

– Ни во что я не влип! – резко оборвал друга Колтрейн. – Все не так, как ты думаешь.

– Тогда почему же я вытаскиваю у тебя из руки эти стекляшки?

– Я вспомнил Китти.

Сэм смутился:

– Мне надо было бы самому сообразить. – Он на миг замолчал, а потом сказал: – Так дальше продолжаться не может, Тревис. Ее ты этим не вернешь.

– О Китти я говорить не хочу, – коротко произнес Тревис.

– Хорошо, не будем. Поговорим об Элейн. Как, черт побери, получилось, что ты спутался с ней? Мы же точно знаем, что Мейсон – главарь местного клана. Ведь это осложняет дело!

– Ничуть! Мы выступим против Мейсона и его сообщников, когда наступит подходящий момент. Хотя я пока еще не уверен, что главарь у них именно он.

Сэм поднял брови:

– Какие у тебя для этого основания?

– Все очень просто, – пожал плечами Тревис. – Он недостаточно хитер. Для этого нужен кто-то другой, да такой, у кого хватило бы ума вдохновлять погромы, а вместе с тем самому всегда оставаться в тени, чтобы лично его ни в чем нельзя было бы обвинить.

– Ты сказал, что видел, как Мейсон вставал перед всеми куклуксклановцами на том их ночном сборище, когда ты переоделся в их одежду и незаметно прокрался к ним.

– Так оно и было. Но это вовсе не означает, что Мейсон говорил от своего собственного имени. Я считаю, что кто-то отдал ему такие приказания.

– И кто же, по-твоему, этот кто-то?

– Джордан Барбоу.

– Проклятие! – закричал Сэм. – Ты уверен?

Тревис кивнул:

– Я не нахожу другой причины, по которой бы Мэрили стала шпионить за кланом.

– Так, одну минутку! – Сэм воздел к небу руки. В одной он держал нож, в другой иглу. – Объясни-ка мне, чтобы я понял.

И Тревис объяснил. Сэм снова наклонился над рукой друга, качая от удивления головой.

– Я все узнал от Израэля. Более того, – на секунду Тревис сжал от боли зубы, когда Сэм стал извлекать из раны глубоко засевший осколок, – несколько ночей назад я сам поехал за ней вслед.

– Вот так история! – присвистнул Сэм. – По-твоему, Мэрили делает все, что может, чтобы помочь неграм, но пойти к властям и рассказать им правду об отце не может?

– В этом и кроется одна из главных причин ее поведения. Я считаю, можно твердо сказать, что за всеми делами клана стоит Барбоу. А Мейсон просто его марионетка.

Сэм подержал руку Колтрейна над ведром и вылил ему на рану остатки виски. Тревис выругался и резко отдернул руку.

– Все, надо перевязать, – сказал Сэм.

– Ни к чему! Больше крови не будет.

Сэм пожал плечами:

– Да рука-то не моя, а твоя. Там еще остались кусочки, но я их вытащить не могу.

– Заживет рано или поздно. Черт, после твоей возни и вправду стало еще больнее!

– Ну и что же ты собираешься предпринять в отношении Мэрили? – поинтересовался Сэм. – Она чертовски рискует. Пусть она даже и дочь Барбоу, но если ее раскроют, это ее не спасет.

– Все именно так, – мрачно согласился Колтрейн. – Вот почему я хочу взорвать всю эту подлую банду публично и как можно скорее! Я хочу, чтобы она в этой заварухе больше не участвовала.

Сэм призадумался, молча наблюдая, как Колтрейн ходит взад-вперед. А потом произнес:

– Сколько, по-твоему, это все еще продлится?

– Нам надо действовать не спеша, осторожно.

– Это я знаю. Как знаю и то, что нам пора уезжать отсюда, Тревис. У тебя в Северной Каролине сынишка, которому нужен отец. У тебя в Неваде серебряные прииски, которые, возможно, сделают тебя богатым. Черт побери, ведь ты там ни разу еще даже не был и ничего не видел! Тебе надо заняться и сыном, и приисками. А оставаться здесь – значит навлечь на себя одни неприятности. Особенно теперь, когда ты связался с этой женщиной. Впрочем, я твой выбор не одобряю, парень: она тебе не пара.

Тревис с удивлением уставился на Сэма и засмеялся:

– Я не могу относиться серьезно к таким женщинам, как Элейн. Так что ни о какой паре и речи быть не может.

Сэм решил высказать все до конца:

– Я тебя, Тревис, знаю очень, очень давно. И был свидетелем многих твоих любовных похождений. И лишь один раз – всего один-единственный, я подчеркиваю, – видел на твоем лице такое выражение. Это было тогда, когда ты полюбил Китти. Ну вот. Я был первый, кто сказал, что Китти создана для тебя. А сейчас я буду первым, кто скажет тебе, что Элейн Барбоу совсем не то, что тебе нужно. Ты слишком много о ней думаешь, Тревис, куда больше, чем она заслуживает. Возможно, ты даже и не осознаешь этого.

Нет! Только теперь Колтрейн сообразил, что за минуту до того, как разбился бокал, лицо Китти в его сознании исчезло и его сменило лицо Мэрили.

Мэрили, но не Элейн.

Колтрейн закрыл глаза. Сильная духом. Смелая. Тогда именно эти два качества так привлекли его в Китти. У Мэрили не было воздушного очарования Китти, но твердостью характера она ей не уступала.

– Это не Элейн, – произнес Тревис как нечто окончательное.

Сэм, все это время внимательно за ним наблюдавший, поразился, как не догадался об этом раньше.

– Мэрили?

Тревис кивнул.

– Да-а. Она женщина особенная.

Сэм глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Мне кажется, друг мой, что на сей раз ты превзошел сам себя. Связаться сразу с двумя женщинами! И обе – дочери главаря ку-клукс-клана! А одна вдобавок еще и невеста куклуксклановца. Ты попадешь в переплет, если мы не поторопимся закончить здесь наши дела и не уберемся отсюда к чертовой матери!

Тревис бросил на Сэма быстрый взгляд:

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я не разобрался в своих делах с женщинами?

– Видел, – мрачно ответил Сэм. – С Китти. Тогда ты по уши влюбился.

– Больше такого не будет никогда. – Тревис сел за стол. – С этим я справлюсь! В данный момент меня волнуют куда более важные дела.

Сэм пододвинул стул, и они стали обсуждать, что надо предпринять в борьбе с кланом, какую разработать стратегию. За разговором они не заметили, как в дверь тихонько постучали.

– Кто там еще? – пробурчал Тревис и подошел к двери.

На пороге стоял Уиллис. Он крутил в руках свою соломенную шляпу, а лицо его выражало тревогу.

– Что случилось? – втягивая парня в комнату, спросил Колтрейн. – Какое-нибудь несчастье?

– Да, это можно назвать и так, шериф, – извиняющимся тоном произнес Уиллис. – Я не хотел приводить ее сюда. Вы мне сказали, чтобы этого больше никогда не было. Но она меня заставила. Сказала, что велит своему отцу меня выгнать, если я не сделаю того, что она приказывает.

– Проклятие! – возмутился Тревис и со всей силой стукнул по дверной раме. – Где же она?

– Я привез ее в фургоне, она пряталась под грудой одеял. Я оставил фургон в конюшне и запер его там. Никого вокруг не было. Она приказала мне прийти за вами.

– Ну и Элейн! – с нескрываемым презрением покачал головой Сэм. Он знал немало женщин, которые бегали за Тревисом, но ни одна не была такой наглой. – Только этого нам сейчас и не хватает!

Тревис задумчиво потирал лоб. Было уже поздно. Он очень устал. Начала болеть голова. Наверняка Мейсон все еще в городе. Скорее всего сидит в салуне и напивается вдрызг. Идти в конюшню очень рискованно. Но если Тревис не пойдет, то Элейн прибежит к нему в контору сама. К тому же Колтрейн понимал причину ее появления: он ушел с ее банкета без всяких объяснений и с тех пор с ней ни разу не встречался. Элейн ни за что не вернется домой, пока не переговорит с ним. Остается только одно – идти к ней.

– Уж не собираешься ли ты пойти к ней? – закричал Сэм.

Не обращая на него внимания, Тревис подошел к Уиллису:

– Тебе надо через полчаса быть в конюшне, чтобы отвезти Элейн домой. Не опаздывай!

– Да, сэр, я понял, – затряс головой Уиллис.

Колтрейн быстро шел по ночным улицам, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не видит.

Конюшня находилась на краю города. Тревис вошел в темную нишу и застыл, прислушиваясь.

– Это ты, Тревис? – раздался шепот Элейн слева от него.

– А кто же еще, будь все проклято! – взревел Колтрейн, идя на звук ее голоса. – Ты, женщина, совсем рехнулась? Я запретил тебе приезжать ко мне в город! Это опасно!

– Ну, если бы ты сам приехал ко мне, мне бы не надо было проявлять такую смелость. Верно, любимый?

Элейн была совсем голая. Несмотря на всю свою злость, Тревис мгновенно возбудился. И разозлился еще больше.

Он пытался держать себя в руках. Ее надо уговорить, убедить. Подавив в себе желание, Тревис сжал белые нежные плечи Элейн и прохрипел:

– Слушай, Элейн, и слушай очень внимательно! Сегодня ночью я чуть было не убил из-за тебя Мейсона. Он знает про нас с тобой и просто взбешен. Наши отношения не нравятся и твоему отцу. Хорошего тут мало. Так что пора всему положить конец!

– Этому нельзя положить конец! Ты любишь меня, а я люблю тебя!

– Подожди-ка! – Тревис прижал руку к ее губам. – Я ведь никогда не говорил, что люблю тебя. Я сказал тебе с самого начала, что нас связывает только плотское желание и больше ничего. Я никогда тебе ничего не обещал. А теперь все должно кончиться.

– Но почему ты не можешь и дальше видеться со мной, как раньше? Это лучше, чем потерять тебя совсем, Тревис! Я не могу и мысли допустить такой!

– Я никогда не был твоим, так что и терять тебе нечего, Элейн. Будь разумной! Ты очень рискуешь, и из-за тебя Мейсон может натворить много глупостей!

– А я не его собственность!

– Значит, ты не его собственность! Тогда почему же он нарывается на драку со мной?

Элейн от злости завизжала и стала вырываться из крепких рук Тревиса.

– Ах ты, ублюдок! Ты меня просто использовал!

Колтрейн зажал ей рукой рот.

– Замолчи сейчас же! Тебя могут услышать! – хрипло скомандовал он. – И не будь дурой! Я тебя не использовал. Ты знаешь, как все было. И если ты желаемое принимаешь за действительное, то виновата в этом сама. Я тебя никогда в заблуждение не вводил. – Тревис медленно убрал руку. – А теперь ты будешь вести себя тихо или же собираешься привлечь внимание всего города?

– Я буду вести себя тихо, – прошипела Элейн. Ее трясло от ярости. – Только ты, Тревис Колтрейн, меня одурачил, и, клянусь, поплатишься за это!

Колтрейн взглянул на нее в упор, и Элейн была вынуждена отвести глаза. Он спокойно сказал:

– Мы с тобой, Элейн, доставили друг другу немало удовольствия. Я не одурачил тебя, и ты это знаешь. А сейчас тебе надо сделать одно: если ты Мейсона не любишь и выходить за него замуж не собираешься, то так ему и скажи. Прежде чем связаться с другим мужчиной, разберись сначала с Мейсоном.

– Ты меня никогда не любил, да? – Голос Элейн дрожал. Тревис отвернулся. – И наши отношения для тебя ничего не значили?

Колтрейн повернулся, в темноте с трудом различая, где она.

– Я любил твое тело, Элейн. Я получал удовольствие сам и доставлял удовольствие тебе. И ничего больше никогда не обещал.

– Мерзавец! – завизжала Элейн, когда Тревис пошел к выходу. – Ты мне за это заплатишь. Клянусь!

Колтрейн как можно быстрее вышел из конюшни и направился в сторону своей конторы, кляня себя за то, что связался с Элейн. В будущем он будет осторожнее. Прав был Сэм, решил Колтрейн, он действительно попал в скверную историю.

Тревис вступил на тенистую аллею перед конторой. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил спрятавшихся в тени людей.

Он почувствовал сильный удар в затылок и потерял сознание.

Глава 20

Над величественными горами Кентукки гремел гром. Все небо освещали вспышки молнии. Ветер ломал ветви деревьев, противящихся ему.

Мэрили дрожала. Она слезла с коня и стала пробираться сквозь густые заросли кустов и папоротников. Длинный белый балахон мешал ее движениям. Вот-вот разверзнутся небеса и польет дождь. Мэрили надеялась, что к тому времени уже успеет выйти на место встречи с Уиллисом.

Языки пламени от горящего креста яростно трещали на диком ветру. Отсветы огня отбрасывали красные тени на белые фигуры в капюшонах. «Господи, сборище привидений!» – подумала Мэрили.

Она, как всегда, встала в задних рядах, поближе к лесу, чтобы можно было ускользнуть, если придется. И как всегда, глаза ее пробежали по морю белых одежд. Кто они, эти люди? Ее соседи? Или друзья? Может быть, она сидела с ними за одним обеденным столом? Может быть, без этих капюшонов они порядочные люди и превращаются в убийц и громил лишь здесь, в этой истерической атмосфере своих сборищ?

О Всевышний! Чем же это все может кончиться?

Мэрили подумала о Тревисе. Где он сейчас? Почему его нет здесь? Почему он не выполняет свой долг?

Мысли ее обратились к Элейн. Как странно вела себя сестра весь нынешний день! Сначала она отказалась выйти к завтраку. Мэрили не придала этому никакого значения. Но когда пришло время ленча и Роза сказала, что Элейн по-прежнему не желает выходить из своей комнаты, она почувствовала тревогу и направилась к сестре.

Мэрили увидела Элейн, зарывшуюся в постель. Глаза у нее были красные и распухшие от слез.

– Да что случилось? – встревожилась Мэрили.

– Я не желаю о нем говорить, – сквозь слезы зло ответила Элейн. – Ни сейчас! Никогда!

Тревис! Что тут можно поделать, подумала Мэрили. Слава Богу, что все кончилось так. Она распорядилась подать еду в комнату сестры, извинилась перед отцом и велела всем не тревожить Элейн. Время лучший лекарь. Возможно, Элейн проведет в своей комнате много дней, страдая в одиночестве.

Вдруг что-то вернуло Мэрили к действительности, что-то привлекло ее внимание. Чье-то имя. Но чье? Она вся превратилась в слух, досадуя на себя – сейчас не время витать в облаках.

– …В последние дни мы допустили слишком много промахов! – крич